Леонид Крутаков

Нефть и мир. «Семь сестер» – дом, который построил Джон

От автора

Идея этой книги зародилась 11 сентября 2001 года, в момент взрыва башен ВТЦ. Двадцать лет я собирал информацию. Сначала в газетных вырезках, потом в компьютерных папках и файлах. С какого-то момента стало казаться, что про нефть я знаю все. Когда сел писать, понял, что не знаю ничего. Каждая глава открывала новые смыслы, и после каждой главы я боялся не найти должной глубины в следующей. Книга вела за собой, вслед за старательно разбросанными кем-то «хлебными крошками».

Как это работает, я не знаю. Иногда я просто упирался в стену. Книга буквально не пускала меня дальше. Я днями бесцельно, как казалось, высиживал за компьютером. Потом вдруг открывалась дверь, и я понимал, что надо переписать третий абзац сверху на шестой странице третьей главы.

Заносчиво, конечно, но в какой-то момент мне стало казаться, что меня ведут. Если бы не семья и друзья рядом, то так и решил бы. Мистика однозначно. А с другой стороны, если Бог и является нам, то в виде любви. В виде друзей, родных и близких.

Поэтому первое «спасибо» семье. Всем, что случилось в моей жизни за последние годы, я обязан любимой жене Полине. Никто в меня так не верил, как она. Она подарила мне замечательного сына Гавриила, восхитительную дочку Стефанию, покой в душе и уют в доме. Без них эта работа была бы невозможна.

Книги не могло быть и без Азера Мурсалиева. Он научил меня мыслить графически, как будто рисуя схему на листе бумаги. Низкий поклон Алексею Макушкину, восхищаюсь его уровнем осмысления действительности. Он научил меня видеть проблему объемно, позиционировать ее вглубь.

Роль Алексея Кузьмина определить трудно. Он тот, кто вселил в меня уверенность, буквально вынудил сесть за книгу. Его научный авторитет стал моей опорой, а его замечания и критика по ходу работы – частью тех самых «хлебных крошек». Ему принадлежит идея описания становления модели не через пространство (наличный оборот, торги), а в горизонте времени (кредит, потенциалы будущего).

Николай Капранов – просто друг. Человек, который все это время как мог повышал мою самооценку, мотивировал и помогал лавировать в бюрократических лабиринтах.

Не могу не поблагодарить Сергея Зимова, который между второй и третьей рюмкой задумчиво произнес: законы термодинамики мы изменить не в силах. Так родился основной посыл книги. Никак без Мирона Боргулева. Он познакомил меня с Зимовым, он потащил меня к Ринальдо Малямову, который на практике показал, как использование естественных сил природы позволяет снизить потребление минеральной энергии до минимума.

И, конечно же, спасибо всему коллективу издательства «РИПОЛ Классик» за доверие и поддержку.

Всех, кто был рядом, не перечислить. Каждый, кто за это время встретился мне на пути, внес свой вклад в книгу. Не всегда положительный. Но кто я такой, чтобы судить Промысел? Спасибо всем, кто был рядом и кто был против! Без вас книга не состоялась бы точно.

Леонид Крутаков

Сайт автора

@nekrutakov

Пролог

Мы разрушаем красоту сельской местности, потому что не присвоенное великолепие природы не имеет экономической ценности. Мы способны отключить Солнце и звезды, потому что они не приносят нам дивидендов.

Джон Мейнард Кейнс

Эта книга не столько про нефть, сколько про мир, в котором мы живем. Мир, который сложился и существует только благодаря нефти. Мир, который существовать без нефти не может.

Мы (люди, выросшие в этом мире) даже не задумываемся, насколько наше положение, наше благосостояние, наш образ жизни (да и сама жизнь) зависят от нефти. На обывательском уровне (потребление) мы это осознаем фрагментарно.

…Утром, когда садимся в автомобиль, нажимаем кнопку стартера, а через час-полтора открываем дверь своего рабочего кабинета.

…Во время отпуска, когда откидываем спинку авиакресла в заснеженной Москве, а через пять-шесть часов бредем по берегу Красного моря в Шарм-эль-Шейхе или Персидского залива где-нибудь в Абу-Даби.

…С наступлением холодов, когда в наших домах оживают батареи и электронагревательные приборы.

О чем не догадывается и не задумывается обыватель, так это о том, что вся его жизнь зависит от нефти. Пластмассы и упаковочные материалы; информационные носители, силовые кабели и кабели связи; космические спутники и интернет; средства гигиены и косметика; антибиотики, антисептики, обезболивающие и успокоительные лекарства; жевательная резинка, детские соски, пустышки и подгузники…

Выпивая таблетку аспирина, мы не вспоминаем про нефть, хотя ацетилсалициловая кислота производится из фенола. Завтракая, обедая и ужиная, мы не думаем о нефти. Между тем массовый голод, вызванные им смерти и эпидемии исчезли из нашей жизни благодаря нитратам и пестицидам.

Перечислять производимые из нефти (благодаря нефти) продукты и товары можно бесконечно, но книга не об этом. Она не про историю великих взлетов и падений, открытий и преступлений, которыми изобилует нефтяная эпоха (они будут в книге, без них никак). Книга про мир, сотворенный нефтью.

Мир не в материальном его понимании (моря, океаны, материки, города, дороги, трубопроводы, аэродромы, аспирин и жвачка). Мир не как состояние покоя в международных отношениях (англ. peace), а как образ жизни. Как модель взаимодействия различных политических культур (ценностные системы, общественные уклады, верования, убеждения, социальные паттерны) и созданных ими государственных систем (проектное оформление культурных матриц, институализированный образ жизни общества).

Эта книга про Великую утопию интернационализации человечества на основе универсальной (общечеловеческой, общепризнанной) системы координат. Про утопию, которую пытались реализовать на основе единого стандарта, игнорирующего культурные различия и особенности. Утопию, основанную на бизнес-стандарте (корпоративный контракт, коммерчески обсчитанные обязательства).

Карл Поланьи в своей книге «Великая трансформация»[1] обосновал утопичность социальной унификации (культурная вазэктомия) человечества, опираясь на систему золотого стандарта и либеральную теорию саморегулирующегося рынка. «Нефть и мир» не в противовес «Великой трансформации», а в продолжение. В качестве критерия оценки вместо золотого стандарта книга использует нефтяной стандарт (энергия, углеводороды).

Законы термодинамики, в отличие от экономических законов, которые обусловлены социально (мотивации, целеполагание, поведенческие нормы, спрос, предложение…), тоталитарны. Термодинамика не подчиняется условиям жизни социума, не вытекает из них. Она их диктует (определяет).

В логике термодинамики социум представляется отдельной (неравновесной, открытой) макросистемой, которая составной частью входит в природную, более крупную макросистему, стремящуюся к равновесию (относительно замкнутую). Форма организации социума (проектное оформление, государственный аппарат) в логике термодинамики не что иное, как способ противостояния нарастанию уровня энтропии (хаос) в общей (природной) системе. Борьба части с целым, способ сохранения своей самости (субъектность, особенность, образ жизни).

Энтропия – это взаимоуравновешенный обмен энергией внутри макросистемы, материальные частицы которой движутся свободно (хаотично, случайно). Пик (предел) развития такой системы характеризуется как термодинамическое равновесие (баланс, покой). В случае с биологической макросистемой (живой организм) максимальный уровень энтропии (баланс) означает отсутствие разницы между внутренней температурой системы и температурой окружающей среды – то есть смерть.

Социум – биологическая макросистема (живой организм). Здесь заключен парадокс, «разрушающий человеческую и природную субстанцию общества». Поланьи определил его движущей силой либеральную идею саморегулирующегося (равновесие, баланс) рынка. Рынка, исключающего из регуляторного процесса ценностные установки человека (мораль, политика, идеалы), действующего вопреки им.

Парадокс заключается в том, что драйверами развития (упорядоченное движение) общества являются не физические законы материи или природные инстинкты человека (жажда прибыли, алчность), а именно его ценностные установки (цели, стремления, мечты, мотивации). Биологическая (открытая) макросистема существует (жива) до тех пор, пока она упорядочена (мотивирована внутренне) – противостоит природной среде, борется с энтропией.

Согласившись с Поланьи в главном (равновесие – смерть), необходимо признать вслед за ним, что «нет ничего более нелепого, чем попытка свести всю цивилизацию, все ее материальное и духовное содержание к определенному числу институтов, избрать один из них в качестве самого важного, а затем доказать неизбежность саморазрушения данной цивилизации из-за каких-то частных, технических особенностей ее экономического устройства. Цивилизации, как и сама жизнь, возникают в результате взаимодействия множества независимых факторов, которые, как правило, невозможно свести к ясно очерченным институтам»[2].

Несмотря на вынесенный самому себе приговор («попытка исследовать институциональный механизм крушения цивилизации может показаться совершенно безнадежным предприятием»[3]), Поланьи тем не менее эту попытку предпринял. И попытку, надо сказать, блестящую. «Нефть и мир» – это попытка сделать еще один (следующий) шаг в этом направлении.

Не умаляя заслуг и достоинств труда Поланьи, необходимо тем не менее отметить, что оценка современной цивилизации с точки зрения нефтяного стандарта (энергетический эквивалент развития, дефлятор, потенциал роста) предоставляет исследователю больше возможностей для рационализации ее истоков, принципов и механизмов формирования.

Нефть позволяет выстроить в одну линейку (привести к общему знаменателю) череду кризисов, периодически сотрясающих наш мир (войны и революции), включая текущий кризис. Позволяет определить, в какой точке мы сегодня находимся, и прочертить траекторию дальнейшего движения (заглянуть в будущее).

Энергия напрямую связывает социальный мир (идеалы) и мир физических тел (материя). Устанавливает между «человеческой и природной субстанцией общества» статистическую взаимосвязь (лат. correlatio). Постулат о глубинной связи между физическими и философскими законами с точки зрения точной науки (физика, не лирика) первым сформулировал Нильс Бор в своем «принципе дополнительности»[4].

Термин «дополнительности» в значении «взаимоисключаемость» ранее ввел в оборот американский психолог, философ, мистик и спиритолог Уильям Джеймс. Но Бор поместил его в научную картину мира. «Принцип» Бора напрямую перекликается с «Критикой чистого разума» Иммануила Канта[5], но зерно идеи (субъектность важнее объективности) Бор подчерпнул в работах своего соотечественника, религиозного философа Сёрена Кьеркегора.

Обосновав допустимость взаимоисключающих подходов к единой сущности, Бор снял с точных наук оковы ортодоксии (однозначность), освободил место для эвристики. Без концепции «дополнительности» сегодня невозможно представить не только квантовую физику и механику, но и физику вообще, а также современную биологию, психологию и культурологию. А информатика полностью обязана своим появлением этой концепции.

После Бора весьма удивительным представляется стремление либералов превратить законы рынка в непреложные (физика) законы природы, а экономику – в математику (сядем и посчитаем). Удивительным, потому что в мире непреложных истин одна из самых непреложных (на наш взгляд – самая) состоит как раз в том, что истина не может быть непреложной. Все, что создано человеком, создано вопреки законам природы и в противоречии с ними.

«Искусственный интеллект», поднимаемый либералами на флаг как доказательство наличия некоего универсального алгоритма принятия решений, в своей основе опирается на эвристические подходы и концепцию «дополнительности». То есть на допустимость взаимоисключающих интерпретаций, что означает невозможность существования искусственного (матрица) интеллекта. В этом смысле либеральная идея равновесности рынка (универсальный алгоритм принятия решений) ненаучна. Воздвигнутое на ее основе здание организации общества шатко и неустойчиво. Систему сотрясают постоянные кризисы, революции и войны, взаимосвязь (общая базовая причина) которых мы и собираемся показать в этой книге.

Концепция «дополнительности» Бора создала базу для итогового понимания человеком единства мира во всех его проявлениях (синкретизм). Сопоставление законов термодинамики (энергетическое равновесие) и социально обусловленных законов общественного устройства (преодоление равновесия) высвечивает эту концепцию особенно зримо, делает ее видимой буквально.

У биологической и минеральной энергии один первоисточник. Разница между носителями (способ аккумуляции) биологической и минеральной энергии – два слога и одна молекула: углеводы и углеводороды, Cm(Н_2O)n и CnHm. Способ извлечения энергии из носителей тоже один – окисление. Разница обусловлена тем, что «горение» биологической энергии идет на уровне живой клетки (без доступа воздуха), поэтому в углеводах кислород присутствует изначально. Мы принципиально углеродная цивилизация (антикарбоновый мир – миф, голем).

Термодинамика переиздает (перелицовывает) парадокс Поланьи о противоречии равновесности и цивилизации, дает ему новое (физическое) содержание. Согласно первому началу термодинамики, любое целенаправленное (несвободное) движение частиц или отдельных макросистем (рост, развитие) внутри большой макросистемы снижает в ней уровень общей энтропии (вносит дисбаланс, преодолевает стремление к равновесию). Равновесие, как уже отмечалось, здесь равно смерти.

Биологические макросистемы принципиально открыты (поглощают и отдают энергию и материю). В определении Эйке Либберта «живыми называются такие системы, которые способны самостоятельно поддерживать и увеличивать свою очень высокую степень упорядоченности в среде с меньшей степенью упорядоченности»[6].

Иными словами, целеполагание (осмысленная, направленная деятельность) требует отдельных и постоянных усилий (преодоление). Вечного двигателя не существует, следовательно, биологическая макросистема живет за счет обязательного притока извне свободной энергии (извлечение энергии из природной макросистемы). Эрвин Шредингер определял приток (импорт) свободной энергии в биологическую макросистему как экспорт негэнтропии (отрицательная энтропия, порядок)[7].

Приток свободной энергии как необходимое условие жизни диктует свое видение цивилизационной картины мира. Прогресс (развитие) человечества здесь представляется как поиск, нахождение и использование более мощных источников свободной энергии для более эффективного преодоления энтропии (упорядочивание окружающей среды). Приток энергии извне освобождает внутреннюю энергию человека для несодержательной с точки зрения термодинамики работы: искусства, литературы, поэзии, философии, науки…

(Мы называем эту работу несодержательной, потому что она не связана напрямую с обеспечением жизни, но именно эта работа, собственно, и формирует социум как макросистему, цивилизационный паттерн, образ жизни, способ выживания. – Л. К.)

Здесь необходимо повториться. Эта книга не ставит своей целью описание истории человечества во всех ее проявлениях. Нет цели выстроить цепь судьбоносных для нашей цивилизации событий хронологически. Книга вообще не про историю. Она про глубинное течение, бесшумный поток, который мы лишь фиксируем постфактум в виде Истории (изменение политической географии) с помощью мемуаров свидетелей этих перемен.

Цель у книги прямо противоположная – систематизировать (упростить) Историю, рационализировать прошлое, чтобы понимать настоящее и прогнозировать будущее. Задача – исключить из причинно-следственных связей личностный (деструктивный с точки зрения термодинамики) фактор, создать общий фон Истории (течение времени). Задача – безумная сама по себе, но еще и потому, что книга посвящена в конечном счете не материальному миру, а миру людей и идей.

Каждый новый социально-политический этап развития человечества (способ упорядочивания жизни, борьба с энтропией окружающей среды) был связан с освоением нового источника энергии, создававшего конкурентное преимущество (технологическое превосходство) одной социальной макросистемы над другой и изменявшего политическую географию. Происходила смена глобального лидера и переконфигурация периферии (падение старых и появление новых царств, крушение и рождение империй).

На заре истории человек для целенаправленной деятельности в качестве свободной энергии использовал биологическую энергию животных (волы, кони, мулы, ослы) и себе подобных (насильственное принуждение, рабство). Минеральная энергия (открытый огонь) служила преимущественно для обогрева жилища, приготовления пищи и изготовления оружия. Человек был замкнут на себе, жизненное пространство – ничтожно, общественные системы – ограничены в своем росте.

Мельница и парус (энергия воды и ветра) высвободили часть биологической энергии (труд человека), создали излишки времени и увеличили праздность. Произошло расширение иерархической лестницы, возникла новая форма самоорганизации общества. Вырос объем контролируемых территорий (ойкумена).

Основным источником энергии все еще оставалась земля (чернозем – аккумулятор углерода), а основным носителем – углеводы. Поэтому земля сохраняла статус неотчуждаемости (наследовалась), а труд человека, хоть и перестал быть рабским, оставался фиксированным (не оценивался).

Кардинально ситуацию изменили углеводороды. Уже уголь и паровой двигатель кратно нарастили возможности социума по преодолению природной энтропии. Огромный приток энергии извне на порядок повысил уровень жизнеобеспечения человека (способы и средства упорядочивания внешней среды), сделал возможным более высокий уровень атомизации социума (индивидуализация). Стала расти общественная специализация (промышленная революция), разрушая внутреннюю целостность мира (общинность) и создавая новую географию (глобализация).

Земля перестала быть главным источником энергии (власть), с нее сняли табу на продажу. Рабочая сила тоже перешла в разряд торгуемых активов. Рынок из способа обмена продуктами труда трансформировался в институт регулирования социальных отношений. Пространство и время получили метрику учета, перешли из оценочных категорий в оцениваемые. Иерархию крови (дворянство) сменила иерархия денег (ростовщичество), а иерархию духа (метафизика, целостность) – научные школы по направлениям (картина мира, ограниченная рамками разных дисциплин).

Специализация (новый механизм связности) вышла на уровень межгосударственных отношений («мир миров») в межстрановое пространство безопасности. Концептуально изменился базовый принцип взаимодействия биологических макросистем (суверенитет). Оборонный принцип «мой дом – моя крепость» заменил экспансионистский концепт «пространства жизненных интересов» – Pax Britannica.

Нефть низвергла лондонский Сити (уголь) с мирового пьедестала. Индустриализировала североамериканские аграрно-местечковые штаты, заложив основу нового мира (контроль за источниками энергии и движением капитала) – Pax Americana. Обеспечила своему «хозяину» глобальное лидерство и мировое господство. Нефть сформировала уникальную цивилизационную модель, подняв производительность социума (снижение затрат биологической энергии на преодоление природной энтропии) до запредельного уровня.

Плотность энергии в нефти невероятная. 159-литровая бочка (42 галлона, баррель) нефти по энергоемкости эквивалентна 25 000 человеко-часам[8]. Имеется в виду свободная энергия человека, направляемая на производство внешних работ, без учета энергетических затрат на поддержание работы внутренних органов. Человек, как отдельная биологическая макросистема, расходует энергию на преодоление не только внешней энтропии (направленная деятельность, целеполагание), но и внутренней (поддержание жизни).

То есть реальный биологический эквивалент минеральной энергии, содержащейся в барреле нефти, гораздо выше. Тем не менее остановимся на цифре в 25 000 человеко-часов. Столько свободной энергии тратят 12 человек, работающие в течение целого года по состоянию мира до промышленной революции (до угля и паровой машины)[9]. Попробуем объективировать это соотношение.

Баррель нефти – это около 100 л бензина. Месяц неактивной езды – 1000 км при среднем расходе в 10 л/км. Получается, что среднестатистический автомобилист за месяц сжигает столько энергии, сколько потратили бы 12 человек, построив за год трехэтажный особняк. Соотнесите: трехэтажный дом и месяц средней езды на среднем автомобиле…

В эту сумму не входят отопление, электроэнергия и товары общего потребления, включая подгузники, аспирин и жвачку, которые семья автомобилиста потребляет в течение месяца. А теперь поставьте на место автомобилиста-любителя – дальнобойщика за рулем грузового фургона посуточно, или огромный круизный лайнер, следующий курсом из Сингапура в Нью-Йорк, или супертанкер, или Airbus A380…

Трудно себе даже вообразить, сколько людей в течение какого срока должны работать, чтобы обеспечить энергетический эквивалент одной проводки супертанкера из Персидского залива в Роттердам. Однако даже это соотношение не отражает и толики той роли, которую нефть играет в современном мире. Что она для него значит.

Если считать расход/потребление нефтяной энергии каждой биологической макросистемой (социум) в отдельности по полному кругу (без угля, газа, воды, ветра, солнца и атома) в миллионах баррелей, то, по итогам 2021 года, картина выглядит следующим образом (таблица 1).

Таблица 1. Потребление нефтяной энергии, 2021 год (в млн барр/сутки)[10]

Потребляемая социальной макросистемой энергия для преодоления природной энтропии одной только нефтью не ограничивается. Где-то велика доля атомной энергии, где-то преобладает газ или уголь, где-то развита ветровая или солнечная энергетика, где-то до сих пор используются буйволы и рабский труд. Тем не менее таблица демонстрирует (с некоторыми отклонениями, далее мы их отразим в другой таблице – Л. К.) прямую связь между уровнем жизни (организация общества) и уровнем потребления нефти (минеральная энергия). Разница между Южной и Северной Кореей наглядная.

Понятно, что принципы распределения совокупного национального продукта внутри социума не зависят от нефти, но общий уровень жизни общества (среднее потребление) связан с ней напрямую. Необходимость доказать эту связь, описать современную историю человечества через одинаково понимаемый всеми предмет (понятие/сущность) и есть настоящая причина написания данной книги. Цель – описать цивилизацию нефти.

Нефть (углеводороды) – больше, чем просто топливо. Нефть не только обеспечивает энергетические потребности человечества (упорядочивание внешнего мира), она формирует конфигурацию современной финансовой системы – институциональное обрамление модели взаимодействия социума с окружающей средой, принципы учета и страхования долгосрочных рисков развития (прогнозирование). Запасы нефти определяют лимит человечества на существующий уровень жизни (объем и сроки глобального кредита). Нефть лежит в основе современных (фиатных) денег.

С точки зрения термодинамики энергия – главный ресурс развития человечества (инструмент упорядочивания окружающей среды) и главный источник жизни каждого конкретного человека (метаболизм). Отсюда со стопроцентной неизбежностью следует вывод, что критерием эффективности (конкурентоспособность) организации социума как биологической макросистемы является соотношение объема затрат минеральной энергии к объему выработанной с ее помощью биологической энергии (поддержание жизни).

Углеводороды являются продуктом энтропии (уравновешивания) природной макросистемы – способ изъятия энергии из свободного оборота и ее аккумуляции. Человек использует углеводороды для упорядочивания природной макросистемы (создает общественный уклад, делает накопления, формирует кредит – планирует будущее). Человек дехаотизирует природную среду, при этом он возвращает (реэкспортирует) часть энергии в свободный оборот. Энергетический КПД социума намного ниже 100 %.

Реэкспорт свободной энергии снижает уровень ранее достигнутого макросистемой равновесия, «разогревает» ее. Речь не про глобальное потепление, а про нарастание общего дисбаланса большой (природной) системы, стремящейся к равновесию. Растет запрос на хаотизацию окружающей человека среды (рост энтропии).

Отсюда еще один стопроцентный вывод: преодоление обществом внешней энтропии (организация жизни) продуктивно только в той части, которая помогает человеку преодолеть внутреннюю энтропию (поддержание жизни). Все, что свыше этого уровня, работает в конечном счете на уничтожение среды обитания человека, лимитирует модель развития, сокращает сроки глобального кредита, в долгосрочной перспективе повышает риски неопределенности (рост общих процентных ставок).

В логике термодинамики соотношение затрат минеральной энергии к объему выработанной биологической энергии служит показателем эффективности общественного уклада. Реальная мера стоимости жизни (нерукотворный эквивалент). Идеальным (максимальная эффективность) представляется соотношение, когда использование минеральной энергии стремится к нулю при сохранении (как минимум) объема получаемой биологической энергии.

Идеальным, потому что свести к нулю использование минеральной энергии невозможно. Углеводороды на несколько порядков подняли общественный потенциал (организация жизни). Разогнали объемы потребления, улучшили уровень жизни. Растет не только подушевое потребление, но и численность населения, а также продолжительность жизни. Человечество стареет, эффекты мультиплицируются в геометрической прогрессии. Следовательно, растут объемы потребления минеральной энергии.

Старый человек потребляет больше минеральной энергии (еда, лекарства, одежда, пенсия, страховка, путешествия), а социальных эффектов (непосредственное обеспечение жизни общества, преодоление энтропии) производит меньше. Старость с точки зрения термодинамики неэффективна.

Предложите сегодня членам наиболее удачных (развитых), с точки зрения модели, социумов похоронить в один момент всех своих родных и близких, перешагнувших 60-летний рубеж, и вы поймете, что вопрос выходит за пределы термодинамики. Он выходит в область осознания человеком собственного «я».

Нулевой вариант невозможен еще и потому, что социум, базирующийся на использовании главным образом биологической энергии, требует прямой эксплуатации человека человеком (рабство, феодализм). Кроме того, вечного двигателя не существует, и даже «биологический» уклад общества нуждается в притоке минеральной энергии (например, солнечной) для организации жизни (преодоление природного равновесия).

Классическая, социально обусловленная (в логике термодинамики – деструктивная) политэкономия за меру стоимости принимает не соотношение затрат минеральной энергии к выработке биологической, а ровно наоборот: объем биологической энергии (труд), которую человек тратит на извлечение минеральной энергии и ее использование в промышленном производстве.

Здесь стратегический поворот. Развилка, которая перепрошила нашу цивилизацию, сформировала новую систему оценок общественной значимости (общество потребления). Рост использования минеральной энергии по отношению к затратам биологической энергии стал оцениваться не как ущерб природе (снижение общего потенциала), а как прогресс (развитие).

«Перемена мест слагаемых» (минеральная и биологическая энергия), которая стала возможна благодаря нефти, легла в основу современной модели социального устройства. Системная ошибка зашита в ее теоретическое обоснование. Эту модель Поланьи облек в парадокс онтологического противоречия между принципами формирования общества и системой учета эффективности общественной деятельности.

Социализация эквивалента (стоимость/оценка не когерентна полезности/ценности) сделала точку отсчета системы общественных координат произвольной (размыла). Систему можно выбрать любую (капитализм/социализм), опорой у нее все равно будет плавающая переменная, которая вместо реальности отражает наши представления о реальности (стремления, ожидания). Даже золотой стандарт, о чем писал Поланьи, не смог уравновесить такую модель. Золото пришлось вписать в плавающую систему координат наравне с другими стоимостями (фьючерсные торги образом золота) – дематериализовать.

«Перемена мест слагаемых» изменила все: оценку эффектов развития, систему учета, прогнозирования и принятия решений, нацеленных в будущее. Изменила не только модель, но и объект управления: среда обитания человека превратилась из источника жизни в ресурс (гонка потребления). Тут вопрос: может ли быть иначе, если основой существования человека как биологической макросистемы (необходимое условие жизни) является преодоление окружающей энтропии, то есть нарушение природного равновесия?

Очевидно, что не может. Законы термодинамики нам не подконтрольны. Зато социально детерминированные законы экономики – в нашей власти. Закон спроса и предложения или закон прибавочной стоимости вне сознания человека не действует (законами, в строгом смысле этого слова, они не являются). Иными словами, свои оценки и приоритеты менять мы можем.

За стремлением либеральной мысли объявить законы рынка непреложными (завершенная картина мира, конец Истории) стоит стремление признать существующий общественный уклад совершенным. Лишить человека (в первую очередь, верующего) его субъектности. Исходя из концепции «дополнительности» Нильса Бора – всякого человека и всякой субъектности (осознание собственного «я», дающее право на принятие решений).

Вопрос не в отказе от минеральной энергии (можем или не можем), а в системе координат. В оценочном подходе к использованию минеральной энергии (эффективность) и принимаемых на основе этого подхода решениях с долгосрочными последствиями для всего человечества.

Если минеральная энергия не используется, согласно законам термодинамики, как эквивалент (оценочная единица эффективности общественного уклада), значит, она используется как дефлятор, обеспечивающий рост потребления. Низкая цена нефти создает запас стоимости, который используется по всей цепочке производственного цикла (способ перераспределения природной ренты в пользу других сфер деятельности человека).

Система оценок диктует логику принятия экономических (основаны на личной выгоде) решений. В случае замены реального эквивалента на фиктивный источником общественного роста будет служить не самый оптимальный, а самый дешевый (никчемный, бросовый) ресурс. Нефть кратно увеличила возможности человека по преодолению внешней энтропии (расширение жизненного пространства), а низкая цена нефти передала в руки «оценщика» колоссальную экономическую (скрытую, не публичную) власть.

Проще говоря, дешевая нефть стала источником роста зарплаты врачей, инженеров, юристов и учителей. А еще безумных гонораров оперных исполнителей, звезд шоу-бизнеса и спорта. Сумасшедших доходов Бэнкси, Кунса и Мураками. Благосостояния Гейтса, Маска и Цукерберга… Всего того, что не увеличивает объем производимой биологической энергии, но формирует общественный уклад (мир) как способ упорядочивания среды обитания.

Тут встает вопрос оценки вклада разных членов общества в его устройство, опять-таки вопрос эквивалента. Если мерой стоимости служит энергоэффективность, то существование врачей, инженеров, учителей (даже юристов. – Л. К.) оправдано, а вот Бэнкси, Кунс, звезды спорта и шоу-бизнеса – пустая трата сил и времени. Но если за эквивалент принять прямой расход человеком своей энергии (спел 28 песен, нарисовал 45 картин, забил 50 голов), то даже пустая трата сил обретает стоимость, а бездарный кривляка в Тик-Токе – социальный капитал.

Здесь есть о чем спорить. Социум как биологическая макросистема упорядочивает не только внешнюю, но и внутреннюю энтропию. Общественный порядок обладает своей (внутри себя) стоимостью (расходная часть). Возможность рационально оценить вклад разных членов общества в итоговую эффективность общественного устройства (оценить, подчеркнем, рационально) исчезающе мала. В рамках одной профессии градация возможна, между разными компетенциями – проблематична как минимум.

Как оценить вклад в общественный порядок (устои), например, религии или науки? Иезекииля, Исайи, Поланьи, Канта или Бора с его «принципом дополнительности»? Расход биологической энергии мыслящего человека для бухгалтерского учета трудноразличим по сравнению с энергетическими затратами слесаря, артиста балета или штангиста, бьющего мировой рекорд.

Здесь остановимся – социальная справедливость внутри общественного уклада не является предметом данного исследования. Агентами изменений мира выступают не индивидуумы или корпорации, как бы нас ни убеждали в этом апологеты либерализма, а макросистемы.

Человек – безусловно существо политическое, способное действовать вопреки законам природы. Однако вне самоидентификации с другими индивидами и окружающим миром человека не существует. Важной нам представляется эффективность социальных моделей как форм сочленения (способ организации) человеческих усилий для взаимодействия с окружающей средой. Это оправданно и справедливо.

Дефлятор (демпфер цепочки стоимостей) играет определяющую роль при конкурентном позиционировании политических систем в рамках актуальной модели оценок. В логике термодинамики дефлятором может служить либо биологическая энергия (труд), либо минеральная (углеводороды). К примеру, Советский Союз, используя труд как дефлятор (низкая цена рабочей силы), обеспечил индустриальный рывок и победу во Второй мировой войне, а Китай создал современное экономическое чудо.

Модель, основанная на росте потребления, не может повсеместно и на постоянной основе использовать биологическую энергию человека как дефлятор. В такой модели низкая стоимость труда выборочно по странам является не чем иным, как способом экспансии на вновь формируемые рынки («экспорт нищеты»). Способом создания рабочей окраины вокруг культурного и интеллектуального центра модели.

Снижение оплаты труда на глобальном уровне ведет к падению спроса, а в условиях глобализации (страновое разделение труда) – к росту политической конфликтности, вплоть до открытых боевых действий. В конечном счете – к коллапсу модели. Этот ресурс сегодня исчерпан, развивающиеся рынки по общему уровню потребления обогнали развитые.

Использование минеральной энергии как дефлятора, в отличие от биологической, лишено видимой связи с эксплуатацией человека. Низкая цена нефти не создает угрозу быстрого краха, отодвигая его в будущее (кредитный лимит модели). Скрывает и поглощает реальные издержки общественного устройства, искажает итоговую оценку эффективности, ведет к неверным прогнозам и ошибочным решениям.

Контролирует дефляционный эффект тот, кто устанавливает цену дефлятора (соотношение с эквивалентом). Например, если оценивать конкурентоспособность стран через долларовый эквивалент, то общественный порядок США является самым эффективным. А в логике термодинамики – он самый затратный и неконкурентоспособный (не считая нефтяных монархий Ближнего Востока).

Выше (см. таблицу 1) мы приводили объемы потребления нефти по странам. Однако в логике термодинамики наиболее релевантным является показатель потребления нефти в пересчете на душу населения. Подобную статистику с разбивкой по странам никто не ведет. По крайней мере, в открытых источниках найти полные данные нам не удалось, а те, что имеются, носят отрывочный характер и корректному использованию не подлежат.

Мы взяли цифры Управления энергетической информации США по суточному потреблению нефти странами за 2021 год[11], умножили их на 365 (число календарных дней в 2021 году) и разделили на численность населения этих стран по данным на тот же 2021 год[12]. Полученные данные мы разместили в таблице 2.

Таблица 2. Потребление нефти на душу населения, 2021 год (в барр/год)

В преломлении валового потребления нефти к подушевому приоритеты в системе оценки эффективности, как видно из таблицы 2, сильно меняются.

Сингапур с 10-го места неожиданно переместился на 1-е. Саудовская Аравия – с 6-го места на 2-е. США сместились с 1-го места на 3-е. Китай, Индия и Россия переехали с первых мест на последние. Только Северная Корея демонстрирует стабильность, потребляя в год чуть более 45 литров нефти на человека (наибольшая эффективность с точки зрения термодинамики). Изменения требуют отдельных пояснений.

Первое место Сингапура развенчивает миф, порожденный дефляционной моделью развития, о существовании некой несырьевой (постиндустриальной) экономики. В реальности Сингапур занимает примерно 30 % рынка нефтепереработки Азиатско-Тихоокеанского региона, является главной нефтебазой АТР.

Второе место Саудовской Аравии обусловлено затратами на обустройство враждебной окружающей среды (преодоление внешней энтропии). Пустыня не располагает к комфорту. Схожий объем энергии расходуют Объединенные Арабские Эмираты и Кувейт (31,93 и 30,01 барр/г на человека соответственно).

Расходы Канады определяются также природными условиями – низкая средняя температура. Показатель России на фоне Канады можно трактовать как успех, но бо́льшая часть наших северных территорий малонаселена. На фоне европейских стран Россия выглядит сопоставимо, хотя значительную часть энергии она тратит не на производство (социальная эффективность), а на обогрев (сохранение жизни, условия производства).

Раскладка по странам, которые в долларовой системе координат позиционируются как самые эффективные, представляет для данного исследования гораздо больший интерес. Здесь все занимаемые места выглядят логично, коррелируют между собой, включая лидерство США. Из логики немного выпадает Южная Корея, но если учесть тот факт, что южнокорейский проект основан на аутсорсинговом статусе страны по отношению к США, то все встает на свои места.

Индия и Китай занимают последние места среди развитых стран (первые – в рейтинге энергоэффективности) по душевому потреблению нефти. У этого факта двоякое объяснение. Во-первых, обе страны в целях суверенизации программ роста сохраняют в своем энергобалансе большую долю угля. А во-вторых, это инерционный шлейф развития за счет использования в качестве дефлятора биологической энергии (дешевая рабочая сила).

Низкие места (показатель использования дефляционного эффекта нефти) Китая и Индии указывают на скрытый потенциал экономического роста этих стран. Потенциал, реализуемый при получении прямого доступа к дефлятору, ценообразование и бо́льшую часть трафика которого сегодня контролируют США. Здесь (потенциал одних и стремление других его ограничить) располагается ключевая точка исторической напряженности (драйвер международных отношений).

Для понимания (рационализации) того, что стоит за рейтингом подушевого потребления нефти (распределение дефляционных эффектов), переведем баррели в человеко-часы по формуле доктора физиологии, одного из старейших американских конгрессменов Роско Бартлетта, которую использовал в своей статье Ян Крикке[13].

Получится, что на каждого американца в течение года работают 264 человека. При цене барреля нефти в 90 долл. это означает, что средний американец платит за работу 264 человек ежегодно 1971 долл. Зарплата каждого условного работника составляет 7 долл. и 46 центов в год, 62 цента – в месяц. Для сравнения: на каждого среднего китайца приходится 47 таких условных работников (357,3 долл. в год), а на индийца – почти 15 работников (111,6 долл.).

Расчеты носят гипотетический характер (есть еще уголь, газ, атом). Тем не менее они позволяют осознать сравнительные преимущества американского жизненного уклада в долларовой системе координат, которая распределяет дефляционные эффекты углеводородной модели роста. Делают очевидным вывод о том, что американский образ жизни порожден низкой ценой на нефть, и масштабировать его на все страны невозможно (с точки зрения США – фатально).

В логике термодинамики (энергобаланс) современная экономическая картина мира выглядит зазеркальем (отображена наоборот). В этой логике американизированная модель взаимодействия с окружающей средой (преодоление природной энтропии) лишена базиса, носит неустойчивый характер и провоцирует постоянные кризисы. Существовать такая модель может только как паразитическая (насилие над другими социальными моделями) на горизонте времени, ограниченном нефтяными (газ входит) запасами.

Данные по мировым запасам нефти разнятся. На 2021 год Rystad Energy дает цифру в 1,724 трлн барр. Управление энергетической информации США называет 1,703 трлн барр., а British Petroleum – 1,732 трлн. Но все приводят примерно один срок исчерпаемости нефтяных запасов – около 50 лет.

50 лет – это при мировом суточном потреблении в 100 млн барр., что в пересчете на каждого жителя Земли (8 млрд человек) составляет 0,0125 барр. в сутки или 4,56 барр. в год (сопоставимо с китайским уровнем – 3,97 барр/г)[14]. Однако если за основу потребления нефти взять американский стандарт (21,9 барр/г на человека), то срок исчерпаемости мировых запасов (горизонт планирования, лимит существования модели) сократится почти в пять раз – до десяти лет. Саудовский формат потребления сокращает лимит модели до шести с половиной лет

Мир нефти заканчивает свое существование. Из 20 крупнейших месторождений 18 были открыты в период с 1917 по 1968 год. Начиная с 1984 года темпы роста потребления нефти выше темпов роста ее разведанных запасов. Это не значит, что в мире не осталось нефти. Это значит, что не осталось «дешевой» нефти (график 1).

График 1. Растущий разрыв между ежегодным объемом мировой добычи нефти и объемом разведанных запасов с 1930 по 2050 (прогноз) год[15]

Добыча уходит в Арктику, в зону вечной мерзлоты и на глубоководный шельф. На баланс ставятся запасы битумов и нефтеносных песков. Новые технологии извлечения главного дефлятора мировой экономики требуют увеличения расходов в сложившейся системе координат и снижения общих темпов роста модели (уровень потребления).

Это новый (очередной), требующий пересчета (изменения подходов) порог – предел модели углеводородного роста, к которому человечество в очередной раз подошло неподготовленным.

Очередной, потому что все предыдущие мировые кризисы модели (включая две мировые войны, две русские революции и холодную войну) также были вызваны критическим дисбалансом плавающей системы координат. Произвольный эквивалент и искаженный (базирующийся на фиктивной оценке) экономический прогноз генерировали неверные политические решения на протяжении долгого времени, в долгосрочной перспективе аккумулируя деструктивный потенциал (накопление рисков). Поланьи связывал их с золотым стандартом, мы свяжем с нефтяным.

На приведенном графике хорошо видно, что пик открытия новых крупных запасов нефти был пройден в 1965 году, предшествовал (стал причиной) кризису 1973 года. Предыдущие пики пришлись на предвоенные и послевоенные (конец 1940-х) годы. Они были вызваны устранением из «большой нефтяной игры» Франции, Германии, Японии, Италии и открытием прямого доступа на Ближний Восток американским нефтяным гигантам (доктрина постколониализма, «политика открытых дверей»).

До 1984 года уровень запасов нефти позволял сохранять баланс долларовой системы координат изменением валютных курсов ее участников, сохраняя за оператором модели право распределения дефляционных эффектов. Последнее перераспределение произошло в 1985 году (соглашение «Плаза» – Plaza Accord). В 1990-е годы дополнительный запас прочности модели придали развал СССР и деиндустриализация его обломков, высвободившая новые объемы нефти для мирового рынка. Начиная с 2000 года модель только стагнировала.

На этот раз вызов невозможно разрешить в рамках существующей модели отношений, сохранив ее целостность и всех участников в неприкосновенном виде. Финансовых ресурсов для балансировки модели в рамках актуальной системы координат не осталось. Каждый день существования модели фатально наращивает реальные (не учитываемые, не видимые долларовой системой координат) совокупные потери, которые бьют в первую очередь по периферии (рабочим окраинам).

Отсюда резкое обострение политической конфликтности и эскалация противоречий на межгосударственном уровне (санкционные и торговые войны), идентифицируемые как рост национализма. Рост углеводородного дефицита по мере его осознания увеличивает зону неопределенности, сужает горизонт планирования (предсказуемость) и ограничивает кредитный лимит модели. Соответственно, растет экономическая (скрытая) власть стран-экспортеров нефти и газа, что увеличивает риски (ослабление) стран-импортеров.

Отсюда запрос на внеэкономическое (нерыночное) принуждение. Отсюда экспрессия на грани истерики вокруг ESG-повестки и «зеленой» энергетики, за которой стоит попытка экстренно снизить в процентном отношении потребление углеводородов, повысить реальную эффективность (коэффициент использования минеральной энергии по отношению к выработке биологической) общественного устройства.

Обязательным условием является сохранение операционного контроля над распределением дефляционных эффектов роста (финансовый контроль: процент и эмиссия), обеспечиваемых нефтью. Целевой показатель – расширение общего прогнозного горизонта модели за счет внутреннего перераспределения издержек, снижения потребления (уровня жизни) в периферийных странах. (Подробнее об этом будем говорить во второй книге. – Л. К.)

С точки зрения термодинамики возврат к ветру и солнцу – это прогресс. С точки зрения современного человека – регресс (колоссальное падение в уровне потребления). Снижение потока свободной энергии, с одной стороны, увеличивает шансы природной макросистемы достигнуть относительно равновесного состояния, а с другой – снижает возможности социума по организации природной среды (упорядочивание). Возвращает нас в эпоху 12-часового рабочего дня, высокой детской смертности, голодных бунтов и эпидемий, резкого снижения среднего возраста человечества и роста фактора демографии (доминирование мусульманского образа жизни).

Актуальная модель развития остро нуждается в новом дефляторе. Проблема в том, что возврат к природной «зеленой» энергетике в пределах актуальной модели (постоянный рост потребления) невозможен, – модель требует нарастающих излишков свободной энергии и природных ресурсов (рост реальных, не долларовых, издержек).

Источником средств на энергетическое «перевооружение» человечества (если оно возможно) может выступать только уже существующий (наличествующий) дефлятор. Дешевые углеводороды или дешевая рабочая сила. Первое уже закончилось. Второе если и осталось, то где-нибудь в Африке, Латинской Америке и на Ближнем Востоке.

Важно еще понимать, что кроме технических характеристик модель несет в себе огромный объем обязательств, основанных на плавающей системе оценок и прогнозе, из нее вытекающем. Обязательств не только личных перед конкретными людьми (бизнес), но и политических элит – перед большими социальными системами (власть, иерархия).

Изменить трофическую (она же энергетическая) пирамиду мы не можем, а любой вариант балансировки актуальной модели (способы, механизмы и принципы взаимодействия социума с окружающей средой) неизбежно ведет к росту материального расслоения внутри социальных систем, чревата политическими потрясениями (если не катастрофами) на межгосударственном уровне.

Мир нефти вступил в стадию глубокой (практически неразличимой со смертью) трансформации. Нам (людям, выросшим и живущим внутри этого мира) трудно осознать происходящее. Человек привык жить видимыми проявлениями Истории. Будущее пугает нас своей неизвестностью, поэтому глубинные (скрытые) течения являются источником и основой власти.

Главная функциональная обязанность власти – предсказывать (планировать) будущее, выставлять ориентиры и добиваться их достижения, создавать обществу зону определенности во времени и пространстве. В этом (и только в этом) заключены политический суверенитет общества и историческая субъектность нации (проектный подход). Эта книга именно о такой власти. О власти, основанной на нефти.

Своей целью в самом начале работы мы ставили задачу описать через энергетический эквивалент взаимосвязь «множества независимых факторов», которая, по меткому замечанию Поланьи, создает цивилизацию, не сводимую к «ясно очерченным институтам». Описать через нефть целостную (законченную в нашем восприятии) модель развития с собственной (не зависит от законов природы) системой координат и алгоритмом принятия решений. Описать становление и развитие этой модели.

В ходе работы мы были поражены тем, насколько буквально (как под копирку) повторяются этапы становления (алгоритм) модели в разных странах (разные социальные системы отношений). Поражены ее экспансией по строго заданным шаблонам. Особенно удивительными выглядели параллели между становлением современной России после распада СССР и периодом зарождения модели в «нефтяном треугольнике» североамериканских штатов (нас это прежде всего и интересовало. – Л. К.).

Работу мы разделили на две книги. Первая посвящена картельному периоду, который характеризуется открытой борьбой за физический контроль над источниками нефти. Она носит название «Семь сестер». Вторая книга посвящена биржевому периоду, который характеризуется скрытым контролем над дефляционными эффектами нефти. Она называется «Большая семерка».

Сегодня (именно сейчас) мы находимся на очередном переломе (переходе, трансформации). Эта книга – попытка преодолеть страх перед будущим. Попытка понять, как будет выглядеть новый мир, когда осядет пыль от обломков старого мира. Почему нам важно это понимать? Потому что только понимание будущего дает человеку возможность действовать на перспективу осознанно (рационально и осмысленно).

С точки зрения термодинамики эффективность (конкурентоспособность) открытой (живой) макросистемы определяется ее способностью масштабировать свой внутренний порядок вовне (упорядочивать энтропию, бороться с хаосом). В случае конкуренции с аналогичными (живыми) макросистемами – это способность навязывать им свой порядок (правила, нормы, ценности, стандарты, юрисдикцию…). Согласно Эйке Либберту, быть живее всех живых.

Здесь принципиально важно понимать, что вопрос эффективности борьбы с природной энтропией вторичен по отношению к вопросу власти (борьба с себе подобными). Это, к сожалению, главный социальный закон (законы рынка здесь не исключение), вытекающий из правил термодинамики.

Чтобы иметь возможность дальше двигаться осознанно, необходимо признать, что самой эффективной на сегодня является американская социально-экономическая модель развития. Да – паразитическая. Да – существующая в форме насилия над другими моделями. Но именно этот параметр (доминирование) доказывает ее конкурентное превосходство над другими социальными системами.

Как и почему США сумели навязать свою модель всему миру? Читать надо начинать с первой главы…

Глава 1. Первая нефтяная война

Цена вечности

Маленький скромный городок Ормонд-Бич (округ Волусия, штат Флорида) славился в начале прошлого века (до появления асфальта) своими авто- и мотогонками на скорость. Атлантический океан в этой части Флориды намывает очень жесткие пляжи. Но по-настоящему знаменитым город стал 23 мая 1937 года.

В этот день в Ормонд-Бич в своей летней резиденции Casements (англ. – «окно», «форточка») в возрасте 98 лет скончался архитектор, конструктор, инженер, прораб, поденный рабочий, главный гангстер и икона современного мира. Мира нефти.

Покойного звали Джон Дэвисон Рокфеллер. Причиной смерти назвали сердечный приступ, но многие сочли этот диагноз за промысел Божий (Провидение), несмотря на то что покойный имел репутацию набожного христианина. Джон Д. Рокфеллер не пил, не курил, любил супругу, детей и долгие годы исправно посещал баптистскую церковь, собирался прожить до ста лет.

Состояние «предпринимателя, бухгалтера, банкира» (так в «Википедии». – Л. К.) на момент смерти составило 1,4 млрд долл., или 1,54 % благосостояния Америки. В эквиваленте 2021 года[16] это равнялось 26,344 млрд долл., или 1,84 % ВВП США. А в пересчете к промежуточному 1913 году состояние «филантропа» (еще одно определение из «Википедии». – Л. К.) доходило до 3 % национального богатства Америки.

Как показывают годы, наследие Джона Д. Рокфеллера оказалось стабильнее и устойчивее всей экономики США, менее подвержено инфляции.

Похоронили самого богатого человека планеты (Рокфеллеру до сих пор принадлежит этот статус. – Л. К.) в Кливленде на скромном, по меркам того времени, кладбище Лейк-Вью. Стандартное захоронение (2 м 70 см в длину – 9 футов) на Лейк-Вью стоило на момент открытия кладбища 4 долл. Ради справедливости надо сказать, что похоронили «предпринимателя, бухгалтера, банкира и филантропа» нестандартно.

Общая площадь семейного участка Рокфеллеров составляет 17 000 квадратных футов (1600 м^2). На момент открытия Лейк-Вью один квадратный фут «нестандартного» захоронения стоил 20 центов. Потом цены вырастали в 2–3 раза и снова падали до 20 центов[17]. На момент покупки (1881 год) участок Рокфеллера стоил примерно 3,4 тыс. долл. (68 000 долл. в эквиваленте 2021 года).

Сказать, что выбор кладбища Лейк-Вью был продиктован природной экономностью (скупостью, по свидетельству многих очевидцев. – Л. К.) Рокфеллера, нельзя. Участок «украшает» возведенная еще при жизни Рокфеллера стела из цельного куска гранита, добытого в Вермонте. Высота стелы с квадратным основанием 5×5 футов (1,5×1,5 м) составляет 51 фут 9 дюймов (15,77 м), а вес – 73 тонны.

Чтобы извлечь целиковую скалу, необходимую для изготовления стелы, было взорвано несколько сотен тонн породы. Это был самый большой кусок (таковым он и остается. – Л. К.) гранита, когда-либо добытый в Америке. На изготовление, транспортировку и установку памятника ушло больше года.

Основанием стелы служит пьедестал 14×14 футов (4,3×4,3 м) с высотой 3 фута (0,91 м). Вторая база по периметру 9 футов 2 дюйма на 9 футов 2 дюйма (2,79×2,79 м), а ее высота – 3 фута 8 дюймов (1,12 м). Периметр третьей базы 6 футов 8 дюймов на 6 футов 8 дюймов (2,03×2,03 м), высота 7 футов (2,1 м).

Общая высота памятника составляет 65 футов 10 дюймов (20,07 м), а вес – 122 тонны. Изготовление монумента обошлось в сумасшедшую по тем временам сумму – 50 000 долл. Еще 10 000 долл. было потрачено на его транспортировку и установку. Общая стоимость стелы в понятном нам эквиваленте по отношению к 2021 году составила 1,93 млн долл.

Иллюстрация 1. Памятник на могиле Джона Дэвисона Рокфеллера на кладбище Лейк-Вью, Кливленд, штат Огайо

В момент покупки участка на Лейк-Вью и закладки монумента Рокфеллеру только что исполнилось 42 года, а Standard Oil существовала всего десять лет. Что должен был чувствовать такой человек? Кем себя ощущать? Какими категориями мыслить? Какими масштабами измерять мир? Какие императивы должны были им двигать? Во что такой человек должен был верить?

Мы не случайно так подробно на уровне занудства (футы и дюймы) описывали стелу Рокфеллера. Уровень символизма в данном случае переходит все разумные границы.

Дело даже не в общей стоимости памятника (затраты и расходы), а в его монументальности. По итоговой высоте (вместе с постаментом) стела Рокфеллера всего чуть-чуть (93 см) уступает Игле Клеопатры, установленной в Центральном парке Нью-Йорка, самой высокой цельной стеле Америки. (Стела Джорджа Вашингтона на Капитолийском холме намного выше, но она сборная. – Л. К.)

Иллюстрация 2. Обелиск «Игла Клеопатры», установленный в 1877 году в Центральном парке, Нью-Йорк

Иглы Клеопатры (их две, вторая стоит в Лондоне, и она ниже Нью-Йоркской. – Л. К.) были также изготовлены из цельных кусков гранита, добытого в каменоломнях Асуана, при фараоне Тутмосе III (1450 год до н. э.). Последняя правительница последнего эллинистического царства (осколок греческой цивилизации), прямой потомок Птолемея I, полководца Александра Македонского, Клеопатра Филопатор поместила Иглы в Александрийский Цесариум – храм, построенный в честь Цезаря.

В 1877 году, во времена турецкого владычества в Египте, после запуска Суэцкого канала обе Иглы в качестве подарков отправились в Англию и США. Мероприятие было не из легких. Описание морских походов достойно отдельной главы. Вес каждой стелы достигал 200 тонн, но политическая значимость события (символизм, преемственность, мистика) перевешивала все возможные затраты.

В основание лондонской стелы вмонтировали капсулу с набором знаковых артефактов. Среди них комплект британских монет, портрет королевы Виктории, несколько копий Библии на разных языках. Краеугольный камень стелы в Нью-Йорке был заложен с соблюдением всех масонских церемоний. Более 50 000 масонов выстроились вдоль Пятой авеню от 14-й до 82-й улицы, по которой прошествовали 9000 участников ложи. За процессом наблюдал великий мастер штата Нью-Йорк Джесси Б. Энтони[18].

По срокам (1981 год) установка Иглы Клеопатры на Манхэттене совпала с покупкой Рокфеллером участка в Лейк-Вью. А 19 лет спустя Лейк-Вью «украсит» самая высокая стела, когда-либо возведенная над частной могилой где-либо в мире. В итоге она окажется чуть ниже Иглы Клеопатры, но станет выше нее по отношению к уровню моря.

Участок для памятника и под свое будущее захоронение интересант (напомним, ему на тот момент было 42 года) выбирал не по годам тщательно. Стела стоит на одной из самых высоких точек кладбища, откуда открываются прекрасные виды на озеро Эри, где расположены самые видные (ценные, дорогие) захоронения Кливленда. Виды, однако, не дают исчерпывающий ответ о причинах выбора Рокфеллером места своего упокоения.

Почему не Casements в Ормонд-Бич, где Рокфеллер скончался и где по рекомендации врачей последние 15 лет он проводил каждую зиму? Почему не родной для Рокфеллера штат Нью-Йорк, где он родился и прожил на постоянной основе 40 лет после формальной отставки с поста главы Standard Oil?

Нью-йоркская резиденция Рокфеллера была неофициальной штаб-квартирой Standard Oil, носила название Kykuit (нидерл. – «наблюдательный пункт»). Разбивкой участка под резиденцию на начальном этапе занималась фирма, которая распланировала Манхэттенский парк. Kykuit служил главным местом дислокации Рокфеллера. Здесь он после номинальной отставки принимал самых уважаемых гостей, включая глав компаний, формально ставших независимыми после решения Верховного суда США о разделе Standard Oil, вычленившихся из головной компании ее «дочек».

Где все началось, там и закончилось

Частью ответа на вопрос о причинах выбора Рокфеллером кладбища Лейк-Вью является, конечно, Кливленд. Наследие.

Кливленд – город, где все для Рокфеллера начиналось. Где он приобрел свой первый нефтеперерабатывающий завод, откуда начал наступление на весь мир, который он в итоге завоевал. Вернее, который он в буквальном смысле этого слова сотворил из нефти.

Нефть была драйвером разгона новой (индустриальной) эры, которая возвела Америку в ранг главной державы мира. Позже британский социолог Патрик Геддес охарактеризует эту эру как вторую промышленную (технологическую) революцию.

Создав нефтяную империю в масштабах всего мира, Рокфеллер по факту сформировал принципы действия энергетического рынка планеты, создал механизмы его регулирования на долгие годы вперед и заложил основу американской гегемонии. Сформировал новую цивилизационную модель общественного устройства.

Ностальгия – очень важный фактор выбора Лейк-Вью, но была и другая, менее явная, причина. Кроется она в тесном соседстве семейной могилы Джона Дэвисона Рокфеллера с еще одним семейным захоронением на Лейк-Вью – мемориалом Джеймса Абрама Гарфилда, участника Гражданской войны со стороны Севера, 20-го по счету президента США и 2-го (после Авраама Линкольна) убитого президента Америки.

Участок Рокфеллера расположен совсем рядом с мемориалом, чуть к северо-востоку от него. Купил Рокфеллер участок ровно в тот год, когда Гарфилд скончался от пулевого ранения и был захоронен, согласно его личной воле, в Кливленде. Родился, вырос и начинал политическую карьеру Гарфилд в Огайо – соседнем штате с Пенсильванией, где находился «Нефтяной район». Из Пенсильвании началось победное шествие нефти по планете. Огайо в то время служил центром (фактическая родина) американской нефтепереработки.

Судьба и смерть этих двух людей удивительным образом переплетены. Удивительным выглядит и тот факт, что эта тесная связь до сих пор не стала предметом конспирологических расследований на уровне принципов и механизмов, сформировавших американскую (сегодня мировую или глобальную. – Л. К.) элиту.

Дополнительным поводом для конспирологических версий служит стоимость мемориала Гарфилда – 135 000 долл. (4 млн в эквиваленте 2021 года). Стела Рокфеллера, как мы помним, обошлась ему намного дешевле – 60 000 долл. (1,93 млн в ценах 2021 года).

Ни у Гарфилда, ни у его семьи официально таких денег никогда не было и быть не могло, судя по общепризнанной биографии. В общественном сознании судьба Гарфилда представлена как образец американской истории успеха: даже самый бедный мальчик из простой семьи может стать президентом США.

Биограф Гарфилда Аллан Пескин писал, что его «история жизни воплотила самые заветные чаяния» американцев[19]. Последний президент «бревенчатой» (народной) Америки. Видимо, поэтому в графе «источник финансирования» расходов на возведение мемориала Гарфилда на Лейк-Вью записано: «добровольные пожертвования». Однако у американского народа в эпоху Рокфеллера и Гарфилда не было таких денег на проявление «доброй воли».

– Здравствуйте. Я могу вам помочь? [Hello. May I help you?], – обратилась директор кладбища к посетителю, когда он нашел ключ от погребального мемориала.

– Я просто смотрю. [I was just looking.]

– Я директор Ривердейла. [I’m the director of Riverdale.]

– Я никогда раньше не видел таких гробниц. [I’ve never seen a tomb like this.]

– Мы называем их усыпальницами, это звучит много приятней. [We like to call them «havens», we find it more comforting.]

Посетитель читает надпись: «Возведена в вечную память их другом и братом Дэвидом Ааронсоном, 1976».

– Ее недавно построили? [Is it a new building?]

– Да. А вы знакомы с мистером Ааронсоном, мистер…? Простите. [Yes. Do you know Mr. Aaronson, Mr…? Sorry.]

– Мистер Уильямс. [Mr. Williams.]

– Мистер Уильямс, ваш интерес делает честь нашим архитекторам. Мистер Уильямс, после вас. [Mr. Williams. An interest like yours is a complement to our architects. Mr. Williams, after you.]

Выходят из мемориала.

– Я думаю, что снаружи так же красиво, как и внутри. Вы не согласны, мистер Уильямс? Мы пытались сделать ее в стиле 30-х годов, когда ваши молодые друзья вас покинули. [I think the beauty of the interior equals that of the exterior. Don’t you agree, Mr. Williams? We wanted to do it in the style of the 30s, which is when our young friends said farewell.]

– Это была идея мистера Ааронсона? [Was it Mr. Aaronson’s idea?]

– Вообще-то он все оставил на наше усмотрение. У меня… у нас был карт-бланш. Он просил только сделать надпись: «Ваши самые молодые и самые сильные падут от меча». [Actually, he left the whole thing up to us. I had… we had carte blanche. All he suggested was the inscription. «Your youngest and strongest will fall by the sword».]

– А музыка? [What about this music?]

– И эту музыку… [And the music…]

– Это было его указание? [That was exactly his suggestion?]

– Да. Мы получили пленку. Похоже, вы его хорошо знаете. Я бы попросила вас передать ему, как сильно вам понравилась усыпальница, когда вы его увидите. Вы могли бы это сделать? [Yes. We received a tape. You seem to know him so well. I’d like you to tell him how much you like the «haven» when you see him. Could you do that?]

– Конечно. Я был в отъезде довольно долго и потерял его адрес. Может вы… Вы же выписывали ему счета или еще что-нибудь. [Sure. I’ve been away for quite a long time and I lost the address. Maybe you… You must have signed a bill or something.]

– Ммм… Это делал банк. Зарубежный банк. Хотела бы я быть вам более полезной, мистер Уильямс. Вы никогда не задумывались о строительстве своей усыпальницы? [Uhm… The bank handled it. Through a foreign bank. I wish I could be of more assistance to you, Mr. Williams. Have you ever thought of building your own haven?]

Идут к дороге.

– Подумайте [Think about it], – бросает директор посетителю на прощание.

Лапшу [Noodles] из ставшего бессмертным фильма «Однажды в Америке» [Once Upon a Time in America] в мистере Уильямсе узнали все. В экранную версию фильма этот диалог в склепе постаревшего Лапши и директора кладбища не вошел, был вырезан по причине хронометража за рамками возможного проката (6 часов).

«Однажды в Америке» был снят Серджио Леоне в 1983 году по книге Гарри Грэя (Гершеля Израилевича Голдберга) The Hoods. А надпись на склепе «Ваши самые молодые и самые сильные падут от меча» является парафразом ветхозаветного пророка Исайи (глава 3, стих 24). В синодальном переводе она звучит так: «Мужи твои падут от меча, и храбрые твои – на войне».

The Hoods, как утверждал автор книги, была «автобиографическим отчетом» о жизни еврейского гангстера. Книгу он написал, отбывая наказание в тюрьме Синг-Синг (одна из самых жестоких тюрем США. – Л. К.). В Синг-Синг был казнен на электрическом стуле известный еврейско-американский гангстер Луис «Лепке» Бухальтер (единственный глава мафии, приговоренный в США к смертной казни. – Л. К.).

В американском прокате фильм, ставший позже классикой, провалился. При бюджете в 30 млн долл. собрал всего 5,5 млн. Одной из причин провала называлась слишком грязная атмосфера фильма – убийства невинных, изнасилования, коррупция власти, полицейский беспредел…

Иллюстрация 3. Обложка романа Гарри Грэя The Hoods, вышедшего в 1952 году

В основе своей все еще пока пуританская и набожная Америка начала 80-х годов не приняла фильм. Вера в американскую мечту и возможность ее исполнения пропитывали все общество, скрепляли и цементировали его в политическую нацию, заряжали на свершения и прорывы.

Рокфеллер и Гарфилд – яркие образы, созданные и тиражируемые в общественном пространстве для укрепления веры в американскую мечту. Эти образы долго служили живыми доказательствами (примерами) реальности (возможности исполнения) американской мечты. Серджио Леоне мечту материализовал – облек в плоть и кровь. В таком виде мечта американскому народу не понравилась.

Мечты сбываются

Создателя мировой империи Standard Oil в официальной историографии США принято изображать героем-одиночкой. Он всего в этой жизни добился сам, исключительно благодаря невероятному трудолюбию, протестантской этике (богатство как благодать, подтверждение Божьей милости) и самодисциплине.

Образ Рокфеллера – воплощение американской мечты. Основа мифа о личной ответственности и предпринимательской инициативе. Местами миф гадок, местами с червоточиной. Герой даже чисто внешне (обтянутый кожей череп, лишенное всякой растительности лицо, длинный нос и острый подбородок) вызывал у современников неоднозначную реакцию.

Иллюстрация 4. Портрет Джона Дэвисона Рокфеллера, 1911 год (фотограф Дж. М. Эдмондсон)

Но где вы видели, чтобы сусальный вариант мифа приживался в народе? Воспринимался правдиво? Становился частью цепочки ДНК нации? Мечта должна быть реалистичной. Рокфеллер ей соответствовал идеально, но одиночкой он не был никогда. Это точно.

История о том, как юный Джон Рокфеллер скопил 800 долл., еще 1200 занял у отца под 10 % годовых и вошел с этим капиталом младшим партнером в компанию Clark & Rochester, принадлежавшую английскому предпринимателю Джону Моррису Кларку, «обязательна» во всех биографиях Рокфеллера. Первоисточником этой, завораживающей всех страждущих успеха, истории являются мемуары самого Рокфеллера[20].

Американская мечта гласит, что так начинал будущий филантроп. Что в основе его успеха – экономия и скрупулезная работа с бухгалтерией. По общепризнанной версии в семье Рокфеллера младшие дети донашивали одежду старших независимо от их пола (девочка или мальчик). Так (и только так) можно стать по-настоящему богатым человеком, говорит нам американская мечта.

История Гарфилда в этом смысле незаслуженно забыта. Он так и не стал «народным героем». В одном из сопроводительных текстов к биографии 20-го президента США с сожалением отмечается: «…американцы разочаровались в политиках, уделяя внимание промышленникам, профсоюзным лидерам и ученым как своим героям».

Вера американцев в честную политику умерла 24 сентября 1869 года вместе с коррупционным скандалом («Черная пятница») в администрации 18-го президента США, героя Гражданской войны Улисса Гранта. Скандал был связан с инсайдерскими играми на «золотой бирже».

Организатором инсайдерских игр был партнер Рокфеллера по транспортным проектам и биржевой спекулянт Джей Гулд, который использовал для этого свою дружбу с мужем сестры президента Гранта Абелем Корбином. По показаниям свидетелей, Гулд напрямую выплачивал премии от игры на New York Gold Exchange жене президента.

«Золотая биржа» (ее называли также «золотой комнатой») носила характер закрытого клуба с годовым членским взносом в 2500 долл. Позже Роберт Собел, профессор Университета Хофстра, историк бизнеса, автор более 30 книг по истории финансового рынка, назовет New York Gold Exchange «самым неформальным и, безусловно, самым диким рынком в истории Америки».

Порождена «золотая биржа» была Гражданской войной Севера и Юга (в основе своей войной нефтяной, подробнее об этом ниже. – Л. К.). Точнее, огромным кредитом, выписанным правительством Линкольна в счет будущей победы. Одним из создателей «золотой биржи» стал молодой Джон Пирпонт Морган, который наряду с Рокфеллером позже выступит в роли разработчика и учредителя Федеральной резервной системы США.

С начала Гражданской войны (1861) к моменту избрания президентом Улисса Гранта (1869) государственный долг правительства США (северных штатов) вырос с 64 млн до 2,8 млрд долл. (55,8 млрд в эквиваленте 2021 года). Вырос за счет печатания ничем не обеспеченных (кроме обещаний победы) бумажных обязательств, включая так называемые гринбэки [Greenback], которые стали прообразом сегодняшних банкнот ФРС США (фиатные деньги).

Иллюстрация 5. Изображение одного доллара Greenback, впервые выпущенного в 1862 году (с портретом Сэлмона Чейза)

Между реальным золотым запасом и обязательствами правительства образовался спред (разрыв), который тут же стал предметом спекулятивных игр. По сути, это был способ быстрой (точечной) монетизации экспортно-импортных операций США, через игру на «стоимости» внутреннего доллара по отношению к внешнему «золотому». Вне игры при этом оставались и внутренние производители (фермеры), и внешнеторговые контрагенты.

После «Черной пятницы» Конгресс США создаст комиссию для расследования коррупции в администрации Гранта. Возглавит ее председатель банковского комитета Палаты представителей Джеймс Гарфилд. Расследование полностью оправдает президента Гранта. Сестру и жену президента для дачи показаний в Комиссию вызывать не будут. Заместитель главы Казначейства Дэниел Баттерфилд (через него шли распоряжения о продаже золота) уйдет в отставку добровольно, без расследования.

Баттерфилд был героем Гражданской войны (как и Грант с Гарфилдом. – Л. К.). Война Севера и Юга станет не только поставщиком политических кадров, но и источником нового богатства Америки, способом и инструментом создания принципиально иной модели экономики.

Пока хлопок и зерно (сельскохозяйственный Юг США) оставались главной статьей американского экспорта, война была невозможна. Нефть Пенсильвании изменила порядок вещей, сломала традиционный американский уклад жизни. Нефть очень быстро стала основным источником экспорта (денег).

В 1860 году (накануне войны) «Нефтяной район» произвел всего 450 тыс. баррелей нефти, а уже в 1862-м (прошел год с начала войны) добыча составила 3 млн баррелей[21]. Причин у такого взлета было несколько, но главным его источником была война Севера и Юга (по официальной историографии, антирабовладельческая. – Л. К.).

За год до начала войны (через год после открытия большой нефти) обанкротилась железная дорога Нью-Йорк – Эри [New York & Erie]. В ходе войны компанию реорганизовали и объединили с двумя другими ж/д компаниями. Появилась новая Erie (Erie Railroad), связавшая в единый транспортный узел «Нефтяной район» (Пенсильвания), Кливленд (нефтепереработка Огайо) и порт Нью-Йорка (Нью-Йорк и Нью-Джерси).

Вдоль новой Erie будет строиться вся нефтепереработка Америки. Дорога станет одним из основных инструментов создания империи Standard Oil, ее становления в США и экспансии по всему миру.

Керосин (первый экспортный товар, производимый из нефти) удлинял световой день на производстве и резко поднимал производительность труда человека (интенсификация труда, использование биологической энергии). Европа стала быстро наращивать импорт керосина, не собираясь отставать от США. На мировом рынке тогда царил (несмотря на наличие огромных запасов нефти в России) только один керосин – американский.

Нефть из регионального товара, торгуемого исключительно в северных штатах, превратилась в товар глобальный. Американский Север (нефть) пришел на смену Югу (труд, солнце, земля, хлопок, кукуруза). Углеводороды пришли на смену углеводам.

Рокфеллер отмечал, что до нефти не было продукта, который охватывал бы самые отдаленные уголки цивилизованных и нецивилизованных стран, но поступал при этом из одного источника. Он был убежден в миссионерской роли Standard Oil, несущей «новый свет» в мир темноты, считал компанию источником общественного прогресса.

Одним из создателей новой (нефтяной) Erie был будущий организатор «Черной пятницы» Джей Гулд. Он входил в правление реорганизованной Erie Railroad, а в 1968 году (после войны) захватил ее, став президентом и главным собственником, оттеснив Корнелиуса Вандербильта.

Территориально становление новой модели общественных отношений происходило буквально на пятачке в предельно сжатые сроки и в очень узком круге лиц. Все было тесно переплетено и спаяно, взаимосвязано и взаимозависимо.

Erie Railroad стала для Рокфеллера манной небесной. Для удушения конкурентов он использовал систему скидок при оптовых закупках больших объемов перевозки нефти и скрытые договоренности с руководством Erie о возвратных схемах при поставках нефти другими компаниями в пределах квот Standard Oil. Транспортная логистика долгое время была главным (сейчас – обязательным) инструментом управления мировым энергетическим рынком.

Иллюстрация 6. Карта железной дороги New York & Erie, 1855 год

Война открыла Рокфеллеру дорогу к богатству, в 1863 году он станет совладельцем самого крупного (505 барр/с) нефтеперерабатывающего завода в Кливленде. Два года спустя Рокфеллер полностью выкупит его у своего партнера. Того самого Мориса Кларка, с которым, согласно официальной историографии, создавал свой первый бизнес на накопленные 800 долл. и отцовский заем. (Переход эстафеты от англичанина Кларка к американцу Рокфеллеру носит знаковый характер, ниже это станет понятно. – Л. К.). Еще через пять лет Рокфеллер учредит Standard Oil.

Гарфилду Гражданская война откроет дорогу в большую политику. Накануне войны он был избран в сенат Огайо с предвыборной программой по расширению геологической разведки в штате (нефть в Огайо позже найдут). Но с первыми выстрелами Гарфилд решает пойти на войну и собирает целый полк волонтеров.

Полк позволил Гарфилду, который не имел военного опыта, сразу получить звание полковника. Но ненадолго. Очень быстро Гарфилд стал бригадным генералом, потом генерал-майором, а потом вернулся в политику. На какие средства начинающий юрист (в недавнем прошлом преподаватель колледжа) собрал полк, официальная историография 20-го президента США умалчивает (мы расскажем об этом в главе 5. – Л. К.).

Уже через год (в 1862-м) Гарфилд был избран от Огайо в Конгресс, где служил вплоть до своего президентства. Входил в самый влиятельный Комитет по путям и средствам, утверждавший все законопроекты, касающиеся налогообложения. Возглавлял Комитет по ассигнованиям (бюджетная политика) и Комитет по финансовым услугам (второе название – Банковский комитет), осуществляющий надзор за всей финансовой отраслью, включая ценные бумаги.

Заседая в Конгрессе, Гарфилд продолжал инвестировать в нефтяные участки Огайо и Пенсильвании[22]. Скачок цен на нефть до 13,75 долл. за баррель, происшедший после войны из-за увеличения спроса, разогнал добычу. Гарфилд писал тогда своему агенту, что обсуждал вопрос нефти с коллегами, «также участвующими в этом бизнесе, вам надо знать, что форму лихорадки, которая охватила Конгресс, нельзя назвать легкой»[23].

Гражданскую войну Севера и Юга питали не права человека, не борьба с рабством (базовая версия политического мифа о свободолюбивой Америке. – Л. К.). Войну всеми своими скважинами и амбициями их владельцев питала нефть Пенсильвании.

Уникальность этой войны не в ее социальных мотивах, а в том, что это было прямое (на ландшафте) столкновение двух цивилизаций, двух моделей общественного устройства, двух главных экономических дефляторов – биологической энергии (труд человека) и минеральной (нефть). Исторически сжатое, а потому легко наблюдаемое.

«Ты охотник или дичь. или действуешь, или устало плетешься сзади»[24]

Это было время старта новой эпохи, нового мировоззрения, нового восприятия жизни и отношения к ней. Время головокружительных взлетов и стремительных падений.

Зарождалась эпоха «Великого Гэтсби». Роскошь – как привлекательный образ. Богатство – как единственный мотив и двигатель прогресса. Брызги шампанского и желтые костюмы, искры фейерверков и красный «Бьюик» [Buick], блеск бриллиантов и джазовый оркестр. Бурлеск, вихрь страстей и ураган желаний…

Это было время всевластия бирж, корпораций, трестов, синдикатов и чудовищной коррупции. Время масонов и всевозможных секретных обществ. Время Гарфилда и Рокфеллера. Преддверие Золотого (многие называют его Позолоченным) века Америки. Работала система, а не люди. Формировалась модель углеводородного мироустройства.

Гражданская война открыла двери в новый дивный мир. С 1865 (окончание войны) по 1898 год посевы пшеницы в Америке выросли на 256 %, кукурузы – на 222 %, добыча угля – на 800 %, а длина железнодорожных путей – на 567 %. Доход на душу населения в США превысил аналогичный показатель Германии и Франции в 2 раза, Великобритании – на 50 %[25].

Динамо-машина, электрическая лампочка, электрическая плавильная печь, паровая турбина, генератор, трансформатор для передачи энергии на расстояние, мартеновская печь, двигатель внутреннего сгорания, автомобиль, авиация, дизель и реконструкция (переделка) всего мирового флота… Вот далеко не полный список технологических прорывов того (во многом загадочного для историков) периода. Не все они произошли в Америке, но все они связаны с нефтью. В первую очередь, с американской (другой на мировом рынке не было) нефтью. Поэтому самую большую выгоду из второй промышленной (технологической) революции извлекла именно Америка. Не только поэтому, но поэтому – в первую очередь.

Принято считать, что основой экономического скачка были новый способ выплавки стали, рост протяженности железных дорог и появление электричества. Это безусловно так.

Были и мартеновские печи, и железные дороги, и лампочка Эдисона. Но из дорогих игрушек в промышленные технологии (экономическое масштабирование, рост прибыли и инвестиций) они превратились только благодаря нефти.

Нефть резко (скачком) подняла общественный потенциал (запас прочности), расширила прогнозный горизонт (долгосрочность инвестиций), повысила предсказуемость будущего (гарантии), снизила риски (значимость сбережений и резервов), обеспечила больший уровень финансовой свободы.

Электрификация требует неизменного (постоянного), не привязанного к гидравлике источника первичной энергии. Нефть после изобретения паровой турбины стала таким источником, породив новый тип станков, конвейер и поточную систему производства. Железным дорогам нужна постоянная загрузка – товар, создающий неизменный трафик (сельхозпродукция является сезонным товаром). Нефть стала таким товаром на начальном этапе, вдохнув новую жизнь в мировую транспортную, торговую и финансовую системы.

Гражданская война в Америке была повивальной бабкой новой социально-экономической модели. Ее зарождение, отработка и становление проходили в пределах маленького территориального образования, включавшего в себя три североамериканских штата и узкий круг интересантов (реальные отцы-основатели).

Создавались новые механизмы построения общественной иерархии. Не власть (общество, система обратных связей), а бизнес (контракт, выгода) задавал политическую повестку. В Европе формат менялся через революции. В США – под благовидным предлогом войны за права чернокожих.

Официально бороться с рабством в США перестали уже в 1877 году. Тогда элиты Севера (нефть) и Юга (зерно, хлопок) вступили в сговор, получивший название «Компромисс – 1877». Результатом сговора стали вывод армии Севера из южных штатов и восстановление режима сегрегации. Гарфилд был одним из участников и творцов компромиссной сделки.

Неофициально бороться за права чернокожих перестали еще раньше. После окончания войны элита Юга в течение пяти лет вернула себе власть в законодательных органах штатов бывшей Конфедерации. Регулярная армия не могла противостоять партизанским, по сути своей, отрядам ку-клукс-клана, Белой лиги и Красных рубашек. Суды Линча и убийства чернокожих не прекращались. Черное население голосовало под диктовку белых.

На федеральном уровне голоса выборщиков от южных штатов очень быстро стали серьезной оппозиционной силой. Возник политический феномен под названием «Сплошной Юг» (согласованное голосование на президентских выборах. – Л. К.), который просуществовал вплоть до 1964 года, когда был принят Закон о гражданских правах, упразднивший расовую сегрегацию в США.

Север не мог не учитывать голоса Юга, поэтому закрывал глаза на «самоуправство» южан в отношении чернокожих. С начала 1870-х годов принимаемые в южных штатах законы Джима Кроу (эвфемизм, заменяющий слово «ниггер») восстановили расовую сегрегацию во всех общественных учреждениях де-факто. А в 1876 году южане практически приведут к власти своего президента Сэмюэля Джонса Тилдена.

Одним из пунктов программы Тилдена было возвращение к практике золотого стандарта. Юг (сельскохозяйственные штаты) сильнее всех страдал от спекулятивных игр с бумажным долларом (гринбэки Линкольна). Для Севера, вкусившего кредитные прелести бумажных денег («золотые игры» Гулда), возврат в прошлое был неприемлем, ломал уже сложившуюся и приносившую плоды модель. Главным камнем преткновения для Севера станет намерение сторонников Тилдена прекратить Реконструкцию.

Целью политики Реконструкции, начавшейся еще в ходе войны, была заявлена борьба с рабством и ку-клукс-кланом в южных штатах. Ее содержанием была адаптация Юга к новым нормам жизни, а механизмом реализации – кадровый контроль над местными выборными комиссиями (военные администрации). Последнее обстоятельство и стало причиной политического кризиса, который привел к Вормлийскому соглашению («Компромисс – 1877»).

На выборах в ноябре 1876 года Тилден наберет большинство голосов избирателей (50,9 %), а от выборщиков за него будет подано 184 голоса. За его противника Ратерфорда Бирчарда Хейса (губернатор Огайо) проголосует меньшинство (47,9 %), а от выборщиков будет подано всего 165 голосов. Оставались еще 20 выборных голосов (4 – Флорида, 8 – Луизиана, 7 – Южная Каролина, 1 – Орегон).

Тилдену для победы достаточно было всего одного голоса, Хейсу необходимы были все двадцать. Предварительный подсчет показывал, что в трех южных штатах (Флорида, Луизиана, Южная Каролина) победил Тилден, его начали даже поздравлять с президентством. Однако утром на следующий после выборов день The New York Times вышла с неожиданным заголовком «Результаты все еще неопределенны».

В спорные штаты от «партии Севера» отправились комиссии, которые добились через местные выборные органы признания нескольких тысяч голосов недействительными. Комиссией, прибывшей в Луизиану, руководил Гарфилд. Нижняя палата Конгресса США, где к тому времени «Сплошной Юг» захватил большинство, направила туда своих наблюдателей. В итоге в Вашингтон из всех четырех штатов пришли разные списки голосовавших с разными итогами.

Сложилась патовая ситуация. Конституционного выхода из нее не было. Сенат контролировали северяне. Палату представителей – южане. Тогда Конгресс принял закон о создании Избирательной комиссии для определения судьбы спорных голосов. Комиссия из 15 человек должна была включать в себя по семь представителей противоборствующих сторон. Пятнадцатым участником планировался независимый кандидат – представитель Верховного суда Дэвид Дэвис.

Пока закон о комиссии проходил через Конгресс, Дэвиса «выкупили». Иллинойс (нефтяной штат) выдвинул его в Сенат, а заменил Дэвиса другой представитель суда (сторонник Севера). В итоге в комиссии оказалось восемь «северных» мест против семи «южных». Ровно в этом соотношении (8 к 7) комиссия и проголосовала за списки в пользу Хейса. Одним из членов комиссии был Гарфилд (голосовал за Хейса).

Парадоксальным образом «северянин» победил в самых «южных» среди южных штатов Америки. У победы, правда, есть рациональное объяснение. Флорида, Луизиана и Южная Каролина оставались последними оккупированными армией федералов штатами Юга, где ключевые политические посты занимали ставленники Севера (действовала политика Реконструкции).

Хейс получил 185 голосов выборщиков против 184, так и оставшихся у Тилдена. Но даже после вердикта Избирательной комиссии Палата представителей могла заблокировать инаугурацию нового президента, отказавшись утвердить итоги. Пришло время для сделки «Компромисс – 1877».

Бумажный стандарт

В противовес Реконструкции, которую проводил Север (нефть), возврат к своему традиционному укладу (земля) Юг называл Искуплением. В этих смысловых обозначениях спрессована логика Гражданской войны США. Они раскрывают ее природу на когнитивном уровне. В первом названии – инженерный подход, расчет, чертеж, математика. Во втором – нервная энергия, трагедия, метафизика, вера.

Понимание духа того времени (сопереживание) необходимо для содержательной оценки модели. Без эмоционального проникновения в то время осознать рационально мир, в котором мы живем сегодня, невозможно. Эмоциональное знание (субъектность, по Кьеркегору) в общественных дисциплинах дает гораздо больше понимания, чем детальное историческое исследование (хронология).

Условия и принципы формирования новой (антитеза Нового и Старого Света, Севера и Юга) американской элиты раскрывают моральные нормы, мотивы и политические установки элиты современной, которая сформирована апологетикой модели. Перед представителями новой элиты лежал огромный континент, с которым у них не было никакой истории отношений, никаких аллюзий, почтения и уважения к прошлому. Белый лист, чистое поле, территория для завоевания.

То, что заложено в фундамент, извлечь из него уже никак невозможно. Принципы действия и базовые установки модели нельзя изменить, не разрушив ее.

Понять психологию новой американской элиты, историю и условия формирования нового уклада можно на простом примере. Для этого достаточно вкратце ознакомиться с историей кладбища Лейк-Вью. Где еще (в какой стране, в каком уголке мира) кладбище может возникать (закладываться) как акционерное общество с целью извлечения прибыли?

История Лейк-Вью – это не стела Рокфеллера или мемориал Гарфилда. Это эмиссия акций, процентные скидки, выпуски новых облигаций, угрозы банкротства, антикризисные программы и дополнительные эмиссии, расширение за счет аренды и бартерные сделки (предоставление участков под захоронение в обмен на облигации)…

Лейк-Вью – это не кладбищенская история, это история Америки. История Нового Света. Во время финансового кризиса 1890-х годов антикризисную программу Лейк-Вью, сутью которой был выпуск «возвратных облигаций», снижающих годовые процентные выплаты для покрытия непогашенной задолженности, возглавлял Гарри Гарфилд – сын покойного 20-го президента США.

Севером в войне с Югом двигали не моральные принципы (борьба за свободу), а огромные потоки бумажных денег (гринбэки), обещавшие еще больше денег. Обещания оформлялись в государственных долговых обязательствах Соединенных Штатов Америки (расписки, векселя). Чтобы исполнить эти обязательства, приходилось гнать на убой людей. Черных и белых. Без разницы. Сначала в Америке, потом во всем мире. Война Севера и Юга заложила основы (базовые установки) долговой модели роста мировой экономики.

Политические отцы-основатели США, памятуя о финансовых кризисах и бесконечных войнах в Европе, конституционно запретили Штатам в качестве расчетов использовать что-либо, кроме золота или серебра. Но никаких положений о бумажных деньгах они в Конституцию не включили, что и было использовано новой элитой (реальные отцы-основатели).

Война сломала запрет. Слишком высокие ставки были сделаны, слишком широкий горизонт планирования возник, слишком большие потенциалы сформировались. Объем обязательств не соответствовал возможностям человека в пределах одной жизни. Риски неисполнения были запредельными. Например, банки Нью-Йорка предлагали кредит под военные расходы администрации Линкольна с годовой доходностью от 24 до 36 %.

Так в США появились первые государственные бумажные деньги – Greenback. Ранее банкноты в Америке выпускали только частные банки под частные обязательства. Первый и Второй банки США (прообразы Федеральной резервной системы), выполнявшие функции Центробанка, в большей части уставного капитала тоже были частными.

Нефть оказалась сильнее Конституции. При обсуждении эмиссии гринбэков кто-то из администрации Линкольна предложил печатать на них официальный девиз Америки («Мы верим в Бога»), который гравировался на всех американских монетах. Линкольн остроумно ответил, что тогда на новых банкнотах надо поместить апостола Петра или Павла с фразой: «Серебра и золота у меня нет, но я даю то, что есть»[26].

Правительство Линкольна могло давать только обещания будущих прибылей. До 1956 года на банкнотах США будет красоваться надпись: E pluribus unum («Из многих один»). Бога заменили жаждой наживы. В инаугурационной речи после избрания президентом Гарфилд зафиксирует ситуацию: «Выпуск банкнот США был обеспечен необходимостью войны… Эти купюры – не деньги, а обещания заплатить деньги».

Необходимость использования в расчетах бумажных денег для формирования новой общественной модели была четко сформулирована еще во время противостояния Второго банка США с Эндрю Джексоном (7-й президент США), названного Банковской войной. Отстаивая право на эмиссию, представители банка выдали предельно емкую (непревзойденную до сих пор) формулировку:

«Банки должны ссужать больше денег, чем брать. Когда банки ссужают деньги, фактически создаются новые деньги, что называется кредитом. Эти деньги должны быть бумажными; в противном случае банк может ссудить ровно столько, сколько он берет, и, следовательно, новая валюта не может быть создана из ничего. Поэтому бумажные деньги необходимы для роста экономики».

Война, гринбэки, «Черная пятница» Гулда, «золотая биржа» и последующий скандал подвели черту под долгими спорами. Допустимость и необходимость выпуска бумажных денег как условие роста экономики сомнению больше не подлежали, но при двух жестких условиях.

Первое условие – обязательный контроль над процентными ставками (стоимость долга). Спред, образующийся в результате разницы между спросом на кредит и предложением, создает скрытый от участников хозяйственной деятельности доход. Доход, отвлекаемый из прямого товарного оборота.

Кто контролирует спред (условия выдачи кредита), тот определяет стратегию роста (инвестиционная политика), тот главный бенефициар долговой модели. Томас Пикетти убедительно доказал, что доходность капитала (процент) всегда выше темпов экономического роста[27]. Эту же максиму доказывает постоянно возрастающее соотношение состояния Рокфеллера к валовому продукту Америки.

Второе условие – наличие четко обозначенной проектной цели (задачи), «для чего нам нужны деньги» («наш план», по выражению Рокфеллера). Эмиссия бумажных денег («обещаний заплатить», по выражению Гарфилда) должна быть обусловлена хорошо осознанной, всеми понятой стратегией. «Обещания» должны выглядеть предельно реалистично (не вызывать сомнений у пользователей).

Чем выше вера в проект, тем ниже базовый процент (оценка рисков) по кредиту, тем больше бумажных денег можно напечатать, тем незаметнее отвлекаемый из товарного оборота доход. Таким образом формируется максимально широкий круг лиц, заинтересованных в реализации стратегии эмитента бумажных денег (мотивация к совместным действиям). Экономический параметр социализируется, происходит своеобразное «обобществление» государственного долга.

Первый принцип будет заложен в основу созданной в 1913 году Федеральной резервной системы США. Эмиссию бумажных денег отделят от прямых гарантий государства (казначейские облигации), устранят конфликт интересов. Доходный процент по акциям федеральных резервных банков (эмитенты) сделают фиксированным. Спред будет регулироваться Советом управляющих ФРС, который назначается президентом США.

Второй принцип (реалистичность цели, обобществление долга) был обеспечен нефтью. Вернее, гонкой за нефтью. Сначала внутри США, потом по всему миру. Нефть была тем самым осмысленным (всем понятным) ресурсом промышленного роста, его эквивалентом (ориентиром), обеспечивающим реалистичность достижения проектной цели.

Чем больше нефти, тем больше трафик и выше интенсификация производства, тем длиннее кредит, тем ниже базовый процент, тем больше бумажных денег («обещания заплатить еще деньги»), тем выше реальные доходы (ресурсы роста, взятые под контроль) эмитента «обещаний».

После Гражданской войны и гринбэков золотой запас США никогда больше не служил ограничением эмиссии доллара. Декларативно золото было использовано при заключении Бреттон-Вудских соглашений. Но когда Франция стала заменять в своих резервах доллары на золото, 37-й президент США Ричард Милхауз Никсон захлопнул мышеловку, отказавшись от золотого стандарта официально. Незадолго до этого ФРГ обменяла на золото огромную по тем временам сумму в 5 млрд долл., создав прецедент.

Гражданская война Америки стала основанием новой модели мира, ее фундаментом. В этой войне сошлись (спаялись намертво) социальная проектность и долговой принцип обеспечения будущего. В пределах границ США (государственный каркас) модель была институализирована прямой сделкой Севера и Юга, минеральной и биологической энергии («Компромисс – 1877»).

Ставка на черное

Официальная историография США долгое время полностью игнорировала сговор Севера и Юга. Сегодня она старается его замалчивать (заматывать) настолько, насколько это позволяют современные информационные технологии. Сделка (сама ее возможность, гипотетическая вероятность) ставит под сомнение официальную (борьба с рабством) версию причин войны Севера и Юга. Подразумевает наличие у нее других, более глубоких оснований.

«Компромисс – 1877» противоречит политическому мифу о Гражданской войне как борьбе за свободу. На этом мифе зиждятся публичное здание модели, ее фасад, рекламная (на продажу) версия (лейбл, этикетка). Теория войны за свободу заложена в основу историософии США. Она создает преемственность внешнеполитической доктрины, ее стратегическую глубину (война с Испанией за Кубу, Пуэрто-Рико и Филиппины, «политика открытых дверей», демократизация, постколониализм, развал СССР…).

Исторический мейнстрим Америки долгое время даже в кавычках не упоминал о существовании «якобы неких закулисных переговоров» в 1877 году. У «Компромисса – 1877» не было и нет документальных свидетельств. Сговор носил непубличный характер, открыто о сделке Севера и Юга никто не объявлял, как обычно это и происходит в реальной (не публичной) истории.

Первое мемуарное свидетельство о сделке Севера и Юга появилось в 1919 году в автобиографии Генри Уотерсона[28], добровольно воевавшего на стороне Конфедерации, а позже ставшего очень известным журналистом. Непосредственно в период кризиса 1877 года он был членом Палаты представителей США от Кентукки («Сплошной Юг»).

Уотерсон описал ужин в Белом доме во время первого президентского срока Гровера Кливленда (1885–1889), на котором четыре инсайдера наперегонки рассказывали самые непристойные подробности сделки. Имен инсайдеров Уотерсон не назвал, написав, что правда о сделке «никогда не станет известна». Этот эпизод позже в своей работе использует американский историк, член Братства южных писателей Комер Ванн Вудворд[29].

После выхода в 1951 году книги Вудворда «Воссоединение и реакция: компромисс 1877 года и конец Реконструкции» наличие сделки, несмотря на отсутствие свидетельств очевидцев, станет единственным правдоподобным (логически оправданным) объяснением, почему в 1877 году «Сплошной Юг» согласился признать «северного» Хейса президентом.

Условием сделки были три ключевых обязательства, которые янки (презрительное название новой элиты Севера южанами, которые считали, что эти люди ради денег предали Бога и Билль о правах. – Л. К.) взяли на себя. В обмен на признание президентства Хейса Юг получал:

• полное искупление (прекращение Реконструкции), вывод федеральных войск из трех последних южных штатов, где «победил» Хейс (Флорида, Иллинойс и Южная Каролина);

• строительство железных дорог и индустриализацию разрушенных войной и Реконструкцией южных штатов;

• право властей штатов самостоятельно определять политику в отношении черного населения.

Иллюстрация 7. Портрет Джейсона Гулда, 1909 год (архив Библиотеки Конгресса США)

Первый пункт соглашения янки начали выполнять авансом еще до утверждения Конгрессом Хейса в должности 19-го президента США. Войска стали уходить из Флориды по приказу победителя и главного героя Гражданской войны, фигуранта скандала с «золотой биржей», 18-го президента США Улисса Гранта.

Второй пункт долгое время оставался невыполненным, что давало повод историкам отрицать факт сделки. Создание железных дорог (занимался этим все тот же Джей Гулд) не сделало южные штаты богаче в рамках новой модели отношений. До открытия фонтанирующей (в США, по примеру фонтанов Апшерона, ее называли бакинской. – Л. К.) нефти в Техасе в 1901 году южные штаты так и оставались преимущественно сельскохозяйственными.

Про законы Джима Кроу (третий пункт) выше все уже было сказано. Стоит только добавить, что привычный для Америки режим сегрегации черных был полностью восстановлен не только на Юге, но и в «свободолюбивых» штатах Севера. В 1849 году (до войны) суд Массачусетса отверг обвинение, что основой сегрегации служат расовые предрассудки: «Этот предрассудок, если он существует, не создан законом и, вероятно, не может быть изменен законом»[30].

В 1867 году (после войны) Верховный суд Пенсильвании по-библейски смиренно оценил закон о разделении белых и черных: «Утверждать обособленность – не значит объявлять неполноценность… Это значит, что, следуя указаниям Божественного Провидения, человеческая власть не должна принуждать эти широко разделенные расы смешиваться»[31].

В 1886 году режим сегрегации был кодифицирован на федеральном уровне. Тогда при разбирательстве «дела Плесси» Верховный суд США постановил, что Конституция Америки хоть и устанавливает юридическое равенство белых и черных, но не требует и не может требовать устранения всех «различий, основанных на цвете»[32]. Сегрегация черного населения Америки будет запрещена федеральным законом, как мы отмечали, только в 1964 году.

Причиной Гражданской войны в США было не рабовладение. Права чернокожих американцев не являлись даже поводом для войны. Борьба с рабством была способом ее ведения, инструментом войны, ее мобилизационным ресурсом.

Первый связанный с рабством закон (Confiscation Act) Линкольн подписал 6 августа 1861 года после поражения от конфедератов в битве при Булл-Ране 21 июля. Закон был не про свободу, а про конфискацию рабов у прежних хозяев-сепаратистов, если последние будут продолжать поддерживать Конфедерацию.

В пакете вместе с рабами конфискации подлежала также земля. Речь шла не о правах человека, а о движимом и недвижимом имуществе. Адресатом Confiscation Act были элиты Юга. Предложение направлялось рабовладельцам. Закон не разъяснял положение рабов после конфискации, «освобожденные» переходили на попечение правительства США, по факту – из частной собственности в государственную[33].

Когда командующий армией Союза в Джорджии, Южной Каролине и Флориде генерал Дэвид Хантер своим приказом на основе Confiscation Act освободил всех рабов в районах, находящихся под его командованием, Линкольн немедленно отменил его приказ. Позже он Хантера уволит.

Закон, запрещающий рабство на всей территории США, Линкольн подписал только 19 июня 1862 года. А через месяц разрешил вербовку освобожденных рабов в армию США и конфискацию любой собственности Конфедерации в военных целях. Ранее чернокожие использовались большей частью не на линии фронта, а для тылового обеспечения армии.

Считается, что на стороне Севера непосредственно в боевых действиях принимали участие около 200 тыс. чернокожих американцев, что должно доказывать искренность свободолюбивых устремлений янки. Однако проблема в том, что сопоставимое число черных воевало в армии конфедератов. И воевало храбро.

Это никак не укладывается в официальную историографию США. Это возвращает нас к «Компромиссу – 1877» и тезису о том, что реальная причина у этой войны была принципиально другая.

Экономика войны

В Вашингтоне перед Капитолием стоят два памятника двум президентам США. Первый памятник генералу-победителю в Гражданской войне Улиссу Гранту вполне вписывается в каноническую (общепризнанную) историю Америки. Второй, Джеймсу Гарфилду, выглядит сегодня историческим недоразумением. На посту президента он ничем не отметился, в должности пробыл всего семь месяцев, три из которых находился в состоянии горячки из-за ранения и сепсиса.

Случайным для стороннего наблюдателя выглядит и само президентство Гарфилда. Он не является выходцем из потомственной семьи политиков. Как и Рокфеллер, Гарфилд появился на свет в самой обычной (заурядной) американской семье. И если у воплощения американской мечты в лице Рокфеллера есть публичное обоснование (расчетливость, набожность, трудолюбие и бережливость), то в биографии Гарфилда никаких намеков на его особые таланты (конкурентные преимущества) нет.

Однако так ситуация с президентством Гарфилда выглядит только сегодня и только для стороннего наблюдателя. Гарфилд был равным Рокфеллеру сотворцом новой модели. Экспансия нефти по всему миру осуществлялась не в логике бизнеса, как ее трактует либеральный канон, который гласит, что свободные рынки создают политические свободы и ведут к демократии.

Иллюстрация 8. Портрет Джеймса Абрама Гарфилда, 1881 год (коллекция Brady-Handy)

Экспансия шла с прямым участием политиков Севера. Можно сказать, что экспансия была не только пространственной (география), но и политической. Институализировались новые практики, отрабатывались мотивационные механизмы, критерии оценки и система принятия решений. Янки не были политическим оружием в руках бизнеса, они сами были бизнесом.

Первым нефтяным товаром, как уже отмечалось выше, был керосин, который помогал удлинить световой день. До керосина в качестве наполнителя осветительных приборов использовался китовый жир (ворвань), который был очень дорогим (носил элитный характер, лакшери-сегмент) и не мог использоваться повсеместно. Если говорить про Америку, то ворвань стоила от 1,3 до 2,5 долл. за галлон.

Массовый осветительный рынок США накануне войны принадлежал огнеопасному, но более дешевому камфину (смесь 1:3 скипидара и зернового спирта-сырца). Основным поставщиком камфина по понятным причинам были южные сельскохозяйственные штаты. По оценкам Билла Коварика, профессора Университета Карнеги – Меллона, перед войной производство камфина составляло около 200 млн галлонов в год. Галлон камфина стоил 50 центов.

Керосин стал прямым конкурентом камфина. Один баррель нефти при прямой атмосферной перегонке (крекинг будет изобретен в 1891 году русским ученым Владимиром Шуховым. – Л. К.) и температуре кипения до 300 °С давал от 14 до 20 галлонов (зависит от качества нефти и условий перегонки) осветительного керосина. Керосин тогда включал в себя широкую фракцию светлых нефтепродуктов (бензин, керосин, легкий дизель).

Иллюстрация 9. Камфиновая лампа (слева) и керосиновая лампа (справа)

В 1860 году (перед войной) в Пенсильвании добывалось 450 тыс. баррелей нефти. Пенсильванская нефть была очень высокого качества (sweet crude oil) с высоким процентом выхода керосина. Если считать по максимуму, то 450 тыс. бочек нефти давали 9 млн галлонов керосина в год. При цене нефти в 10 долл/барр. керосин обходился в 77 центов за галлон только в закупке (без учета стоимости транспортировки нефти, ее переработки и транспортировки уже керосина). Керосин проигрывал камфину в 22 раза по объемам производства и в 1,5 раза по цене.

С началом войны цена сырой нефти упала с 10 долл. до 10 центов за баррель в конце 1861 года (0,77 цента за галлон керосина). Война практически остановила поставки камфина из южных штатов, и керосин остался в одиночестве. К концу 1862 года цена нефти выросла до 4 долл. (30 центов за галлон керосина), что было сопоставимо с ценой камфина. В конце 1863 года нефть стоила уже 7,25 долл. (56 центов за галлон керосина), выше довоенной цены камфина, но к этому моменту камфин уже не угрожал нефти[34].

В 1862 году Конгресс принял отдельный закон о взимании акцизного налога с продаж спирта-сырца (основа камфина) – 15 центов с галлона. В 1864 году Конгресс повысил акциз до 20 центов (действовал до 7 марта), а потом до 60 центов за галлон (до 30 июня). В 1865 году акциз вырос до 1,5 долл. за галлон, а затем до 2 долл., оставаясь таким до 1867 года.

Налог на спирт Конгресс снизил до 50 центов только в 1869 году. К этому моменту дело было сделано: объем производства керосина достиг уровня довоенного производства камфина (200 млн галлонов). Углеводороды в прямом столкновении победили углеводы. Керосин не только воцарился во всей Америке, но и начал победное шествие по миру.

Гарфилд все это время был на ведущих ролях в Конгрессе. В 1865 году он вошел в самый влиятельный Комитет по путям и средствам, утверждавший все законопроекты, связанные с налогообложением. В 1867 году возглавил Комитет по ассигнованиям (бюджетная политика), а в январе 1870 года – Комитет по финансовым услугам (надзор за всей финансовой отраслью).

Иллюстрация 10. Карта распределения национального богатства (на душу населения) в США по данным 9-го ценза, 1872 год

Потом была серия коррупционных скандалов, в которых оказался замешан Гарфилд, включая махинации с акциями Union Pacific Railroad (позже – трансконтинентальная железная дорога). Контрольный пакет компании в 1880 году будет приобретен старым знакомым Гарфилда и Рокфеллера Джеем Гулдом.

Потом было участие в избирательной комиссии и обеспечение номенклатурной победы губернатора Огайо Ратерфорда Хейса над ставленником Юга Сэмюэлем Тилденом. Потом выдвижение в Сенат, победа на партийных праймериз над своим бывшим боссом Улиссом Грантом, пост 20-го президента и выстрел Чарльза Джулиуса Гито, после которого Гарфилд умрет от гнойного заражения раны из-за плохого лечения.

Президентство Гарфилда выглядит случайным только с точки зрения публичной (открытое представительство) политики. С точки зрения кабинетной политики (закулисье) оно в высшей степени логично. Общим голосованием Гарфилд победил Уинфилда Скотта Хэнкока с разрывом всего в 2 тыс. голосов, а по голосам выборщиков разрыв был подавляющим (214 против 155).

Период политической активности Гарфилда совпал по времени (от и до) с периодом формирования новой социально-политической модели. Чтобы понять закономерность президентства Гарфилда, достаточно сравнить карту голосовавших за Гарфилда выборщиков по штатам с картой, на которой отображено распределение богатства на территории США в соотношении на душу населения.

Иллюстрация 11. Карта распределения голосов по штатам США в ходе президентских выборов 1880 года

Гражданская война (война двух дефляторов) закончилась полной победой нефти (минеральная энергия). Был апробирован новый механизм экономического роста (государство – гарант долгосрочных интересов бизнеса), ставший основой второй промышленной (технологической) революции.

Здесь важно понимать, что новое знание (открытие, изобретение) становится технологией (масштабирование, извлечение прибыли) не на научных симпозиумах и коллоквиумах, а в тот момент, когда встречаются (совпадают) интересы государства (заказчика) и бизнеса (исполнителя).

Новый уклад (образ мира, модель мироустройства) привел к смене источника политической власти. На смену национальному государству (Nation State) пришло корпоративное (Corporate State). На смену волеизъявлению народа (явному или неявному) пришел контракт. Вместо «заботы о подданных» критерием эффективности власти стал финансовый показатель – бухгалтерская строка, процент (даже не ВВП или торговый оборот), где устанавливается процент, там определяется инвестиционная стратегия, там центр принятия долгосрочных решений, там ключи от будущего, там власть.

Механизмом взаимодействия публичной (обналиченной) власти с реальной (процент) властью стали подкуп, солидаризация политики и бизнес-результата (коррупция). Именно этот механизм лежит в основе парадокса Поланьи: противоречие между принципами формирования общественного уклада и критериями оценки его эффективности.

Личный интерес (алчность, доход, достаток) стал важнее совокупных (общественных) эффектов роста. В этом (личный достаток), согласно утвердившейся модели, и состоит смысл существования человека. Алчность официально (на уровне теории и практики) признана драйвером развития всего общества. Социальная значимость человека стала определяться не достижениями в области науки, литературы и искусства, а уровнем его личного благосостояния (часть общего потенциала роста).

Рокфеллер и Гарфилд были первыми фигурантами новой модели общественных отношений. Ее героями, живым примером, доказательством успешности. История Рокфеллера стала базовой историей успеха, формирующей социальные практики и поведенческие стереотипы. История Гарфилда незаслуженно забыта, хотя даже его смерть послужила целям мифологизации модели.

На протяжении трех месяцев болезненное угасание Гарфилда было главным общественно-политическим шоу всей Америки, с подробным описанием способов питания Гарфилда через клизму и изобретением первого в мире кондиционера, чтобы облегчить страдания сакральной жертвы от сепсиса и высокой температуры. Шоу превратило президента США в общественно значимую фигуру (до этого федеральное правительство практически игнорировалось населением штатов).

Смерть ей к лицу?

Убийство Гарфилда не было случайностью, результатом сумасбродной выходки невменяемого авантюриста, как его сегодня представляют во всех источниках. Также неслучайным, с точки зрения глубинного исторического подтекста, было убийство Линкольна. Гражданская война закончилась 9 апреля 1865 года, когда генерал Роберт Ли объявил о капитуляции армии Северной Вирджинии, а шесть дней спустя (14 апреля) застрелили президента Авраама Линкольна.

Следующим (после Линкольна и Гарфилда) убитым президентом США и последним героем гражданской войны в этой должности станет в 1901 году Уильям Мак-Кинли. Мак-Кинли в чине майора воевал в 23-м пехотном добровольческом полку Огайо под началом Ратерфорда Хейса, который занял президентский пост в результате сделки янки с элитой Юга при самом деятельном участии Гарфилда.

Со смертью Линкольна на спад резко пошла Реконструкция южных штатов. «Победившая» в Гражданской войне нефть требовала роста потребления, требовала мира, требовала других матриц успеха. Смерть Гарфилда закрыла самую неприглядную страницу в истории США. Со смертью Мак-Кинли к власти придет Теодор Рузвельт и начнется прямая атака на Standard Oil, закончившаяся ее расчленением (подробнее об убийстве Мак-Кинли и его причинах будем говорить далее. – Л. К.).

После сделки («Компромисс – 1877») перед янки (новой элитой Америки) открывались колоссальные возможности в масштабах всей планеты. Кто не понимал этих масштабов, кто выдвигал непомерные запросы, опираясь на прошлые заслуги, должны были сойти со сцены. Не с публичной сцены, а со сцены жизни.

Ниже приводится еще один вырезанный диалог из «Однажды в Америке», который не вошел в прокатную версию фильма, так же как и диалог в мемориальном склепе. (Кстати, Бейли – реальная историческая личность, в конце 1930-х – начале 1940-х годов возглавлял комиссию по нефти и газу штата Арканзас. – Л. К.)

…Перед беседой сенатора Бейли (Макс) с мистером Уильямсом (Лапша) к нему в кабинет заходит Джимми О'Доннелл (профсоюзный лидер, которого они в свое время спасли, его потом ранили в ногу. – Л. К.).

– Должен признать, что устроить эту вечеринку – замечательная идея, господин министр. Она как будто говорит: «Через пять дней я предстану перед Комитетом, и моя совесть чиста. У меня в гостях самые влиятельные люди Нью-Йорка. Эту ночь запомнят надолго». [I must admit, this party was a wonderful idea, Mr. Secretary. It’s a bit like saying, I’m going up before the Committee in 5 days, like my conscience is clear. The most important people in New York are my guests. It’s going to be a night to remember.]

– Особенно если дом взорвется. Где вы спрятали следующую бомбу? В холодильнике? В туалете? [Especially if the house blows up. Where are you putting the next bomb? In the freezer? Or in the toilet?]

– Ты уже даже думать трезво не можешь. Я тебе кое-что скажу. Есть целый список людей, желающих прислать тебе цветы на похороны. Если хочешь, могу прямо сейчас человек десять тебе показать. [You can’t even think straight anymore. I’ll tell you something. There’s a waiting list of people who would like to send flowers to your funeral. I can point out ten right now if you like me to.]

– Да. Но никто из них не хочет так сильно зачитать мой некролог перед Комитетом, как ты. Ты и твой профсоюз. [Yes. But none of them wants to read my obituary in front of the Committee as much as you do. You and your union.]

– Мы просто хотим решить эту ситуацию. [We just want to resolve this situation clean].

– Я эту твою песню слушаю уже тридцать пять ё***ых лет! Ты с кем, думаешь, здесь разговариваешь? Это я помог тебе заработать состояние, тебе и остальным этим паразитам! [I’ve heard that same song from you for thirty-five f***ing years! Who do you think you’re talking to? I helped you make a fortune, you and the rest of those parasites!].

– Это было разумное соглашение между рабочими и руководством. [It was a reasonable arrangement between labour and management.]

– Два процента им и сорок процентов тебе. Ты их защищал, и ты же их имел. Да ладно! Ты этим всю жизнь занимался. Ты же не думаешь, что кто-то еще тебе верит? [Two percent for them and forty percent for you. You defend them and you screw them. Come on! It’s been the story of your life. Do you think anybody believes you anymore?]

– Некоторые. А вот в тебя уже больше никто не верит, потому что ты наделал ошибок, а я нет. Это так, между делом. Самое главное для нас с тобой сейчас – разобраться с передачей полномочий. Здесь всё, как мы договаривались. Наши юристы всё записали. Тебе нужно только подписать. [Some. But no one believes in you anymore, because you have made mistakes and I haven’t. But that’s beside the point. The important thing right now is that you and I straighten out these transfers of authority. Now it’s all as we have agreed. Have had our lawyers drawn it up. All you have to do is sign.]

– Мое последнее распоряжение? [My last will?]

– Ты сейчас не в том положении, чтобы отдавать распоряжения. [You are not in a position to exercise your will.]

– Я лишаюсь всего. [I give up everything.]

– Двенадцать процентов будет оставлено твоему сыну. И он сможет спокойно дожить до глубокой старости. [Twelve percent would be set aside for your boy. In that way he can be assured of living to a ripe old age.]

– Или нет, если я не подпишу. [Or not, if I don’t sign?]

– Почему бы тебе самому все не сделать, Макс? Сегодня я был бы очень счастлив, если бы в шуме вечеринке я услышал выстрел. [Why don’t you take care of this yourself, Max? I’d be very happy for you tonight, if during all the noise of the party I’d hear a shot.]

– Может, и услышите. [Maybe you will.]

С годами (за время эволюции и победного шествия по всему миру) модель внешне остепенилась, отрастила себе теоретическую базу, сформировала целостную онтологию (философско-научное обоснование), обзавелась мягкой силой («Град на холме»), обратила милосердие в филантропию (индустриализировала), а филантропию – в PR. Выстроила систему образования, заложила научную и литературную школу, создала «фабрику грез».

Реальные отцы-основатели современной Америки нарисовали привлекательную картинку (витрину), за которой скрылась настоящая история, суть модели. «Огни тем ярче, чем больше Земля отворачивается от Солнца, вот уже оркестр заиграл золотистую музыку под коктейли, и оперный хор голосов зазвучал тоном выше»[35].

Тогда (в преддверии Золотого века Америки) все шилось белыми нитками, на живую. Все было по-честному. Без необходимости соблюдать европейские политесы. Ребята играли открыто и без дураков.

Сегодня, глядя на сияющую банковскими вывесками витрину модели, трудно осознать (облечь в рациональное знание) тот факт, что блеск этот – результат экспорта нищеты на периферию. Сегодня «южными штатами» для янки являются Ближний Восток, Латинская Америка, Россия, Китай, Индия… Весь мир.

Модель стала глобальной, но ее суть осталась прежней. Задача центра (места, где формируется процент) – перераспределение дефляционного эффекта (субсидирование периферии, кредит, страхование институциональных рисков), порождаемого главным мировым энергетическим ресурсом, в обмен на политическую лояльность. Таков механизм обеспечения глобального первенства Америки, ее успеха и величия.

Глава 2. Империя

Тайна первого миллиона

В 1865 году (окончание войны) Рокфеллер владел самым крупным (505 барр/с) из 30 существующих на тот момент в Кливленде нефтеперерабатывающих предприятий. А в начале 1870-х годов только что учрежденная Standard Oil перерабатывала уже около 10 % нефти США[36], к концу 1879 года она контролировала 90 % перерабатывающих мощностей Америки[37]. Всего три завода Standard Oil – Кливленд, Филадельфия и Бейонн (Нью-Джерси) – обеспечивали 25 % мировых поставок керосина[38].

В 1880-х годах внутриамериканская часть империи Рокфеллера включала в себя 20 000 скважин, 4000 миль трубопроводов, 5000 цистерн и более 100 000 сотрудников[39]. Доля компании в мировой нефтепереработке превышала 90 %, к концу столетия она медленно снизилась примерно до 80 %[40].

С 1882 по 1906 год, на момент подачи в Верховный суд США антимонопольного иска против Standard Oil администрацией Теодора Рузвельта, компания выплатила в общей сложности 548 436 000 долл. (15 млрд 643 млн долл. по эквиваленту покупательной способности доллара в 2021 году) в виде дивидендов с коэффициентом выплаты 65,4 %. Чистая прибыль составила 838 783 800 долл. (почти 24 млрд по эквиваленту 2021 года)[41].

В 1911 году, когда был вынесен судебный вердикт о роспуске и разделе Standard Oil на 43 компании, она контролировала большую часть добычи в старых регионах Аппалачского бассейна (78 %), Лайма-Индиана (90 %) и бассейне Иллинойса (83 %). В центральных штатах доля компании в нефтедобыче составляла 44 %, в Калифорнии – 29 %, а на побережье Мексиканского залива – 10 %[42].

Считается, что под контролем Standard Oil к моменту ее раздела находилось более 400 предприятий по всему миру, 90 тыс. миль трубопроводов, 10 тыс. железнодорожных цистерн, 60 океанских танкеров и более 200 речных пароходов, барж и катеров, снующих по Гудзону и Янцзы.

Это без учета компаний, подконтрольных напрямую акционерам Standard Oil, куда входили железные дороги, отели, банки, страховые агентства, угольные шахты, меднорудное и железорудное производство, земельные угодья, агентства недвижимости и транспортные компании. Один только Рокфеллер владел 16 железнодорожными компаниями и 6 сталелитейными (включая U.S. Steel), 9 банками, 6 пароходствами, 9 риелторскими фирмами и 3 апельсиновыми рощами.

Нефть была нескончаемым (более обильным, чем золото или серебро) источником стоимости, возникавшим из ничего, не как результат труда, а как дар природы (буквально из-под земли). В рамках актуальной теории происхождения стоимости из труда (затраты биологической энергии) у нефти нет себестоимости, мы ее не производим. У нефти только операционные затраты, возникающие при ее извлечении из земли. На заре добычи в Пенсильвании расходы на бурение скважины при попадании в пласт окупались в течение 2–3 месяцев, дальше из-под земли текли чистые деньги («черное золото»).

Денежный поток не просто переполнял (переливался через край) систему сложившихся общественных отношений. Он создавал избыточное внутреннее давление (подпор), продавливал перегородки и ломал преграды. Новые деньги требовали новых (обширных) пространств для приложения сил. Нефть буквально творила наш сегодняшний мир, а нефтяные деньги («черное золото», «обещания денег») этот мир капитализировали. За дирижерским пультом стоял Рокфеллер.

Делить на 43 части, по решению суда, пришлось не выручку или дивиденды Standard Oil и даже не добычу или рынки сбыта, не пароходы или трубопроводы. Делить пришлось сложноустроенный транснациональный конгломерат, состоявший из множества компаний, производств и банков, связанных между собой финансовыми схемами, взаимными кредитами, перекрестным владением акций и личными (очень жесткими) обязательствами.

Делить пришлось неделимое. Денежная масса, обращавшаяся внутри компании, была сопоставима с банковским капиталом всей Америки. Реальных объемов и масштабов компании никто тогда не знал, не знает их никто и сейчас.

Standard Oil долгое время существовала в виде треста (форма организации, которая обеспечивает скрытое управление другими компаниями через физических лиц). Практика эта началась еще до создания треста и продолжилась после перехода к холдинговой организации. Рокфеллер изначально предпочитал личные обязательства формальным договорам.

Иллюстрация 12. Дом семьи Рокфеллеров, Ричфорд, штат Нью-Йорк

Модель еще только прокладывала себе дорогу, форматы еще только отрабатывались. Вновь складывающиеся взаимоотношения (взаимные обязательства) бизнеса и власти оформлять контрактами и кодифицировать законодательно не представлялось возможным. Слишком они противоречили устоям человечества, нормам морали и этики, тоталитарным по своей сути, в отличие от законов и контрактов, обусловленных целеполаганием (утилитарная выгода).

«Я могу отчитаться за каждый заработанный мною миллион, кроме первого», – фраза, которую одновременно приписывают и Джону Рокфеллеру, и Генри Форду. Она действительно легко могла прозвучать как из уст первого, так и второго. Фраза носит универсальный характер для времен закладки и становления новой социально-экономической модели в любой стране в любое время и в любой точке планеты.

Официальная историография не содержит в себе вразумительного (рационального) объяснения причин успеха Рокфеллера. Родился нефтяной король в картофельном захолустье Америки (Ричфорд, штат Нью-Йорк) в 1839 году. На тот момент в Ричфорде проживали 939 человек, к 2020 году (180 лет спустя) население города выросло на 113 человек (1052 жителя). В современном Ричфорде ежегодно проходит фестиваль картофеля, славящийся своими деликатесами, такими как картофельное мороженое и картофельные палочки в шоколаде.

В 13 лет будущий магнат пошел в школу, где особых надежд не подавал. Учился с трудом, как он сам напишет об этом в автобиографии. После школы Рокфеллер поступил в колледж, но закончить его он не смог, ограничившись трехмесячными курсами по бухгалтерскому учету. В официальной историографии этот факт подается как изначальная тяга «филантропа» к предпринимательству, залог будущего успеха.

…Уже в 7 лет маленький Джон начал выкармливать на продажу индюшек и подрабатывать, копая для соседей картофель. Все результаты коммерческой деятельности он тщательно фиксировал в маленькой книжечке. На первые заработанные деньги приобрел добротную бухгалтерскую книгу, в которую записывал все свои доходы и расходы, уделяя внимание даже мелочам. К этой книге Джон относился с особым трепетом и уважением, сохранив ее на всю жизнь. Заработанные деньги он вкладывал в фарфоровую копилку и уже в 13 лет ссудил знакомому фермеру 50 долл. из расчета 7,5 % годовых…

В то время не было ни одного мальчика из обычной американской семьи, который не подрабатывал бы в семилетнем возрасте. Бедное детство может многое рассказать об условиях жизни маленького Рокфеллера и многое объяснить про его характер, однако признать бедность убедительной причиной феноменального взлета Standard Oil невозможно при всем желании. Напомним, всего за 9 лет (с 1870 по 1879 год) доля Standard Oil в нефтепереработке США выросла с 10 до 90 %.

Нарастила свою долю Standard Oil не за счет строительства новых мощностей на сэкономленные с помощью скрупулезной бухгалтерии деньги, а за счет поглощения уже существующих производств путем шантажа и банкротств. Но и этот факт (рывок Standard Oil) историки нефтяной отрасли и биографы Рокфеллера объясняют исключительно рыночными факторами и предпринимательскими талантами последнего.

Вот как, например, это делает Дэниел Ергин:

«К концу шестидесятых годов Рокфеллеру удалось аккумулировать достаточные финансовые ресурсы, чтобы его компания не зависела ни от банкиров, ни от финансистов или спекулянтов, как это было с железнодорожными и другими компаниями разных отраслей. Финансовые активы не только защищали компанию от резких спадов и экономических кризисов, чему были подвержены конкуренты, но и позволяли извлекать немалую выгоду из сложившихся экономических ситуаций»[43].

В мире очень много бережливых и хорошо умеющих считать молодых людей, выросших даже в более неблагополучных, чем Рокфеллер, семьях, но нефтяным королем стал он один. В чем причина успеха Рокфеллера? Если ответ на этот вопрос и существует, то он прост.

Рокфеллер никогда не занимался бизнесом. Он не создавал машинку по зарабатыванию денег, не формировал тресты, холдинги и монополии. Он создавал механизм распределения денег (раздача «обещаний денег»), властный механизм, империю. Он строил новую иерархию, новую модель взаимоотношений, новую модель глобального мироустройства.

Рокфеллер не скупал, в общепринятом смысле этого слова, другие предприятия, не «покупал» владельцев независимых компаний, не предлагал им деньги. Он предлагал им власть, которую дает нефть, о которой они не подозревали. Он делал им предложение, от которого они не могли отказаться. Предлагал лучшие условия и больше возможностей, открывал новые перспективы, но в рамках его, Рокфеллера, империи.

Бывшие директора независимых компаний, за исключением особых случаев, получив предложение, переходили на работу в Standard Oil, часто оставаясь в своих руководящих креслах, порой даже не меняя юридический статус своих предприятий. Отказавшиеся попадали под безжалостный каток банкротства и лишались всего.

Рокфеллер делился властью, обретая еще бо́льшую власть. По воспоминаниям очевидцев, во время заседаний исполнительного комитета Standard Oil он часто ложился на диван, ссылаясь на плохое самочувствие, просил присутствующих продолжать совещание и выслушивал всех лежа.

Бизнес строить вокруг империи Рокфеллера будут другие – его «подданные», пользующиеся «обещаниями империи» (поверившие в них) служители общей модели.

На зов трубы

Историографы Рокфеллера неизменно отмечают его любовь к нефтепереработке и нелюбовь к нефтедобыче. Рокфеллер действительно презирал нефтедобычу, а занятых в этой отрасли людей поначалу называл грязными старателями. Но ключом к созданию империи послужила не нефтепереработка, а транспортировка.

Кто соединяет между собой (логистика) различные этапы производства (от сырья до сбыта конечной продукции), тот контролирует и общий результат производства, и отдельные производственные циклы. Целое всегда больше арифметической суммы элементов, его составляющих.

Принцип сочленения возможностей (ресурсы) и желаний (потребности) сегодня отрефлексирован – лежит в основе любого проектного подхода, включая государственное строительство. Правда, только там, где это строительство ведется. Здесь верна также и обратная логика. Где принцип не рационализирован, там о результатах судят по бюджетной строке в общей финансовой отчетности, то есть являются частью чужого, более крупного проекта. Делают бизнес – являются «подданными».

Был ли проектный принцип (включает в себя также эмиссию «обещаний» как способ максимализации круга лиц, заинтересованных в конечном успехе. – Л. К.) осознан Рокфеллером изначально или его действия носили рефлекторный характер (диктовались логикой событий), значения не имеет. Главное, что зарплата в Standard Oil на первых порах выплачивалась акциями, а путь к созданию империи Рокфеллер начинал с картеля (сговора) производителей и транспортников.

Иллюстрация 13. Первый офис компании Standard Oil

Самым тонким местом нарождающейся отрасли была не безудержная добыча нефти, на чем концентрируется большинство исследователей, а ее транспортировка. Основными способами перевозки нефти были железные дороги, реки и озера. К каждой скважине дорогу не проведешь, русло реки не протянешь, с мест добычи к пристани и станции нефть чаще доставлялась на повозках в деревянных бочках или по ручьям. Стоимость доставки одной бочки доходила порой до 4 долл. для дальних перевозок и более доллара на коротких прогонах.

Перевозка нефти была отдельным и большим бизнесом. Необходимо было строить амбары, докупать постоянно лошадей и корма для них, нанимать кузнецов для ремонта и иметь запасной парк повозок. Существовала целая сеть поставщиков. Для проживания и досуга тимстеров («погонщиков») строились отели, салуны и публичные дома.

Иллюстрация 14. Первый трубопроводный насос мощностью в 10 лошадиных сил, принадлежащий компании Reed & Cogswell

Бизнес был чрезвычайно волатильным. Сверхприбыльные периоды чередовалась с падением доходов до отрицательных величин. Критическая значимость тимстеров для всей отрасли и высокие риски, связанные с колебанием цен на нефть, формировали в среде «погонщиков» особую ментальность – склонность к загулам и авантюризму. Разгул страстей в «Нефтяном районе» продолжался до появления первых трубопроводов.

Вольница тимстеров была только одним из мотивов для развития трубопроводной системы, вторым стало открытие в 10 км от первой скважины Эдвина Дрейка нового месторождения нефти в 1865 году. Здесь очень быстро появился (буквально вырос за 6 месяцев) двадцатитысячный Питхоул со всеми подобающими тимстерам «радостями жизни». Труднопроходимая местность без дорог в пяти милях от железнодорожной станции Miller Farm, отсутствие рек и ручьев поднимали стоимость услуг тимстеров, провоцируя высокие риски для нефтедобычи.

Сэмюэль Ван Сайкел соединил Питхоул и Miller Farm первым действующим на постоянной основе трубопроводом. 10 октября 1865 года двухдюймовая кованая железная труба начала прокачку нефти. Четыре паровых насоса позволяли прогонять по трубе до 2500 баррелей в сутки. Цену прокачки Ван Сайкел установил в 1 долл. за баррель нефти. Эффект был фантастический. Через 3 месяца Ван Сайкел запустил в эксплуатацию вторую нитку нефтепровода.

Год запуска первого трубопровода ознаменовался разрушительными пожарами на нефтяных месторождениях Пенсильвании. Тимстеры бились за свои доходы. В арсенал входили нападения на людей и имущество, стрельба, ранения и смерти, митинги, погромы, пропаганда и грязная политика, вымогательство и банкротства…

Горели резервуары для хранения нефти, количество которых и емкость выросли кратно из-за увеличившихся объемов прокачки. Горели судоходные платформы, котельные, машинные отделения и другие нефтепромысловые сооружения в Питхоуле и Тайтусвилле. В самых труднодоступных местах постоянно и «беспричинно» рвались трубопроводы.

Это была еще одна нефтяная война Америки. Чуть меньшая, чем война Севера и Юга, по количеству жертв, но не менее значимая. Минеральная энергия вновь показала, что как дефлятор она эффективнее биологической энергии. «Нефтяных ковбоев» в итоге призвали к порядку.

Трубопроводная сеть Пенсильвании очень быстро росла. К 1871 году ее протяженность достигла 500 миль, соединив места добычи нефти с местами отгрузки. Вдоль труб протянулись телеграфные линии, необходимые для изменившейся системы учета. Нефть из разных скважин закачивалась в «общий» трубопровод, на другом конце которого находились накопительные резервуары. Далее нефть разливали по бочкам для отправки покупателям. Требовался постоянный мониторинг объемов отправленной с месторождения и отгруженной покупателям нефти.

Возросшие объемы увеличили размеры нефтеналивных резервуаров в пунктах перегрузки нефти на железные дороги и баржи. Вырос спрос на металл. Появился дополнительный запрос на технологии. Была разработана наливная железнодорожная цистерна, эффективность перевозок увеличилась на 30 %. Толчок получило строительство и расширение сети железных дорог. Рост объемов экспорта привел к увеличению портовых площадей Нью-Йорка и строительству океанических судов.

Нефть строила свой мир. Деревяная бочка как тара исчезла из отрасли, но осталась как единица измерения транспортировки нефти по трубам (42-галлонный ствол трубы). В 1867 году трубопроводы «Нефтяного района» были объединены в единую компанию Allegheny Transportation Company. Монополизация стала возможна благодаря эксклюзивному праву транспортировки нефти по трубам, выданному этой компании Законодательным собранием Пенсильвании.

В 1868 году Allegheny Transportation Company за 250 000 долл. купит будущий организатор «Черной пятницы» Джей Гулд. В том же году, но чуть позже, он установит контроль над Erie Railroad, которая связала в единый транспортный узел нефть Пенсильвании, переработку Кливленда и портовые мощности Нью-Йорка. А за месяц до этого три крупнейшие нефтеперерабатывающие компании Кливленда заключили с Гулдом контракт на покупку 25 % акций Allegheny.

Партнерами Гулда по Allegheny стали Rockefeller, Andrews & Flagler; Clark, Payne & Company и Westlake, Hutchins & Company. Обошлась нефтяным компаниям эта покупка ровно в 1 долл. Реальная же стоимость пакета (исходя из уплаченной Гулдом суммы в 250 000 долл. за всю Allegheny) составляла минимум 62 500 долл. (почти 2 млн долл. в эквиваленте 2021 года)[44].

Это был классический картель (скрытый сговор), но оформлен он был почему-то открыто – прямым контрактом. Модель только начинала свою жизнь, набирала обороты. Деловые принципы и нормы приличия (допустимая степень публичности) оттачивались на ходу, корректировались и стандартизировались на уровне юридической практики. Создавались прецеденты, формировались правовые нормы.

В обмен на 25 %-ную долю в Allegheny Гулд получил не 1 долл., а долгосрочные гарантии загрузки своих трубопроводов и железной дороги. Используя эти гарантии как рычаг, Гулд создаст в конце 1868 года «нефтяную Erie». Новые партнеры Гулда в обмен на гарантии получили скидки на транспортные тарифы, обеспечив себе конкурентное преимущество перед другими нефтепереработчиками Кливленда.

Первая компания-участник сделки с Гулдом (Rockefeller, Andrews & Flagler) была учреждена за год до этого в форме партнерства, и называлась она по фамилиям его участников. Через два года после сделки (1870) партнерство будет преобразовано в акционерное общество Standard Oil с уставным капиталом в 1 млн долл.

Иллюстрация 15. Устав Standard Oil, подписанный акционерами (Джоном Д. Рокфеллером, Генри М. Флаглером, Сэмюэлем Эндрюсом, Стивеном В. Харкнессом и Уильямом Рокфеллером), 1870 год

Вторая компания – участник сделки (Clark, Payne & Company) вскоре перейдет под негласный контроль империи Рокфеллера, а один из ее учредителей Оливер Хазард Пейн позже легализуется в статусе крупнейшего акционера Standard Oil. Впрочем, через три года после сделки с Гулдом в состав Standard Oil войдет вся нефтепереработка Кливленда.

Для поглощения перерабатывающей отрасли Огайо Рокфеллеру потребуется всего один месяц и еще один картельный сговор. То же самое с транспортными компаниями, но на этот раз более масштабный.

Где тонко, там и рвется

Сделка с Гулдом обеспечила Рокфеллеру очень важное преимущество не только над конкурентами в Кливленде, но и над другими центрами нефтепереработки. Нефтяная отрасль Америки складывалась вокруг единственного источника нефти на северо-западе Пенсильвании. Центры переработки располагались в трех штатах: Огайо (Кливленд), Пенсильвании (Питтсбург и Филадельфия) и Нью-Йорке (Нью-Йорк).

Магистральных трубопроводов еще не существовало (технология только создавалась). Транспортировка нефтепродуктов на рынки сбыта (включая экспорт) осуществлялась исключительно водным путем и по железным дорогам.

Кливленд с Атлантикой связывали Великие озера, а канал Эри соединял с Гудзоном. Филадельфию – река Делавэр, которая также каналом соединялась с Гудзоном. Нью-Йорк располагался непосредственно на Гудзоне. Логистически наиболее уязвимым был Питтсбург, соединявшийся с Атлантикой только железной дорогой.

Иллюстрация 16. Схема штата Пенсильвания, в котором проектировался первый нефтепровод (заштрихованная область показывает район проектирования нефтепровода)

По трубопроводной системе Allegheny Transportation Company текла вся сырая нефть Америки. Тарифный контроль над самым узким (бутылочное горлышко) участком транспортировки нефти обеспечил Рокфеллеру стартовые позиции для атаки на нефтеперерабатывающую отрасль Америки. После Allegheny путь нефти шел по воде и железной дороге, которая и стала следующим предметом картельной сделки Рокфеллера.

Прежде чем перейти к следующему картелю Рокфеллера, необходимо на короткий период вернуться к истории с Allegheny Transportation Company. В ней есть один пикантный нюанс, который историографы Standard Oil обходят стороной. А без него трудно объяснимы и сама сделка, и возникновение Standard Oil, и ее взлет до всеобъемлющей монополии.

Создание партнерства Rockefeller, Andrews & Flagler (главный бенефициар сделки с Гулдом и предшественник Standard Oil) обычно описывают с упором на особые деловые качества Генри Моррисона Флаглера, который на долгое время после сделки станет партнером Рокфеллера (Сэмюэл Эндрюс, первый партнер Рокфеллера, вскоре выйдет из игры, продав акции Standard. – Л. К.). Некоторые наблюдатели характеризуют отношения Рокфеллера с Флаглером и вовсе как дружеские.

Вот, например, как эти отношения описывает Дэниел Ергин: «Они (Рокфеллер и Флаглер. – Л. К.) сидели в конторе, друг против друга, вместе работая с черновиками писем к потребителям и поставщикам, отшлифовывая каждое послание так, чтобы оно выражало именно то, что им нужно. В основе их дружбы был бизнес, который они постоянно и с навязчивым упорством обсуждали…»[45]

Деловая идиллия и секрет успеха одновременно. Бережливость и кропотливый труд (воплощение американской мечты). Пикантность ситуации, однако, состоит в том, что на момент создания партнерства Флаглер был банкротом. Настоящей причиной «дружбы» Рокфеллера с Флаглером были не деловые качества последнего, а 100 000 долл., которые внес в партнерство сводный брат Флаглера Стивен Вандербург Харкнесс.

На эти 100 тыс. будет дополнительно куплен еще один крупный завод в Кливленде (некоторые пишут о двух заводах, что с учетом деловой практики Рокфеллера легко объяснимо. – Л. К.). Объем переработки будущей Standard Oil вырастет до 2–3 тыс. баррелей в сутки (начинал Рокфеллер с 505 барр/с), соответственно вырастет объем ежедневной транспортной загрузки. Это станет весомым аргументом в переговорах с Гулдом о скидках.

Харкнесс благодаря своему вкладу займет второе по значимости место среди участников партнерства, но откажется от права голоса в пользу Флаглера. При создании Standard Oil Харкнесс войдет в совет директоров и будет оставаться в нем до своей смерти. Перед смертью Харкнесса Флаглер отойдет от участия в управлении компанией, займется строительством отелей и железных дорог во Флориде. При этом он останется в совете директоров Standard Oil (Рокфеллер всегда держал свое слово).

Нюанс истории с первым картелем заключается, однако, не в личных отношениях Рокфеллера с Харкнессом и Флаглером, а в происхождении 100 000 долл.

Свой капитал Харкнесс сделал на перевозках нефти от мест добычи до ее переработки. Иными словами, он содержал несколько команд тех самых тимстеров, заработки которых были уничтожены Allegheny Transportation Company. Обстоятельство, которое делает понятным теневой статус Харкнесса в партнерстве (ментальность тимстеров, возможные последствия), а также реальную роль и значимость в нем Флаглера.

Свой бизнес по транспортировке нефти Харкнесс продаст в 1866 году, в 1867-м он вступит в партнерство с Рокфеллером, а в 1868-м будет заключена сделка в 1 долл. с Allegheny Transportation Company, которая добьет самостоятельный транспортный бизнес тимстеров в «Нефтяном районе». В 1870-м на базе партнерства Rockefeller, Andrews & Flagler будет создано акционерное общество Standard Oil с крупнейшим на то время капиталом в 1 млн долл. (20,5 млн в эквиваленте 2021 года).

Это был первый опыт реальной (непубличной) бизнес-практики Рокфеллера. Первые уроки, первые ошибки и первый вывод: где тонкое место, там уязвимость, там место для атаки, там точка роста.

Следующим картелем Рокфеллера станет South Improvement Company («Южная компания по благоустройству»). Компания со столь благочестивым названием не имела никакого отношения ни к Югу, ни к благоустройству, если, конечно, таковым не считать переустройство нефтепереработки Кливленда под Standard Oil. Переустройство, которое позже будет названо «Кливлендская резня».

Всего за месяц Standard Oil возьмет под свой контроль 23 компании, 18 из них были нефтеперерабатывающими заводами, и только одна компания располагалась не в Кливленде[46]. За этот месяц перерабатывающие мощности Standard Oil вырастут примерно в четыре раза, до 10–12 тыс. баррелей в сутки.

Это была действительно резня, Варфоломеевская ночь, безжалостное уничтожение, аннигиляция конкурентов. Речь не шла о покупке. Владельцев независимых компаний ставили перед выбором: либо вы входите в Standard Oil, либо банкротство. Предложение выглядело не просто выгодным и убедительным. Благодаря South Improvement Company оно было безальтернативным. Выбор у получивших предложение отсутствовал.

Устав South Improvement Company был подписан 18 января 1872 года. Подписанию предшествовала целая серия (начиная с ноября 1871 года) закрытых встреч будущих акционеров, каждый из которых давал слово джентльмена сохранять конфиденциальность переговоров и достигнутых по их итогам соглашений. Договариваться было о чем, и что хранить в секрете тоже было.

Идея картеля состояла в удушении независимой нефтепереработки только в одном месте – непосредственно в «Нефтяном районе» (Ойл-Крик). Точнее, эта идея декларировалась на совещаниях, так как она была выгодна всем участникам переговоров: и нефтепереработчикам, и железнодорожным компаниям.

Керосин тогда получали прямогонным способом, буквально «выпаривая» его из нефти при атмосферном давлении (перегонный куб). По сравнению с современной нефтепереработкой процесс носил примитивный характер. Завод по переработке нефти был несложным и не требовал особых технических условий, оборудования и затрат.

Вполне логичным выглядел шаг нефтяников Ойл-Крик, которые стали развивать собственную нефтепереработку в противовес уже сложившимся центрам производства керосина. В таком варианте расходы на транспортировку сырой нефти обнулялись, норма прибыли резко возрастала. Правда, железнодорожники при этом лишались огромных объемов перевозки сырой нефти до Кливленда, Филадельфии, Питтсбурга и Нью-Йорка.

Чтобы понять, о каких потерях шла речь, надо вспомнить, что выход прямогонного керосина из малосернистой светлой нефти Пенсильвании в среднем составлял 30–40 % по отношению к загрузке (зависит от скважины, условий добычи и температуры перегонки. – Л. К.). К 1870 году объем нефтепродуктов, производимых непосредственно в Ойл-Крик, достиг примерно 10 000 баррелей в сутки, что было сопоставимо с объемом переработки Кливленда.

Соответственно железные дороги лишались перевозки примерно 35 000 баррелей сырой нефти в сутки, 1 000 000 в месяц и почти 12 000 000 баррелей в год. При ставке фрахта до Нью-Йорка в 2,56 долл. за баррель в деньгах это составляло почти 90 000 долл. в день (1 млн 861 тыс. долл. в эквиваленте 2021 года), 2,5 млн долл. в месяц (около 52 млн по курсу 2021 года) и 30,7 млн долл. в год (635 млн по курсу 2021 года).

Нефтяники Кливленда, Филадельфии, Питтсбурга и Нью-Йорка использовали убытки железных дорог от развивающейся в Ойл-Крик нефтепереработки (упущенная выгода, постоянные тарифные войны) как повод для сговора. В реальности целей у картеля было гораздо больше, чем одна.

Еще одной такой целью, к примеру, была необходимость сократить переработку в принципе. Объем нефтеперерабатывающих мощностей Америки составлял тогда 40 000 баррелей в день, а рынок сбыта не превышал 16 000 баррелей керосина[47]. Нездоровая конкуренция за сырье провоцировала постоянную внутреннюю ценовую войну, снижая порой рентабельность до нуля.

Все участники картеля играли в двойную, а некоторые – в тройную игру. Кливленд, Филадельфия и Питтсбург хотели захватить (или уничтожить) нефтепереработку Нью-Йорка (самая низкая рентабельность, самое длинное плечо прогона сырой нефти). Цель, разумеется, не озвучивалась, ведь она противоречила интересам транспортных компаний – участников картеля.

Цели Рокфеллера простирались еще дальше. Сначала захват нефтепереработки Кливленда, потом коллективная атака на Нью-Йорк, а следующими должны были стать уже Питтсбург и Филадельфия. У Кливленда была самая удобная транспортная логистика, а значит, самая высокая рентабельность, если не считать, конечно, собственную переработку в «Нефтяном районе», которую и следовало задушить в первую очередь.

«Наш план» – «Кливлендская резня»

Среди историографов Standard Oil принято считать, что соглашение по South Improvement Company не успело вступить в силу и никаких последствий не имело. Действительно, устав South Improvement Company был утвержден 18 января 1872 года, а уже 25 марта железные дороги расторгли свои соглашения с компанией, и 2 апреля картель прекратил существование[48].

На антимонопольных слушаниях следственной комиссии Палаты представителей Конгресса США против Standard Oil в 1888 году Флаглер с чистой совестью скажет, что South Improvement Company за время своего существования (2 месяца) не заключила ни одной сделки ни на 1 долл. Правда, президент South Improvement Питер Уотсон успел оформить несколько контрактов с железнодорожными компаниями, но уже через несколько недель они были расторгнуты по взаимному согласию.

На деле так оно и было. Однако этих «несколько недель» недействующих контрактов South Improvement с железнодорожными компаниями хватило для того, чтобы Standard Oil успела «вырезать» всю нефтепереработку Кливленда, а за следующие семь лет подмять под себя всю нефтяную отрасль Америки, включая добычу и строительство магистральных нефтепроводов.

Соглашение с South Improvement Company заключили три железные дороги, связывающие «Нефтяной район» с центрами нефтепереработки и портами экспортной отгрузки керосина (Erie Railroad, Pennsylvania Railroad и New York Central Railroad). Весь товаропоток картеля, по соглашению, разделили пропорционально длине и значимости дорог: Pennsylvania Railroad получала 45 % фрахта, Erie и New York Central – по 27,5 %.

Нефтепереработчики, гарантировавшие железным дорогам объем загрузки, взамен получали скидки на транспортные ставки (40–50 % на нефть и 25–50 % на керосин). К примеру, ставка фрахта из «Нефтяного района» в Нью-Йорк составляла 2,56 долл. за баррель, а участники South Improvement Company платили всего 1,5 долл. Мало того, South Improvement получала 1,06 долл. (размер скидки) в виде компенсации с каждого барреля сырой нефти, транспортируемого другими отправителями, которые не входили в картель и оплачивали полную стоимость фрахта.

Таким образом, вошедшие в South Improvement Company нефтеперерабатывающие компании должны были получать дополнительную прибыль (возвратные отчисления – drawback) от перевозок нефти других компаний. Правило вводилось в отношении перевозок на всех трех железнодорожных линиях. В целях контроля железнодорожные компании брали на себя обязательство отправлять в South Improvement все накладные на транспортируемую нефть независимо от ее происхождения и пункта загрузки.

При учреждении South Improvement Company ее уставный капитал в 200 000 долл. разбили на акции по 100 долл. каждая и разделили между участниками так, чтобы ни у кого не было контрольного пакета. Нью-Йорк получил 180 акций, Питтсбург – 495, а Филадельфия – 505. Еще 720 акций были разделены между двумя компаниями Кливленда. Standard Oil получила 540 акций, а 180 достались Оливеру Пейну из Clark, Payne & Company.

Представитель железнодорожников и президент South Improvement Company Питер Уотсон получил 100 акций компании. Железнодорожники на дополнительную прибыль от скидок не претендовали, так как на предварительных закрытых совещаниях было принято решение, что они поднимут тарифы выше уровня собственной рентабельности, чтобы удушить независимых переработчиков. 100 акций обеспечивали транспортникам контроль при голосовании (решающий голос, «золотая» акция).

Однако равными условия раздела акций были только номинально, реально контроль принадлежал Standard Oil. Оливер Пейн из Clark, Payne & Company к тому моменту уже был человеком Рокфеллера, они вместе участвовали еще в первом картеле с Allegheny Transportation Company Гулда. Позже Пейн станет одним из ведущих акционеров Standard Oil.

Нью-Йорк в картеле представлял Джабез Абель Боствик, учредитель компании Bostwick & Tilford. Однако никаких доказательств причастности Боствика к переработке нефти в нью-йоркских источниках не существует. В справочнике Trow 1866/67 года (том 80) Боствик впервые упоминается как торговый агент (к этому моменту в Нью-Йорке уже обоснуется Уильям Рокфеллер. – Л. К.). По факту Bostwick & Tilford представляла интересы Standard Oil в Нью-Йорке. Джабез Боствик и Генри Морган Тилфорд (второй учредитель), как и Пейн, позже тоже станут акционерами Standard Oil и займут в ней руководящие посты.

О контроле за голосами транспортников Рокфеллер позаботился заблаговременно, поэтому Питер Уотсон был подконтролен Standard Oil[49]. Накануне учредительного собрания South Improvement Standard Oil увеличила уставный капитал с 1 до 2,5 млн долл. (55,5 млн по курсу 2021 года). Акции не выпускались в свободное обращение (Рокфеллер исключал в своей практике алкоголь и биржевые игры. – Л. К.). Часть из них отойдет представителям железнодорожных компаний, а часть будет использована для интеграции нефтеперерабатывающих заводов Кливленда.

Контракты South Improvement с тремя железнодорожными компаниями были подписаны в январе 1872 года, а во второй половине февраля фрахтовые ставки на транспортировку из «Нефтяного района» были повышены на 40–50 % во всех направлениях. В Ойл-Крик моментально вспыхнули беспорядки, был создан «Союз производителей нефти», возглавил который Джон Дастин Арчболд. Отгрузка нефти в адрес участников картеля была остановлена на 60 дней (первое в истории нефтяное эмбарго).

Нью-Йорк (не Боствик и Тилфорд, а реальные представители местной нефтепереработки. – Л. К.) встал на сторону «Нефтяного района», создав ассоциацию по защите своих интересов. В Ойл-Крик отправился специальный комитет для координации действий ассоциации с нефтяниками. Возглавил комитет Генри Хаттлстон Роджерс из Charles Pratt and Company, владевшей нефтеперерабатывающим заводом в Бруклине.

Железнодорожные компании остались без трафика и через месяц после повышения тарифов (28 марта) отозвали свои контракты с South Improvement. 2 апреля картель прекратит существование, а 7 мая Комитет по торговле Конгресса США, закрывая расследование по жалобе нефтяников Нью-Йорка и Ойл-Крик, назовет South Improvement Company одним из самых «крупных и опасных заговоров, когда-либо предпринимаемых в стране».

На этом официальная историография Америки закрывает последнюю страницу грязной истории с South Improvement. Считается, что картель не состоялся, никаких последствий не имел, и Рокфеллер вынужден был для консолидации отрасли применить план Б («наш план»). В качестве его инструментов называют некие особые финансовые таланты Рокфеллера. Суть талантов никто не раскрывает, упор вновь делается на бережливость и непревзойденную обольстительность главы Standard Oil.

На самом деле картель состоялся и имел колоссальные последствия для нефтяной отрасли Америки и всего мира. Состоялся в той части, в которой он и был подготовлен (не в «Нефтяном районе», а в Кливленде). Воспользовался картелем тот, кто его готовил. Извлек выгоду тот, чье целеполагание было глубже и основательнее. Автор проекта.

Объявление о повышении тарифов стало сигналом к атаке, которую Рокфеллер подготовил сильно заранее. Здесь и дополнительная эмиссия акций («обещания денег») Standard Oil, увеличившая в два с половиной раза уставный капитал. И контроль над Allegheny Transportation Company («бутылочное горлышко» Ойл-Крик). И даже эмбарго на отгрузку нефти со стороны «Нефтяного района» непосредственно в Кливленде работало на «наш план» Рокфеллера.

В год, предшествующий атаке, Standard Oil объявила о выплате сумасшедших по тем временам (40 %, или 400 000 долл.) дивидендов. А буквально накануне атаки в деловой среде Кливленда будут обсуждать бухгалтерские отчеты компании (уставный капитал, денежные резервы, прибыль). Информация каким-то «загадочным» или «случайным» образом попала в публичное пространство.

Это был, пожалуй, первый случай использования информации в качестве оружия (public relations) в конкурентной борьбе. «Разгребатели грязи» и Ида Тарбелл, ставшие информационной артиллерией в войне администрации Теодора Рузвельта против Standard Oil, как общественное явление появятся много позже.

Все было сделано очень быстро, буквально по щелчку пальцев. Удушающие тарифы South Improvement Company просуществовали всего месяц (с середины февраля до середины марта). Одновременно были подняты судоходные тарифы на транспортировку по системе Великих озер. За этот месяц Standard Oil сломала и подмяла под себя 17 заводов (всю нефтепереработку) Кливленда. Именно так – сломала и подмяла («обобществила»). Покупка не входила в «наш план» Рокфеллера.

Владельцам нефтеперерабатывающих компаний по очереди (некоторые историографы считают, что одномоментно) был предложен единственный способ избежать банкротства – стать акционером Standard Oil. Проектное предложение звучало очень коротко: «Возьмите акции Standard Oil, и ваша семья никогда не будет знать нужды».

Иллюстрация 17. Акция компании Standard Oil, выпущенная 1 мая 1878 года

Стоимость предбанкротных заводов определялась ценой оборудования, затраты на инвестиции и техническое обслуживание не учитывались. Имущество конкурентов просто ставилось на баланс Standard Oil по остаточной стоимости (модель будущей «Большой приватизации» советского наследства. – Л. К.).

Сколько реально Рокфеллер сломал и подмял под себя компаний за месяц действующих (которые якобы не действовали) тарифов South Improvement, точно неизвестно. Директоров поглощенных компаний, которые согласились на сделку, Standard Oil оставляла на своих местах, зачастую даже бланки и печати у новых подданных империи оставались прежние.

Невинс считал, что под контролем Standard Oil оказалось 34 % нефтеперерабатывающих мощностей Америки[50]. Но на Кливленде Рокфеллер останавливаться не собирался. В дальнейшем «резня» будет продолжена в Питтсбурге, Филадельфии и Нью-Йорке…

Путь к господству

До «резни» в Кливленде ключевым принципом, который Рокфеллер закладывал в основу империи, был контроль над нефтепереработкой (центр формирования прибавочной стоимости). История с South Improvement Company добавила еще два базовых для отрасли принципа.

Во-первых, на практическом уровне (институционально) было доказано, что контроль над транспортировкой нефти (связность) обеспечивает контроль над всей отраслью (добыча, переработка и сбыт). А во-вторых, нефтяная война в Ойл-Крик (эмбарго «Нефтяного района») показала, что отсутствие вертикальной интеграции (контроль над добычей) делает отрасль уязвимой. Создает несчитаемые риски, делает невозможным долгосрочное инвестирование, лишает эмиссию «обещаний» реалистичного прогноза.

Принципы, установленные и апробированные Рокфеллером в Пенсильвании, лягут в фундамент энергетического рынка планеты, будут реализованы администрацией США на межгосударственном уровне (построение глобальной экономической модели).

Страны – производители нефти (Ирак, Иран, Саудовская Аравия, Канада, Мексика, Венесуэла) превратятся в своего рода «Нефтяной район» для стран – пользователей главного дефлятора роста. Первым будет отведена роль «грязных старателей», вторые станут странами развитого мира. СССР стоял особняком (развивал самостоятельный промышленный проект. – Л. К.), но в общую модель вписывался (экспортировал сырье).

Для утверждения «принципов Рокфеллера» на международной арене необходимо сначала разграничить полномочия внутри модели. Standard Oil будет подвергнута разделу. В систему принятия решений по перераспределению дефляционных эффектов вернут социально-политический фактор, удаленный оттуда вместе с убийством Гарфилда.

Потом потребуется целая серия картельных соглашений нового типа (межстрановых), которые вызовут волну войн (станут ее источником), прокатившихся по всему миру: холодных (дипломатических и экономических) и горячих (первые две мировые в их числе), включая современные цветные революции и прокси-войны.

Страны – производители нефти будут целенаправленно лишены возможности строить производственные мощности, достаточные для переработки всей добываемой ими нефти. Допустимый (но необязательный) уровень – под внутренние нужды. Например, Канада, Венесуэла и Мексика по-прежнему импортируют американские нефтепродукты, производимые из их собственной нефти, которую они экспортируют в США.

«Кливлендская резня» не просто сформировала базовые принципы построения нефтяной отрасли (вооружила Рокфеллера), она подготовила стартовую площадку (плацдарм) для атаки Standard Oil на Питтсбург, Филадельфию и Нью-Йорк. Вместе с резко (в 4 раза) выросшими объемами нефтепереработки Standard Oil выросли и объемы загрузки железнодорожных линий со стороны компании. Рокфеллер получил дополнительные козыри в переговорах о скидках на фрахт.

Прошедшие в 1879 году слушания Специального комитета по железным дорогам Законодательного собрания Нью-Йорка (Комитет Хёпберн) показали, что после скандала с South Improvement Company транспортники продолжили практику предоставления скидок[51].

Главным бенефициаром, по факту единственным (независимые заводы оперировали несопоставимыми объемами), была Standard Oil. Из 6100 курсирующих по железным дорогам Америки нефтеналивных цистерн 5000 принадлежали Standard Oil, а две из трех железных дорог, обеспечивающих весь нефтяной трафик Америки, были по факту инкорпорированы в Standard Oil.

Перед Комитетом Хёпберна предстали руководители нефтяной Erie и New York Central Railroad. Более половины магистральных перевозок этих компаний осуществлялись по системе скидок. Скидка Standard Oil к фрахтовым ставкам по доставке керосина в Нью-Йорк составляла 50 центов, что давало Рокфеллеру преимущество перед конкурентами в конечной стоимости на 25 %[52].

В течение пяти лет после «резни» в Кливленде «коллективный Рокфеллер» сломает и возьмет под контроль 53 нефтеперерабатывающих завода Питтсбурга, Нью-Йорка и Филадельфии. К 1880 году Standard Oil сконцентрирует под своим началом 90 % перерабатывающих мощностей Америки. 22 завода будут с ходу закрыты, чтобы сбалансировать отрасль, прекратить ненужную конкуренцию за нефть и уравновесить сбыт с переработкой.

Захватив позиции монопольного покупателя, Standard Oil в 1879 году опустит цены на сырую нефть в закупке до 0,86 долл. за баррель (23,3 долл. по курсу 2021 года) и стабилизирует рынок. Почти сто лет, вплоть до начала 1970-х годов (отказ США от золотого фиксинга во внешнеторговых расчетах и окончательный переход на импортную модель в энергетике. – Л. К.), цена нефти не перешагивала порог в 2 долл. за баррель.

До слушаний Комитета Хёпберна Standard Oil была персональной империей, состоявшей из различных компаний, бизнесов, лоббистских структур и карманных политиков. Дэвид Хоук утверждает, что об истинных масштабах империи Рокфеллера, как негласного (скрытого от общественно-политического спектра) конгломерата, даже внутри Standard Oil знали не более дюжины человек[53].

Комитет Хёпберна установил, что при номинальном уставном капитале в 3,5 млн долл. реальный капитал Standard Oil в 1879 году составлял 80 млн (2 млрд 168 млн долл. по курсу 2021 года)[54]. Standard Oil царила уже не только на американском, но и на мировом энергетическом рынке. 70 % производимых в США нефтепродуктов отправлялось на экспорт. Керосин Standard Oil освещал дома в Европе, России и Азии (Китай, 400 млн потребителей, был премиальным рынком. – Л. К.).

Перевод под свой контроль нефтедобычи (вертикальная интеграция отрасли – единственно возможный способ контроля за дефляционными эффектами) станет для Рокфеллера велением времени и делом техники. Начнет он с «покупки» ключевых фигур во всех нефтеперерабатывающих регионах, включая Ойл-Крик. В период между 1872 и 1879 годами акционерами и видными функционерами Standard Oil (подданными империи) станут все значимые оппоненты Рокфеллера.

Сразу после «резни» в Кливленде уцелевшие нефтеперерабатывающие предприятия пытались договориться со Standard Oil. В апреле 1872 года (South Improvement Company только что ликвидирована. – Л. К.) будет создана «Национальная ассоциация нефтепереработчиков». Цель у созданной на месте картеля «общественной» организации будет та же самая – консолидация подходов и прекращение неоправданной конкуренции.

Члены ассоциации договорятся о совместных действиях в сфере закупок сырой нефти и ее распределении по согласованным квотам среди своих членов. Отдельным пунктом будет проговорена необходимость выработки общей позиции и ее отстаивания на переговорах с железными дорогами о транспортных тарифах.

Для руководства ассоциацией будет создан Центральный совет. Каждый нефтеперерабатывающий регион выдвинет в него своего представителя. Интересы Питтсбурга и Филадельфии в совете будут представлять бывшие участники South Improvement Чарльз Локхарт и Уильям Уорден. А интересы Нью-Йорка и «Нефтяного района» – бывшие противники картеля Чарльз Пратт и Джон Арчболд. Во главе совета встанет Рокфеллер.

Просуществовала ассоциация чуть более года, до сентября 1873 года. И уже через год коллективный орган консолидации интересов нефтепереработчиков (демократия) будет заменен на индивидуальный диктат (тоталитаризм). В октябре 1874 года Чарльз Локхарт, Уильям Уорден и Чарльз Пратт «присягнут» Рокфеллеру, станут акционерами Standard Oil. В октябре 1875 года падет последний рубеж. К Рокфеллеру присоединится Джон Арчболд, возглавлявший «Союз производителей нефти» Ойл-Крик, когда тот объявил эмбарго на отгрузку нефти в пользу «южного благоустройства» (South Improvement).

Новые акционеры Standard Oil, как и в случае с «резней» в Кливленде, добровольно примут решение о вступлении в ряды подданных империи. Так же как в случае с «резней», накануне переговоров с новыми членами империя объявит об очередных рекордных дивидендах (115 долл. на акцию) и увеличит уставный капитал еще на 1 млн долл. (до 3,5 млн)[55].

Уорден владел самым крупным заводом в Филадельфии, а Локхарт – семью заводами (более половины нефтеперерабатывающих мощностей) в Питтсбурге. Завод Пратта на Лонг-Бич (вкупе с еще двумя заводами, ранее приобретенными Standard Oil через действующего якобы от своего имени Боствика. – Л. К.) подняли долю империи в Нью-Йорке выше 50 %. Арчболд внес в уставный фонд Standard Oil два завода, занимающих 1-е и 3-е места среди заводов «Нефтяного района» (ранее Рокфеллер уже выкупил второй по объемам завод Ойл-Крик. – Л. К.). Независимая нефтепереработка Америки была обречена.

Договоренности, как и ранее, носили закрытый характер (Арчболд не будет принимать участия в заседаниях совета директоров Standard Oil до 1 октября 1878 года). Знали о них только сами участники сделок, которые большей частью проводились как перераспределение эмитированных накануне новых акций Standard Oil (обещания будущей прибыли), доля денежных выплат не превышала 20 % стоимости приобретаемых активов. Условия были гораздо мягче, чем во времена «резни» в Кливленде.

Локхарт, Уорден, Пратт и Арчболд станут тайными агентами империи в Нью-Йорке, Филадельфии, Питтсбурге и «Нефтяном районе». Сохраняя формальный статус независимых компаний, они будут участвовать во всех совещаниях конкурентов Standard Oil, заранее информируя Рокфеллера о планах нефтеперерабатывающих предприятий по противодействию имперской экспансии. Кроме того, каждый из них в своем регионе будет выполнять функцию скрытого торгового агента Standard Oil, скупая в ее пользу независимые производства.

В будущем все они станут видными функционерами империи – будут входить в совет директоров. Сын Пратта займет пост корпоративного секретаря, а его партнер Генри Роджерс станет вице-президентом и председателем операционного комитета компании. Локхарт какое-то время будет президентом Standard Oil, а Арчболд после формальной отставки Рокфеллера возглавит империю. Будет каждую неделю приезжать к бывшему патрону в Кикуит на обед за добрым советом, но с подробным отчетом о проделанной работе.

Игры на выбывание

1875 год был переломным для Standard Oil. Нефтепереработка компании превысила 50 % объема отрасли. Поглощение крупнейшей маркетинговой фирмы Луисвилля открыло доступ на рынок сбыта (оптовые и розничные продажи). Контракты с отсроченным исполнением (первые фьючерсы) на закупку нефти (от имени и через Боствика) сняли сырьевые риски. Два своих терминала (на Ист-Ривер и в Вихавкене, Нью-Джерси) закачивали сырую нефть на переработку и осуществляли перевалку керосина, заполняя бочки и канистры для продаж в южных штатах и за рубежом.

Присоединение Devo Manufacturing Company (самая крупная экспортная компания Нью-Йорка, капитал 500 тыс. долл. – Л. К.) с собственным производством жестяных канистр сделает Standard Oil лидером в области экспорта. Транспортировка керосина морем осуществлялась в жестяных банках (танкер изобретут в России братья Артемьевы чуть позже. – Л. К.). Создание United Pipe Lines и выкуп American Transfer Company (трубопроводные компании общей протяженностью 400 миль и пропускной способностью 1,4 млн баррелей. – Л. К.) открыли перед империей новые возможности транспортного контроля, нарастили ее потенциал.

Все новоприобретения Рокфеллера формально сохраняли независимый статус. О росте влияния Standard Oil знали единицы. Совет директоров компании расширялся по отраслевому и территориальному принципу. К 1975 году число его участников выросло до тринадцати. Standard Oil все больше и больше напоминала империю в изначальном смысле этого слова, а заседания исполнительного комитета – заседания Сената.

Локхарт, Уорден и Пратт отвечали за Питтсбург, Филадельфию и Нью-Йорк, а Джейкоб Вандергрифт (продал свой завод раньше Арчболда) – за «Нефтяной район». Джабез Боствик – за закупки нефти, а Джошуа Мэйси-младший – за трубопроводы. Питер Уотсон (бывший президент South Improvement Company) представлял интересы Erie (Гулд покинул Erie после провала картеля), а Уильям Вандербильт – New York Central. Входившие в совет Трумэн Хэнди и Дэвид Илс возглавляли крупнейшие банки Кливленда[56].

Участие в акционерном капитале Standard Oil (система распределения дефляционных эффектов роста экономики) означало гораздо больше, чем бизнес. Через десять лет эти 13 человек станут владельцами медных трестов, железных дорог, трубопроводов, угольных шахт, пароходств, металлургических холдингов, банков, сетевых отелей, курортных комплексов, транспортных компаний и агентств недвижимости… Станут владельцами Америки.

За материальным обеспечением последует теоретическое. Новые отцы-основатели новой Америки (янки) учредят школы, фонды, библиотеки, колледжи, исследовательские институты и университеты. Будут выдавать гранты на исследования в области науки, искусства, социологии, политологии и культурологии. Создадут правовую базу «модели», вооружат теорией и научно обоснуют принципы функционирования мировой экономики. Сформулируют социальное обоснование рынка (онтологическая картина мира на основе спроса и предложения, социальный дарвинизм). Напишут особую, отдельную от мировой, историю Америки и интерпретируют под нее всеобщую историю.

Для понимания масштабов влияния нефти на современный мир (на его формирование и устройство) достаточно сказать, что земля под штаб-квартирой ООН на Манхэттене между 1-й авеню и Ист-Ривер принадлежала ранее Рокфеллеру и была подарена ООН его сыном. Символ США (восьмое, как считают в Америки, чудо света. – Л. К.) Эмпайр-стейт-билдинг тоже был построен Рокфеллером-младшим.

Однако тогда, в 1875 году, для окончательного утверждения на вершине трофической пирамиды Рокфеллеру оставался еще один шаг: необходимо было сломать Pennsylvania Railroad. Это была крупнейшая из трех «нефтяных» дорог. Две другие (Erie и New York Central) империя к этому моменту уже инкорпорировала, представители этих компаний входили в совет директоров Standard Oil, обеспечивая ей скидки и информируя о перевозках конкурентов.

Pennsylvania Railroad являлась самым крупным перевозчиком мира. Ее доля в перевозке нефтяных грузов Америки доходила порой до 80 %, плечо доставки до Нью-Йорка было в два раза короче, чем у New York Central. Только дивидендов компания выплачивала на сумму 25 млн долл. в год[57]. Про главу Pennsylvania Railroad Томаса Скотта говорили, что он «идет по стране, а вслед ему как листья на ветру шелестят депутаты законодательных собраний двадцати штатов». Это был самый серьезный, системный и непримиримый противник Рокфеллера.

После провала South Improvement Company, в которой доля Pennsylvania Railroad была зафиксирована на уровне 45 % нефтяных перевозок (Erie и New York Central получали по 27,5 %. – Л. К.), Скотт осознал, где находится источник денег железных дорог и откуда им исходит угроза. Аллан Невинс, кстати, утверждает в своей книге, что именно Скотт, а не Рокфеллер был главным идеологом South Improvement[58].

Как бы там ни было, но в апреле 1874 года Скотт начал новую игру с Рокфеллером. Действуя через дочернюю Empire Transportation Company (фактический филиал Pennsylvania Railroad, выступавший под флагом независимого перевозчика. – Л. К.), Скотт попытался консолидировать все железнодорожные компании, чтобы единым фронтом вести переговоры с нефтепереработчиками при создании нового картеля.

Соглашение железнодорожников содержало четыре пункта. Первый: рынок нефтяных перевозок делился между Pennsylvania Railroad (50 %), New York Central и Erie (по 25 %). Второй: все нефтепереработчики уравнивались в правах (стоимость фрахта) независимо от объемов перевозки: до Филадельфии – 1,85 долл. за баррель, до Нью-Йорка – 2 долл. Третий: согласованное повышение фрахтовых цен и прекращение тарифных войн. Четвертый: единый тариф на перевозку нефтепродуктов до причалов Нью-Йорка или Филадельфии независимо от места отправления.

Четвертый пункт вырастал из идеи South Improvement, в его основе было желание удушить производство в «Нефтяном районе» (оно снижало объем трафика сырой нефти) и выровнять транспортные условия Кливленда и Питтсбурга с Нью-Йорком.

Согласно этому пункту, стоимость доставки сырой нефти в Кливленд и Питтсбург с последующей перевозкой керосина в Нью-Йорк уравнивалась по стоимости с доставкой такого же количества нефти из «Нефтяного района» на заводы Филадельфии и Нью-Йорка. Плата за фрахт нефти на заводы Кливленда и Питтсбурга из конечных тарифов при этом упразднялась через скидку к основному тарифу.

Четвертый пункт был необходим Скотту, чтобы склонить на свою сторону Кливленд (Рокфеллера). Что касается Питтсбурга, то доставка сюда нефти и последующий перегон керосина в Нью-Йорк обеспечивали базовый объем трафика Pennsylvania Railroad. Альянс Pennsylvania Railroad с нефтепереработчиками Питтсбурга, связанного с «Нефтяным районом» рекой Аллегейни, собственно, и превратил этот город с самой неудобной с точки зрения сбыта логистикой в один из центров нефтепереработки Америки.

Фактически инициатива Скотта носила характер персонального предложения Рокфеллеру поделить власть на двоих: Pennsylvania Railroad – транспортировка, Standard Oil – загрузка.

Через полгода (сентябрь 1874 года) к железным дорогам присоединились трубопроводы по той же схеме скидок для участников общего соглашения, сформировав единый картель транспортников. Устанавливался общий тариф на прокачку нефти по трубопроводам в 30 центов за баррель, но из них только 8 центов оставались каждой конкретной компании, а 22 цента должны были идти в пользу участников соглашения.

Предложение Pennsylvania Railroad о разделе власти в картеле выглядело заманчивым для Standard Oil по своим последствиям и цифрам. Если бы оно вступило в силу, то вся нефтепереработка Америки за пределами картеля попала в его полную власть. Однако в силу оно не вступило, а стало фатальным для Pennsylvania Railroad и лично Томаса Скотта.

В империи не может быть двух центров власти. South Improvement и «Кливлендская резня» опытным путем показали Рокфеллеру значимость транспортной логистики (связность) для отрасли. Где возникает критическая зависимость, там находятся как возможности роста, так и угрозы падения. Отношение к зависимости определяется занимаемой позицией – сверху или снизу. В данном случае – контролем над логистикой.

Все время продолжавшихся примерно год переговоров с Pennsylvania Railroad о новом картеле Рокфеллер, как и в случае с South Improvement, играл в двойную (в чем-то тройную) игру. Руководители железнодорожных компаний совещались в Нью-Йорке и Лонг-Бранче, владельцы трубопроводов – в «Нефтяном районе», а Рокфеллер собирал ведущих производителей нефтепродуктов в Саратоге. Делал он это «легально», с точки зрения Скотта, в рамках достигнутых соглашений о создании общего картеля.

К моменту окончания переговоров Рокфеллер консолидировал под своим началом примерно 30 % трубопроводной отрасли Америки (выкуп United Pipe Lines и American Transfer Company). В присоединившемся формально к предложению Pennsylvania Railroad объединении трубопроводных компаний доля Standard Oil составляла 36,5 % планируемых общих доходов[59].

Более половины нефтепереработки Питтсбурга (семь ведущих предприятий) усилиями Чарльза Локхарта уйдет за это время под начало Рокфеллера, который таким образом возьмет Скотта за его самое уязвимое место. Pennsylvania Railroad лишилась гарантированной базовой загрузки своих линий, а Скотт об этом в силу секретности сделок даже не догадывался, продолжая вести переговоры с позиции силы.

Железные дороги Erie и New York Central будут прочно на уровне интересов интегрированы в Standard Oil, станут владельцами акций, а их представители войдут в совет директоров. Еще одна дорога (Baltimore & Ohio Railroad), связавшая вновь открытые месторождения нефти на реке Огайо с Чесапикским заливом Атлантики, будет кооптирована в Standard Oil на той же основе – главный грузоотправитель.

Рокфеллер возьмет под контроль местную нефтепереработку на Огайо, а на побережье Атлантики в Балтиморе отстроит собственные причалы, терминалы и пакгаузы. Позже, чтобы скрепить отношения еще жестче, Рокфеллер даже выделит Вандербильту (New York Central) и Амаса Стоун (Baltimore & Ohio Railroad) по 1000 акций в своем трубопроводном холдинге с уставным капиталом в 3 млн долл.

Таким образом, на протяжении всего хода переговоров с Pennsylvania Railroad о новом картеле Рокфеллер досконально знал о происходящем на встречах железнодорожников в Нью-Йорке и Лонг-Бранче. Томас Скотт, наоборот, находился в неведении о планах Standard Oil и до конца не понимал всю уязвимость собственного положения.

Фактически Скотт был обречен пойти под нож очередной «резни» Рокфеллера. Через два года (1877) Pennsylvania Railroad будет полностью раздавлена, лишится всех амбиций и займет место в общем ряду подданных империи, займется просто бизнесом. Скотта в 1878 году сразит инсульт, и через три года он умрет.

Уничтожение непокорных

Война на уничтожение между Standard Oil и Pennsylvania Railroad вспыхнула в январе 1877 года, решающее сражение произошло через полгода в июле, в сентябре с амбициями Скотта было покончено, а к 1879 году после двух лет очередной «резни» Рокфеллер установит полный контроль над всей нефтепереработкой Америки.

В одном из своих писем весной 1878 года Флаглер оценивал стоимость общенациональных мощностей нефтепереработки США в 36 млн долл. С учетом независимых производителей, действовавших на условиях аренды или по квоте, писал он, Standard Oil контролировала мощности на сумму 33 млн долл. (91,66 %).

Одновременно была консолидирована трубопроводная отрасль. Standard Oil увеличит уставный капитал подконтрольной United Pipe Lines Company с 3 до 5 млн долл., которые будут использоваться для поглощения независимых компаний через обмен их активов на участие в капитале United Pipe Lines Company. Все по схеме с «обобществлением» независимых нефтепереработчиков.

По утверждению того же Флаглера, к 1878 году Standard Oil контролировала «5/6 (возможно, немножко больше) акционерного капитала трубопроводов». Новые трубы связали месторождения «Нефтяного района» с железнодорожными пунктами Erie и New York Central, ранее связь была только у Pennsylvania Railroad. Еще одна труба в 30 миль соединила южный нефтяной пояс с Питтсбургом, устранив монополию железнодорожной ветки Pennsylvania Railroad вдоль реки Аллегейни.

Четверка ведущих железнодорожных компаний Севера будет выстроена в одну линейку, каждая получит от Standard Oil гарантированную долю нефтяного трафика. Pennsylvania Railroad – 47 % (не менее 2 млн баррелей в год), Erie и New York Central – по 21 %, Baltimore & Ohio – 11 %. В обмен все четыре компании стали выплачивать Standard Oil 10 % комиссионных от перевозок ее нефтяных грузов, а также любых других грузов, перевозившихся от имени Standard Oil.

Управление трубопроводными магистралями будет централизовано и упорядочено. Сырая нефть доставлялась до нефтеперерабатывающих заводов в основном по трубам, а нефтепродукты – по железной дороге. Размер комиссионных Standard Oil от прокачки сырой нефти составлял 20 центов за баррель.

Империя контролировала отрасль практически полностью. По условиям соглашения с железнодорожными компаниями право на комиссию имела любая компания (антикартельная оговорка). Но право это она получала только в том случае, если обеспечит такой же объем нефтяного фрахта как Standard Oil, что было невозможно по определению.

Масштаб «резни» 1877–1979 годов на порядок превзошел «резню» 1872 года, а события, ее сопровождавшие, были намного кровавее. Все ведущие биографы Рокфеллера (Хоук, Флинн, Сегал, Уильямсон, Ергин, Невинс) задаются вопросом: как это стало возможно? Что на этот раз (в отсутствие очередной South Improvement Company) было главным инструментом Рокфеллера?

Отвечая на этот вопрос, биографы Рокфеллера не выходят за пределы онтологии свободного рынка. Но на этот раз к привычной бережливости и скрупулезному учету добавляются такие качества Рокфеллера, как цельность натуры, комплексный подход, энергичность, дотошность, обаяние, сила воображения, прозорливость. Невинс, например, рассказывает историю, как Рокфеллер сэкономил для компании одну каплю припоя на каждую канистру керосина.

Картина в буквальном смысле эпическая. Глава компании стоимостью в 1 млрд долл. (эквивалент 2022 года), наблюдая за разливом керосина по канистрам на одном из своих экспортных терминалов, предложил вместо 40 капель припоя использовать 38. После проверки выяснилось, что 38 капель не гарантируют плотность пайки и некоторые канистры протекают, норму решено было установить на уровне в 39 капель.

В общем, работайте не покладая рук, сберегайте не смыкая глаз, и результат не замедлит себя ждать. При этом ни один биограф Рокфеллера не прошел мимо Великой депрессии 1873–1879 годов в США (такое наименование носил экономический спад до кризиса 30-х годов следующего века. – Л. К.). Депрессия по годам совпадала с экспансией Standard Oil, но никто из историографов Америки, хронологически сопоставляя эти два явления, не связал их по сути. («По сути» будет ниже, пока по хронологии. – Л. К.)

Самым замечательным (или вопиющим) совпадением стала всеобщая забастовка на железных дорогах Америки в июле 1877 года и разгром Pennsylvania Railroad, ее унижение и подписание кабального соглашения со Standard Oil. Причиной забастовки признается регулярное снижение зарплат и периодическое сокращение рабочих мест на всех железных дорогах из-за падения объемов перевозок, вызванного депрессией.

Забастовка носила всеамериканский характер. Но самые ожесточенные события развернулись на железных («нефтяных») дорогах Пенсильвании, а самые кровавые – непосредственно на линиях Pennsylvania Railroad Томаса Скотта. В Питтсбурге (место базирования Pennsylvania Railroad) забастовка превратилась в бойню. С 19 по 28 июля в столкновениях с Национальной гвардией погибло 53 бастующих (включая женщин и детей), 109 были ранены. Погибло 8 гвардейцев, 15 получили ранения[60].

Бунт носил не стихийный характер, а целенаправленный. Жгли локомотивные депо, вагоны и ремонтные мастерские Pennsylvania Railroad. Когда пожарные машины попытались подъехать к местам возгорания, дорогу им перекрыли забастовщики, которые заявили, что их целью является имущество железной дороги, и причинять вред частной собственности граждан никто не будет[61].

Pennsylvania Railroad понесла катастрофические убытки. Пожары уничтожили 39 зданий, более 100 тяговых локомотивов, около 70 пассажирских и почти 1500 грузовых вагонов[62]. Компания попросила у графства Аллегейни 4 100 000 долл., собрать смогли только 2 765 891 долл. Пришлось брать огромные кредиты, от дивидендов в августе и ноябре пришлось отказаться, уставный капитал Pennsylvania Railroad рухнул буквально в одночасье.

Иллюстрация 18. Гравюра «Пожар на Pennsylvania Railroad и в Union Depot», 11 августа 1877 год (гравер М. Б. Лейзер – журнал Harper’s Weekly)

У разгрома, безусловно, были объективные причины и обстоятельства: падение грузопотока, сокращение зарплат, увольнение рабочих, банкротства… Депрессию 1873–1879 годов потому и назвали изначально Великой, что эти негативные явления были обычным делом тогда для всех отраслей промышленности США (хотя здесь есть нюансы, особенно в области перевозок нефти, подробнее об этом в главе 3. – Л. К.).

С 1873 по 1875 год о банкротстве объявили примерно 18 000 предприятий в банковской, строительной, металлургической и лесозаготовительной сферах. Более миллиона человек по всей стране лишились работы[63]. Но история с разгромом Pennsylvania Railroad даже на этом фоне носит особый характер, что обусловлено войной со Standard Oil.

Война началась с подписания соглашения между Pennsylvania Railroad и ее дочерней компанией Empire Transportation Company в январе 1877 года о создании собственного нефтеперерабатывающего комплекса. Соглашение было открытым заявлением о намерениях, а само вторжение Empire на территорию империи Рокфеллера началось намного раньше.

К моменту подписания соглашения Empire контролировала две пароходные линии на Великих озерах общей численностью 20 судов, располагала почти 5000 вагонов и 1500 нефтеналивных цистерн. Трубопроводы протяженностью около 500 миль качали сырую нефть из скважин в хранилища Empire. Собственный терминал в полмили побережья Нью-Йоркского залива был оборудован современными цистернами по 20 000 баррелей емкостью каждая, складами и насосами.

Empire воссоздала вертикально интегрированную конструкцию Standard Oil, но в меньших размерах. Pennsylvania Railroad, оставаясь якобы в стороне, занималась только транспортировкой. При этом перевозка нефти и нефтепродуктов Empire по фиксированным тарифам была одним из главных факторов, обеспечивающих Pennsylvania Railroad ежегодный совокупный доход в 11 000 000 долл. и 10 % дивидендов на капитал в 4 000 000 долл.[64]

Рокфеллер потребовал от Скотта немедленного выхода из нефтепереработки, но получил отказ. В марте Standard Oil закрыла заводы в Питтсбурге и увеличила переработку в Кливленде, лишив Pennsylvania Railroad своего фрахта, что составляло более 60 % объемов ее перевозки. Одновременно Standard Oil снизила цену керосина на всех рынках в пределах досягаемости Empire.

Baltimore & Ohio восстановила транспорт нефтепродуктов Standard Oil на восток, и она вновь открыла свои заводы в Питтсбурге. «Дружественные» Рокфеллеру Erie и New York Central снизили тарифы. Скотт ответил. В итоге Pennsylvania Railroad доставляла нефть в Нью-Йорк по контракту с Empire на 8 центов ниже себестоимости ее транспортировки.

Pennsylvania Railroad держалась до июля, а Empire даже наращивала свои мощности по нефтепереработке за счет прихода к ней независимых заводов с просьбой о защите от Standard Oil. Кровавая бойня в Питтсбурге сломала Скотта, в августе руководители Pennsylvania Railroad вышли на Рокфеллера с просьбой о мировом соглашении. Требование Standard Oil было одно: Empire должна немедленно выйти из нефтепереработки. В обмен Рокфеллер обещал вернуть свой трафик и выкупить нефтяные активы Empire.

17 сентября совет директоров Pennsylvania Railroad официально одобрил сделку со Standard Oil. За нефтеперерабатывающие предприятия, трубопроводы, нефтяные терминалы, нефтеналивные цистерны, буксиры и баржи в гавани Empire было выплачено почти 3 400 000 долл. Кроме того, Standard Oil прокредитовала покупку Pennsylvania Railroad вагонов Empire.

Сделка стала рекордной для того времени по сумме и объему выкупаемых активов (расчеты были произведены наличностью и сразу), но это того стоило. Рост объемов переработки нефти и процента выхода конечного продукта будет только увеличивать значимость транспортных расходов в отрасли. Империя растоптала попытку внутреннего бунта, обозначив границы допустимого на ее периферии бизнеса.

Заплатив за активы Empire и выполнив условия сделки с Pennsylvania Railroad (Standard Oil вернула ранее оговоренный объем трафика. – Л. К.), Рокфеллер продемонстрировал, что он готов делиться, когда речь идет о деньгах, а не о власти. Принцип позже будет сформулирован известным американским гангстером Вито Дженовезе, который стал одним из прообразов главного героя романа Марио Пьюзо «Крестный отец» Вито Корлеоне: «Я против кровопролития. Оно приносит лишние расходы»[65].

Глава 3. Вперед, Standard! Вперед!

Доминантный прорыв

Если о совпадении первой Великой депрессии 1873–1979 годов (сегодня ее называют Долгой) и устроенной Рокфеллером очередной (в масштабах всей отрасли) «резни» судить хронологически, то таланты главы Standard Oil (в соответствии с общепринятой версией) обретают мистический, буквально пророческий характер. Возникает ощущение, что Рокфеллеру действительно благоволил его баптистский бог («Богатство как божья благодать»).

Взгляд на Долгую депрессию и взлет Standard Oil в логике главного дефлятора мировой экономики (социальная обертка термодинамики) систематизируют пророческую версию, перемещают совпадение, возникающее как бы само собой (непринужденно и случайно), из области мистики (откровение свыше) в доступную для рефлексии плоскость (осмысленность).

Понятно, что Standard Oil сознательно кризис не провоцировала, тем не менее она к нему причастна (одна из причин, распорядитель, бенефициар) в силу специфики своей деятельности. Долгая депрессия была первым, но не единственным сбоем новой модели социально-экономического устройства, в которой нефть играет роль дефлятора (драйвера роста) и служит одновременно маркером эффективности (счетчиком роста потребления).

В логике термодинамики, как отмечалось выше, эффективность (конкурентность) открытой макросистемы определяется ее способностью к масштабированию (экспорт негэнтропии). Внешне процесс фиксируется (мы его так видим) как территориальная экспансия заданного образа жизни (колониализм, оккупация). Его внутренним (ненаблюдаемым) содержанием является структурная перепрошивка иных (слабопроектных с точки зрения экспансиониста) моделей под свою (доминантную с той же точки зрения).

Ненаблюдаемым для «слабопроектной» макросистемы (ниже понятие сужается до социума. – Л. К.) процесс перепрошивки делает добровольный, в большей его части, характер. Перепрошиваемый социум внутренне сам соглашается перейти на более «эффективный» формат отношений. Сам себя признает слабопроектным и неэффективным. Выступает в процессе не субъектно, а как объект (пространство роста доминантной модели).

Формальные границы макросистемы/социума могут не меняться и, как правило, не меняются. Меняется понятие нормы, которое влечет за собой изменение научных стандартов и образовательных практик. В культурном контексте переставляются знаки препинания, а в исторической ретроспективе плюсы меняются на минусы, и наоборот. Успехи видятся как провалы и поражения. Поражения – как успехи более эффективной модели отношений.

Не поддающийся культурной перепрошивке (смена плюсов на минусы) социальный материал макросистемы, добровольно (искренне) признавшей себя «слабопроектной», утилизируется за его неэффективностью (объективное препятствие на пути прогресса). «Мы занимались не сбором денег, а уничтожением коммунизма. Это разные задачи с разной ценой», – Анатолий Чубайс очень точно описал задачи и последствия процесса перепрошивки социума. Носителей прежней субъектности в ходе процесса маргинализируют (отказ в способности рационально мыслить).

В логике термодинамики социальный парадокс Поланьи обретает форму антитезы: открытые («живые») макросистемы, в отличие от закрытых («неживых»), законам природы (статика) не подчиняются. Они не равновесные, а экспансионистские. Дело здесь не в том, что законы (схемы, формулы) природы несовершенны, а в том, что любая открытая макросистема (совокупность физиологических процессов и рефлексов) «обучаема». Лю-ба-я…

Согласно принципу Анохина, даже бактерии и инфузории двигаются (плывут) не по термодинамическому градиенту (подвижное равновесие), как считали Анри Ле Шателье и Карл Браун, а по ожидаемому. То есть и бактерии, и инфузории предсказывают (прогнозируют) изменение окружающей среды, действуют на опережение (планируют свое движение)[66].

Принцип Анохина ляжет в основу термодинамической модели рефлексии Владимира Лефевра – оценка сегодняшнего дня с позиции завтрашнего[67]. Эта модель стала альтернативой американской теории игр (математический метод оценки конфликтов и выработки стратегических решений. – Л. К.). За создание нового метода стратегирования Лефевр заплатил эмиграцией из Советского Союза и приглашением на работу в Калифорнийский университет.

Принцип Анохина, термодинамическая модель Лефевра и антитеза парадокса Поланьи камня на камне не оставляют от рыночной (равновесной) модели построения социума. Экспансия открытой макросистемы как модели (механика) взаимодействия с природной средой не всегда доказывает ее внутреннюю эффективность. С известной долей уверенности можно сказать – всегда не доказывает.

Конкурентность макросистемы определяется не законами природы, а способом их использования (интеграция законов природы и мотиваций носителей системной логики. – Л. К.), что и составляет (формирует) цельную модель. В случае с социумом модель осознается (оценка, прогноз, управление) как способ связности ресурсов роста: природных и трудовых. Ее эффективность должна оцениваться не через рост использования природных ресурсов (потребление), а через соотнесенность одного с другим. Идентификация же развития (рост) макросистемы с ее расширением (экспансией) меняет логику оценок и систему принятия решений, подменяет понятие эффективности на прямо противоположное ему.

Экспансионизм – всегда следствие несамодостаточности (неуравновешенность, неполнота) модели. Драйвером здесь выступает не соотнесенность мотиваций с ресурсами, а нехватка последних (прежде всего, энергии), направляемых на поддержание порядка внутри макросистемы (социальная иерархия) и упорядочивание внешней среды (экспансия). Логику Вселенной (энтропию, стремление к тепловому равновесию, термодинамический градиент) социум воспринимает не как норму высшего порядка, а как хаос (угрозу жизни).

Внутренний порядок для социума первичен (несмотря на внешнюю природу целевого показателя эффективности). Он организует (создает) макросистему как субъект мироздания (модель взаимодействия с окружающим миром и другими макросистемами). Без устойчивой внутренней иерархии экспансия социальной макросистемы (проектное расширение модели) невозможна. В обществе помимо правил термодинамики (закон) работает сила воли (политически детерминированный выбор, субъектность).

Социум возникает, когда появляется разделяемая большой группой людей система координат. Критерии оценки (эффективность в их числе) задают целеполагание (градиент движения в окружающем хаосе), диктуют алгоритм принятия решений с отсроченным во времени результатом. Иными словами, формируют проектный подход к будущему (осознание себя во времени и пространстве). Система координат – это софт социума (программное обеспечение, тезаурус), за пределами которого жизни нет (модель умирает).

Переход на «чужие» критерии оценки (софт, система координат, алгоритм принятия решений, целеполагание) – это фундаментальный шаг к культурной аннигиляции (передаче на аутсорсинг своего права выбора). Начало той самой структурной перепрошивки менее «эффективного» социума под более «эффективную» модель отношений (отказ от субъектности в пользу «чечевичной похлебки»).

Принципиально понимать, что за дефиницией «эффективный» здесь скрывается понятие проектности (горизонт планирования, глубина кредита, объем обязательств, уровень мотивации). Переход на «чужую» систему координат (модель) означает эвтаназию Nation State. Меняются принципы и способы самоидентификации нации, размывается социальная база национального проекта (вплоть до ее аннигиляции). Такая макросистема лишается амбиций (демотивируется), становится жизненным пространством (зоной роста, частью пищевой цепочки) для макросистемы с высоким уровнем внутренних амбиций (обязательства, мотивации, ответственность).

Долгая депрессия была не чем иным, как формой экспансии новой доминантной социальной модели, в которой эффективность общественного устройства оценивается через издержки (затраты). Где рост расходов (ВВП) тождественен росту общественного благосостояния, а рост затрат минеральной энергии на преодоление природной энтропии синонимичен росту конкурентоспособности (мандат на экспансию).

Простым примером моторики модели служит заинтересованность Erie, New York Central и Pennsylvania Railroad в наращивании трафика (частный доход) за счет снижения эффективности нефтепереработки (общественные расходы). Рокфеллер эту моторику использовал во время «Кливлендской резни», а позже уже в ходе Долгой депрессии для вертикальной и горизонтальной интеграции отрасли (оптимизация расходов и доходов – монополизация).

К окончанию «депрессии» небольшой треугольник северных штатов Америки, огражденный с одной стороны Бостоном, Нью-Йорком и Филадельфией, с другой – Эри, Кливлендом и Баффало, с третьей – Балтимором, Питтсбургом и Уилингом, монопольно обеспечивал нефтью весь мировой рынок (21 500 000 баррелей в год). Экспорт только одного керосина составлял 551 000 000 галлонов в год, а к 1900 году он вырастет до 740 000 000 галлонов[68].

Помимо керосина были еще солидол, графит, анилин, стеариновые свечи, около 150 видов масел, вазелин, краски, лаки, замазки, пятновыводители, политура. Standard Oil производила из нефти около 300 побочных продуктов. А вскоре на свет появится форсунка Шухова, газовый двигатель внутреннего сгорания Ленуара, бензиновый двигатель Отто, потом Даймлера и Бенца, дизель Дизеля, аэроплан братьев Райт и… жевательная резинка.

Более значимого продукта, который добывается (производится) в одной точке мира (под контролем одной компании, одного человека) и продается по всей планете, никогда не существовало (исторический прецедент). Нефть перестраивала под себя товарные рынки и финансовые потоки, подготавливая почву для новой глобализации (Pax Americana). До замены мировой расчетной единицы с фунта стерлингов на доллар оставалось всего ничего.

На периферии вновь создаваемого мира еще только вызревала русская нефть. Очень скоро конкурентная борьба с альтернативным источником дефляционных эффектов (контроль над ним) станет драйвером Новейшей истории. Приведет к четырем революциям в России (1905 год, февраль, октябрь 1917 года, август 1991 года) и четырем мировым войнам (Первая, Вторая, холодная, «гибридная»).

Для Standard Oil эта борьба обернется фатальным исходом. Переход конкуренции в межгосударственное пространство потребует разборки частной империи Рокфеллера и создания нового механизма связности (модель, алгоритм принятия решений), большей его социализации (обобществление проекта). Принципы и порядок распределения дефляционных эффектов будут пересмотрены (подробнее об этом – в главе 5. – Л. К.).

Долгая депрессия 1873–1879 годов (реально она длилась до 1887 года с отскоком в 1879–1884 годах) станет поворотным моментом, точкой отсчета новой истории мира, мира нефти. Дело в том, что депрессии как таковой, в привычном нам смысле этого слова, не было. Кризис развивался в сфере финансов (способ распределения дефляционных эффектов роста). В промышленном секторе экономики (обеспечение роста) ничего негативного не происходило.

Милтон Фридман и Анна Шварц в работе «Денежная история Соединенных Штатов: 1867–1960 гг.» приводят парадоксальные (с точки зрения современной экономической ортодоксии) цифры. В 1869–1879 годах чистый национальный продукт (NNP) США рос на 3 % в год, реальный валовый национальный продукт – на 6,8 %, а в пересчете на душу населения – на 4,5 %[69]. Мюррей Ротбард называет такие же темпы роста реального валового продукта США на душу населения (4,5 %) в самый разгар депрессии[70].

За десять лет депрессии номинальная заработная плата в США, как пишет Рон Черноу, сократилась на 25 %[71], но реальная зарплата, по свидетельству Ротбарда, все это время оставалась неизменной, а с 1879 по 1896 год и номинальная выросла на 23 %[72]. Причиной стабильности реальных доходов населения в годы депрессии была дефляция. На 50 % упали цены на хлопок и железо, на треть снизились цены на зерно[73].

Вопреки всем монетаристским догмам (необъяснимым образом) дефляция почему-то не привела к рецессии. Слишком большим на стартовом этапе модели (этап разгона) был дефляционный запас (потенциал роста за счет новой энергии). Нефть текла широким потоком, продаваясь по цене ниже питьевой воды. Производительность труда за счет его механизации росла по экспоненте.

Одновременно росли и спрос, и предложение. С 1870 по 1890 год производство чугуна в пяти крупнейших промышленных странах (США, Германия, Британия, Россия, Франция) увеличилось более чем в два раза (с 11 до 23 млн т), а стали – в 20 раз (с 0,5 до 11 млн т)[74]. Добыча угля только в США выросла на 800 %[75].

По свидетельству Дэвида Гласнера и Томаса Кули, несмотря на падение цен на сельхозпродукцию, американские фермеры продолжали расширять производство[76]. Начиная с 1865 года (окончание войны) к концу 1890-х годов посевы пшеницы в Америке выросли на 256 %, кукурузы – на 222 %[77]. Шло активное освоение западных земель, поглощение слабопроектной макросистемы с кормовой базой из бизонов.

Депрессия была формой смены одной доминантной модели на другую (поглощение, экспансия). Не падением общего промышленного уровня, а его перераспределением за счет дефляционного потенциала нефти (ценовая разница между энергозатратами и конечным продуктом). К примеру, средний трактор (типа «Беларусь») по тягловой силе заменяет от 30 до 40 лошадей и от 20 до 30 работников (это без учета зарплат, кормов и ухода за животными. – Л. К.).

Сокращение пастбищ и сенокосов для содержания рабочего скота дополнительно расширяло объемы выращивания зерновых. Один только переход на керосин освободил огромные объемы кукурузы, используемой ранее для производства осветительного камфина.

Нефть резко подняла конкурентность («эффективность») одной макросистемы над другими (способ извлечения сверхприбыли). Новая «дешевая» энергия снижала издержки по всей цепочке создания стоимости как внутри матрицы модели (США), так и на ее периферии (межстрановое пространство). Основной выигрыш получал тот, кто стоял ближе всех к дефлятору (новый источник эффектов роста и способов их оценки).

За годы депрессии новая модель отношений (Pax Americana) буквально смяла старую связность (Pax Britannica).

Десмонд Платт в работе «Экономические аспекты политики Британии в эпоху “Нового империализма”» констатирует: на долю Великобритании в 1870 году приходилось 31,8 % мировых производственных мощностей, а на Соединенные Штаты Америки – 23,3 %. К 1910 году британский промышленный потенциал рухнул до 14,7 % общемирового уровня, а американский вырос до 35,3 %[78]. Это не значит, что британское производство стагнировало. Оно росло, но американское росло на порядки быстрее (находилось ближе к источнику дефляционных эффектов роста).

На начальном этапе депрессии (1873–1879 годы) среднегодовые темпы роста промышленного производства в США составляли 4,7 %, а после 1880 года в течение следующих 20 лет – 5,3 %. В Великобритании они в этот период равнялись 1,7 и 2 % соответственно[79]. Нехватка рабочей силы в Америке покрывалась иммиграцией.

С 1869 по 1879 год население США за счет иммиграции выросло на 17,83 %. Факт, который отчасти объясняет рост потребления (рост ВВП) на фоне дефляции, но делает еще более фантастическим (необъяснимым в логике монетаризма) рост национального продукта США на душу населения. Люди бежали из стагнирующей Европы в мир новых возможностей, мир нефти. Из Старого Света – в Новый.

Долгая депрессия как исторический прецедент (эмпирика новой модели) до сих пор досконально не изучена (эклектична), нуждается в пристальном внимании и переоценке общеизвестных фактов. Мы попытаемся изложить нетрадиционную (неканоническую) версию причин и последствий Долгой депрессии (пересобрать историю на ином понятийном уровне).

В ущерб событийной фабуле в этой главе придется больше внимания уделить теории, чего требует дальнейшая работа. Без детального разбора причин Долгой депрессии невозможно понять механику новой («нефтяной») модели общественного устройства и рационализировать цепочку последующих событий (вся Новейшая история, вплоть до сегодняшнего дня). То есть дальнейшее повествование потеряет всякий смысл.

Первый финансовый пузырь

Среди причин Долгой депрессии называют и пожар в Чикаго в 1871 году, и вспышку гриппа лошадей в Бостоне в 1872 году, и решение Германии прекратить чеканку серебряных талеров в 1871 году, и демонетизацию серебра в США в 1873 году, и Франко-прусскую войну 1870–1871 годов, и наложенную на Францию огромную контрибуцию (200 млн фунтов стерлингов золотом), и даже «Черную пятницу» Гулда 1869 года.

Долгую депрессию считают первым международным (всеобъемлющим, мировым, глобальным) кризисом (паника 1857 года при всей схожести симптоматики таких широких последствий не имела. – Л. К.). Гласнер и Кули в своей Business Cycles and Depressions за точку отсчета принимают обвал Венской биржи 8 мая 1873 года. При этом финансовая паника на Уолл-стрит, перекинувшаяся потом на Европу, началась только через полгода.

А началась Долгая депрессия с того, с чего начинался разгон «нефтяной» модели. С железных дорог.

18 сентября 1873 года о банкротстве объявил системный банк Америки – Jay Cooke & Company (агент правительства по реализации займов Гражданской войны). Банкротство Jay Cooke принято связывать с коррупционным скандалом вокруг строительства Первой трансконтинентальной железной дороги США (известна как Тихоокеанская железная дорога) и финансовыми спекуляциями вокруг строительства Второй трансконтинентальной дороги (Северная Тихоокеанская).

Объединение разорванной между двумя океанами страны (обретение центрального статуса. – Л. К.) являлось для Америки национальным приоритетом номер один. Задачу еще в 1856 году сформулировал 34-й Конгресс США: «Для того чтобы сохранить наше нынешнее положение на Тихом океане, мы должны иметь более быстрые и прямые средства сношения, чем те, которые в настоящее время предоставляет маршрут через владения иностранной державы»[80].

Проект Первой трансконтинентальной железной дороги обрел реальность в годы Гражданской войны. В 1862 году его в силу национальной значимости (единение страны) оформили серией актов Конгресса. По окончании войны проект стал частью политики Реконструкции Юга. Вторую трансконтинентальную (Северную) дорогу Конгресс санкционировал в 1864 году, а строительство началось в 1870 году (уже после войны).

Победа в войне и рост нефтяного трафика разогнали в США железнодорожный бум до уровня золотой лихорадки. Страну захлестнула волна высокорисковых обязательств со слабо прогнозируемым сроком погашения, они дополнительно (вместе с военными долгами) удлинили совокупное кредитное плечо (раздвинули проект в будущее), но при этом размыли проектное содержание модели (общее понимание цели, предсказуемость результата, реалистичность).

С 1868 по 1873 год в США было построено около 33 000 миль (более 53 тыс. км) железнодорожных путей[81]. Первое время основной объем строительства приходился на «нефтяной треугольник» (Пенсильвания, Огайо, Нью-Йорк). Потом появились Первая трансконтинентальная железная дорога, связавшая «нефтяной треугольник» с западным побережьем США, а потом Вторая – между Великими озерами и Тихим океаном.

Строились не просто железные дороги и отдельно стоящие станции. Создавалась новая пространственная конфигурация страны (инфраструктура): доки, причалы, портовые конструкции, вдоль дорог закладывались фермерские хозяйства. Это был политически мотивированный проект на долгую перспективу, на быструю отдачу он не рассчитывался.

Железнодорожный бум втянул в себя огромное количество финансовых игроков. Отрасль вышла на второе после сельского хозяйства место в стране по числу занятых. Строительство трансконтинентальных дорог обеспечивало работой бывших солдат обеих армий, включая новоосвобожденных чернокожих и ирландцев. Срединные (самые сложные, горные) участки возводили главным образом китайские иммигранты.

Основной трафик (выручку) дорогам Востока обеспечивали нефть, нефтепродукты, уголь и железная руда для строительства новых дорог. Запад представлял собой неразведанные земли, заселенные коренными жителями Америки. При строительстве континентальных дорог армия применяла тактику «выжженной земли». Истребляли не только коренных жителей (индейцев), но и их кормовую базу (бизонов).

Ни техасская, ни калифорнийская нефть еще не были открыты. При колоссальном объеме затрат окупаемость новых дорог носила гипотетический (проблематичный как минимум) характер. Базировался инвестиционный бум на земельных грантах (своеобразная ипотека) и субсидиях, выделяемых под строительство дорог федеральным правительством (победившим Север) и властями штатов, по которым та или иная дорога проходила[82].

По железнодорожным путям вглубь Америки, опережая национальные приоритеты и потоки колонистов, продвигалась новая модель взаимоотношений власти и бизнеса, основанная на разделе прибыли (управление ростом, который обеспечил новый дефлятор), – системная коррупция.

Для финансирования строительства каждой трансконтинентальной дороги правительство США открывало кредитную линию, выпуская 30-летние (расчетный срок окупаемости) государственные облигации под 6 % годовых. Как свидетельствует «Отчет о Тихоокеанских железных дорогах» Палаты представителей (44-й Конгресс, первая сессия, 25 апреля 1876 года), только по Первой дороге объем выпуска гособлигаций составил 55 млн долл. (950 млн в эквиваленте 2021 года).

Иллюстрация 19. Карта Северной Тихоокеанской железной дороги, 1900 год (архив Библиотеки Конгресса США)

Гособлигации реализовывались частным инвесторам. Так звучала (и звучит ныне) общепринятая формулировка. В реальности «новые» деньги в строительство никто не инвестировал. Игра шла вокруг нулевой суммы. Расширялся круг интересантов (банки, биржевики, страховщики), каждый из которых выпускал свои облигации (свои «обещания денег», по определению Гарфилда). Ставки на итоговый результат (погашение обобществленного долга) росли в геометрической прогрессии.

В основе своей бум носил характер инфляционного разогрева экономики, чему способствовал отказ от серебра. Серебро в рамках модели Pax Britannica выполняло роль основного платежного средства, своего рода фиатной валюты, обеспечивавшей бо́льшую (по сравнению с золотом) кредитную свободу. Отказ от серебра стал новым (после гринбэков) шагом к еще большей экономической свободе (бумажные деньги), к свободе выпуска и распространения корпоративных обязательств («новые» деньги).

Спекулятивный пасьянс на будущих прибылях вместил в себя весь государственный долг янки, выписанный в счет победы в Гражданской войне. Железнодорожная отрасль стала демпфером, который отсрочил платеж по военным обязательствам. Общий долг модели нарастили, число интересантов расширили. Исполнение «обещаний» отодвинули дальше в будущее.

Американский историк, современник событий Джеймс Форд Родс описывал атмосферу тех лет следующим образом: «Процветание было написано повсюду. Фабриканты занимались поисками рабочих, спрос на рабочую силу постоянно нарастал. Улицы и магазины напоминали муравейник. Повсюду воздвигались новые здания. Цены на сырьевые товары росли, а вместе с ними рос спрос. Казалось, что все вокруг только тем и занимаются, что делают деньги»[83].

Гасить государственные облигации (основа спекулятивного навеса корпоративных обязательств) планировали за счет продажи земли, выделяемой федеральным правительством и штатами, а также предполагаемого (ожидаемого в перспективе) дохода от перевозок. С доходами от перевозок дело не заладилось изначально, а вот земля выделялась исправно.

С 1850 по 1871 год железные дороги получили более 175 млн акров (71 млн гектаров) государственных земель – площадь, превышающая одну десятую часть территории США (больше Техаса). Землю нарезали вдоль дорог для заселения будущими фермерами. С реализацией земли, однако, также возникли проблемы. Сиу и шайенны не желали добровольно отказываться от своего образа жизни (способ преодоления энтропии).

Все тот же отчет Палаты представителей 44-го Конгресса США 1876 года свидетельствует, что из земли, выделенной под Первую трансконтинентальную дорогу, на март 1876 года (строительство завершилось в 1869 году) запатентовано было менее 10 %. «Железнодорожные» долги вкупе с «военными» все это время продолжали торговаться на бирже, многократно наращивая обязательства («обещания» новых денег).

Это был первый классический финансовый пузырь, вздувшийся на «нефтяных» перспективах. 135 лет спустя на тот момент уже бывший глава ФРС США Алан Гринспен, отвечая на вопрос о пузыре 2008 года, охарактеризует его не как форму кризиса модели, а как «способ тестирования новых возможностей роста» (право на экспансию, определение границ и возможностей расширения жизненного пространства. – Л. К.).

Финансовые пузыри, скажет Гринспен, – это результат действия неизменного элемента человеческой природы, проявляющегося как «чрезмерное жизнелюбие» (жажда наживы, алчность. – Л. К.), «надо просто позволить им дойти до своего логического завершения»[84].

Пузырь, вздувавшийся на «нефтяных» перспективах, тестировал «возможности роста» жизненного пространства расходной (долговой) модели организации социума за пределами первичной макросистемы (матрица, «нефтяной треугольник»). Модель буквально проникала в другие макросистемы – осваивала (перепрошивала) социальные уклады, создавая общий (единый) долговой контур.

Изначально «нефтяной» долг (потенциал, тестовое определение возможностей роста) масштабировался, минуя формализованные юридически и охраняемые физически границы государств (ментальная экспансия), менял их политическое содержание (целеполагание), осуществлял перепрошивку социальной базы. Демократизация власти (формальная смены способа самоидентификации социума. – Л. К.) – здесь процесс вторичный (следствие, вытекающее из первопричины).

К 1873 году «чрезмерное жизнелюбие» янки охватило весь промышленный («цивилизованный») мир. По свидетельству профессора истории Скотта Рейнольдса Нельсона, на тот момент две трети американских ценных бумаг торговались за пределами США на ведущих биржах Европы[85]. К началу паники мировой кредитный центр (проектный офис модели) незаметно (скрытно от правительств и центробанков Европы) переехал из Старого Света в Новый.

Когда «нефтяной» пузырь долгов «дошел до логического завершения» (лопнул), факт переезда вскрылся. Стало понятно, что инвестиционные решения в параметрах общей модели теперь принимаются не в Лондоне, а по другую сторону Атлантики – в Нью-Йорке. (Аналогично взрыв пузыря в 2008 году продемонстрировал сдвиг центра тяжести мирового кредита через Тихий океан, из Америки в Китай и Индию. – Л. К.)

После паники 1873 года кредитные (долговые) срывы будут регулярно повторяться. Изъян, как станет понятно позже, носит системный характер, заложен в основу модели. Периодичность срывов даже породит в узкоэкономической (здесь про узкий подход, не про ум. – Л. К.) среде волновую теорию кризисов и подъемов. Приливы и отливы под воздействием циклических сил, по примеру всемирного тяготения, которое Исаак Ньютон назвал невидимой рукой мироздания.

(Позже термин «невидимая рука рынка» будет использован как интеллектуальная ширма для доказательства равновесности рыночной организации социума в подтверждение бессубъектной модели развития социума. – Л. К.)

Отказ от социального контекста (принцип Анохина, «дополнительность» Бора, субъектность Кьеркегора, модель Лефевра, парадокс Поланьи) при анализе открытых («живых») макросистем в пользу сугубо математических подходов (новые пифагорейцы) неизбежно ведет к нумерологии и астрологии (составление гороскопов, визионерство и коучинг). Уводит от реальности в сторону башни Мерлина.

Долгая депрессия – первый эмпирический опыт (проб и ошибок) выхода модели за пределы первичной макросистемы (политический контур, национальные границы США). Трансформация «развитого мира» носила глубинный характер, почти не отражалась на политической географии. К прямой экспансии ядро модели будет готово только в 1944 году, а пузырь долга (объем обязательств) уже тогда, в 1873 году, требовал новых капитальных активов (материальное обеспечение «обещания денег»).

Конструктивный (без разрушения модели) выход из кредитного пузыря всего один – экспансия, рост плеча финансового инжиниринга (проектность, долговое пространство, объем обязательств). Открытая макросистема живет в пространстве и времени. Экспансия модели (система оценок, алгоритм принятия решений, образ жизни) может идти как экстенсивно (освоение новых территорий, человеческих и природных ресурсов), так и интенсивно (экспроприация будущего, расширение кредитного горизонта за счет будущих поколений).

Причиной Долгой депрессии была экспансия во времени (рост «обещаний»), а ее следствием – экстенсивная (территориальная) экспансия за пределами модели, названная позже новым империализмом (раздел Африки и Ближнего Востока). «Новый» – это не про изменение сути и содержания империализма, а про разграничение с первой волной колонизации (Индия, обе Америки, Юго-Восточная Азия).

В евроцентричной картине мира первая волна колонизации носит благородное название эпохи Великих географических открытий. Колонизаторами второй волны вновь формально выступали страны Старого Света, но де-факто они были лишь миссионерами (передовые отряды, авангард) модели, ядро которой зародилось и вызрело в Новом Свете.

Символично, что ближе всех к пониманию природы Долгой депрессии подошли не экономисты, а исследователи «Нового империализма»: британский историограф, марксист Эрик Хобсбаум и политический теоретик, философ Ханна Арендт. Хобсбаум констатировал: западные державы искали новые рынки для избыточного капитала[86]. Диагноз Арендт стилистически был более безупречен: «неограниченное расширение капитала» вызвало «неограниченное расширение власти»[87].

«Новый империализм» не случайно получит дополнительные (синонимичные, но менее известные) определения: «Джентльменский капитализм» и «Империализм свободной торговли». Не случайно и то, что кризис мировой экономики начинался с банкротства американского банка.

Прорыв системы долговых обязательств всегда происходит в кредитном центре модели, а тяжесть основных издержек всегда ложится на ее периферию. Долгая депрессия вскрыла и продемонстрировала этот принцип.

Эмпирика модели

История банкирского дома Jay Cooke & Company, банкротство которого послужило началом Долгой депрессии, как капля воды, отражает в себе предысторию (приводные ремни, причины, набор персоналий) первого кризиса «нефтяной» модели. Коллизий и интриг в истории Jay Cooke & Co хватит для написания пары десятков авантюрных романов и политических детективов.

Банк был учрежден в 1861 году в Филадельфии (Пенсильвания). Через год начнется выпуск гринбэков, и в том же году банк получит право на реализацию 20-летних «военных» облигаций США под 6 % годовых золотом – 500 млн долл. (13,4 млрд в эквиваленте 2021 года)[88]. Jay Cooke & Co будет предоставлен самый широкий доступ к телеграфной сети, что увеличивало масштаб и скорость сделок с облигациями[89].

В 1865 году через Jay Cooke & Co будет продано дополнительно еще три серии государственных облигаций на общую сумму 830 млн долл. (13,8 млрд в эквиваленте 2021 года). Здесь стоит обратить внимание на инфляционную разницу (раздувание кредитного пузыря) между 1862 и 1865 годами – 330 млн старых добрых долларов, что в эквиваленте 2021 года составляет почти 5 млрд при номинально практически равной эквивалентной «цене» (13,4 и 13,8 млрд). Получается, что инфляция в эти годы была выше 22 %.

Решение о размещении облигаций через Jay Cooke & Co принимал Сэлмон Чейз, министр финансов Авраама Линкольна, ранее губернатор Огайо (янки). Чейза считают главным лоббистом, автором гринбэков и основателем современной банковской системы Америки. Его портрет наряду с портретом Линкольна украшал первые банкноты США (см. иллюстрацию 5). После создания ФРС облик Чейза в знак признания его заслуг увековечат на банкнотах номиналом 10 000 долл. (изъяты из открытого оборота, но не аннулированы. – Л. К.).

Работа с «военными» облигациями быстро вывела Jay Cooke & Co в число ведущих банков США (банк откроет филиалы в Нью-Йорке и Вашингтоне), но «Черная пятница» поставит крест на инсайдерских играх с фиатными деньгами. Онтологически «золотая комната» Джея Гулда и Джона Пирпонта Моргана действительно была одной из причин Долгой депрессии. (Залоговые аукционы в России, огромный объем обещаний, игра на ГКО, дефолт… При всем желании трудно не заметить аналогию. – Л. К.)

Через год после «Черной пятницы» перед Jay Cooke & Co откроется дверь в новую «золотую комнату». В 1870 году банк станет эксклюзивным агентом по федеральным облигациям в размере 100 млн долл. (более 2 млрд в эквиваленте 2021 года), выпущенных под новую общенациональную программу – строительство Северной Тихоокеанской железной дороги США (Вторая трансконтинентальная).

За три года в свободное обращение банк выпустит всего 25 % железнодорожных облигаций. Оставшиеся 75 % он использует как залог для эмиссии собственных ценных бумаг («обещания» новых денег). По мнению Чарльза Гейста, когда этот факт стал известен, вкладчики начали быстро покидать Jay Cooke & Co[90]. Видимо, имеется в виду, что отток вкладов привел к банкротству Jay Cooke & Company, общей панике, закрытию на десять дней Нью-Йоркской фондовой биржи и мировому финансовому кризису.

Цифры обанкротившихся в момент паники предприятий и временной период банкротств разнятся в зависимости от источников. Чаще всего фигурирует цифра в 18 тыс. компаний, попавших под каток в первые два года депрессии. В секторе реальной экономики основной объем банкротств пришелся на железнодорожные компании. Общий дефолт по корпоративным долгам (долги 2-го уровня) превысил сумму в 1 млрд долл. (почти 25 млрд в эквиваленте 2021 года)[91].

Джеймс Родс в книге «History of the United States from the Compromise of 1850: 1872–1877» сравнил банкротство Jay Cooke & Co с «ударом молнии среди ясного дня». The New York Times, вышедшая на следующий после банкротства день, описывала его так: «Брокеры застыли как вкопанные, а затем сорвались с мест и побежали с биржи, спотыкаясь друг о друга, в режиме скаковых лошадей, чтобы быстрее добраться до офисов. Времени на раздумья не было. Медвежья клика уже продавала рынок»[92].

Иллюстрация 20. Рисунок «Паника. Набег на Четвертый национальный банк, Нассау-стрит, 20» [The Panic – Run on the Fourth National Bank, No. 20 Nassau Street] (Иллюстрированная газета Фрэнка Лесли, 4 октября 1873 года, с. 67)

Общепринятая версия банкротства Jay Cooke & Co как первопричины глобальной паники больше порождает вопросы, чем дает ответы. Первый и самый очевидный вопрос, почему обанкротился банк, на счетах которого был первоклассный актив – казначейские облигации США с доходностью 6 % годовых в золоте на сумму в 75 млн долл. (1,7 млрд в эквиваленте 2021 года), выписанные под финансирование Второй трансконтинентальной дороги Америки.

При ответе на этот вопрос в канонической историографии США принято ссылаться на коррупционный скандал с финансированием Первой трансконтинентальной дороги – дело Credit Mobilier of America. Этот скандал якобы и спровоцировал банкротство Jay Cooke & Co, когда стало известно, что банк сосредоточил в своих руках 75 % облигаций Второй трансконтинентальной дороги. Скандал действительно был громкий – первый общенациональный.

Если бы пособие по организации мошеннических схем в особо крупных размерах существовало, то под первым номером туда следовало занести Credit Mobilier. Суть скандала с Credit Mobilier заключалась в том, что эта компания за пять лет строительства Union Pacific Railroad (участок Первой трансконтинентальной дороги. – Л. К.) обналичила государственные обязательства на сумму 44 млн долл. (876,6 млн в эквиваленте 2021 года) и вывела их из обобществленного долгового пространство (общие авуары модели).

Credit Mobilier было первым обществом с ограниченной формой ответственности (ООО), первой фирмой-однодневкой и первой компанией, созданной (учрежденной) специально для отмывания государственных обязательств. Наверняка были и другие, но Credit Mobilier стала самой известной среди них. (Созвучна с названием фирмы Ватикана, которую в «Крестном отце» приобретал Майкл Корлеоне. – Л. К.)

Основали Credit Mobilier в 1864 году доктор медицины Томас Кларк Дюрант и международный авантюрист Джордж Фрэнсис Трейн, его считают прообразом Филеаса Фогга из романа Жюля Верна «Вокруг света за восемьдесят дней» (он действительно за восемьдесят дней объехал вокруг света после запуска Первой трансконтинентальной дороги. – Л. К.). Дюрант и Трейн купили в Филадельфии и переименовали на французский манер предбанкротную компанию «Пенсильванское фискальное агентство».

Дюрант стал главой, а Трейн – пиар-лицом Credit Mobilier. Дюрант одновременно занял пост вице-президента в Union Pacific Railroad. Credit Mobilier получила статус генподрядчика национального проекта. Все работы вели субподрядчики, Дюрант лишь выписывал себе счета на оплату и сам же их закрывал. На возврат средств от перевозки грузов и пассажиров никто из «инвесторов» Union Pacific не рассчитывал. Дорога стала источником сверхприбыли уже на стадии строительства.

Обошлось строительство Union Pacific в 50 млн долл., а счет правительству Credit Mobilier выставила на 94 млн. «Прибыль» в 44 млн долл. выводилась на счета «инвесторов» путем выплаты дивидендов акционерам Credit Mobilier, список которых удивительным образом совпадал со списком акционеров Union Pacific.

Используя двойную схему, Дюрант консолидировал мажоритарный пакет акций Union Pacific (создал картель собственников), что было запрещено актами Конгресса о Тихоокеанской железной дороге (не более 10 %). В результате Дюрант манипулировал не только строительными подрядами, но и государственными облигациями, а также земельными грантами, которые распределялись между акционерами железной дороги согласно их доле в уставном капитале.

Компетенции создателей Credit Mobilier и ее филадельфийское происхождение (штаб-квартира Jay Cooke & Co располагалась тоже в Филадельфии) уводят в область конспирологии. Эффект усиливает тот факт, что оба организатора схемы в 1867 году были отстранены от работы. Дюрант стал банкротом и последние 20 лет отбивался от судебных исков, Трейн закончил жизнь в дешевой ночлежке.

Увольнение Дюранта показало, кто реально стоял за аферой. По просьбе Линкольна Credit Mobilier возглавил Оукс Эймс, конгрессмен от штата Массачусетс, член железнодорожного комитета. Президентом Union Pacific стал его младший брат Оливер Эймс. Братские узы обеспечили функционирование прежней схемы. Платежки Credit Mobilier акцептовались, а ее акции в обмен на необходимые инициативы «продавались» конгрессменам и сенаторам США по номиналу (рыночная цена была в два раза выше из-за огромных дивидендов. – Л. К.).

4 сентября 1872 года во время предвыборной кампании Улисса Гранта историю Credit Mobilier опубликовала The New York Sun (информацию газете передал обиженный акционер Генри Маккомб)[93]. В переписке Маккомба с Оуксом фигурировали более 30 политиков, получивших акции Credit Mobilier по номиналу, многократно перекрываемому дивидендами. Почти все фигуранты представляли республиканскую партию (Север, янки).

Иллюстрация 21. Статья о скандале в компании Crédit Mobilier, газета The Sun, 4 сентября 1872 года (архив Нью-Йоркской публичной библиотеки)

Список элитных участников скандала шокировал Америку. Среди самых громких имен были: вице-президент Шайла Колфакс; спикер Палаты представителей Джеймс Блейн; сенатор, лидер фракции республиканцев Роскоу Конклинг; министр финансов, соавтор «Черной пятницы» Джордж Бутвелл; председатель банковского комитета Палаты представителей и будущий президент Америки Джеймс Гарфилд.

Открывшийся в декабре 1872 года (после публикации Sun) 42-й Конгресс США начал расследование в отношении 13 своих членов. Промежуточный отчет 18 февраля 1873 года ситуацию не прояснил. Кто-то из обвиняемых показал, что ему предлагали акции, но он к ним не прикасался; кто-то, что он акции принимал, но вернул их без получения дивидендов; кто-то, что это были его личные инвестиции в бизнес; кто-то, что инвестиции осуществляла жена[94].

Комиссия рекомендовала уволить конгрессмена Оукса Эймса с поста главы Credit Mobilier и конгрессмена Джеймса Брукса с поста правительственного директора Union Pacific. Оба были признаны виновными в подкупе своих коллег-парламентариев. Любопытно, что при этом обвинений в получении взятки никому из властных фигурантов скандала предъявлено не было.

Итоговое голосование по докладу о деле Credit Mobilier of America отложили. На этом скандал и умер. Умер в буквальном смысле этого слова. Оба политика, обвиненных в даче взяток, скоропостижно скончались, не дожив до следующих слушаний Конгресса. Эймс – 5 марта, Брукс – 30 апреля. Основной пакет акций Union Pacific во время паники 1873 года выкупит старый партнер Рокфеллера (как минимум по двум картелям) Джей Гулд[95].

История Credit Mobilier будет иметь глубокие последствия. Вместе с эмпирическими уроками Долгой депрессии она послужит поводом для изменения базового принципа формирования политической элиты США, подчинит ее олигархату, но об этом, как уже упоминалось, далее.

Системный изъян

Очевидно, что история Credit Mobilier не могла вызвать банкротство Jay Cooke & Co. Скорее, ровно наоборот: эта история показала сумасшедшую доходность и полную безнаказанность работы с государственными обязательствами (обобществленный долг) при соответствующем учете взаимных интересов на личном уровне. Тем более она не могла быть причиной мирового кризиса.

Долговой пузырь вздувался не на обязательствах Jay Cooke & Co. Коммерческий банк – эмитент долгов 2-го уровня (деривативы). Проблема была не в банке, а в государственных облигациях Казначейства США. Недоверие в среде финансовых игроков вызвали долги 1-го уровня, обеспечившие «нефтяной» скачок Америки и оплачиваемые, как показала Долгая депрессия, всем миром.

Слишком много «обещаний денег» было выдано в ходе скачка. Кредитное плечо вышло за пределы прогнозного горизонта («ожидаемый градиент»). Экономику забросило далеко вперед. Проект утерял реалистичность (социальная основа), обобществленный долг охватил не рожденные еще поколения. Кредит (финансовый каркас будущего) лишился обеспечения (общественный консенсус вокруг целей развития), гражданский мир распался, в итоге посыпался политический контур модели (иерархия).

Север (янки) потерпел первое после победы при Геттисберге поражение, потеряв сто процентный контроль над проектом. В 1874 году «Сплошной Юг» (традиционная Америка) возьмет под контроль Палату представителей Конгресса США, а в 1877 году едва не приведет в Вашингтон своего президента. Реконструкцию Юга придется остановить, внутри модели сложится новый социальный консенсус («Компромисс – 1877»).

Сутью консенсуса была простая формула: эффекты роста должны охватывать всю территорию проекта, монетизированную «обещаниями денег» (фиатная валюта). Пусть в разной пропорции, но всю. Кто поверил «обещаниям», принял их за систему координат оценки своей эффективности (точка отсчета), становится участником проекта и должен ощущать на себе изменения в лучшую сторону (получать свою долю обещанного).

Много позже (в эпоху глобализации) формулу максимального обобществления проекта через создание единого контура финансовых обязательств (общее целеполагание, общее будущее) отольют в рекламный слоган: «Прилив одинаково поднимает все лодки». Слоган работал до тех пор, пока национальные элиты не осознали (прочувствовали на себе), что у лодок разные размеры и уровень комфорта (круизный лайнер, джонка или ялик). Но и на круизном лайнере тоже есть верхняя палуба с бассейном и теннисными кортами для пассажиров первого класса, а в трюме «общей лодки» – кубрик для мотористов, механиков и обслуживающего персонала.

Как доказал Пикетти в своем неравенстве (r>g), доходность капитала (r – процент) всегда опережает рост экономики (g)[96]. То есть разница в комфорте всегда растет в пользу кредитора (автор общего проекта, распорядитель «общих» эффектов роста). В этом смысле кредит и есть «ожидаемый градиент» (искусственно созданный, спроектированный кредитором вектор движения вперед, в будущее).

Когда разница в комфорте (между r и g) становится критической, консенсус вокруг «общей» цели распадается. «Инфузории Анохина» (ООО) начинают двигаться разнонаправленно, модель входит в стадию глубокого системного кризиса, требующего перераспределения или экономической власти (дефляционные эффекты), или власти политической (подавление субъектности «инфузорий»).

Внутри социума (макросистема) вопрос, как правило, решается относительно мирно – ужесточением властного режима (реакция). На внешнем контуре (межгосударственное пространство) процесс сопровождается кровью – проблема купируется с помощью войн и организованных извне переворотов (революции).

Более предметно эмпирику Долгой депрессии описал Джон Мейнард Кейнс в своей лекции о национальной самодостаточности. Вольный перевод классика звучит так: Англия инвестировала свои накопления в железные дороги США для перевозки британских эмигрантов на новые пастбища, рассчитывая на возвратность, но это был новый «тип организации, который обращал чужие сбережения в собственность спекулянта из Чикаго»[97].

Новый «тип организации» в корне изменил природу мировой экономики. Источником инвестиций (деньги) стали служить не сбережения, а «обещания» будущего роста на основе нового источника энергии (энергетическая плотность нефти раздвинула кредитный горизонт). К 1873 году поток «обещаний» многократно превысил (пережег внутри себя) объем сбережений, превратив инвесторов (Англия и Европа) в должников, а заемщика (Америка) – в кредитора.

Время стало торгуемым финансовым активом, обрело цену в параметрах модели. Стало измеряться в затратах (учет эффектов роста через рост расходов). Проще говоря, чем дальше экономика забирается в будущее (уровень кредита), тем шире и глубже пространство долга (объем обязательств), тем сильнее модель мотивирована (заряжена на экспансию). Тем она эффективней, в логике самой модели, и разбалансированней, в логике термодинамики.

Это и есть тот системный изъян, который приводит модель к периодическим сбоям. Долгая депрессия была первым из них – лопнул пузырь завышенных (необоснованных, заведомо неисполнимых) обязательств. Теоретическое обоснование причин Долгой депрессии (теория долговой дефляции Ирвинга Фишера, «чрезмерное жизнелюбие» в терминологии Алана Гринспена. – Л. К.) появится много позже – в 1933 году, после повторного сбоя системы (вторая Великая депрессия).

В своей теории главной причиной второй Великой депрессии Фишер называет фактор времени – рост реальной стоимости долга в настоящем по сравнению с его заявленной (фиктивной) стоимостью, номинированной в планируемых доходах будущего (общий объем корпоративного кредита плюс процентная ставка по нему). Если совсем упрощенно, то причина в переоценке (завышенной оценке) прибыльности будущего (недооцененность затрат, недофинансирование).

Все, как в описанной Джеймсом Родсом картинке спекулятивного бума («всеобщее делание денег») перед началом первой Великой депрессии в 1873 году. Слишком щедрые обещания были выданы, слишком высокие ожидания были сформированы, слишком радужные перспективы были нарисованы.

Кредитный пузырь лопается тогда, когда становится очевидным, что в прогнозе будущего («ожидаемый градиент») проектантом (кредитор) допущена ошибка. Долг оказывается непомерным, обязательства – необеспеченными, надежды – неоправданными, обещания – необоснованными, перспективы – неопределенными. Стоимость будущего резко подскакивает по отношению к его цене, зафиксированной кредитом в настоящем, превращая инвестиции в убытки.

Будущее буквально теряет цену, становится неопределяемым (бесценным), поднимая ставки в настоящем. Обесценивание будущего требует списания долга (дефолт). Первыми под удар попадают долги 2-го уровня (деривативы первичного долга). Цена банковских активов (залоги) падает, кредит лишается своего обеспечения (рост реальной стоимости по отношению к заявленной), запускается серия банкротств, рушится фондовый рынок. Потребительское кредитование прекращается, потребление (расходы, ВВП) падает, двигатель модели глохнет.

Точкой отсчета долговой дефляции служат гособязательства (национальная валюта, гарантии исполнения долга). Будущее теряет свою цену по отношению к стоимости государственного долга. Государство – эмитент долгов 1-го уровня, системообразующий экономический актор, базовый субъект рынка, опорный кредитор, институт обеспечения связности модели. Здесь важно понимать, что гарантом по долгам 1-го уровня выступают не Центробанк и не валютный рынок (торг).

Гарантом любого долга выступает его эмитент, уровень ответственности которого (кредитное обеспечение) определяется его возможностями по урегулированию долга, включая силовой ресурс. В случае с национальными обязательствами гарантом выступает весь репрессивный аппарат государства, который не допускает создание иного «ожидаемого градиента» (альтернатива утвержденному будущему). Согласно Лефевру, не допускает интерпретации настоящего, изменяющей установленное (многократно закредитованное на 2-м уровне) общее будущее.

Валютный рынок (мир свободно конвертируемых валют) – это площадка для торгов долгами 1-го уровня (государственные обязательства). Конструкт «золотой комнаты» Джея Гулда и Дж. П. Моргана, воплощенный на межгосударственном уровне. Отдав функцию контроля межграничного движения капитала (потенциалы роста, оценка национального будущего) на некую торговую площадку, государство тем самым ставит на кон национальный проект, снимает с себя ответственность за конечный результат. Центробанк здесь выступает не как орган национального регулятора, а как контрагент (служитель) валютного рынка.

Теория долговой дефляции Фишера противоречит господствующей в мировой экономической мысли теории равновесности, которая постулирует: если убрать из процесса государство (отключить регуляторику рынка), то спрос, предложение и цена гармонизируют сами себя. Субъектность (готовность и способность противостоять среде) тут рассматривается как помеха рыночному уравновешиванию.

Так оно и есть, но есть проблема. Заключается проблема в том, что уравновешивание (бессубъектное развитие) открытой макросистемы означает ее упокоение (усмирение, смерть). Именно субъектность создает социум как макросистему – способ (модель) преодоления энтропии (природное стремление к равновесию, осознаваемое человеком как хаос). То есть адепты свободы рынка рассматривают рыночную энтропию не как хаос, а как порядок высшего уровня (высшего по отношению к социально организующему порядку).

В книге The Debt-Deflation Theory of Great Depressions, доказывая несостоятельность теории равновесности (рыночная энтропия), Фишер укажет: «Предполагать, что переменные в экономической организации или какая-либо их часть будут оставаться на месте (в совершенном равновесии) в течение сколько-нибудь длительного периода времени, так же абсурдно, как предполагать, что Атлантический океан может существовать без волн»[98].

А опережая сентенцию Гринспена о «чрезмерном жизнелюбии», Фишер в той же работе напишет: «Я полагаю, что чрезмерная самоуверенность редко приносит какой-либо сопоставимый вред, за исключением тех случаев, когда она загоняет своих жертв в долги»[99]. Справедливости ради надо сказать, что не Фишер первым ввел в экономическую теорию показатель времени как базовый параметр рыночного ценообразования.

Первым с концепцией «межвременного выбора» был Джон Рэй. В работе 1834 года «Новые принципы политической экономии» (переиздана в 1905 году под названием «Социологическая теория капитала») Рэй вернул (так точнее) экономике координату времени, которая определяет относительную ценность одного и того же товара/услуги в разные периоды их приобретения/предложения[100].

Новаторство Рэя было не в том, что он вновь развернул экономику во времени. Рэй социализировал закон спроса и предложения в противовес плоскостной (если можно так сказать, материалистической) концепции рынка Адама Смита. Помимо хронологической линейки (измеряется сегодня процентной ставкой), «межвременной выбор» включает в себя шкалу интеллектуальных изменений (новое знание, осознанность, целеполагание, ментальность).

Иными словами, время меняет не только условия и актуальность выбора («Коня! Полцарства за коня!»). Меняется субъект, делающий выбор/покупку в разные периоды своей жизни (духовный рост или регресс, смерть или ее близость, в конце концов). Тут у теории равновесности возникает неразрешимая проблема. Дело в том, что изменение качественных (субъективных) параметров выбора не поддается количественному измерению, не объективируется.

Внутренний дуализм концепции Рэя станет основой для двух принципиально противоположных экономических школ: количественно-математической (монетаризм) и неортодоксальной австрийской (субъективизм).

Фишер, опираясь на Рэя, разработает теорию процентных ставок, определяющих цену будущего (эконометрика), и положит начало монетаризму. Основатель австрийской школы Карл Менгер, создавая теорию нетрудовой стоимости (определяется не затратами, а предельной полезностью – жизненная необходимость), Рэя не упоминал. Но Ойген фон Бём-Баверк (прямой последователь Менгера) в своих работах дань уважения Рэю отдаст.

Рэя считают основоположником теории эндогенного (внутреннего, без экспансии и поглощений) роста. В смешении с идеями монетаризма эта теория эволюционировала в такие конструкты, как экономика знаний или инновационная экономика (сегодня – цифровая экономика). Человечество упорно стремится математически (по Замятину, «сядем и посчитаем») определить свою судьбу, уничтожить субъектность (саму себя), уравновеситься, стать частью природных сил.

Теорию долговой дефляции отодвинут в сторону и забудут, чему способствовало личное банкротство Фишера. Блестящий математический ум заставлял его до последнего верить в равновесность. Буквально накануне Великой депрессии Фишер убеждал всех, что долг не может быть дефолтирован, так как кредит и обязательства по нему всегда уравновешены. Именно банкротство толкнет Фишера к разработке долговой теории, но к этому моменту он, по официальной трактовке, уже потеряет доверие коллег.

«Экономической библией» на долгие годы станет теория предпочтения ликвидности Джона Кейнса, которая определяет процентную ставку (цена будущего) через спрос и предложение денег в настоящем (здесь и сейчас), что уже само по себе абсурдно[101]. Концепцию «межвременного выбора» Рэя с ее неоднозначностью (невозможность оценить, вписать в модель, субъектные показатели) будут игнорировать. Австрийскую школу маргинализируют.

Теория равновесности монополизирует обществоведческий дискурс. Фишер отвернется от параметра времени и увлечется количественной теорией денег (вернется в лоно монетаризма. – Л. К.). Доминирующей в экономике (главная сегодня общественная наука) станет концепция, объективирующая фиатную валюту. В этой концепции «обещания денег» представлены как самодостаточная сущность, которая не зависит от субъектности источника этих обещаний (эмитент). Долг наделяется собственной, не зависящей от должника потребительской ценностью (фетиш), которая устанавливается в ходе независимых торгов. Должник превращается в кредитора.

Монетаристская концепция ликвидности запрёт себя в логической ловушке под названием «ошибка взаимного определения». В теоретической части монетаризм утверждает: спрос на ликвидность регулирует процентную ставку (отношения в настоящем определяют цену будущего). В реальности все монетаристские исследования и практики опираются на обратное положение: спрос на ликвидность регулируется процентной ставкой (цена будущего определяет отношения в настоящем). Что тут телега, а что лошадь, поди разберись.

Как справедливо отметил в работе «Человек, экономика и государство» один из самых видных представителей австрийской экономической школы Мюррей Ротбард, кейнсианцы относятся к процентной ставке не как к производной от спроса, а «как к некой таинственной и необъяснимой силе, навязывающей себя другим элементам экономической системы»[102].

Реабилитация теории долговой дефляции начнется только в 90-х годах прошлого века. В 1995 году Бен Бернанке, будущий сменщик Алана Гринспена на посту главы ФРС США и «автор» количественного смягчения, в статье про Великую депрессию, подробно исследует положения Фишера о природе долговой дефляции и механизме выхода из дефляционной петли[103].

Бернанке согласится с Фишером в главном: рост стоимости долга 1-го уровня (Фишер называл его набуханием доллара) и сохранение номинальной цены (де-факто обесценивание) долгов 2-го уровня (коммерческий кредит, акции, фондовый рынок) запускают дефляционную петлю. Происходит переоценка обязательств, будущее становится «убыточным» по отношению к вложениям в настоящем, более затратным, неокупаемым, изначально переоцененным (ошибочный градиент).

В 2002 году (перед тем, как возглавить ФРС) в своей (инаугурационной, по факту) речи перед Национальным клубом экономистов в Вашингтоне Бернанке скажет: «Доллары имеют ценность в той мере, в какой ограничено их предложение. У правительства США есть технология печатного станка (сегодня – электронный эквивалент), позволяющая производить почти бесплатно столько долларов, сколько оно пожелает. Увеличив число долларов в обращении, правительство снизит их стоимость с точки зрения товаров и услуг, что равнозначно повышению цен в долларах на эти товары и услуги. В системе фиатных денег правительство всегда может генерировать более высокие расходы и, следовательно, положительную инфляцию»[104].

В 2008 году Бернанке санкционирует исторически беспрецедентную эмиссию доллара, избавив от ответственности (обязательств) эмитентов долгов 2-го уровня за инфляционный разгон ожиданий в период кредитного экспансионизма (рост «обещаний»). Пузырь государственного долга США втянет в себя (поглотит) сбережения всего мира. Согласно Лефевру, настоящее других стран будет переоценено исходя из пересмотренных перспектив будущего Америки (общий градиент движения).

Эмпирика Долгой депрессии ляжет в основу модели долговой экспансии США, которая сначала охватит все мировое пространство, а потом распространится во времени (экспроприация будущих поколений). Без аналогии с сегодняшним днем тут не обойтись. Понимание моторики повторяющихся (системных) кризисов модели позволяет понять ее внутреннюю связность (принципы действия).

Это еще одна причина, почему мы столько времени вынуждены уделить феномену Долгой депрессии. Во второй части работы мы подробнее разберем цепочку долговых кризисов, включая 2008 год, и их связь с главным дефлятором; здесь лишь ограничимся деталями, которые позволят нам избежать логических провалов в дальнейшем повествовании…

Принципы действия

Осенью 2008 года, на пике падения индекса Доу Джонса, The Chronicle of Higher Education опубликовало эссе упоминавшегося уже выше преподавателя истории Колледжа Уильяма и Мэри (W & M) профессора Скотта Нельсона. (W & M – старейший вуз США, его называют «альма-матер нации», позже расскажем о нем подробнее. – Л. К.) Нельсон написал, что грянувший кризис надо сравнивать не с Великой (как это делают все), а с Долгой (по воспоминаниям бабушки Нельсона, настоящей) депрессией[105].

Текст эссе был переведен почти на все европейские языки (отдельно – на корейский). На автора обрушился шквал телефонных звонков от финансистов с Уолл-стрит, а Motley Fool предложил ему написать финансовую колонку на злобу дня. Нельсон на предложение ответил довольно остроумно: «Это странно (символично, на наш взгляд. – Л. К.), если сегодняшний кризис будет анализировать специалист по истории XIX века».

Эссе станет предметом двух публикаций The New York Times. Газета обратит внимание на параллели Нельсона между причинами кризисов 1873 и 2008 годов – запредельное расширение кредитного плеча, выпуск в оборот огромного числа вторичных, производных от основного (государственный долг), финансовых инструментов[106].

Между 1873 и 2008 годами было несколько кризисов модели, развивались они по принципиально единому сценарию. Первый этап: инфляционный разгон ожиданий будущей прибыли («дешевые» деньги), обеспечивающий промышленный рывок. Второй этап: дефляционное схлопывание долга («дорогие» деньги) с последующей фиксацией кредитной экспансии (конфискация созданных в ходе рывка реальных активов).

На практике механизм долговой дефляции (второй этап) действует так. Вы взяли кредит на строительство завода под 8 % из расчета его стоимости, скажем, в 200 долл., а дефляция опустила цену завода до 100 долл. Ваш долг де-факто вырос в два раза (двойная плата), а шансы погасить кредит опустились до нуля, потому что упала еще и цена производимых заводом товаров.

То же самое происходит с ценой денег. Если вы брали кредит под 8 % при инфляции 3 %, то реальная ставка была 5 %. Но если дефляция съест инфляцию до нуля, ваша ставка вырастет до 8 %. С учетом падения стоимости завода и его продукции ваши шансы на погашение кредита падают уже ниже нулевой отметки. В итоге вы отдадите кредитору завод и останетесь еще должны, то есть отдадите все, что у вас есть (было еще до получения кредита).

Дефляция (перетекание средств из будущего в настоящее) – это коррекция. Процесс, обратный инфляционной гонке обещаний (перетекание средств из настоящего в будущее). Recessus (рецессия) – «отступление» (лат.). Если долговую дефляцию не остановить, то после экспроприации новых (созданных на инфляционном скачке) активов сыпаться начинают банки и фондовый рынок (кредиторы 2-го уровня). Изъятой собственности не хватает для обеспечения всего объема выданных «обещаний» (долговой пузырь).

Тут возникает вопрос субъектности регулятора перетока средств в будущее и обратно, кто этот «человек из будущего», знающий его стоимость? Кто (главное, как?) оценивает риски, определяет объем эмиссии долга (глубина кредита) и процентные ставки (цена кредита)? Кто устанавливает правила в этой игре? Кто выгодоприобретатель?

В логике теории равновесности вопрос выглядит риторическим, не имеет ответа. Монетаризм так его и представляет: процент определяется совокупным (бессубъектным, абстрактным) спросом на ликвидность, а уже «цена» денег определяет необходимый объем эмиссии долга (глубина кредита, цена будущего). Как уже отмечалось, «ошибка взаимного определения».

В проектной логике («дополнительность» Бора, принцип Анохина, рефлексия Лефевра, парадокс Поланьи) вопрос носит практический (для понимания модели – принципиальный) характер. И единственно возможный ответ на него довольно прост.

Согласно термодинамике, мир человека (макросистема, социум) упорядочен (не хаотичен и не равновесен, планомерен). Кредитор (регулятор перетока средств) – это субъект (институт, партия, система), создающий свод правил следования «ожидаемому градиенту», кодифицирующий модель связности трудовых и природных ресурсов, юридически скрепляющий ее системой наказаний за отклонение от генеральной линии.

Субъектность здесь ключевой параметр. Кредитор не просто формирует «ожидаемый градиент», он гарантирует его воплощение (безальтернативность будущего), создает зону определенности (предсказуемость результата при соблюдении правил). Берет на себя итоговую ответственность, закрепляет свои обязательства перед социумом документарно (долговые расписки), ставит строительство общего будущего себе в долг.

Политические риски (вариативность будущего, ошибка в прогнозе, временной фактор) рынок не может захеджировать (просчитать математически). Цену будущего (процент) определяет не спрос и предложение денег, а политическая установка (выбор) кредитора, его способность (ресурсы и возможности) нивелировать политические риски, то есть обнулить субъектность других участников проекта.

Процент – это лишь инструмент, способ распределения ответственности, способ оценки перспективы. Кто, в какой пропорции заплатит за будущее и какую выгоду из будущего извлечет: государство (социум, обобществленный долг 1-го уровня) или кредиторы 2-го уровня (корпорации, коммерческий долг).

Вопрос эмиссии долга и процентной ставки разрешается не формулой спроса и предложения (математика), а дилеммой: кредитор определяет (устанавливает) будущее (программа развития) или делает ставки на итоговый результат (торгует рисками на рынке). Первый случай отличается от второго уровнем ответственности и жертвенности.

Кредитора 1-го уровня от кредитора 2-го уровня отличает готовность реально отвечать по взятым на себя обязательствам (не путать с финансовыми потерями), вплоть до ядерного уничтожения Хиросимы. Жертвенность означает не только готовность к самопожертвованию, но и (а пожалуй, что в первую очередь) способность приносить в жертву других субъектов. В жертву вере, идее, власти, деньгам (тут на выбор).

Базовый параметр кредитора 2-го уровня – ограниченная ответственность, использование чужого долга в качестве обеспечения собственных обязательств. Здесь надо понимать, что торговать «обещаниями» под чужие гарантии могут не только корпорации и банки, государства тоже могут выступать в роли своеобразных ООО. Важен не масштаб кредитной эмиссии, а принцип ответственности (историческая субъектность, политическая воля).

На перетекании средств из настоящего в будущее и обратно (способность в настоящем работать с прибылью будущего, конвертировать долг в инвестиции) построена актуальная модель развития. Ее горизонт планирования органичен энергоемкостью (ресурс роста), нефть здесь (шире – углеводороды) выступает обеспечением кредита, а его регулятором – политическая воля (осознанность цели и готовность идти до конца в ее достижении).

Долговая модель практически неограниченно расширила потенциалы роста, но сгенерировала системный риск – угроза ошибки в прогнозе («чрезмерное жизнелюбие»), потеря предсказуемости итогового результата (управляемость). И чем выше потенциал роста (шире кредитный горизонт), тем выше шансы на ошибку.

Почему важна аналогия между 1873 и 2008 годами? Потому что в 1873 году Улисс Грант не решился на то, что в 2008 году проделал Бен Бернанке. Конструктивный (в логике модели – без ее разрушения, как выше отмечалось) выход из дефляционной петли один – эмиссия долгов 1-го уровня, инфляция (обесценивание) первичных обещаний.

В 1873 году в разгар паники на Уолл-стрит, когда ставка кредита овернайт подскочила до 0,25 п. п. (148 % годовых), по свидетельству Нельсона, банкиры умоляли Гранта нарастить эмиссию «бумажных денег», но получили отказ. Через год Конгресс США попытается продавить дополнительную в 100 млн долл. (2,5 млрд долл. в эквиваленте 2021 года) эмиссию и инициирует закон № 617 «Об установлении количества банкнот Соединенных Штатов и обращения национальных банков и для других целей».

Грант наложит на законопроект вето с формулировкой, которую позже повторил в своей инаугурационной речи Гарфилд: «Бумажные деньги – это обещания заплатить, они ценны пропорционально числу монет, в которые могут быть конвертированы (имеется в виду золотой стандарт. – Л. К.). Если валюта страны не конвертируется в монету по номиналу, она становится предметом торговли так же, как и любой другой продукт. <…> Это делает предпринимателя невольным игроком, поскольку во всех продажах, где должен быть произведен будущий платеж, обе стороны думают, какова будет стоимость валюты»[107].

Изначально, под давлением помощников и коллег по партии (янки), Грант склонялся к подписанию закона. Дело не в личных предпочтениях, работал системный принцип. Администрация Гранта и он сам («партия Севера») были частью (плоть от плоти) нового «типа организации». Ее строителями и бенефициарами. Тем не менее Грант сдержал слово, данное им американцам при вступлении в должность:

«Большой долг был взят на себя, чтобы обеспечить нам и нашим потомкам Союз (победу в Гражданской войне. – Л. К.). Для защиты национальной чести каждый доллар государственного долга должен быть оплачен золотом, если иное не оговорено в контракте. Пусть будет понятно: любому, кто откажется хотя бы от фартинга нашего государственного долга, нельзя доверять, это укрепит кредит, который должен быть лучшим в мире»[108].

Монетаристы считают вето Гранта преступлением. Корпоративный долг Америки был дефолтирован, а государственный снижен на 20 %. Сумма погашения составила 435 млн долл. (11,8 млрд в эквиваленте 2021 года). Ежегодные процентные платежи упали на 30 млн долл. В полном соответствии с теорией Фишера доходы будущего («нефтяные» перспективы роста) перетекли в настоящее (к кредитору 1-го уровня).

«Благородство» Гранта из своего кармана оплатили соратники по модели. Система отрефлексирует инцидент и сделает оргвыводы. После убийства Гарфилда олигархат лишит политический класс Америки самостоятельной доходной базы (Spoils system), поставит его в зависимость от корпоративных интересов, ограничит влияние на распределение дефляционных эффектов (ниже расскажем об этом подробнее. – Л. К.).

Грант пошел против системы – против структурообразующего принципа долговой модели роста. Отклонение от «ожидаемого градиента» всегда идет по пути инфляции – перманентное обесценивание будущего по отношению к настоящему. Формула Пикетти (r>g) – прямое требование рынка. Использовать в настоящем доходы будущего без дисконта (страховая премия за возможный отказ от исполнения обязательств. – Л. К.) невозможно.

Инфляция – двигатель внутреннего сгорания модели, обязательное условие использования доходов будущего в настоящем (кредит). Она разгоняет потребление, тем самым наращивает использование нефти (дефлятор). Расширение дефляционного потенциала (пространство для создания добавленной стоимости) увеличивает глубину кредита, что ведет к расширению экономической власти кредитора (право распоряжаться эффектами роста) над получателем кредита (r>g).

У срывов 1873 и 2008 годов общая причина. В первом случае – перетекание сбережений Европы в долговое (обобществленное, юридически упорядоченное) пространство США. Во втором – экспансия американского долга в мировом масштабе (развал Советской империи, «Большая приватизация»). Особенным 2008 год делает тот факт, что «чужие» сбережения были изъяты в пользу кредитора (гарант «общего» долга) в одностороннем порядке. В ходе промежуточных кризисов для этого требовались политические соглашения о пересмотре валютных курсов (Бреттон-Вудские, Смитсоновские, «Соглашение Плаза»).

В условиях конкуренции валют (суверенные системы сбережений и базирующиеся на них режимы инвестиций) одностороннее списание первичного долга одной из стран ведет к межстрановому перетоку капитала (бегству) и ответным действиям (ограничению движения капитала, войне девальваций). В частности, паника 1873 года привела к отмене взаимной привязки валют (первый удар по фунту стерлингов и Pax Britannica).

Односторонний отказ от обязательств возможен только в общем пространстве долга (общее целеполагание). К 2008 году модель стала глобальной, «свободных» макросистем для втягивания в пузырь (экстенсивный рост) не осталось, зато общее пространство долга (монополия на будущее) обеспечила кредитору абсолютное конкурентное преимущество – право на экспансию во времени без оглядки на другие юрисдикции (национальные программы роста).

В 2008 году Бен Бернанке запустит самую масштабную в истории эмиссию долговых обязательств 1-го уровня («количественное смягчение»), обнулив базовую ставку по ним. Сбережения всего мира, номинированные в долларах, будут административно-командным способом (политически) обесценены более чем на 30 %. Стартовал новый этап «Нового империализма» – колонизация (передел) общего будущего.

Бернанке не изобретал ничего нового, он использовал рецепт, который в своей работе по Великой депрессии ранее предлагал Фишер, когда утверждал, что денежная масса должна быть привязана не к золоту, а к торговому обороту. Инфляцию долгов 1-го уровня Фишер называл рефляцией – возвращением цен на уровень инвестиционной окупаемости (уже сделанные долги плюс выплаченные по ним проценты).

Однако «рецепт Фишера» не устраняет изъян (от пут монетаризма Фишер так и не освободился. – Л. К.). Эмиссия (инфляция) долгов 1-го уровня размывает всю систему общественных обязательств, растворенных в коллекторе фондового рынка, адаптирует изъян к новым условиям, пролонгирует модель. Эмиссия расширяет кредитный горизонт, отодвигая точку оплаты дальше в будущее, а устранение изъяна требует его сокращения (дефолт).

Решение проблемы Фишер знал. Он входил в группу экономистов, предлагавших Чикагский план по выходу из Великой депрессии 1929–1933 годов, частью которого было стопроцентное резервирование банковских кредитов. Мера действительно снимает угрозу рецидивов «чрезмерного жизнелюбия», но одновременно она убивает саму возможность долговой «инверсии».

В приложении к кредитору 1-го уровня эта мера аннулирует потенциал роста модели, убивает ее как социально-экономический уклад (способ преодоления энтропии). А эмиссионная активность кредиторов 2-го уровня (ООО) заперта в пределах кредита 1-го уровня, обеспечена и гарантирована им (таргетируется под общий проект).

Возврат долга (обеспечение кредита) доброй волей никак не гарантируется, необходим аппарат принуждения. Кредит всегда номинирован предметно (оформлен в расписках), а долг всегда субъектен (расписки авторизованы). Чья подпись стоит на долговых расписках (кредитные билеты), тот и распределяет эффекты роста (прибыль будущего). Пространство долга совпадает с правовым (обеспечено насилием).

Привязка национального кредита к текущим экспортным доходам (то, что сегодня делает Минфин и Центробанк России. – Л. К.) превращает Nation State в кредитора 2-го уровня, устраняет из экономики «новые деньги» (доходы будущего), сжимает кредитный горизонт, ведет к отказу от национального будущего в пользу общего проекта, перенаправляет инвестиции в экспортные отрасли экономики в ущерб внутреннему рынку (в случае с Россией в сырьевых отраслях процесс был запущен еще при Хрущеве, во второй книге расскажем об этом. – Л. К.).

Будущее слабопроектных макросистем (ООО) финансово подчинено будущему доминантной макросистемы, соответствует ему, и выйти за его прогнозный горизонт не может. Слабопроектная макросистема функционирует в общем проекте доминантной макросистемы, подчиняет свой кредит чужим целям развития.

Один (общий) проект – один (общий) кредит 1-го уровня, один (общий) гарант обязательств, один (общий) контур правил, один (общий) арбитраж, один (общий) субъект…

Три урока долгой депрессии

Первый урок: ответственный кредитор обязан постоянно генерировать, по Бену Бернанке, «положительную инфляцию», а при ошибке в прогнозе (критическое отклонение от «ожидаемого градиента», угроза возникновения дефляционной петли) проводить, по Ирвингу Фишеру, скачкообразную рефляцию разово. В обоих случаях речь идет об эмиссии долгов 1-го уровня – увеличения объема суверенных обязательств (размывание ответственности), рост ставок на будущее (страхование рисков ошибки).

N. B. Кредитная модель растет путем расширения пространства первичного долга (суверенные обязательства), обобществление которого происходит через эмиссию долгов 2-го уровня (деривативы). В кредитной модели единица учета стоимости (эквивалент) оценивает не только уже созданную стоимость (настоящее), но и стоимость, которую еще предстоит создать (будущее). Рост цен обязателен, иначе процент (извлеченный из торгового оборота доход будущего – r>g) неизвлекаем. Экспансия кредитной модели основана на росте долга 1-го уровня. Модель, как осознанная система отношений, невозможна в принципе, если будущее непрогнозируемо (несчитаемо). Кредитная же модель невозможна, если будущее нацелено на сокращение долгового пространства (убыточно, в логике модели). Модель, рассчитанная на рост потребления, не может быть не инфляционной. Объем обязательств на будущее должен превышать объем уже произведенной стоимости (сбережения, источник кредита). Реально эффективная (в логике термодинамики) макросистема, нацеленная на снижение энергозатрат для преодоления энтропии, с кредитной моделью роста несовместима (трактуется как регрессивная, слабопроектная, убыточная).

Второй урок: «жизнелюбие» кредиторов с ограниченной ответственностью (претензии ООО на долю доходов будущего, эмиссия вторичного долга) необходимо сдерживать, иначе чрезмерное отклонение от «ожидаемого градиента» чревато взрывом пузыря. Инфляцию надо таргетировать. В параметрах модели процент определяет объем спроса на кредит (цена будущего), не наоборот. Низкий процент означает высокую определенность (считаемость) будущего, высокий – его неопределенность, несчитаемость. Риск неисполнения обязательств (высокий процент по кредиту 1-го уровня) ведет де-факто к отказу от развития (запрет на будущее здесь и сейчас). Экономически процент в параметрах модели никак не наблюдаем (детерминирован политически). Поэтому Мюррей Ротбард определил его как вещь в себе – «таинственная и необъяснимая сила, навязывающая себя другим элементам экономической системы».

N. B. Инфляция зашита в модель (обязательное условие существования), играет роль обратного клапана, который снижает давление в кредитном пузыре (мягкое списание долга, размывание обязательств). Инфляция прячет политическую ошибку в прогнозе за набором цифр (экономика), позволяет корректировать прогноз, девальвируя «обещания денег» (цена будущего). Тем самым инфляция обеспечивает социальный порядок (внутренняя устойчивость макросистемы), предотвращает политический дефолт модели (растягивает ошибку во времени), делает изъян ненаблюдаемым в коротком временном горизонте. Политический дефолт модели означает признание общественного договора несостоятельным (несостоявшимся); обязательств – неоправданными (неоправдавшимися); долга – неисполненным (неисполнимым); кредита – необеспеченным (непогашаемым). Угроза политического дефолта (смена проекта и его операторов) требует от кредитора 1-го уровня осуществлять контроль над эмиссией обязательств со стороны ООО (десоциализированные, лишенные субъектности псевдогосударства входят в их число. – Л. К.). Чрезмерные амбиции «инфузорий Анохина» формируют вызов эмитенту первичного долга (эквивалент стоимости – способ измерения времени и пространства через прибыль и издержки), ставят под вопрос состоятельность ответственного кредитора и проекта в целом (угрожают общему будущему). Quod licet Iovi, non licet bovi.

Третий урок (главный): управление «ожидаемым градиентом» (недопущение иных интерпретаций будущего) помимо контроля за глубиной кредита (объем эмиссии долга) и его ценой (процент) требует контроля за уровнем обеспечения кредита (добыча и цена нефти, дефлятор). Инфляция (девальвация созданной стоимости по отношению к стоимости, которую предстоит создать, расширение кредитного горизонта) действует строго в пределах дефляционного навеса (в пределах производства добавочной стоимости). Выход за эти пределы ведет к взрыву кредитного пузыря. Объем используемой макросистемой энергии (в логике модели – «закупаемой») для преодоления энтропии, от ее цены и стоимости не зависит (не девальвируется). Процентные игры на дефлятор не распространяются, рост цены на нефть асимметрично множит затраты на всех этапах цепочки мирового производства, сужает пространство добавленной стоимости (потенциал роста модели, эффекты, доступные к разделу). А падение цены ниже инвестиционного уровня ведет к сокращению рентабельного уровня извлекаемых запасов нефти (глубина кредита, предсказуемость будущего). Процент – параметр политический (субъективный), запасы нефти – физический (объективный). Модель заперта в объемах используемой энергии, паразитирует на низкой ее цене. Она живет (функционирует) как сложный механизм перераспределения дефляционных эффектов в пространстве и времени (экстенсивная и интенсивная экспансия долга).

N. B. Модель взаимодействия открытой макросистемы с окружающей средой и другими макросистемами включает в себя множество параметров, тесно связанных между собой. Конкуренция идет не по отдельным пунктам и параметрам (выручка, прибыль, товарооборот, издержки, ВВП – проектные показатели), а по линии общей связности (форма сочленения доступных ресурсов с целью получения определенного/необходимого эффекта – модель развития, упорядочивания энтропии). Любая открытая макросистема (даже самая искаженная) возникает как общественный консенсус (лат. consensus – «согласие», «единство»). Выше отмечалось, что конкурентность социума как макросистемы определяется не экспансией (размер), а внутренней устойчивостью (субъектность, осмысленность, институциональное единство, общность цели). Не законами природы, а согласием общества по предельно широкому кругу вопросов. Базовый вопрос согласия – соответствие образующих макросистему (формирующих социум) принципов распределения эффектов общего роста представлениям этого самого социума о справедливости такого распределения. Именно соответствие, то есть трансформироваться могут как принципы в сторону справедливости, так и представления о справедливости в сторону принципов. Кто устанавливает (осмысливает, идеологизирует, облекает в теорию) модель сочленения ресурсов (создает онтологическую картину мира), тот определяет целевые параметры макросистемы (система координат для принятия решений), капитализирует ее, устанавливает цену будущего, извлекает основную выгоду, осуществляет распределительные полномочия (власть)…

Долгая депрессия очертила модель, дала ей считаемые параметры (ориентиры): кредитное плечо (финансовый каркас будущего), источник кредита (нефть) и его пределы (зона страхования рисков). Источником роста модели является дефляционный навес (объем энергии, используемой макросистемой для преодоления энтропии). Чем ниже цена нефти, тем шире зона создания добавленной стоимости, тем больше эффектов к распределению, тем выше власть кредитора и уровень агрессии модели (экспансионизм).

Кредит регулируется процентом, а его плечо ограничено извлекаемыми запасами нефти (углеводороды). Процент – источник власти кредитора (регуляторный инструмент), способ распределения эффектов (риски и выгоды), возникающих в ходе процесса создания новой сущности (стоимости – в логике модели). Процент определяет цену новой сущности (оценка в параметрах модели, исходя из объема затраченных ресурсов), но не ее значимость (оценка в параметрах жизнедеятельности макросистемы, снижение затрат на преодоление энтропии).

Процесс созидания длителен, протекает во времени и пространстве. Процент пластичен, его можно менять по ходу (положительная инфляция, рефляция). Объем извлекаемых запасов нефти пределен (ограничен физически). Энергоемкость макросистемы (уровень потребления нефти) от процента не зависит, ниже уровня жизнеобеспечения социума опуститься не может. Процентные игры в зоне цена/стоимость энергии оборачиваются игрой с отрицательной (даже не нулевой) суммой, ведут к тотальным потерям как в параметрах модели, так и в параметрах макросистемы. Потерям, не считываемым в коротком прогнозном горизонте.

Оператором и основным бенефициаром модели выступает распорядитель дефляционными эффектами (объем добычи и цена нефти). Формировалась модель вокруг единственного на планете источника новой энергии. Standard Oil («нефтяной треугольник») и фиатная валюта (долговая инверсия) создали Америку в том виде, в каком мы ее знаем. Создали модель социального устройства, по которой сегодня живет весь мир.

Зародилась модель на «нефтяном пятачке» (Тайтусвилл – Кливленд), прошла тестовые испытания Гражданской войной, захватила Новый Свет, переправилась через Атлантику в Старый Свет и стала осваивать мир. Опытным путем было доказано: прибыль (нажива, личная выгода) способна ломать идентичность человека, освобождать его от культурно-исторического бремени. Национальная принадлежность (историческая память), в логике модели, имеет отрицательную стоимость, является балластом. (Именно так, как балласт, была сформулирована проблема Лапши перед Максом в «Однажды в Америке». – Л. К.)

Обогащение, конвертируемое в общественное влияние, то есть власть (принцип, заложенный Рокфеллером в основу построения своей империи), меняет приоритеты индивида (субъектность). Идентификатором личности начинают выступать не общественные принципы (мораль, устои, традиция), а обязательства, взятые на себя в рамках коммерческого контракта. Ответственность перед будущими поколениями (долг) получает количественную оценку (торговое измерение, конъюнктура).

Отличительная особенность модели не в том, что моральные принципы приносятся в жертву коммерческим обязательствам (подтасовываются), а в том, что первое заменяется вторым вплоть до полной идентичности (становится синонимичным). Деньги из эквивалента стоимости превращаются в эквивалент человеческих достоинств. Кредитор попадает в суперпозицию (конструктор будущего, пророк, творец).

После Долгой депрессии сбои модели из-за «чрезмерного жизнелюбия» (в трактовке Алана Гринспена) станут периодическими: с 1873 до 2008 года модель пройдет через целую серию аналогичных (дефляционная петля) кризисов. Экономическая мысль идентифицирует их в рамках рыночной онтологии как цикличные. Однако в логике термодинамики они имеют линейную природу, вызваны общей причиной (носят системный характер).

Причиной кризисов неизменно будет выступать неоправданный рост долгов 2-го уровня (корпорации, ООО) по отношению к долгам 1-го уровня (государство, субъект, исторический актор) – выход за пределы прогнозного горизонта, ограниченного энергоемкостью макросистемы. Если из контекста убрать национальный фактор (модель его не различает, не учитывает как параметр), то причиной следует признать своеволие кредиторов с ограниченной ответственностью («инфузории Анохина»). По Лефевру, иная (приукрашенная, переоцененная, радужная, ошибочная) интерпретация будущего.

Соответственно, разрешение линейных кризисов происходило по единому лекалу (единственно возможный способ) – через жесткую реакцию ответственного кредитора 1-го уровня и возвращение заблудших ООО к общему градиенту (общее кредитное пространство). Первый лопнувший долговой пузырь привел к Первой мировой войне, второй – ко Второй мировой войне, а холодная война (Третья мировая) была способом избежать третьего взрыва пузыря, происшедшего после ее окончания в 2008 году.

Центральным вектором развития модели (цель) станет максимальное обобществление кредита, создание общего пространства долга, общего проекта развития (монополия на будущее). Технически вопрос решался через подавление локальной проектности, уничтожение местечковой субъектности (социальная перепрошивка, культурная вазэктомия других макросистем). Однако общее пространство долга создадут, а ценностно нейтральная (бесплодная) среда (социальная перепрошивка иных макросистем, культурная аннигиляция) сложиться не успеет.

В этом смысле глобальный разлом модели, стартовавший в нулевых годах с подрыва башен World Trade Center на Манхэттене, военизация мировой экономики и эмиссионный взрыв методологически вырастают из эмпирических уроков (англ. empirical learning) Долгой депрессии. Подрыв башен с последующей глобальной контртеррористической операцией был не чем иным, как попыткой ответственного кредитора 1-го уровня путем передела политической власти (подавление субъектности «национальных ООО») избежать глобального передела экономической власти (перераспределение дефляционных эффектов на межгосударственном уровне).

Долгая депрессия стала первым системным сбоем (взрыв пузыря). Рецессия (recessus, откат, отступление, пауза в экспансии) была необходима модели для рационализации полученных уроков (аудит и коррекция). В ходе аудита пришло понимание, что модели не хватает проектности (предсказуемость, управляемость). Сложился слишком большой люфт в узловых точках, слишком много рынка (свобода кредиторов 2-го уровня, порождающая петлю долговой дефляции).

Рокфеллер усвоит уроки Долгой депрессии первым. В январе 1895 года Джозеф Сип («скупающая рука Standard Oil») положит конец биржевым торгам нефтью, объявив, что отныне «ежедневные котировки будут диктоваться из этого офиса»[109].

Ранее (1881) будут стрелять в Гарфилда, упокоение которого на кливлендском кладбище Лейк-Вью (позже там будет захоронен Рокфеллер. – Л. К.) откроет дорогу к смене политической системы покровительства (Spoils system) на систему заслуг (Merit system). Последняя ограничит возможности политического класса США, поставит его в зависимость от олигархата. «Своеволие» Гранта в принятии решения об отказе от эмиссии найдет свой ответ со стороны модели.

Стартует эпоха трестов. Время концентрации бизнеса (укрупнение управленческих систем, систем принятия решений). Время монополий. Время роста проектности (повышение предсказуемости). Надо понимать, что Америка как базовая модель глобализации возникла не из свободного рынка, а из «контроля и учета». По свидетельству Аллана Невинса, Рокфеллер так охарактеризовал эпоху монополизации: «Движение к этому явилось началом всей системы современного управления экономикой. Оно революционизировало способ ведения бизнеса во всем мире. Время для этого пришло. Объединение должно было прийти, хотя все, что мы видели порой, заключалось в необходимости спасения нас от расточительства… День объединения должен сохраниться. Индивидуализм ушел, чтобы никогда не возвращаться»[110].

Забегая вперед, скажем: для того чтобы окончательно усвоить уроки Долгой депрессии, рационализировать их и вписать в регуляторные параметры, сделать социальной практикой, модели пришлось пройти еще через одну депрессию – Великую депрессию 1929–1939 годов. Потребовалась еще одна дефляционная петля, еще один финансовый пузырь, в раздувании которого напрямую участвовали (играли на бирже) главные распорядители демпфером (нефтяные осколки расчлененной империи Рокфеллера).

Многие наблюдатели считают, что в результате расчленения Standard Oil эмитент долгов 1-го уровня (государственный аппарат США) вернул себе контроль над проектом. В реальности это было не расчленение, а симбиоз – новая сделка государства и бизнеса. Именно так – «Новая сделка» – звучало название программы Рузвельта по выходу из Великой депрессии.

«Новый курс» – общепринятый у нас перевод не совсем адекватно отражает суть и смысл рузвельтовских реформ, изменивших Америку и мир. Однако это большая тема для отдельной главы (мы к ней еще вернемся. – Л. К.), а в следующей главе заглянем на другой континент – в Россию.

Глава 4. Зона русской конкуренции

Приоритетная задача

Все исследователи нефти начинают с попытки утвердить исторический приоритет. Разногласия возникают уже на этапе первого упоминания. Американские исследователи начинают с использования нефти индейцами и соляных скважин Огайо. Русские – с выходов нефти на Апшероне и зороастрийских храмов. Попытки сами по себе наивные, главное – они бессмысленные. Нефть существовала задолго до появления индейцев и зороастрийцев.

Приоритеты на отдельных этапах (параметры) не обеспечивают итоговое лидерство (проектность, связность), но пройти мимо них недопустимо, этого требует дальнейшее повествование. Дэниел Ергин, например, свою «Добычу» (книга общепризнана самой полной и законченной историей нефти) построил на приоритетах Америки. Приведем несколько нестыковок, доказывающих, насколько политизирована нефтяная история, и больше возвращаться к этому не будем.

Начинается «Добыча» Ергина с 526,08 долл. Такова была, согласно версии автора, стоимость заказа на разработку метода получения керосина из «горного масла». Выполнил заказ (по Ергину, открыл метод получения керосина. – Л. К.) «преподаватель химии Йельского университета, сын выдающегося американского химика, Бенджамин Силлиман-младший в 1854 году».

Буквально за год до исторического «открытия» Бенджамина Силлимана-младшего в 1853 году львовские аптекари Игнатий Лукасевич и Ян Зех разработали конструкцию керосиновой лампы. В целях доказательства ее эффективности при свете лампы с «не открытым» еще, в логике Ергина, керосином специально была проведена операция в темное время суток.

Первая скважина в Тайтусвилле, с которой Ергин отсчитывает мировую историю нефтяной отрасли, была пробурена Эдвином Дрейком в 1859 году. При этом на Апшероне одна из трех заложенных ранее скважин дала первую нефть на глубине 21 метр за 12 лет до скважины Дрейка, в 1847 году, правда, не в промышленных масштабах. Ранее нефть на Апшероне добывали самоналивом из колодцев.

Иллюстрация 22. Установка для переработки нефти в керосин, созданная братьями Дубиниными в 1823 году

Первый нефтеперегонный завод США построил Самюэль Кайер в Питтсбурге в 1853 году (за год до «открытия» Силлимана). Оброчные крестьяне Владимирской губернии Василий, Герасим и Макар Дубинины поставили свой нефтеперегонный куб под Моздоком (Акки-Юрт) в 1823 году (за 31 год до «открытия» Силлимана-младшего). Работал куб по принципу самогонного аппарата: железный чан – змеевик – холодильная емкость с водой. Куб давал 16 ведер «белой» нефти из 40 ведер черной, проработал он более 20 лет, пока горцы его не разрушили.

Считается, что первый танкер «Зороастр» был построен в 1877 году по заказу Нобеля в Швеции. За четыре года до этого астраханские купцы братья Николай и Дмитрий Артемьевы оборудовали трюм своей шхуны емкостями с воздушной прослойкой между корпусом. В 1873 году шхуна «Александр» сделала десять рейсов с керосином (в том числе с керосином Нобеля) из Баку в Астрахань. В том же году Артемьевы аналогичным образом оборудовали речную баржу для доставки керосина вверх по Волге. Наливной способ транспортировки оказался в два раза быстрее за счет логистики (отказ от перегрузки бочек) и в три раза дешевле.

В 1886 году нефтеналивной пароход «Свет» Василия Кокорева первым напрямую из Батума в Лондон доставит русский керосин. Первый танкер компании Shell с 4000 т бакинского керосина пройдет по Суэцкому каналу в 1892 году. Позже танкеры Shell будут оборудованы форсункой Владимира Шухова (изобретена в 1874 году), которая превратила мазут из отходов (более 60 %) производства керосина в новый источник энергии – топливо для паровых котлов. К этому времени вся флотилия Каспия и паровозы железной дороги Баку – Батум уже ходили на мазуте.

В 1912 году Уильям Бартон, работавший в лаборатории Standard Oil, запатентовал процесс термического крекинга (основа современной нефтехимии: синтетика, пластмассы, медицина, косметика и т. д.). А в 1922 году в США начнется судебный процесс, в ходе которого выяснится, что установка Бартона идентична опытной установке Шухова, построенной в 1890 году в Москве. Международный Гаагский патентный суд признает приоритет Шухова, сняв патентные ограничения с крекинга. 10-летний срок привилегии, выданной Шухову в 1891 году, к тому времени закончился.

История с крекингом – лишнее доказательство того факта, что научное лидерство без проектного подхода к будущему не имеет смысла (убыточно – в логике модели). Новая технология, лишенная применения, не встроенная в систему долгосрочного планирования (кредит с просчитанными эффектами), идентифицируется моделью как невозвратные потери (наукообразная блажь, «деньги на ветер»), относится в графу «Убытки».

В слабопроектной (несубъектной, десоциализированной) макросистеме с момента, когда она признает себя таковой, образование и наука начинают отмирать. Мир прост и понятен, заключен в параметрах модели (полностью описан и определен математически). Новое знание не просто бессмысленно, оно невозможно в принципе (шаманистика и заумь яйцеголовых). Образовательные стандарты упрощаются, финансирование науки урезается, происходит примитивизация мироздания, плоская картина мира, конец истории.

Упрощение не носит произвольный характер (ошибка в менеджменте). Его требует системная (запертая в параметрах модели) логика кредитора 2-го уровня. Системно мыслящий руководитель ООО воспринимает обязательства ответственного кредитора (долг 1-го уровня) как свои: заперт в пределах текущего бюджета, который постоянно требует снижения затрат в силу отсутствия собственного кредита (осознанное обществом и зафиксированное в финансовых обязательствах будущее).

Стратегию развития (траекторию движения) ООО диктует не взгляд в будущее, а конъюнктура (рефлекторная реакция модели на внешние и внутренние вызовы, отклонения от заданного градиента, симптоматика кризиса). Принципы построения иерархии ООО (социальный статус, общественная значимость) формируются рыночно, умением быстро реагировать в рамках заданного алгоритма. То есть определяются (оцениваются) краткосрочно, в пределах бюджетной онтологии (бесперспективно).

Как пример, изобретение Шухова пролежало в столе 32 года за ненадобностью до его востребования адвокатами американской Sinclair Oil в тяжбе вокруг крекинга. Важный нюанс: первичным истцом в процессе выступало федеральное правительство США. Патент Бартона ограничивал использование крекинга другими компаниями, воспринимался наследницами Standard Oil как конкурентное преимущество (извлечение сверхприбыли), тормозил развитие нефтеперерабатывающей отрасли Америки.

В России первый промышленный крекинг появится 41 год спустя после создания Шуховым опытной установки, и через девять лет после судебного процесса Sinclair Oil и правительства США против одной из компаний империи Standard Oil. (Sinclair Oil потом за это поплатится, попадет под жесточайшее коррупционное расследование и будет фактически уничтожена. – Л. К.) Установку под названием «Советский крекинг» возведут в Баку и запустят с советской же помпой только в 1931 году.

Проектный подход (сутевое содержание понятия «макроэкономика». – Л. К.) сделал США лидером (оператор модели). Бурение, керосин, крекинг, двигатель внутреннего сгорания – ничего этого в Америке не открывали. На начальном этапе модель росла исключительно за счет кредита (расширение, обобществление долга, заделы будущего). Необходимость научного развития (технологическое лидерство, создание теоретических основ нового устройства общества) создатели и операторы модели осознают позднее.

На начальном этапе строительства своей империи Рокфеллер любил повторять: «К счастью, общественность не в силах повлиять на частные контракты». Расчленение Standard Oil докажет обратное, но осознание проблемы придет к Рокфеллеру чуть раньше. Отстранившись официально от руководства Standard Oil, он займется целевыми инвестициями в науку, образование и различные гуманитарные фонды.

Де-факто Рокфеллер начнет создавать институты и инструменты будущего управления моделью на глобальном уровне. Не прямого управления (вертикаль власти), а механизма, который в англосаксонской традиции определяется как Governance (регулирование, взаимодействие). За Рокфеллером последуют его партнеры и последователи (создатели трестов) из других отраслей экономики США.

Подробно говорить об этом будем в главе 5. Здесь отметим, что вся история нефтяной отрасли России в логике актуальной модели роста является доказательством ее слабопроектности (отрицательный потенциал, разряженное пространство, проектный вакуум). Это невольно (неосознанно) отметит Дмитрий Менделеев в книге «Нефть в североамериканском штате Пенсильвании и на Кавказе», вышедшей в 1876 году после его поездки в США.

Иллюстрация 23. Обложка книги Д. И. Менделеева «Нефтяная промышленность в северо-американском штате Пенсильвании и на Кавказе», 1877 год

«Русским и западноевропейским техникам нечему учиться у американских в отношении переработки нефти, – напишет он. – Но можно заимствовать ряд механических приспособлений, хотя и они оказываются рентабельными лишь на очень крупных заводах. Где дело идет до насосов, труб, передвижения, все обдуманно и устроено прекрасно, а химическая сторона дела вовсе оставлена без внимания…

Я обращался ко многим ученым для получения ближайших сведений о научной разработке нефтяного вопроса в Америке и был немало удивлен, узнав, что ни с химической, ни с геологической стороны нет еще у американцев ответов на самые первые научные вопросы, относящиеся к нефти»[111].

В этом смысле нефтяная отрасль России – это не академическая история. Это поле битвы, увлекательная история борьбы Старого и Нового Света за контроль над источниками дефляционных эффектов, за право осуществлять операционный контроль над моделью. Это история того, как американская модель перестроила под себя сначала Европу, а потом весь мир. История, породившая (вполне оправданно) массу конспирологических концепций и теорий заговора.

История борьбы Рокфеллера с Ротшильдами за русскую нефть. История борьбы Франции, Великобритании, Германии и США за право быть кредитором 1-го уровня. История, вылившаяся в итоге в Русско-японскую войну и революцию 1905 года, Первую мировую войну и революцию 1917 года. История, которая привела ко Второй мировой войне, новой русской революции 1991 года и Великой рецессии начала XXI века.

В этой главе мы рассмотрим только часть истории русской нефти. Ту часть, которая описывает войну Рокфеллера с Ротшильдами вплоть до их временного (ситуативного) объединения, чтобы обломать имперские амбиции России и загнать ее в параметры модели. Войну, закончившуюся итоговой победой Рокфеллера благодаря Октябрьской революции 1917 года и приходу к власти в России большевиков. (Говорить о последствиях войны Рокфеллера с Ротшильдами будем в следующих главах. – Л. К.)

Нефтяное варварство России

История русской нефти как промышленной отрасли начинается в 1806 году (за 53 года до скважины Дрейка) с присоединения к России Бакинского ханства. Нефтяные колодцы Апшерона были взяты в ведение царской казны. Всего на Апшеронском полуострове действовало на тот момент 117 колодцев, из которых в год добывалось около 150 тыс. пудов (2400 т, около 17,5 тыс. баррелей) нефти.

До 1873 года (начало Долгой депрессии, экспансия новой доминантной модели) нефтяная отрасль России не развивалась. Площадь нефтеносных участков на Апшероне не превышала 500 гектаров. Нефть добывали примитивным способом, вычерпывая ее из открытых ям. Наращивание объемов добычи шло за счет рытья новых колодцев. Бо́льшая часть нефти вывозилась в Персию и Турцию, где она традиционно использовалась как осветительное масло вместо растительных и животных жиров.

Развитие не имело смысла. Расти было просто некуда. Рынок русской (бакинской) нефти был замкнут географически. Восточная война (общепринятое название – Крымская) 1853–1856 годов отрезала юг России от мировых торговых путей, а бакинский керосин – от основных рынков сбыта (Англия, континентальная Европа, Индия, Китай).

Восточная война, воспринимаемая у нас как Русско-турецкая, велась против России силами всей Европы. В боевых действиях участвовала коалиция Англии, Франции, Сардинии (Италия) и Турции при активном нейтралитете со стороны Австрии и пассивном – со стороны Пруссии. Австрия и Пруссия (союзники России по Священному союзу) подпишут Парижский трактат (русско-турецкий мир) со стороны и от имени европейской коалиции.

Восточная война шла на восьми театрах боевых действий: Крым, Новороссия (Николаев), Молдавия и Валахия, Закавказье, Черноморская линия Кавказа (Новороссийск – Абхазия), Балтика, Баренцево и Белое море, Тихий океан (Камчатка, Сахалин, Курилы). По итогам войны Россию буквально обстругают со всех сторон.

Империя потеряла право военного контроля над Аландскими островами (господство на Балтике). Вынуждена была отдать Японии Южные Курилы (проходы в Тихий океан). По факту оставила черноморское побережье Кавказа. Потеряла устье Дуная (основная транспортная артерия Европы) и контроль над Черным морем. Отчасти следствием этой войны (бессмысленность владения) стала продажа Аляски.

Среди причин Восточной войны (как и в случае с Долгой депрессией) называют множество поводов. Здесь и конфессиональные противоречия (тирания православных Портой), и непризнание Священным союзом легитимности Наполеона III (Венский конгресс), и право контролировать христианские святыни в Палестине (спор России и Франции). Однако судить о масштабных событиях (как и в случае с Долгой депрессией) следует не по поводам, а по последствиям.

Главным следствием Восточной войны стал режим торгового доминирования Великобритании, установленный по всему контуру Евразии (Pax Britannica, «Глобализация – 1.0»). Сначала пала Османская империя, потом – Поднебесная, потом – Российская империя.

В 1838 году Турция в обмен на военную поддержку подписала с Англией Балта-Лиманский договор о льготной (по сути, бестаможенной) торговле. Причиной был поход на Константинополь сепаратиста (наместника Египта) Мехмета Али, который разбил армию султана Махмуда II. Спустя два года Англия при участии русских войск разгромит Мехмета.

Балта-Лиманский договор лишил Порту транзитных преимуществ торгового трафика Европа – Азия. Через Черное море (турецкий Трапезунд) пролегал самый дешевый путь доставки товаров в Персию. До середины XIX века торговля Турции с Англией была профицитной. В 1822 году Турция экспортировала в Британию товаров на 650 000 фунтов стерлингов, а в 1838-м – на 1,7 млн (в эквиваленте 2021 года 230 млн)[112].

Английская льгота обвалит бюджет Турции. Чтобы возместить потери бюджета, по свидетельству Кандана Бадима, османы в противовес Англии, защищавшей свою промышленность и внутренний рынок, обложат свой экспорт драконовской (12 %) пошлиной[113]. К 1886 году число текстильных ткацких станков в Стамбуле и Ускаре сократится с 2730 до 23, парчовых – с 350 до четырех, а хлопчатобумажных – с 40 000 до 5000[114].

В 1838 году Турция де-факто обменяла экономический суверенитет на политический вассалитет от Лондона (сменила проектность, перешла в более эффективную модель развития)[115]. В 1842 году после поражения в Опиумной войне аналогичный договор с Англией подпишет Китай. Индия была колонизирована. Россия в очереди на либерализацию («империализм свободной торговли») стояла последней, в 1857 году (через год после поражения в Восточной войне) она снизит до минимума импортные пошлины, открыв свой внутренний рынок для английской экспансии.

Перед войной в британских газетах будет развернута антироссийская кампания. Daily News уверяла читателей, что в Османской империи у христиан больше религиозной свободы, чем в православной России или католической Австрии[116]. Лондонская The Times в своих статьях будет более откровенна и прямолинейна, утверждая, что Россию надо вернуть к обработке внутренних земель, загнать московитов вглубь лесов и степей.

Позже русский историк Михаил Покровский так опишет британскую предвоенную антироссийскую агитацию: «Под именем “русского варварства”, о защите против которого английские публицисты взывали к общественному мнению и своей страны, и всей Европы, речь шла, в сущности, о борьбе с русским промышленным протекционизмом»[117].

Восточная война была актом, завершающим оформление Pax Britannica. Торговая модель («Глобализации – 1.0») достигла пределов экстенсивного роста (территориальная экспансия). На окраине модели (в ее бывших сельскохозяйственных штатах Америки) уже зрел новый тип общественного устройства. Эпоха нефти готовилась вступить в свои права.

Эпоха, которая принципиально изменила прежние колониальные практики – способ перераспределения дефляционных эффектов в пространстве общего долга (общая модель развития). Эпоха, которая низведет Англию до уровня региональной державы. «Империализм свободной торговли» достиг пределов роста и стал трансформироваться в новую модель отношений – «Джентльменский империализм» (политика «открытых дверей», свободное движение капитала, экспансия во времени, «Глобализация – 2.0»).

Как уже отмечалось, к началу Долгой депрессии треугольник, огражденный с одной стороны Бостоном, Нью-Йорком и Филадельфией, с другой – Эри, Кливлендом и Буффало, с третьей – Балтимором, Питтсбургом и Уилингом, обеспечивал керосином весь мировой рынок (100 % поставок). Будущее Pax Britannica целиком и полностью (особенно после перехода торгового и военного флота на форсунку Шухова и мазут) зависело от Standard Oil. (Флот обеспечивал стратегическое преимущество оператору модели Pax Britannica как самый быстрый способ военного вмешательства. – Л. К.)

Англия и континентальная Европа оказались зажаты в тисках заокеанской нефтяной монополии. При этом совсем рядом (в 400 милях от Черного моря) в колодцах Апшерона плескалась русская нефть. Под Моздоком уже работал самогонный НПЗ братьев Дубининых. В Баку уже были пробурены три скважины, две из которых дали нефть.

На пути у русской нефти в Европу было две проблемы. Во-первых, это была русская (не европейская) нефть. Во-вторых, она была отрезана (прямое следствие первой проблемы) от мировых торговых путей. Керосин везли в бочках на парусных судах по Каспию до Астрахани, перегружали на баржи и везли вверх по Волге до Нижнего Новгорода, потом на телегах – до Москвы и Санкт-Петербурга. Зимой навигация на Волге прекращалась.

Доставка керосина из Нью-Йорка до Кронштадта стоила 25–30 копеек за пуд, а из Баку только до Нижнего Новгорода – 35 копеек. Доля Standard Oil на рынке России превышала 80 %. Даже в Тифлисе (300 миль от Баку) американский керосин стоил дешевле бакинского. Виной тому была не только логистика, но и высокий внутренний акциз (15 коп. с пуда керосина) и дорогой кредит (слабая проектность). Кредитовались малые промыслы частным порядком у ростовщиков под 30–40 % годовых.

Чтобы избавиться от монополии Standard Oil, Европе надо было всего лишь оттеснить своего союзника в Восточной войне Турцию от устья Дуная и по черноморскому побережью Кавказа чуть южнее. Новая Русско-турецкая война за освобождение христиан от мусульманского гнета зрела буквально на глазах. Вместе с христианами свободу получала и русская нефть, что было неразумно, по крайней мере, пока нефтяные промыслы Баку находились под государевым управлением.

1 января 1873 года в России вступят в силу утвержденные императором Александром II новые «Правила о нефтяном промысле». Нефтяные участки Кавказского и Закавказского края (государственная собственность) будут выставлены на торги. Площадь таких участков едва превышала 500 гектаров, проданы они были почти за 3 млн рублей. Первичная оценка в 552 тыс. рублей серебром была превышена более чем в пять раз.

Для вновь разведанных участков вводился порядок столбления: «Промышленник, желающий получить на свободных казенных землях известную местность для производства земляных работ с целью разведки и добычи нефти, обязан обозначить эту местность в натуре постановкой столба с вырезкою на нем первоначальных букв своего имени и фамилии»[118]. Разработку участка необходимо было начать в течение двух лет.

Выигравшие торги или застолбившие участки лица считались арендаторами казенной земли и облагались земельным налогом с фиксированной на 24 года вперед ставкой в 10 рублей. Нефть налогом не облагалась, под акциз попадал только керосин.

За шесть лет, прошедших после вступления в силу новых «Правил», объем добычи нефти в Баку вырос почти в 18 раз: с 22,3 тыс. т в год (180 тыс. баррелей – суточная добыча средней компании сегодня) до 400 тыс. т (3 млн баррелей). Добыча Standard Oil на тот момент составляла 21 млн баррелей. Объемы русской нефтедобычи сильно не соответствовали американской, но начало было положено.

Несмотря на внутренний акциз, за четыре года после приватизации доля американского керосина на рынке России снизилась с 80 до 45 %. Пуд керосина с доставкой до Нижнего Новгорода стоил тогда 3 руб. 50 коп. (пуд черного хлеба стоил 50 коп.). Вскоре на стене штаб-квартиры Standard Oil на Бродвее появится карта со специально обведенной областью под названием «Зона русской конкуренции». Руководство свежесозданного треста с ужасом будет наблюдать, как «зона» медленно расползается по карте[119].

Standard Oil изначально попытается задавить конкурента испытанным методом – демпингом. Поставки керосина в Россию нарастят почти вдвое, цена тоже упадет почти вдвое – до 1 руб. 90 коп. за пуд. В ответ Россия примет в 1876 году закон о взимании таможенных пошлин на импорт в золотом рубле, повысив цену импортных товаров на 48 %. Золотой рубль по отношению к кредитному («обещание денег») котировался 1:1,48.

Еще через год (с 1 сентября 1877 года) в России будет отменен внутренний акциз на керосин, число нефтеперегонных заводов увеличится с 49 до 140. Производство керосина вырастет в 3,5 раза. Россия полностью откажется от импорта. На внутреннем рынке появятся излишки, созреют условия для экспансии русского керосина на мировой рынок.

Оставалось одно, не преодолимое мирным путем, препятствие – итоги Восточной (Крымской) войны. Путь в 2000 миль по Каспию и Волге с морской отгрузкой в Петербурге превращал дешевый бакинский керосин на рынках Европы в золотой по сравнению с американским.

Секрет первой русской приватизации

Успех первой русской приватизации и последующий нефтяной рывок России объясняют общепринятой (как в случае с Рокфеллером) мифологемой протестантизма: трудолюбие, бережливость, частная инициатива и предприимчивость. Доказательством успеха приватизации служат 3 млн рублей серебром, вырученные госказной за 500 гектаров нефтеносных участков Апшерона. Главный аргумент: сумма равна объему поступлений в казну от нефтяной отрасли за предыдущие 22 года действия откупной системы.

Против бережливости и трудолюбия возражений нет. Приведем другой пример, не укладывающийся в общепринятую формулу успешности. В 1873 году один из нефтеносных участков Баку был продан за 9055 рублей. Спустя 20 лет (русская нефть уже шла по Дунаю в Европу и по Суэцкому каналу в Азию) этот участок купят англичане за 5 млн рублей[120]. Стоимость участка в несколько саженей почти в два раза превысит рекордную выручку от приватизации нефтеносных угодий Апшерона.

Рост цены в 555 раз (9 тыс. и 5 млн) невозможно объяснить частной инициативой, а открывающимися в долгосрочной перспективе возможностями – легко и непринужденно. Чем долгосрочнее проект, тем выше объем обязательств (ответственность), тем масштабнее перспектива (уровень капитализации). Чего стоят рекордные 3 млн рублей серебром за всю нефть Апшерона на фоне кредитного пузыря («обещания денег»), раздутого к 1873 году (год русской приватизации) на нефти Пенсильвании? Приведем всего несколько цифр.

Только военных обязательств через Jay Cooke & Co было эмитировано на сумму 1,33 млрд долл. (27,2 млрд в эквиваленте 2021 года). Только на одном участке строительства Первой трансконтинентальной железной дороги США (Union Pacific) было освоено 94 млн долл. (1,9 млрд в эквиваленте 2021 года). Только за пять лет (1868–1873) в США было построено более 53 тыс. км железных дорог. Для сравнения: длина Транссиба (прорывной проект России, причина революции 1905 года и Русско-японской войны) – всего 8300 км.

Главным пунктом новых «Правил о нефтяном промысле», которые обеспечили рывок России, был не льготный режим налогообложения и не переход казенных промыслов в частные (протестантские, более усердные и трудолюбивые) руки. Главным был допуск к нефтяному промыслу всех желающих, без ограничений по сословию, вероисповеданию и гражданству.

Кстати, еще один (повторяется с завидным упорством) миф гласит, что Ротшильды пришли в Россию вопреки якобы традиционному русскому антисемитизму. Дескать, Александр II не смог отказать самому влиятельному еврею Европы. Приведем короткий список фамилий ведущих нефтяников (занимали ключевые посты) России того времени: Бардский, Гухман, Ландау, Пилькевич, Фин, Кон, Френель, Гинис, Галлай, Парижер, Арон, Эфрусси, Каган, Готлиб, Лейтес…

Отмена сословных и гражданских ограничений обеспечила доступ к русской нефти иностранного капитала (чужая проектность – долг, обязательства, гарантии, кредит). В Баку пришли Нобели (Швеция), Ротшильды (Франция), Сэмюэли (Англия). Фактически новые «Правила» вывели «Большую игру» в Евразии на иной (нефтяной) уровень, поменяли противостоящую России сторону (Англию – на США) и предопределили будущее мира (Новейшая история).

Кто стоял за «Правилами» субъектно (инициировал, продавил, проплатил), какие дворцовые тайны они хранят, неизвестно. Известно, что свой первый керосиновый завод в Баку Нобели купили в год вступления в силу «Правил». Известно, что при дворе императора Нобели занимали особое положение, так как снабжали оружием русскую армию. Известно, что Швеция являлась своеобразным alter ego Британии, а Нобели заседали в имперской комиссии по выработке мер против американского керосина.

Общепринятая версия прихода Нобелей в нефтяной бизнес мифологизирована (неправдоподобна) до предела. Людвиг Нобель послал в Баку своего старшего брата Роберта (дипломированного химика) купить древесину для ружей. Там Роберт заразился «нефтяной лихорадкой» и на выданные братом 25 тыс. рублей вместо древесины купил керосиновый завод. Так Нобели стали нефтяными магнатами. Полупустынный и степной (исключение – горы) ландшафт «лесистого» Азербайджана авторов мифа и его апологетов не смущает.

Как бы там ни было, через четыре года после вступления в силу новых «Правил» и приватизации (открытие внутреннего рынка России для иностранных инвестиций, пространство чужого долга) началась новая турецкая война. Принято считать, что война эта была помощью со стороны России братским православным народам Болгарии, Сербии и Черногории в их борьбе за свободу от турецкого гнета.

«Общественное мнение» Европы (газеты) вновь требовало от своих правительств самых решительных действий против варваров. Только в роли варваров на этот раз выступали не русские звери (московиты), а азиатские (турки). Особо усердно защищала интересы православных та самая английская Daily News, которая накануне Крымской войны сетовала на участь христиан в Российской империи.

В поддержку угнетаемых турками христиан выступили Чарлз Дарвин, Виктор Гюго, Оскар Уайльд, Джузеппе Гарибальди. Создатель современной Германии, первый ее канцлер Отто фон Бисмарк после жестокого подавления Портой «Апрельского восстания» в Болгарии (1876 год) заявил с трибуны Рейхстага, что гнусное кровопролитие в Болгарии лишает Турцию прав на место в сообществе европейских государств (прямо райский сад и джунгли, современный «цивилизованный мир» и Мордор. – Л. К.).

Англия, Австрия и Франция из христианской солидарности на короткий промежуток времени отвернулись от недавнего союзника, прикрыв глаза. Германия вновь имитировала нейтралитет. Русской армии потребовалось 9 месяцев (блицкриг), чтобы устранить все препятствия на пути англо-шведско-французского (он же – русский) керосина в Европу.

На Кавказском направлении русские войска перешли в наступление в мае 1877 года, 6 ноября был взят Карс, а 10 февраля 1878 года – Эрзерум. Кавказский гарнизон Турции был разгромлен начисто. На Балканах в июле 1877-го главные силы русской армии форсировали Дунай, а 8 января 1878 года взяли Адрианополь. Открылся прямой, без преград, путь (235 км) на Константинополь (Стамбул). Тут глаза у союзников Турции открылись, Англия и Франция ввели свои средиземноморские эскадры в Мраморное море.

Заключенный 3 марта 1878 года в Сан-Стефано мирный договор России и Турции цивилизованная Европа (к Англии и Франции присоединилась Австрия и Германия) не признала. По этому договору на Балканах возникала независимая Болгария (от Черного до Эгейского моря), а Россия получала выход в Средиземное море, минуя турецкое (реально – английское, последствие Балта-Лиманского договора) горлышко Босфора.

Оказалось, что с точки зрения Европы в защите нуждались не все православные Турции. 1 июля в ходе Берлинского конгресса, собранного лидерами Европы для ревизии договора Сан-Стефано, будет подписан Берлинский трактат. Автономное княжество Болгария урежут до Балкан. Территориальные приращения Сербии и Черногории аннулируют. Контроль над Эгейским морем вернут Порте (в смысле Англии), вновь продлив ее земли до Адриатики. Босния и Герцеговина станут частью Австрийской империи.

Берлинскому трактату предшествовал секретный договор Англии и Турции об оборонительном союзе (Кипрская конвенция, 4 июня 1878 года). В обмен на обещание сдержать Россию Турция отдавала Англии Кипр и обязалась согласовывать с ней все свои решения, касающиеся Малой Азии. Спустя два дня, за 8 дней до открытия Берлинского конгресса (6 июня), Англия и Австрия подпишут соглашение о единой позиции.

Практическим (изменение конфигурации Pax Britannica) результатом войны за освобождение православных на балканском направлении стал доступ России к устью Дуная (Бессарабия и левобережье), правый берег передали под контроль Румынии. А на кавказском театре боевых действий – присоединение к России Батума (Эрзерум пришлось вернуть).

С устьем Дуная (главная транспортная артерия Европы) все понятно. А вот Батум открывал русской нефти все мировые рынки. Кратчайший (единственно возможный на том уровне технологий) маршрут от Апшерона до Черного моря пролегал по Кура-Араксской низменности мимо Большого и Малого Кавказских хребтов и упирался в Батум. Железная дорога от Тифлиса до Поти уже была построена, но в Поти за ненадобностью (отсутствие экспорта) отсутствовал порт. Не хватало двух участков: Баку – Тифлис и Самтредиа – Батум.

Строительство Закавказской железной дороги (Баку – Тифлис – Батум) начнется в 1878 году сразу после подписания Берлинского трактата, а в 1883 году по ней пройдет первый состав с керосином. Инвестором дороги выступят французские Ротшильды, получившие это право в обмен на доступ к нефтяным промыслам.

Начинали свой бизнес в Баку Ротшильды с 12 десятин нефтеносной земли и одного завода, а к 1889 году они контролировали более 130 нефтяных предприятий Баку и Батума. Действовали Ротшильды по классической схеме (схеме становления Standard Oil): контроль за транспортировкой и кредитом («обещание денег»).

Михаил Лазарев в своем докладе отмечал: «Недостаток денег и огромные, ввиду этого, на них проценты были слишком очевидны… Они (Ротшильды. – Л. К.) занимаются главным образом тем, <…> что предлагают, как средство выйти из временных затруднений, ссуды под залог акций, всего из 6 % годовых, или под имущество с обязательством доставить определенное количество нефтяного товара в вагонах Закавказской железной дороги, которым бы названный долг погашался»[121].

Объем выделенного Государственным банком России кредита на развитие всей нефтяной промышленности составлял 500 тыс. рублей. Коммерческие банки ссужали под 20 %, ростовщики деньги на такое рисковое предприятие ниже чем под 40 % не давали. Ротшильды давали под 6 %, но расчет по кредиту зависел от объемов вывезенного из Баку в Батум керосина, то есть от Ротшильдов.

Сразу после вхождения в состав России Батум получил беспошлинный торговый режим (порто-франко), который отменят только в 1885 году. За это время объем добычи и переработки нефти в Баку вырастет в 35 раз. В 1874 году добыча составляла 4,7 млн пудов в год, в 1882-м – более 50,5 млн пудов, а в 1887-м – 155 млн пудов (18,5 млн баррелей)[122]. Напомним, Standard Oil к концу Долгой депрессии добывала в год 21,5 млн баррелей.

Чтобы отметить преимущество нового транспортного маршрута перед каспийско-волжским, приведем несколько цифр. Пуд русского керосина в Лондоне стоил 94 коп., в Гамбурге – 98 коп., в Москве – 1 руб. 16 коп., а в Петербурге – 1 руб. 33 коп. С запуском дороги Баку – Батум экспорт стал быстро расти. В первый год было экспортировано 25 тыс. т. керосина, а в 1890 году – 620 тыс. т (19,7 млн галлонов). Экспорт русского керосина не соответствовал американскому (551 млн галлонов) при почти одинаковых объемах добычи нефти.

Причин у такого перекоса могло быть несколько: качество нефти, технология и масштабы переработки, процент выхода керосина (легкая нефть Пенсильвании давала более высокий процент), объем внутреннего потребления и т. д. Важно также понимать, что статистика русской империи не обеспечивала должного описания положения дел в отрасли, что сильно затрудняет сводный анализ.

Справочник Министерства финансов Российской империи «Народное хозяйство в 1913 году» приводит объемы добычи нефти начиная с 1885 года. Разбивает их по районам добычи и поставкам в точки перевалки; показывает внутреннее потребление керосина и вывоз нефтепродуктов из Баку по разным маршрутам, рост глубины скважин и объемы фонтанирующей нефти. Данные интересны и важны сами по себе, но они не отражают влияния русской нефти на мировой рынок, не дают целостную картину.

График 2. Рост и падение добычи нефти в Российской империи с 1885 по 1913 год

Для дальнейшего повествования принципиально помнить: согласно параметрам модели, максимальный дефляционный эффект достигается при цене нефти на минимуме, необходимом для воспроизводства добычи. Первая добавочная стоимость извлекается на стадии перевозки и переработки. Рокфеллер, построивший на этих принципах империю, считал людей, занимающихся только добычей нефти, как мы помним, грязными старателями.

Экспортировался бакинский керосин преимущественно (70 %) на европейский рынок, 30 % керосина уходило в Восточную Азию. Керосин Ротшильдов и Нобелей продавался в Англии, Австрии, Бельгии, Греции, Германии, Голландии, Франции, Португалии, Японии, Китае и на Филиппинах. Монополия Standard Oil была разрушена в рекордные сроки.

«Зона русской конкуренции» расползалась по карте в геометрической прогрессии, превращаясь в «русскую угрозу». Начиналась новая (нефтяная) «Большая игра». Начинался путь России к революции 1905 года и очередной «нефтяной» войне. Войне с Японией.

Еврейский вопрос России

Доля Ротшильдов в экспорте русского керосина преобладала, доходив порой до 60 %, что легко объяснимо их контролем над Закавказской железной дорогой. Нобели в силу этого обстоятельства были больше ориентированы на поставки по Каспию и Волге (внутренний рынок). По свидетельству Дэниеля Ергина, к 1892 году доля «русского» керосина в мировой торговле достигла 30 %. Доля Standard Oil, соответственно, снизилась до 70 %[123].

Однако, прежде чем переходить к теме «революционного» (в фигуральном и буквальном смысле этого слова) скачка экспорта русского керосина, к теме столкновения Ротшильдов с Рокфеллером, необходимо решить еще один вопрос, связанный напрямую с нефтяной отраслью России, Суэцким каналом и ростом экспорта бакинского керосина в Азию. Еврейский вопрос.

Скачок русскому экспорту обеспечат английская оккупация Египта, установление монопольного контроля Британии над Суэцким каналом и нефтеналивная технология братьев Артемьевых. В 1892 году первый танкер, принадлежавший евреям братьям Сэмюэлям, строительство которого профинансировали евреи Ротшильды, проследует по Суэцкому каналу с грузом в 4000 т бакинского керосина в Сингапур и далее в Бангкок.

Канал сократил транспортное плечо от Батума до Сингапура (11,3 тыс. км) по сравнению с маршрутом от Нью-Йорка (22,2 тыс. км) мимо мыса Доброй Надежды в два раза, а танкерная технология сократила затраты на тару (канистры). Русская угроза империи Рокфеллера (экспорт «русского» керосина) начнет нарастать ударными темпами.

Если в 1890 году, как уже отмечалось, экспорт русского керосина составлял 620 тыс. т, то в 1893-м он достигнет 820 тыс. т, а в 1900 году превысит 1,2 млн т. По добыче нефти Россия в 1901 году обгонит США и выйдет на первое место – 706,3 млн пудов (84,4 млн баррелей, или 51,6 % мировой добычи)[124].

Как докладывал позже в Санкт-Петербург первый русский консул в Бомбее Василий (Вильгельм) фон Клемм: «Подвозы американского керосина будут всегда обходиться дороже, чем подвозы русского, а потому и цена на первый будет, вероятно, всегда несколько выше. В Индии же вопрос о дешевизне стоит на первом плане. Ввиду этого едва ли есть основание опасаться серьезной конкуренции американского керосина, по крайней мере, до проведения Панамского канала»[125].

В 1892 году (год проводки первого танкера с русским керосином через Суэц) будут изменены так называемые «Майские правила» в их приложении к нефтяной отрасли России (считается, что сделано это было усилиями министра финансов Сергея Витте. – Л. К.). Согласно «Майским правилам» (приняты в 1882 году), евреи не могли селиться в сельской местности, приобретать недвижимое имущество в черте оседлости, а также арендовать земельные угодья вне местечек и городов, торговать по воскресеньям и в христианские праздники.

«Правила» не были следствием антисемитизма правящей династии, как это принято тиражировать. Их принятие было вынужденным (необходимым) шагом с целью прекратить погромы. С отменой крепостного права крестьяне России получат возможность заниматься ремеслами и мелкой торговлей, раньше эту нишу заполняло еврейское население империи. Возникшая конкуренция и привела к погромам. (В Европе антисемитизм получил развитие после разрешения монастырям давать деньги под залог для финансирования крестовых походов. – Л. К.)

«Майские правила», несмотря на наличие в них исключений (ремесленники, купцы первой гильдии, крещеные или получившие высшее образование евреи не санкционировались. – Л. К.), сильно ограничивали кредитные возможности роста России. Семья императора это хорошо понимала. Еврейский капитал господствовал в Европе. Причиной тому, как считал Поланьи, был переход от мира политики (суверенитеты) к миру рыночных отношений (прибыль, контракт), который потребовал особого рода посредников в межгосударственных отношениях – людей без родины[126].

Принятые изменения «Майских правил» дадут иностранным компаниям (евреям в том числе) возможность приобретать в прямое пользование нефтеносные земли. Правда, с серьезной оговоркой: «…не иначе, как с особого каждый раз разрешения Министерства государственных имуществ, по соглашению с Министерствами внутренних дел и финансов и с главноначальствующими гражданской частью на Кавказе».

За девять последующих лет объем иностранных инвестиций в Россию вырастет в четыре раза, а в нефтяную отрасль – в тридцать с лишним раз, увеличившись с 2,6 до 83,4 млн рублей. Более 85 % этих вложений придется на английские компании.

Член правления Императорского общества содействия русскому торговому мореходству Михаил Шулятиков, демонстрируя прекрасное понимание моторики модели, будет писать в 1894 году в статье «О Баку-Батумском нефтепроводе»: «Условия иностранных производств и состояние курса русских бумажных денег таковы, что иностранцам нет ничего выгоднее, как заниматься обработкой русского сырья»[127]. (Имеется в виду дешевая рабочая сила, биологическая энергия как дефлятор. – Л. К.)

В конце XIX века продукты переработки (керосин, масла) в структуре русского экспорта преобладали над сырой нефтью в соотношении 96:4. Первичная добавочная стоимость осознанно оставлялась в России. Создатель и первый производитель русских смазочных масел, по качеству превосходивших американские (масляную тару Standard Oil в то время украшала надпись – «Качество русских масел»), Виктор Рагозин отмечал:

«Переработка внутри страны сырья, создаваемого трудом ее населения или созданного для него природою, должна быть задачею всякого правительства, которое желает правильного развития производительных сил и самодеятельности народного труда»[128].

Ротшильды, как и другие иностранные инвесторы, довольствовались транспортно-торговой надбавкой, поэтому постоянно пытались сломать «порочную» имперскую практику. Писались письма, статьи в газетах, заказывались исследования с обоснованием выгоды царской казны от экспорта сырой нефти с упором на биржевые цены в Америке. До 1895 года в США нефть торговалась на бирже, скачки и обвалы цен были запредельными – от 10 до 140 долл. (в эквиваленте к 2021 году) за баррель.

Никакого злого умысла с целью заговора против всего русского здесь нет. Работала логика модели, в которой личная выгода важнее национальных интересов. Государственные интересы трактуются в параметрах модели как помеха бизнесу, а зависимость от «чужих» (регулируемых политически, не рыночно) источников сырья – как угроза. Это объективное и принципиальное, встроенное внутрь, противоречие модели (пространство общего долга) и национального интереса (безопасность, протекционизм). Противоречие, которое работает постоянно.

Общий долг несовместим с национальной юрисдикцией и национальной валютой (суверенитет). Подробнее об этом расскажем ниже, в разделе «Национальный нефтяной картель России».

Прорывом должен был стать нефтепровод Баку – Батум: Ротшильды обещали на 100 % профинансировать его строительство. В ноябре 1887 года действительный тайный советник, министр государственных имуществ Николай Островский внесет на обсуждение Комитета министров проект устава будущей нефтепроводной компании, получавшей право беспошлинного вывоза нефти сроком на 60 лет.

Логика модели сработает сто лет спустя. В начале 70-х годов ХХ века, после нефтяного эмбарго арабских стран, СССР допустят к мировому рынку (пространство общего долга), страна свернет системные реформы Косыгина и направит внутренние инвестиции (до 80 %) на развитие экспортной инфраструктуры (внутренний долг начнет обслуживать внешний). В царской же России нашлись силы, способные противостоять этой логике.

В оппозицию иностранным инвесторам встанет Императорское общество содействия русскому торговому мореходству. На общем собрании Общества будет принято решение ходатайствовать о безусловном воспрещении вывоза сырья и полуобработанных продуктов, о разрешении свободного вывоза только законченных товаров, поступающих непосредственно к потребителю, а не на заводы для доделок.

Упоминавшийся уже выше Михаил Шулятиков в статье в «Известиях Общества» напишет: «Если владельцам нефтепровода или кому бы то ни было удалось бы получить право доставленную в Батум нефть вывозить за границу, то при громадных капиталах, коими располагают иностранные предприниматели, через короткое время русский керосин более не существовал бы, а осталась бы только русская нефть, да и то обреченная на скорое истощение»[129].

С изменением «Майских правил» проектная экспансия новой модели в Россию легализуется, но это не значит, что до этого она не существовала. Ранее проникновение шло под прикрытием номинальных владельцев и номинальных подданных империи. Одним из ведущих агентов английского капитала в России был британец Jim Whishaw, который в 1884 году принял российское гражданство и стал Яковом Васильевичем Вишау.

Ушаков в «Нефтяной промышленности России» писал, что иностранные капиталы, преимущественно английские, появлялись в Баку через подставных лиц. Для этой цели в Лондоне «создавались акционерные компании и синдикаты, которые и скупали многие нефтепромышленные предприятия в Баку через подставных лиц (как, например, Тагиева, Шибаева и др.)»[130].

Роль Вишау в становлении нефтяной отрасли России недооценена наблюдателями. С известной долей уверенности можно утверждать, что за большинством нефтеперерабатывающих предприятий Баку, владельцами которых значились местные (не только местные) знатные фамилии, стоял именно английский капитал.

Вишау представлял в России интересы английских компаний, в том числе Barings Bank, который был финансовым агентом Луизианской сделки (покупка США французских владений в Северной Америке, 13 срединных штатов). Вот далеко не полный список компаний, агентом которых являлся Яков Вишау: «Биби-Эйбатское нефтяное общество», «Бакинское общество русской нефти», «Австралийско-Майкопское нефтяное об-щество», «Кавказское общество для добывания и обработки солодкового корня», «Соединенное русское нефтяное общество», «Международный Майкоп», «Челекенское нефтяное общество», «Общество для добывания русской нефти и жидкого топлива (Олеум)», «Российское горнопромышленное комиссионное общество»…

Иллюстрация 24. Первая страница книги М. И. Ушакова «Нефтяная промышленность в России», 1912 год

Удивительно, что фамилия Вишау практически не встречается в многочисленных исследованиях и описаниях бакинских промыслов. Однако еще более удивительным, как изначально могло показаться, выглядит тот факт, что роль Вишау была хорошо известна Иосифу Виссарионовичу Джугашвили (будущий Сталин), который упомянул эту фамилию в одном ряду с Нобелями и Ротшильдами в своем докладе на X съезде РКП(б): «Баку вырос не из недр Азербайджана, а надстроен сверху усилиями Нобеля, Ротшильда, Вишау и др. Что касается самого Азербайджана, то он является страной самых отсталых патриархально-феодальных отношений. Поэтому Азербайджан в целом я отношу к той группе окраин, которые не прошли капитализма и к которым необходимо применить своеобразные методы втягивания этих окраин в русло советского хозяйства»[131].

Упоминание Вишау свидетельствует о том, что Сталин хорошо знал изнанку нефтяной отрасли России. Коба (дореволюционная кличка Сталина) входил в руководство Кавказского союза РСДРП и был организатором грандиозной стачки 1904 года в Баку (предшествовала событиям 1905 года).

В рамках нефтяной онтологии (1917 год как один из итогов противостояния Нового и Старого Света, Рокфеллера и Ротшильдов) Иосиф Сталин был (и стал в итоге) идеальным претендентом на пост главы новой (большевистской) России после Ленина.

Наблюдатели часто связывают «зачистку» партийных и правительственных органов Советской России в 1937 году с антисемитизмом Сталина, но в нефтяной онтологии еврейский (как и любой национальный или конфессиональный) фактор носит второстепенный (несамодостаточный) характер. В 1937 году действительно репрессировано было много евреев, занимавших ведущие посты в Советской России. Объективно и по ясным причинам («Майские правила») евреи одними из первых откликнулись на революционный призыв.

В нефтяной онтологии сталинская «зачистка» совпадает по времени со смертью Рокфеллера. А тот факт, что Рокфеллер был одним из бенефициаров Октябрьской революции в России и создателем советского индустриального чуда (кредиты, поставка оборудования для железных дорог, восстановление нефтедобычи в Баку), относится не к конспирологии, а к истории страны, правда, малоизвестной и малоизученной.

Смерть Рокфеллера закрыла джентльменский (не официальный, но строго исполняемый большевиками) нефтяной контракт Америки с Советской властью (подробнее об этом – в разделе про Октябрьскую революцию 1917 года и Международный нефтяной картель. – Л. К.). Вторая мировая война стала следствием, в частности, и чистки 1937 года (выход из параметров модели) в России.

Рокфеллер против Ротшильдов

Рокфеллер несколько раз будет пытаться договориться поочередно то с Нобелями, то с Ротшильдами. Первую попытку Standard Oil предпримет еще в 1883 году. Основой переговоров станет предложение Рокфеллера заключить картельное соглашение и зафиксировать долю российского керосина на мировом рынке в 25 %, хотя она к тому моменту уже достигла 30 %.

За девять лет договориться не удалось, а после 1892 года шансы на соглашение в частном порядке упадут практически до нуля. С запуском суэцкого транзита Ротшильды получат возможность требовать и 50, и 70 % мирового рынка. «Зона русской конкуренции» охватит практически всю Европу и Азию.

Мало того, в переговорный процесс включится национальный фактор в лице министра финансов Российской империи Сергея Витте. А Англия (строитель и оператор предыдущей модели Pax Britannica) напрямую вступит (задействует армию и флот) в «Большую нефтяную игру» Евразии, попытается перехватить у США контроль над новой моделью (Pax Americana).

Еще в 1875 году Англия купила у правителя Египта Исмаил-паши принадлежавшую ему долю (44 %) в акционерном капитале «Всеобщей компании Суэцкого канала». Причиной продажи акций канала стал огромный внешний долг Исмаил-паши – следствие Восточной (Крымской) войны и либерализации турецкой экономики (Балта-Лиманский договор о беспошлинной торговле с Англией. – Л. К.).

Строительство канала финансировали французские Ротшильды, а покупку турецкой доли канала Великобританией – английские. «Большая нефтяная игра» выйдет на новый уровень. В 1882 году Англия оккупирует Египет и установит единоличный контроль над каналом. Перед Ротшильдами обеих ветвей (живое доказательство тезиса Поланьи о новом виде посредничества. – Л. К.) открылась перспектива глобального масштаба, а перед Рокфеллером встала угроза потери европейских и азиатских рынков (конец империи).

К 1892 году французские и английские Ротшильды найдут общий язык (здесь не про идиш, а про гешефт. – Л. К.). Французские Ротшильды контролировали через Закавказскую железную дорогу доставку бакинского керосина к берегу Черного моря, а дальнейший путь на азиатский рынок (Босфор и Суэц) контролировала Британия, не в последнюю очередь благодаря английским Ротшильдам.

Иллюстрация 25. Акция Компании Суэцкого канала [La Compagnie Universelle du Canal Maritime de Suez], выданная 1 января 1889 года

23 августа 1892 года по Суэцкому каналу пройдет первый океанический танкер английской компании Samuel Samuel & Company (будущая Shell – Л. К.). А в 1893 году Samuel Samuel & Company спустит на воду еще десять танкеров. Долгое время доля этой судоходной компании во всем транспортируемом по Суэцкому каналу керосине будет держаться на уровне не ниже 90 %.

К концу 1895 года танкеры с грузом керосина (русского керосина французских Ротшильдов) 69 раз пройдут по Суэцкому каналу, 65 из них будут принадлежать Samuel Samuel & Company или будут ею зафрахтованы[132]. Перспективы Ротшильдов на роль регулятора в новом мировом порядке и угрозы Рокфеллера потерять оперативное управление моделью воплощались в жизнь.

В 1904 году фон Клемм направит в Санкт-Петербург очередную депешу с докладом о триумфе «русского» керосина Ротшильдов над американским:

«Начавшись в 1886/87 году со скромной цифры 1 577 392 галлонов на сумму 670 428 рупий, когда американского керосина поступило 29 144 765 галлонов на сумму 11 361 510 рупий, ввоз русского керосина через 16 лет достиг огромной цифры – 84 477 876 галлонов на сумму 31 479 840 рупий, превзойдя почти в 15 раз привоз американского продукта. Этому способствовал в значительной степени начавшийся с 1894/95 года ввоз русского керосина наливом»[133].

Участие в триумфе «русского» керосина и выгода Ротшильдов (как французских, так и английских) от нового экспортного маршрута понятны. Вопросы вызывает появление в нефтяной игре братьев Сэмюэлей (Маркус и Самюэль). Общепризнанная историография отвечает на этот вопрос в рамках рыночной онтологии с использованием традиционных мифологем о предприимчивости, проницательности и личном обаянии новых героев истории.

Про биографию братьев Сэмюэлей до их встречи с Ротшильдами со стопроцентной уверенностью можно сказать только то, что они были евреями, выросшими в Ист-Энде (иммигрантское гетто Лондона рядом со старым портом. – Л. К.). Братья унаследовали от отца торговую компанию с широкими связями в Азии (Калькутта, Гонконг, Сингапур, Бангкок, Манила). Торговала компания всем подряд: рис, уголь, шелк, фарфор. В том числе шкатулками с морскими раковинами (англ. shell), отсюда будущее название и логотип.

Связи (сбытовая сеть в Восточной Азии) – единственный актив Сэмюэлей (конфессиональную идентичность исключаем), который мог вызвать интерес владельцев экспортных объемов русского керосина и держателей суэцкого транзита. Французские Ротшильды в 1890 году пригласят младшего из братьев Маркуса в Батум и Баку, куда он немедля (как по приказу) и прибудет.

После визита на Кавказ Маркус тут же отправится в турне по своим торговым точкам в Азии, где начнет строительство резервуаров для приемки керосина методом налива. Старший Сэмюэль в это время разместит на шотландских верфях заказ на строительство 12 океанических танкеров. Такой финансовый размах торговцы морскими ракушками не могли себе позволить. Наиболее реальным выглядит участие в проекте английских Ротшильдов (это предположение, документальных свидетельств мы не обнаружили. – Л. К.).

8 ноября 1891 года (танкеры еще находятся на стапелях, разрешение на их проводку по Суэцкому каналу еще отсутствует, резервуары еще строятся) Сэмюэли заключат с французскими Ротшильдами (скорее наоборот) эксклюзивный 9-летний (до 1900 года) контракт на монопольную продажу русского керосина к востоку от Суэца.

Договор носил секретный характер. Два года спустя (в 1893 году) его копия будет передана Нобелю в связи с образованием «Союза бакинских керосинозаводчиков» (русский картель, созданный под прямым кураторством Министерства финансов, для переговоров со Standard Oil о разделе мирового рынка. – Л. К.)[134].

Сразу после заключения контракта Ротшильдов и Сэмюэлей в английской прессе начнут выходить публикации о том, что некая «могущественная группа финансистов и торговцев» пытается пробить разрешение на проход танкеров по Суэцкому каналу. История «продавалась» общественному мнению Англии «как договоренность Франции (парижские Ротшильды. – Л. К.) и царского (русского. – Л. К.) Министерства иностранных дел с администрацией (компрадорской. – Л. К.) Суэцкого канала»[135].

Газеты публиковали специально подготовленное «экспертное» заключение о том, что проход танкеров по каналу создает угрозу всему судоходству. Интервью авторов исследования многократно множились через СМИ. Использован был даже традиционный фактор антисемитизма («группа под еврейским влиянием»). Lloyd’s (ведущая мировая страховая компания) предлагала передать вопрос на рассмотрение в комиссию по морским делам. Британские пароходные компании писали петиции в правительство. Требование было одно: отменить разрешение, данное русским и французам[136].

Кампания была хорошо срежиссирована. Рокфеллер умел вести PR-игры еще со времен «Кливлендской резни», когда местная пресса под видом утечек публиковала выписки из бухгалтерских книг Standard Oil, демонстрирующих сумасшедшую доходность компании. Переписку с министром иностранных дел Англии по поводу русского керосина вела самая известная в Лондоне адвокатская контора Russell & Arnholz.

Массированная медийная кампания результатов не принесла. Тогда в ход был пущен последний аргумент – «Русские идут». Russell & Arnholz письмом уведомили правительство Британии, что если английские танкеры пойдут по Суэцу, то этого права со временем смогут добиться судоходные компании России. Русские офицеры и матросы получат возможность «заблокировать навигацию в канале» и «нарушить судоходство по нему»[137].

Позже нидерландский историк Фредерик Герретсон, описывая историю создания Royal Dutch, суммирует аргументы Russell & Arnholz (Рокфеллера. – Л. К.) о «русской угрозе»: «Завоевав восточные рынки, русский керосин укрепит положение царизма на Дальнем Востоке в ущерб Англии»[138].

Russell & Arnholz клиентскую тайну хранили, на запросы министра иностранных Британии о фигуре заказчика не отвечали. Видимо, они не знали о засекреченном контракте Сэмюэлей с Ротшильдами. Знал ли о нем министр иностранных дел Британии, неизвестно, но позиция его была твердой и бескомпромиссной: проход британских танкеров по каналу отвечает интересам Англии. Вскоре Lloyd’s признает танкеры Сэмюэлей безопасными, после чего администрация Суэцкого канала выдаст разрешение на их проводку[139].

Лондонский The Economist написал тогда: «Новый план отличается исключительной смелостью и размахом. Правда это или нет, как исподволь внушают нам его противники, что все инспирировано евреями, мы не собираемся выяснять. Но нам не кажется, что подобное обстоятельство может повредить ему… План кажется многообещающим. Вместо того чтобы отправлять нефть в бочках, изготовление которых недешево, а погрузочно-разгрузочные работы – до́роги, да к тому же бочки легко повреждаются и всегда могут протечь, предлагается транспортировка на пароходах-танкерах через Суэцкий канал и разгрузка в большие резервуары…»[140]

Вся операция прошла на запредельной для Англии скорости. С момента заключения контракта Ротшильдов с Сэмюэлями прошло меньше года, как первый танкер «Мюрекс» (название одного из видов морских раковин. – Л. К.) проследовал по Суэцкому каналу в Сингапур. Заподозрить двух евреев из Ист-Энда в том, что их лоббистские таланты (обаяние, предприимчивость и проницательность) стали причиной столь быстрого решения вопроса, значит ничего не знать про английские традиции и лондонскую бюрократию.

Последней попыткой Рокфеллера разрушить альянс английских и французских Ротшильдов станет обращение лондонского представительства Нобелей Bessler, Waechter & Company к правительству России с просьбой воспрепятствовать решению о пропуске танкеров с русским керосином через Суэц. В обращении утверждалось, что наливная перевозка через Суэцкий канал «грозит нанести чувствительный удар» по всему русскому экспорту[141].

Резюме съезда бакинских нефтепромышленников на обращение Нобелей было единодушным: «Допуск наливных судов к Суэцкому каналу – залог дальнейшего развития названной промышленности»[142].

С одной стороны, Нобелей можно понять. Батум контролировали Ротшильды, Нобели господствовали на внутреннем рынке России, а свой экспорт они вели через порты Балтики, что было намного дороже. С другой стороны, Нобели были первыми, кому Рокфеллер сделал предложение, от которого невозможно отказаться. В 1883 году Standard Oil предложила Нобелям продать свои заводы по привычной («имперской») схеме Рокфеллера: закрытая сделка с сохранением прежнего руководства, бумагооборота и значительным ростом личных перспектив, влияния и доходов.

В момент предложения Рокфеллера Нобели остро нуждались в кредитных средствах, Ротшильды вторглись в их вотчину, стали активно заходить на внутренний рынок России. Вот тут Рокфеллер и сделал свое предложение, о чем позже написала The New York Times[143], а генеральный консул России в Нью-Йорке, тайный советник, гофмейстер императорского двора Роман Розен подтвердил[144].

Судя по попытке Нобелей остановить экспорт русского керосина через Суэц, а главным образом по их дальнейшим действиям, сделка Нобелей с Рокфеллером состоялась. (Это предположение, но далее мы приведем доказательства, что предложение действительно было принято. – Л. К.). Официально считается, что после получения Нобелями крупного займа от немецкого Disconto-Gesellschaft[145] сделка с Рокфеллером была расторгнута. (Disconto-Gesellschaft выступал контрагентом Standard Oil в Румынии. – Л. К.)

После запуска «суэцкого проекта» Ротшильдов Standard Oil попытается вновь договориться с «русскими» о картельном разделе мировых рынков. Однако стартовавшие в 1883 году переговоры с производителями бакинского керосина через два года вновь провалятся. Причиной станет позиция Министерства финансов России и его главы Сергея Витте, который создаст к этому времени национальный нефтяной картель под названием «Союз бакинских керосинозаводчиков».

В редакционной статье официального печатного органа Министерства финансов России будет отмечено, что предлагаемое Standard Oil соглашение «едва не закрепило совершенно не отвечавшие ни настоящему положению, ни постоянному и правильному росту нашей промышленности условия снабжения рынков… Текущий год особенно наглядно выказал возможность правильной экономической борьбы нашей промышленности с американской за обладание рынками сбыта, обещающей нам к тому же много шансов на успех при условии разумного пользования нашими естественными преимуществами»[146].

К этому моменту Витте уже анонсировал проект создания Русско-Китайского банка, главной задачей которого провозглашалось строительство Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД – ответвление Транссибирской железной дороги), которая обеспечивала прямой выход России к Желтому морю в Порт-Артур, минуя контролируемые Японией (итоги Восточной войны) проливы. Еще одной задачей банка было обозначено прямое содействие экспорту русского керосина в целях вытеснения с дальневосточных рынков Standard Oil[147].

Россия не оставляла США и Британии выбора. «Суэцкий проект» французских и британских Ротшильдов бил по интересам Standard Oil, но играл на руку английским перевозчикам и бакинским нефтедобытчикам. Транссиб выводил из игры всех. Борьба за контроль над дефлятором мировой экономики (право распределять эффекты роста) вышла в межгосударственное пространство (за пределы корпоративных интересов).

Национальный нефтяной картель России

Транссибирская железная дорога (Великий Сибирский путь) вынудила участников «Большой нефтяной игры» снять цивильные (политически нейтральные) смокинги и надеть «мундиры с эполетами». Россия поставила вилку на корпоративной шахматной доске, а под ударом в результате оказались не транснациональные Ротшильды, Сэмюэли, Рокфеллеры и Нобели, а национальные интересы США, Англии и Франции.

Потеря Рокфеллером дальневосточных и европейских рынков означала не просто снижение оборотов, выручки и прибыли Standard Oil. Она означала сокращение кредитного горизонта всей модели (2/3 американских ценных бумаг торговались в Европе. – Л. К.). Означала снижение уровня обеспечения уже «обещанных денег» (перспективы роста) – несоответствие амбиций и возможностей. Ответственный кредитор 1-го уровня просто не мог себе позволить в такой ситуации бездействовать. Под угрозой провала оказался весь проект.

Для Лондона, как справедливо писал Герретсон, завоевание «восточных рынков русским керосином означало укрепление положения царизма на Дальнем Востоке в ущерб Англии». То есть утерю своего влияния на весь Восток. Крах Pax Britannica («Глобализация – 1.0»). Терялся смысл колониальных завоеваний Британии (результаты прежней, не нефтяной, «Большой игры»), включая контроль над Османской империей, которая лишалась статуса ключевого торгового перекрестка Европы и Азии.

С радостью (скорее, с огорчением) следует отметить, что в вопросе переодевания нефтяной отрасли в «национальные мундиры» Россия вновь, как и в случае со множеством других нефтяных нововведений, была первооткрывателем. «С огорчением», потому что Россия вновь не смогла воплотить идею институционально, оформить ее проектно (описать через объем «обещанных денег», осметить, капитализировать).

Суть в том, что Россия первой стала создавать нефтяной картель под операционным контролем государства (обобществление эффектов роста). В США необходимость социализации (национализации) источника дефляционных эффектов на должном уровне (расчленение Standard Oil) будет отрефлексирована значительно позже.

Про расчленение Standard Oil и формирование нового политического механизма связности будем говорить в следующей главе, здесь коротко расскажем о попытке России создать свой (национальный) нефтяной проект. Попытке, которая привела к Русско-японской войне, революции 1905 года и интеграции нефтяной промышленности России в общее (американское) проектное пространство.

После запуска «суэцкого проекта» Рокфеллер попытается еще один (последний) раз решить вопрос миром, предложив русским заключить картельное соглашение. Standard Oil вынуждена была спешить. В 1892 году добыча нефти в Баку составляла 35,8 млн баррелей (71 % от добычи в США – 50,5 млн баррелей). А через пять лет она достигнет 54,5 млн баррелей (90 % от добычи в США – 60,5 млн баррелей)[148].

Начало переговорному процессу положит приезд Джона Арчболда весной 1892 года (еще до проводки первого танкера) на встречу с Ротшильдами в Париж. Арчболд привезет предварительный проект договора о разделе рынков. Личная встреча барона Альфонса Ротшильда с Джоном Д. Рокфеллером произойдет только через год на открывшейся 1 мая 1893 года в Чикаго Всемирной выставке в честь 400-летия открытия Америки Колумбом. Туда же приедут представители Нобелей и эмиссары Министерства финансов России.

Повод для общих переговоров был очень удобный. На берегу Мичигана на 600 акрах возвели 200 шикарных зданий белого цвета, была проложена железная дорога, построены самодвижущиеся тротуары (эскалаторы), прорыты каналы и лагуны. С вершины первого в мире колеса обозрения (ответ Европе на башню Эйфеля. – Л. К.) открывался вид на всю выставку. В движение огромное колесо (смотровые кабины размером с современный автобус) приводилось двумя паровыми двигателями по 1000 л. с. каждый.

Иллюстрация 26. Вид с высоты птичьего полета на Всемирную колумбийскую выставку, Чикаго, 1893 год (архив Библиотеки Конгресса США)

В выставке приняли участие более 40 стран, представлено было около 60 тыс. экспонатов из 50 стран и 37 колоний. Это была не выставка. Это была ярмарка тщеславия, огромный рекламный баннер, неоновая витрина новой модели (по Кейнсу, нового типа организации). Демонстрация возможностей и приглашение присоединяться.

Сергей Витте лично наставлял эмиссаров Министерства финансов перед поездкой. В США отправились профессор Московского университета Иван Янжул и ведущий эксперт Министерства по нефтяным вопросам Степан Гулишамбаров. В программе поездки значилось: «К первой категории принадлежит вопрос о синдикатах <…>, который давно уже созрел в Америке». Отчет Гулишамбарова о поездке (был опубликован Министерством финансов) сводился в значительной части к разбору деятельности Standard Oil[149].

Удивительным выглядит тот факт, что Рокфеллер сам настаивал на участии царского правительства в соглашении о разделе мировых рынков (требовал визы Министерства финансов). Но удивительным это выглядит только с первого взгляда. Standard Oil монопольно представляла американский керосин (95 % добычи нефти), а в России царила рыночная вакханалия (столкновение разных интересов). Конкурировали как минимум две силы (Ротшильды и Нобели), плюс чисто английские интересы, скрытые за номинальными собственниками.

По информации тифлисской газеты «Новое обозрение», в марте 1893 года (накануне поездки в США) агенты Ротшильдов и Нобелей подписали в Париже предварительное соглашение со Standard Oil о квотах на мировом рынке керосина (2/3 – США, 1/3 – Россия)[150]. Помимо рынков Европы и Азии, соглашение включало в себя внутренний рынок России, а американский рынок оставался за скобками. По понятным причинам, это не могло устраивать Министерство финансов России[151].

В июне 1893 года Бакинский биржевой комитет напрямую обратится к Витте с просьбой взять под свой контроль создание внутреннего нефтяного картеля[152]. А в августе Витте разошлет представителям заинтересованных министерств приглашение принять участие в Особом совещании с нефтепромышленниками, чтобы обсудить принципы работы проектируемого картеля в целях «более успешного противодействия Standard Oil на иностранных рынках»[153].

К открытию Особого совещания, назначенного на 2 октября 1893 года, Ротшильды и Нобели подготовят проект устава «Союза бакинских керосинозаводчиков». Цены, размер экспортных квот и число голосов в правлении Союза устанавливались пропорционально объемам фактического экспорта. Торговыми агентами Союза могли избираться только лица, «имеющие уже готовую организацию для продажи своего керосина на иностранных рынках»[154].

Иными словами, экспортные доли фиксировались. Ротшильды в 1893 году экспортировали 35,7 % бакинского керосина, Нобели – 25,5 %. Остальной объем дробился среди множества отечественных (якобы отечественных, учитывая английское влияние. – Л. К.) производителей[155]. Власть в Союзе получали Ротшильды и Нобели (зарубежные торговые представительства были только у них. – Л. К.).

Министерство финансов (лично Витте. – Л. К.) обещало участникам «Союза» установить льготный тариф на доставку грузов по Закавказской железной дороге (схема Рокфеллера) после заключения соглашения со Standard Oil. 23 октября 1893 года одобренный Министерством финансов договор подпишут 63 % бакинских нефтяников из 75 % присутствовавших. Остальным дадут месячный срок на обдумывание.

Совещание покинул, отказавшись подписать договор, представитель Гаджи Тагиева (Михаил Ушаков считал его, как мы отмечали, номинальным собственником нефтяных активов, представлявшим интересы английского капитала[156]). Не присоединившиеся к Союзу (так называемая группа Манташева. – Л. К.) создадут свое объединение. Витте потребует выработки общей позиции и открыто заявит, что понижение железнодорожного тарифа состоится только в том случае, если обе группы объединятся.

19 февраля 1894 года на совещании при Департаменте торговли и мануфактур обе группы подпишут общее соглашение. Косвенным доказательством того, что Манташев (как и Тагиев) представлял интересы английского капитала, стал последующий раздел рынков сбыта, согласно соглашению.

«Группа Манташева», обладавшая меньшей долей фактического экспорта (только у Ротшильдов с Нобелями, без учета других подписантов первого договора, было 61,2 %), в итоге получила 66 % торговых квот на Ближнем и Среднем Востоке, в Африке и на Балканах (зоны прямого влияния Британии по итогам первой, не нефтяной, «Большой игры». – Л. К.). На Дальнем Востоке квота «группы Манташева» составила 25 % (США здесь уже потеснили Англию. – Л. К.)[157].

21 февраля (через два дня после подписания договора) Витте сдержит свое обещание. Правительство примет решение о временном (6 месяцев) снижении тарифа на пять копеек с каждого пуда керосина, перевозимого по Закавказской железной дороге, поставив его продление в зависимость от результатов переговоров со Standard Oil.

«Торговым агентам, – гласил 20-й пункт договора Союза, – предоставляется войти в переговоры с американской Standard Oil для выработки условий соглашения относительно распределения сбыта на всемирном рынке керосина, как русского, так и американского. Принятые общим собранием участников условия соглашения представляются распорядителями Министерству финансов, и с его ведома уполномоченные заводчиков подписывают договор со Standard Oil, обязательный для всех лиц, вступивших в настоящее соглашение»[158].

Через полтора месяца (вторая половина апреля) представитель Нобелей выехал в Париж, чтобы совместно с Ротшильдами приступить к переговорам со Standard Oil. Переговоры эти были обречены заранее. (Сам факт переговоров государственного картеля с частным говорил об отсутствии общего знаменателя, требовал изменения формата в ту или иную сторону. – Л. К.)

Генеральный консул США в Петербурге Джон Карел писал в своем донесении: «Были сделаны попытки достигнуть договоренности о разделе мирового рынка, и за последние несколько дней, как мне известно, такое соглашение было достигнуто и представлено министру финансов Российской империи на утверждение. Но говорят, со ссылкой на авторитетные источники, что министр не утвердит контракта»[159].

Чуть позже Карел сообщил в Вашингтон, что телеграмма об отказе Витте утвердить соглашение уже получена. Мотивы отказа Витте от соглашения Карел обозначил следующим образом: хотя русские керосинозаводчики и «сумеют на некоторое время получить известную выгоду от этой сделки», но они «отдадут себя в руки американцев, независимость русской нефтяной промышленности, которая имеет великое будущее, от этого пострадает»[160].

Иллюстрация 27. Транссибирская магистраль на карте Российской империи 1896 года (материал Департамента торговли и мануфактур Российской империи – картографическое заведение А. Ильина)

Новая «нефтяная» война с Россией обретала фатальный характер. Как показывает депеша Карела о возможном «великом будущем русской нефти», неизбежность войны прекрасно понимали в США и в Англии тоже. Ее неотвратимость хорошо понимали и в России (должны были понимать). Во всяком случае, Витте, который до прихода в Министерство финансов служил в железнодорожном ведомстве.

Война по шпалам

Первой инициативой Витте после назначения его в 1892 году министром финансов России стало решение о форсированном строительстве Транссибирской железнодорожной магистрали. Началось строительство Транссиба в 1891 году при деятельном участии Витте, который возглавлял сначала Департамент железнодорожных дел Министерства финансов, потом само Министерство путей сообщения, а потом возглавил Минфин.

Иллюстрация 28. Карта Китайско-Восточной железной дороги 1903 года (материал Министерства путей сообщения Российской империи)

Считается, что целью Великого Сибирского пути было железнодорожное сообщение (без паромных переправ) между Атлантическим и Тихим океанами (конструкт Европы от Лиссабона до Владивостока. – Л. К.). В США под русский проект даже создадут специальный концерн по организации единого кругосветного торгового пути (условный «Один пояс – один путь». – Л. К.), в который должны были войти обе трансконтинентальные дороги Америки.

Движение поездов по Транссибу началось 21 октября – 3 ноября 1901 года, после укладки «золотого звена» Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) с выходом к Желтому морю. КВЖД обеспечивала проезд от Читы до Владивостока через Харбин, минуя Большой и Малый Хинган, Сихотэ-Алинь и Амур.

Ответвление КВЖД на Ляодунский полуостров вдвое ускоряло и сильно удешевляло доставку бакинского керосина по Транссибу на рынки Азии даже по сравнению с поставками Shell через Суэцкий канал. Поставки Standard Oil в Азию новая дорога от Самары до Порт-Артура и вовсе превращала в пустую трату денег и времени.

Консул США в Сямэнь (китайский порт на берегу Тайваньского пролива) Джонсон докладывал: «Сооружение Великого Сибирского пути, доходящего до дальневосточного морского побережья, заставляет задуматься многих наших экспортеров о встрече с опасным конкурентом»[161]. А консул США в Хемнице (Германия) писал, что эта дорога откроет Восток для торговли, «как он никогда не был открыт»[162].

Это были не умозрительные конструкции и расчеты возможных вариантов развития событий, это была планомерная проектная работа правительства России. Доказательством тому служит высочайше утвержденное (подписанное 29 мая 1897 года самодержцем) предложение Государственного совета Российской империи «О признании плавания между русскими портами, на разных морях лежащими, привилегией русского флага»[163].

Царский указ лишал Ротшильдов и Сэмюэлей будущего в русском нефтепромысле (Батум, Порт-Артур и Владивосток были русскими портами). Весь свой танкерный флот (30 судов) Shell должна была либо продать России по примеру нефтеналивных резервуаров во Владивостоке (проданы после высочайшего указа. – Л. К.), либо переоборудовать под доставку морских ракушек, либо списать на металлолом, либо идти на поклон к Рокфеллеру, либо… Либо найти возможность похоронить национальный нефтяной проект России.

Два последних «либо» не взаимоисключали, а дополняли друг друга. Интересы других участников «Большой нефтяной игры» (отношение к сибирскому проекту России) полностью совпадали. Попытка Рокфеллера через Нобелей закрепиться в бакинской добыче потерпела неудачу, а попытку встроиться в сибирский проект царская администрация отвергла с порога.

В мае 1895 года American Trading Company предложит Китаю заем в 200 млн таэлей (внутренняя расчетная единица Китая; 1 таэль = 1,3 унции серебра) для выплаты контрибуции Японии после поражения в войне 1894–1895 годов. Взамен американцы попросят монополию «на строительство и эксплуатацию железных дорог Срединной Империи»[164]. В этой войне (Транссиб уже строился) Китай потеряет Корею, Тайвань и Ляодунский полуостров.

Под контролем Японии окажутся все морские проливы Владивостока. А три года спустя США установят протекторат над Филиппинами, запечатав внутренние китайские моря со стороны Тихого океана. Россия в союзе с Германией и Францией вынудит Японию вернуть Ляодун, а потом выдаст Китаю заем на более выгодных условиях, возьмет полуостров в аренду и получит концессию на строительство КВЖД, прорвав американо-японскую блокаду Китая.

Все это время американские компании безуспешно пытались войти в сибирский проект (сесть на трафик). После дипломатической победы России в Китае попытки эти примут системный характер. При участии госдепартамента США, Рокфеллера, целого ряда сенаторов и одного бывшего вице-президента будет создана American China Development Company. Целью компании будет объявлена концессия на строительство железных дорог в Северном Китае и их соединение со строящимся Транссибом[165].

России в обмен на прямые иностранные инвестиции (экспансия американского долга. – Л. К.) будет предложено сдать в пользование American China Development Company часть Транссибирской магистрали. Министерство финансов России ответит на предложение очень коротко: «Постройку дороги предполагается вести исключительно на казенный счет»[166].

Следующим шагом стала попытка купить Китай оптом. В обмен на концессию ему будет предложено финансирование строительства Транскитайской железной дороги, охватывающей все ведущие порты Китая, с правом ее соединения с Сибирской дорогой. В знак доброй воли и чистых намерений России даже предложат принять участие в проекте (на 40 %) с соответствующим правом голоса в управлении будущей дорожной сетью.

Ответ представителя Министерства финансов России Дмитрия Покотилова на запрос бывшего секретаря посольства США в Петербурге Уэбба был таким: если правительство пожелает осуществить продолжение Сибирской железной дороги, то оно отдаст это дело лишь русской компании, допущения к нему иностранцев, «хотя бы самых дружественных», Россия никоим образом не потерпит[167].

В 1895 году созданный для финансирования КВЖД Русско-Китайский банк займется обслуживанием поставок бакинского керосина в Китай. Всего за пять лет эти поставки вырастут более чем в два раза – с 17,5 млн галлонов (1894) до 35,6 млн (1899). Поставки керосина Standard Oil в Китай за эти годы упадут с 51,7 до 40,7 млн галлонов. Для понимания динамики: в 1889 году объем экспортируемого в Китай русского керосина был равен всего 5,7 млн галлонов[168].

Угроза империи Рокфеллера была более чем очевидна. А если добавить сюда еще статистику по уровню добычи нефти в США и России (таблица 3), то ситуация для Standard Oil будет выглядеть и вовсе катастрофической. Данные таблицы взяты из американских источников, они отражают ситуацию в отрасли за четыре года, предшествующие запуску в 1901 году Транссиба и КВЖД.

Таблица 3. Добыча нефти в Российской империи и в США с 1898 по 1901 год (в млн барр.)[169]

Это были очень тяжелые для Standard Oil годы. С 1902 года США вновь вернут себе первенство в добыче, а в годы провала Standard Oil выручал контракт с Нобелем. К моменту запуска Транссиба станет понятно, что Рокфеллер действительно сделал Нобелям предложение войти в империю, от которого они не смогли отказаться. Весь реализуемый Нобелями в Европе керосин продавался через сбытовую сеть Standard Oil с выплатой комиссионных.

Лондонская The Star еще в 1897 году писала, что весь «бакинский керосин, отправляем ый в разные страны Европы через Нобеля, на самом деле попадает в руки Standard Oil[170]. Годом позже об этом Министерство финансов России уведомлял глава «Дома Астора» (американский конкурент Standard Oil. – Л. К.) Макс Райс, писавший, что Рокфеллер «имеет прямые и косвенные интересы в русском керосиновом деле, и притом интересы, быстро возрастающие»[171].

Горный департамент Министерства государственных имуществ России в открытой переписке с Министерством финансов указывал: «Многие устройства, созданные в Англии, Италии и на других рынках для продажи русского керосина, принадлежавшие иностранным концессионерам, перешли к американскому “Стандарту” [Standard]»[172].

Небольшой провал в экспортной статистике Standard Oil произойдет только в 1898–1899 годах, когда объем экспорта Standard Oil снизится с 994,3 млн галлонов в 1897 году до 951 млн галлонов в 1899 году. Однако уже в 1900 году Standard Oil покажет рост экспорта до 986,9, а в 1901 году – до 1079 млн галлонов (таблица 4[173]).

Таблица 4. Экспорт нефти в Российской империи и в США с 1898 по 1901 год (в млн барр.)

Добыча нефти в России, как видно из таблицы 4, по отношению к американской добыче росла в эти годы опережающими темпами. В 1898 году процентная разница в пользу России составляла 10 %, в 1899-м – 14 %, в 1900-м – 17 %, а в 1901-м – 22 %. При этом русский экспорт все эти годы стоял на месте, до запуска Транссиба его вообще практически не существовало.

Мизерные объемы русского экспорта потрясают. Экспортный керосин «БраНобель», как выше отмечалось, продавался через Standard Oil. Практически весь «русский» керосин в Батуме покупала Shell, далее это был уже английский экспорт.

В экспертной литературе встречаются упоминания секретного договора Ротшильдов с Сэмюэлями о разделе прибыли от продаж керосина к востоку от Суэца. В бумажном виде договор отсутствует, а Сэмюэли и Ротшильды всегда отрицали его существование, при этом их действия всегда носили слаженный (скоординированный) характер.

Национальный «нефтяной» картель России не состоялся. Просуществовав два года, «Союз бакинских керосинозаводчиков» распался в 1897 году. Единственным принятым и исполненным решением картеля был льготный тариф на доставку керосина из Баку в Батум по Закавказской железной дороге, предоставленный Министерством финансов России.

Льгота увеличивала доход экспортеров на внешнем рынке (Сэмюэли, Рокфеллер) и обеспечивала контрагентам экспортеров на внутреннем рынке России (Ротшильды, Нобели) превосходство перед национальными промышленниками. Ротшильды и Нобели за это время нарастили свои внутренние производственные объемы (покупали бакинские заводы по схеме «Кливлендской резни» Рокфеллера. – Л. К.).

Великий Сибирский путь стал последней надеждой России на самостоятельную роль в «Большой нефтяной игре» Евразии (как мы покажем в следующих главах, даже советский проект играл на мировом рынке по правилам империи Рокфеллера. – Л. К.).

Вторжение Standard Oil в Россию

Рокфеллер играл с Витте в ту же игру, что и с главой Pennsylvania Railroad Томасом Скоттом, когда подминал под себя нефтепереработку в Америке. В созданном Скоттом картеле железных дорог двое его участников (New York Central и Erie) ранее были кооптированы (по «имперскому» принципу, без публичного озвучивания сделок) в Standard Oil, что обеспечило Рокфеллеру решающее преимущество.

В ходе переговоров со Скоттом Рокфеллер заранее знал о всех принимаемых внутри объединения железнодорожников решениях. Используя свое превосходство, Рокфеллер выкупил (предложил имперские возможности роста) за это время более половины нефтепереработки Питтсбурга, оставив Pennsylvania Railroad без гарантированного трафика. А потом добил ее во время Питтсбургской бойни (см. главу 2).

С Витте Рокфеллер играл аналогично. Игра эта, как и в случае с Pennsylvania Railroad, закончится бойней (первая азербайджано-армянская резня, нефтяные погромы и пожарища в Баку). На Дальнем Востоке Япония разорвет дипломатические отношения с Россией и начнет войну. К этому моменту Россия лишится союзников, отвергнув в ходе «нефтяных» переговоров все заявки на участие в Транссибе, а в итоге потеряет Ляодунский полуостров и Порт-Артур.

Сделка Рокфеллера с «БраНобель» была безошибочна. Нобели обладали всеми правами подданных империи, пользовались благосклонностью царской семьи и имели приоритет в нефтяных вопросах в силу первичной ориентации на внутренний рынок. С момента создания в 1895 году «Союза бакинских керосинозаводчиков» (год заключения соглашения Standard Oil с «БраНобель». – Л. К.) Рокфеллер незримо присутствовал на всех совещаниях у Витте, влиял на все принимаемые решения.

Русский нефтяной картель был обречен изначально. И не только (не столько) из-за сговора Нобелей с Рокфеллером, а потому что построить национальный проект с помощью чужого долга (кредит, обязательства, гарантии) невозможно. Противоречие системное. Интересы государственных структур и бизнеса (кредиторы 1-го и 2-го уровней) должны быть спаяны в единый контур (модель), как это было сделано в Америке.

Модель распоряжается (держит в уме) всей потребляемой нефтью (распределяет дефляционные эффекты). Энергетический экспорт в параметрах модели – это ее кредитный горизонт. Важно, не кто добывает нефть, а кто определяет ее цену – оценивает кредитное пространство (составляет смету будущего), гарантирует долг («обещания денег»).

Это именно тот принцип, который приведет Рокфеллера к победе над Ротшильдами-Сэмюэлями в России после Октябрьской революции. К победе США над Англией, Францией и Германией в «Большой нефтяной игре» Евразии (говорить об этом будем в следующих главах).

Рокфеллер не бизнес построил, он создал механизм распределения денег (выдача «обещаний»). Механизм распределения власти, новый тип организации общества, новую иерархию, новую модель глобального мироустройства. Он не скупал, в общепринятом смысле этого слова, другие предприятия. Он предлагал руководителям этих предприятий не деньги, а власть, которую дает нефть, о которой они не подозревали.

Бизнес строить в империи Рокфеллера будут ее подданные – пользователи «нефтяных обещаний», служители модели. Бизнесом занимался министр финансов России: Сергей Витте постоянно искал, в какой стране занять денег под национальный нефтяной проект. Сначала это были французские Ротшильды, потом английские, потом велись переговоры с немецкими банками, а перед самой войной – напрямую с Рокфеллером.

Системный изъян русского нефтяного проекта (причина краха) заключался в неспособности России (непонимание принципов нового типа организации) создать собственную кредитную систему (обсчитанный будущими эффектами, гарантированный долг). В средневековой вере царских чиновников и русского купечества, что ценность денег (национальные обязательства) происходит из их привязки к золоту, а не из расчета будущего (обобществленный консенсус вокруг целей развития), не из творческого приложения ума и сил, а из прошлого (сбережения).

После краха русского нефтяного картеля (1898) Ротшильды и Нобели (с Рокфеллером за спиной) создадут свой картель «Нобмазут». А уже через год батумский акцизный надзиратель Кузьма Симченко будет докладывать: «Товарищество “БраНобель” и общество “Мазут” (создатели “Нобмазут”, последнее принадлежало Ротшильдам. – Л. К.) заняли тут совершенно исключительное положение, имеющее характер монополии»[174].

В 1901 году, по данным официальной статистики, на долю «Нобмазута» приходилось 57 % керосина, вывезенного по Каспийскому морю на внутренние рынки, 43 % – тяжелого нефтяного топлива (мазут. – Л. К.) и 67 % смазочных масел. Иными словами, Ротшильды и Нобели, вместо того чтобы под патронажем Министерства финансов России поделить внешние рынки, поделили между собой внутренний рынок империи[175].

Цифры впечатляют еще сильнее, если учесть, что доля «Нобмазута», по официальной статистике, составляла всего 21 % общего объема добычи нефти в Баку. При этом они контролировали 60 % керосинового экспорта. Доля Манташева с момента распада «Союза бакинских керосинозаводчиков» сжалась вдвое – до 13 %. Оставшиеся 27 % приходились на 16 других фирм, большинство которых также зависело от «Нобмазута»[176].

После развала Союза русская «нефтянка» обрела тот вид, какой у нее и был. Вид лоскутного одеяла, состоящего из различных групп интересов, борющихся за русскую нефть (англичане, французы, американцы). Немцы тоже подавали заявки на участие в этой игре, включая первый проект создания Европейского союза на основе русской нефти (общепринятая версия гласит, что первоосновой Евросоюза стала идея «Союза угля и стали». – Л. К.).

В июле 1897 года в Петербург на переговоры с Николаем II прибыл немецкий канцлер Вильгельм II с проектом создания коалиции европейских государств. Владимир Ленин назвал этот проект попыткой создания Соединенных Штатов Европы[177]. Однако на присланной позже записке канцлера «О необходимости образовать против САСШ торгово-политическую коалицию европейских государств» Николай II (утверждают, что стараниями Витте. – Л. К.) наложил резолюцию: «Дело сие предать забвению»[178].

Потом будет еще целая серия немецких финансовых предложений, в том числе реальное размещение на берлинской бирже государственных и железнодорожных займов России. Венцом немецких усилий станет запрос создателя крупнейшего гамбургского банка M. M. Warburg & Company на участие в дальневосточных проектах России, в первую очередь в Русско-Китайском банке и КВЖД[179].

В правящих кругах Франции, принимавшей финансовое участие в строительстве Транссиба и КВЖД, усилия немцев рассматривались как серьезная опасность и «угроза русско-французскому союзу»[180]. С трибуны Рейхстага тем временем звучали предложения сосредоточить в руках государства всю керосиновую торговлю, которую следует рассматривать как важный «фактор силы» в международных отношениях[181].

После провала на финансовых фронтах Европы (французское «Генеральное общество для развития промышленности в России» прекратит существование, переговоры о создании Англо-Русского банка зайдут в тупик. – Л. К.) руку помощи России в последний момент (как и всегда, потому что в последний момент дешевле. – Л. К.) протянет Рокфеллер.

Синдикат американских банков во главе с National City Bank (именуемый западными исследователями кошельком Рокфеллера[182]) организует заем в 10 млн долл. для финансирования строительства Юго-Восточной и Владикавказской железных дорог, соединивших Баку, Царицын и Новороссийск, что позволило направлять каспийско-волжскую нефть к берегу Черного моря.

(Выглядит подозрительно. Как заранее продуманная мера на случай русско-японской войны, неожиданного поражения в ней России и остановки экспорта керосина Нобелей в Китай по Транссибу и КВЖД. – Л. К.)

Standard Oil начнет активно закупать (особенно в кризисные для себя годы) русский керосин через местных маклеров. Следующим шагом станет соглашение между National City Bank и Русско-Китайским банком, в рамках которого «кошелек Рокфеллера» взял на себя обязательства кредитовать русские заказы в Америке на производство железнодорожного оборудования (паровозы, цистерны).

Приезд в Нью-Йорк главы Санкт-Петербургского международного коммерческого банка Адольфа Ротштейна (финансовый агент Витте. – Л. К.) вызовет волну публикаций в американской прессе. На соглашение отреагируют практически все газеты. В частности, The New York Press после интервью с Ротштейном писала: «США исключает для себя рост русского импорта, а исходит из того, что “баланс этой внешней торговли будет очень благоприятным для нас”»[183].

Главным интересом Рокфеллера был вывод из-под английского патронажа поставок керосина за Суэц (в первую очередь, в Китай). Все американские товары шли на восток транзитом через Лондон при финансовом сопровождении Сити. У английских судов было право преимущественного прохода через Гибралтар и по Суэцу, весь сбыт американских товаров в Китае шел через английскую торговую сеть. Поэтому французским евреям Ротшильдам потребовались английские евреи Сэмюэли. Так была организована модель «Глобализации – 1.0» (Pax Britannica).

Транссиб, в случае согласия русских на аренду и строительство наливных цистерн Standard Oil в Порт-Артуре и вдоль КВЖД, мог стать американской альтернативой Суэцу. Рокфеллер вел переговоры о покупке трех нефтяных предприятий в Баку и предлагал создать новое пароходство для связи Батума и Дальнего Востока. Памятуя о высочайшем повелении про флаг России, американцы гарантировали, что суда этой линии будут ходить под русским флагом, а команду судов планировали набирать из китайцев по причине почти даровой (даже по отношению к русской) стоимости рабочей силы в Китае[184].

Чтобы понять степень системности действий (горизонт планирования) отцов-основателей новой модели мироустройства, достаточно сравнить предложение Рокфеллера русскому царю со сложившейся к концу ХХ века архитектурой мировой экономики (Pax Americana – «Глобализации – 2.0»). Россия, Ближний Восток, Африка – источники природных ресурсов, Китай – рабочей силы, Америка – оператор (сочленитель) всего процесса.

Банковский альянс с Русско-Китайским банком позволял США финансировать свой экспорт в Восточную Азию, минуя Лондон. Русско-Китайский банк брал на себя обязательство учитывать передаточные векселя американских экспортеров в шанхайском отделении. Приобретение векселей планировалось «за общий счет», а кредит «под умеренный процент», по словам президента National City Bank Джеймса Стиллмена (дочь Стиллмена Эльзи была женой брата Рокфеллера Уильяма. – Л. К.), гарантировал его банк[185].

Россия предложение Рокфеллера, по факту, проигнорировала. Экспансия Standard Oil в инфраструктуру Великого Сибирского пути была заблокирована. Шанхайское отделение Русско-Китайского банка ограничило проведение операций с передаточными векселями американских экспортеров. Под ограничение попал торговавшийся в Китае керосин Standard Oil[186].

Вывод ведущего эксперта по нефтяным вопросам Министерства финансов России Степана Гулишамбарова, который он сделал в своем докладе после очередной поездки в США и переговоров с нефтяниками, на этом фоне звучал наивно. Вывод такой: война нефтяных трестов на Дальнем Востоке «кончится полюбовным соглашением относительно размежевания сферы деятельности… Желательно, чтобы при этом дележе торговцы русским товаром приняли более активное участие, чем они это делают обыкновенно»[187].

Рокфеллера не интересовало размежевание рынков. Его волновала судьба всей нефти, всего проекта. После отказа России «Пенсильванский сценарий» в Баку и на Дальнем Востоке стал неотвратимым. Соглашение с Нобелями позволяло Рокфеллеру действовать на опережение. Нобель, напомним, был членом имперской комиссии по выработке мер против американского керосина.

Вторая нефтяная (Русско-японская) война

В корпоративном формате (личные – политически индифферентные – интересы в рамках рыночной модели) нефтяная отрасль России выглядела как лоскутное одеяло или «Замок» Кафки. Выработать единую (национальную) стратегию развития в таких условиях было невозможно.

Английские компании (после развала «Союза бакинских керосинозаводчиков» в 1898 году они получат разрешение на прямое владение русскими промыслами. – Л. К.) боролись с Ротшильдами и Нобелями за контроль над добычей в Баку. Французские и английские Ротшильды – с Рокфеллерами и Нобелями за рынки Европы. Standard Oil – с англичанами, русскими и немцами за Дальний Восток. Немецкий капитал – за новую Европу на основе русской нефти против американцев и в пику англичанам с французами.

Переход нефтяной проблематики из корпоративного формата в межгосударственный был неизбежен. Модель не справлялась с уровнем сложившихся противоречий, разрешение которых в рыночной логике было невозможно. Коммерческий подход не позволял даже упорядочить (систематизировать) список накопившихся вопросов и проблем вокруг главного дефлятора новой модели экономического роста.

Когда Рокфеллер делал свое предложение русским, казалось, что он все просчитал. Его предложение было последним, и в коммерческой логике оно выглядело как безальтернативное. Герретсон писал по этому поводу, что Витте наконец-то согласился пойти навстречу Рокфеллеру в вопросе «раздела мирового рынка между русской и американской промышленностью»[188].

Но предложение Рокфеллера запоздало. Проблема уже вышла за пределы регуляторного механизма модели в пространство государственных интересов, в область национальной безопасности. Слишком много угроз, страхов и рисков сложилось вокруг нефтяного вопроса. По меткому замечанию депутата Рейхстага, нефтяной вопрос стал «фактором силы» в международных отношениях.

Последним аргументом Рокфеллера в переговорах с русскими была именно война. Стиллмен сообщил представителю Министерства финансов России в Вашингтоне Мечиславу Рутковскому, что идут переговоры о предоставлении Японии займа в 25 млн долл. И намекнул, что если русское правительство откажет американцам в продаже нефтяных площадей, Рокфеллер предоставит Японии заем, который пойдет на враждебные России цели[189].

Рутковский напишет Витте: займу Японии «можно было бы помешать, если бы я мог сообщить им благоприятный ответ вашего высокопревосходительства относительно их ходатайства о допущении операций «Стандарда» в России для добывания, очистки и транспортировки нефти… Я имел бы основания советовать не брать японские боны, назначение которых – получить средства для войны против России»[190].

Его высокопревосходительство министр финансов России Сергей Витте ответил Рутковскому, что у него нет определенного ответа на предложение Рокфеллера.

Повторимся, «суэцкий проект» французских и британских Ротшильдов бил только по интересам Standard Oil, вынуждая Рокфеллера искать мирное решение вопроса через заключение картельного соглашения. Великий Сибирский путь с прямым выходом во внутреннее китайское море убирал с шахматной доски всех. Мир нефти требовал новой (следующей после Русско-турецкой 1877–1878 годов, но с противоположным эффектом) войны.

Регулярное движение поездов по Транссибирской магистрали началось 1–14 июля 1903 года, а через пять месяцев новая транспортная артерия Евразии запылала сначала с одной стороны, потом – с другой. В январе 1904 года Япония напала на Порт-Артур, а в декабре в Баку начались первые нефтяные погромы (напомним) под руководством Кобы (Иосифа Джугашвили).

Общепризнанная (мифологизированная) историография говорит, что русско-японский конфликт 1904–1905 годов был инициирован Николаем II, чтобы с помощью «маленькой победоносной войны» отвлечь своих подданных от тяжелой внутренней ситуации, и тем самым предотвратить революцию. Однако в рамках нефтяной онтологии ситуация выглядит прямо противоположным образом.

Строительство Транссиба обошлось России в огромную по тем временам сумму – 1,5 млрд рублей. Транссиб был мегапроектом, который превращал Россию в ключевого игрока на нефтяном рынке Евразии, резко повышая ее политический статус. В таких условиях война была для России безумием. Ей просто незачем было воевать, все эффекты уже были достигнуты, все элементы пазла сложились. В случае поражения Россия теряла все, а в случае победы – ничего нового (свыше уже имевшегося) не обретала.

Первой напала Япония. Все исследователи отмечают, что Россия к этой войне не успела подготовиться (хотя, по их же логике, Россия эту войну инициировала). Япония, в отличие от России, к войне была полностью готова. К войне ее готовили срочным порядком Соединенные Штаты Америки и Великобритания. Готовили технически и дипломатически.

В 1902 году, после окончания строительства Транссиба, Англия заключила с Токио союзнический договор, что лишало Россию в случае войны помощи со стороны ее союзников: Германии, Франции и Австрии. США и Великобритания выделили Японии несколько кредитов на общую (запредельную по тем временам) сумму в 410 млн долл.

Весь обновленный военный флот Японии с современными бронированными линкорами и тяжелыми орудиями был построен на верфях Америки и Британии и на деньги Америки и Британии. Под войну Японии с Россией будет произведено экстренное расширение долгового пространства всей модели, как это происходило во время Гражданской войны в США «против рабства». В последующем эта финансовая схема будет многократно повторена, включая Первую, Вторую и Третью (холодную) мировые войны.

Финансовым содержанием войны с точки зрения долговой модели являются не затраты, а инвестиции в новую (будущую) инфраструктуру. Объем долга в существующих пределах модели (эмиссия «обещаний») растет в расчете на рост модели (территориальная экспансия, расширение границ, увеличение параметров, рост числа контрагентов). Финансирование производства военного флота Японии на своих верфях было своеобразным товарным кредитом в счет будущих прибылей.

Затраты (рост долгового бремени) война несет слабопроектным макросистемам (ООО, «инфузории Анохина», кредиторы 2-го уровня). Для доминантной макросистемы (оператор модели) суть войны – в «размещении на бирже обязательств под процент из расчета будущих дивидендов, оплачиваемых пользователями долга». В Русско-японской войне сошлись две слабопроектные (затратные, в расчетных параметрах модели) макросистемы, а доминантная выступила инвестором (бенефициаром) столкновения.

В логике доминантной макросистемы (оператор долговой модели) война – это расширение кредита, рост обязательств и обязанностей слабопроектных макросистем. Чем шире пространство долга, тем крепче денежная единица (эквивалент обязательств), с помощью которой это пространство обвязано и обсчитано (оформлено в понятных кредиторам 2-го уровня категориях и границах). Оплата долгов – удел побежденных, поэтому проигрывать нельзя ни в коем случае, вплоть до ядерных Хиросимы и Нагасаки.

Россия не потерпела окончательного поражения в войне, но в логике нефтяной онтологии была разгромлена напрочь. Россия заключила Портсмутский мирный договор на условиях доминантной макросистемы (посредником выступали США). Условия договора были тяжелейшими. Россия потеряла южную часть Сахалина и все прилегающие к нему острова. Вывела свои войска из Маньчжурии, отдала Японии Ляодунский полуостров и Южно-Маньчжурскую железную дорогу (ответвление КВЖД на Порт-Артур).

Николая II уговаривали не подписывать договор, убеждая его, что сил у Японии на продолжение войны нет, ресурсы на исходе (в реальности так оно и было). Потери России составляли 52 501 человек, а потери Японии – 86 004 человека. Но позиция императора была твердой: «внутреннее состояние важнее, чем победа».

Позже Витте, возглавлявший делегацию России в Портсмуте, напишет, что он был бы счастлив, если бы Господь отвел его руку от подписи под этим договором.

Авторство термина «маленькая победоносная война» принадлежит не министру внутренних дел России Плеве, а госсекретарю США Джону Хею. Использовал его Хей в отношении Испано-американской войны 1898 года. Одним из итогов той войны стал контроль США над Филиппинами, что вкупе с итогами Русско-японской войны окончательно «запечатает» всю Восточную Азию. Заявленная США политика «открытых дверей» на долгие годы станет базовой доктриной модели с тем условием, что «открытые двери» будут находится под надзором ВМС США.

На проекте экспорта бакинской нефти по Транссибу был поставлен крест. В Баку уже полыхали нефтяные промыслы, а уничтожение нефтедобычи лишало смысла строительство Транссиба и аренду Ляодунского полуострова. События в Баку (предреволюционная ситуация) были не поводом для начала Русско-японской войны, а причиной ее завершения (это так даже по хронологии. – Л. К.).

Разгром бакинских нефтяных промыслов, разгон демонстрации в Петербурге и восстание в Лодзи советская историография трактует как Первую русскую (пролетарскую) революцию 1905–1907 годов. При этом весь остальной ряд «революционных» событий представлял собой список рабочих забастовок, которых тогда было предостаточно во всем мире, включая Америку.

В Баку тоже все началось с привычной для города стачки. Условия работы в нефтяной отрасли были очень тяжелыми, и забастовки возникали периодически. Но на этот раз одной забастовкой дело не ограничилось. Погромы и поджоги нефтяных вышек начались еще в декабре 1904 года, в самый разгар войны с Японией.

Иллюстрация 29. «Великий пожар в Баку. Нефтяная скважина в огне» [The Great Fire at Baku. A Petroleum Oil Well in Flames], фотография из британского журнала The Sphere, 6 апреля 1901 года

Забастовки координировались на очень высоком уровне. Действия чернорабочих-нефтяников-азербайджанцев в Баку, по отчетам иностранных дипломатов, странным образом совпадали с действиями квалифицированных портовых рабочих в Батуми. Английский консул в Батуми Стивенс отмечал «существенную разницу» между забастовками на Кавказе и в «других частях Европы». Даже когда зарплата высококвалифицированных портовых работников увеличили на 100 %, они продолжили «открытое неповиновение»[191].

Чтобы остановить погромы, промышленники Баку согласились на все условия забастовщиков. 30 декабря 1904 года был заключен беспрецедентный для всего мира коллективный договор. Учреждался 9-часовой рабочий день, отменялись все сверхурочные, устанавливался нижний порог заработной платы, вводилась оплата больничных до 3 месяцев в размере 50 % заработка и ежемесячный 4-дневный оплачиваемый отпуск.

Казалось бы, все проблемы сняты. Но поджоги и забастовки не прекратились, а только усилились. Стивенс писал по этому поводу, что в Европе «рабочие люди знают, чего они хотят, и если их требования удовлетворены, то возвращаются к работе с той же энергией и сознанием чувства долга»[192]. Особо он отмечал внутреннюю сплоченность бастующих нефтяников России: «Арест одного или двух человек служил поводом для забастовки остальных… забастовка продолжалась, пока их не освобождали»[193].

У иностранных наблюдателей складывалось стойкое ощущение, что выступления рабочих в Баку и Батуме носят не стихийный, а хорошо режиссируемый и управляемый характер с общим центром принятия решений и финансирования. В трактовке Ленина этот феномен объяснялся тем, что, в отличие от «свободной, конституционной Европы», в «рабской, азиатской России» рабочие нашли новое средство «втягивания в движение массы». И это средство, отмечал Ленин, «революционная стачка»[194].

Нефтяные вышки Баку пылали в течение всего 1905 года. По воспоминаниям очевидцев, дым от пожарищ был настолько густым, что солнца не видно было даже в полдень. А поводом для продолжающихся грабежей и поджогов вместо социальных проблем стали национальные.

В январе 1905 года по бакинским чайханам пошли слухи, что армяне собираются напасть на мусульман во время религиозного праздника Магеррам, который сопровождается духовными процессиями. Вскоре на улицы Баку вышли толпы вооруженных мусульман и стали убивать всех встречных армян, громить дома, лавки и нефтяные промыслы. Это была первая армяно-азербайджанская резня.

Устроить такую провокацию ничего не стоило. Армяне занимали руководящие позиции на нефтяных промыслах Баку, а местное население выполняло самую грязную поденную работу. Половину всех нефтяных участков Баку во время приватизации 1873 года на сумму в 1,5 млн рублей выкупили 12 человек: Мирзоян, Лианосян, Бежанян, Оникян, Вермишян, Цуринян, Лалаян, Карабекян, Тер-Акопян, Саркисян, Долуханян, Качкачян. А руководитель «группы Манташева» носил фамилию Манташянц.

Главным итогом Русской революции 1905–1907 годов стал не Манифест царя о свободе вероисповедания, совести и слова, а полный разгром русской нефтяной промышленности. Баку покинули 45 тыс. человек, преимущественно квалифицированных работников (армяне). Было уничтожено две трети нефтяных скважин.

Еще в 1904 году экспорт русского керосина составлял 119,12 млн пудов, а в 1905 году он рухнул больше чем в два раза – до 51,44 млн пудов. В 1906 году экспорт опустился еще ниже – до 47,94 млн пудов[195]. К 1913 году России смогла довести свою долю в мировой торговле до 9 %, а в 1904 году она составляла 31 %.

Параллельно огромными темпами рос китайский экспорт Standard Oil. В 1903 году он составлял 19,32 млн галлонов, в 1904 году – 40,6 млн галлонов, а в 1905-м – 89,37 млн галлонов (рост в 4,6 раза)[196].

Одновременно с экспортом русского керосина рухнула и добыча нефти России в процентном отношении к общемировой, американская, наоборот, выросла (таблица 5[197]).

Таблица 5. Добыча нефти в России и в США в соотношении с общими объемами мировой добычи (в %)

В пределах нефтяной онтологии главным итогом Русско-японской войны стало возвращение Standard Oil на вершину дефляционной пирамиды. Рокфеллер не только установил господство на азиатском рынке, но и вернул себе монополию в Европе. 75-процентная доля Standard Oil на европейском рынке будет закреплена картельным соглашением с Ротшильдами и Нобелями. А Shell Сэмюэлей подпишет с французскими Ротшильдами новый долгосрочный контракт на транспортировку бакинского керосина.

В 1910 году старший фабричный инспектор Батумской области Д. Я. Сущевский напишет: «Планомерность организации забастовок в Батуме и Баку, большие денежные средства, которым были снабжены рабочие, указывают на то, что забастовки были организованы людьми с обширными капиталами, интересы которых требовали крушения экспорта русского керосина. Таковыми являются конкуренты последнего на мировом рынке: Standard Oil <…>. Им понадобилось ограничить вывоз за границу русского керосина, что и было исполнено»[198].

Записку Сущевского советская историография будет опровергать – абсурд и клевета на пролетариат России. Но были и другие свидетельства очевидцев о скоординированности событий в Баку, Батуме и на Дальнем Востоке. Сам Нобель ставил в один ряд забастовки в Баку и Батуме с Русско-японской войной. Эти «два обстоятельства», писал он в своей записке, способствовали успешному продвижению конкурентов русской нефти[199].

Осенью 1905 года представитель Standard Oil Уолтер Либби в интервью газете New York Herald отфиксирует ситуацию и итоги борьбы с русской нефтью за Европу и Китай следующим образом: «Нам предстояла трудная задача, и если мы ее успешно решили, то только благодаря тому обстоятельству, что Россия вовлечена была в войну с Японией»[200].

А в 1988 году Эвелин де Ротшильд в интервью The New York Times скажет, что ее семья «недооценила возможности по ту сторону Атлантики», и, несмотря на достижения в сфере мировых финансов на протяжении более 200 лет, «никогда не перехватывала инициативу в Америке», и что это была «одна из ошибок, допущенных ее семьей»[201].

Военные инвестиции Рокфеллера окупились с лихвой, но обернулись тяжелыми последствиями конкретно для Standard Oil. Модель вышла в межгосударственное пространство, и просто так (без последствий) вернуться опять на корпоративный уровень она уже не могла.

Организатор и участник Испано-американской войны (в роли помощника морского министра США и командующего кавалерийским полком), конструктор Русско-японской войны (в роли президента) Теодор Рузвельт объявит в итоге войну Рокфеллеру и победит в ней. Вернее, заключит сделку на взаимовыгодных условиях. Механизм управления моделью изменится в сторону большей социализации, будет заложен фундамент для сотворения мифа об американском образе жизни – «Храм на холме».

Еще одним последствием истории с несостоявшимся русским национальным нефтяным картелем станет Февральская (либеральная) революция в России – уничтожение империи (ликвидация субъектности, признание доминантной чужой системы координат). Октябрьская будет ответом (контрреволюция) – попытка немцев реализовать идею Вильгельма II об антиамериканском нефтяном союзе (по Ленину, Соединенные Штаты Европы. – Л. К.).

Несостоявшийся проект Витте (национальный нефтяной картель России) обозначит системный разрыв (угрозу) модели – национальное самосознание (патриархальность, протекционизм, общинность) несовместимо с «империализмом свободной торговли» («Джентльменский капитализм», политика «открытых дверей»). В конце XIX века (расцвет «Глобализации – 2.0») национальный протекционизм объявят экономическим тоталитаризмом.

В ноябре 1905 года (революция в самом разгаре, Портсмутский мирный договор только что подписан, горят нефтяные вышки, резня армян местами продолжается) Нобель на прямо поставленный вопрос, какие меры, по его мнению, могли бы предупредить забастовки и погромы (в России. – Л. К.), без обиняков ответит: «Изменение государственного строя»[202].

«Нефтяное дело» (газета, финансируемая нефтепромышленниками Баку) также в ноябре 1905 года без всякого подобострастия перед самодержавием напишет: «Социальное развитие русского государства переросло свою политическую оболочку, наступил неизбежный переход к новым формам политического строя»[203].

Итогом войны 1905 года (выход модели в межгосударственное пространство) станут две базовые «сделки» с учетом осознания степени угроз, вставших перед доминантной моделью отношений накануне войны. Империя Рокфеллера будет разделена на несколько формально независимых компаний (перераспределение полномочий внутри модели, социализация эффектов роста). Российская империя будет уничтожена окончательно и безвозвратно.

Иллюстрация 30. Дом Ипатьевых, в подвале которого был расстрелян император Николай II с семьей и прислугой. Екатеринбург, 1918 год (архив Государственного центрального музея современной истории России)

(В двухэтажном домике на склоне Вознесенской горки Екатеринбурга, между улицами Карла Либкнехта и Клары Цеткин (ныне – Царская), расстреляют даже потенциальную возможность сакрального возрождения Российской империи. – Л. К.)

Чтобы понять, с какой силой столкнулся Старый Свет (традиционный общественный уклад), почему Россия оказалась на острие этого столкновения и почему расправа с русским царем ровно настолько была жестока, насколько она была необходима (отрефлексирована), нам придется вновь вернуться на Американский континент.

Необходимо закончить повествование о Гражданской войне в США, об убийстве Гарфилда, о захоронениях кливлендского кладбища Лейк-Вью, о формировании завершенной (совершенной – в логике модели) политической системы принятия решений и ее институализации. Рассказать о создании законченной (замкнутой в себе) теоретической базы (обоснование) нового социального уклада, о его легализации в сознании социума (обобществление модели, признание ее справедливости и оправданности).

Без формирования новой (рыночной) онтологии модель не могла рассчитывать на социальную адаптацию (соответствие представлениям общества о справедливости) и долгосрочную устойчивость. Модель необходимо было органично вписать в общественное сознание и научную мысль как единственно возможный (естественный), безальтернативный (не допускающий иных интерпретаций) градиент движения (образ будущего, система обязательств, долг, кредит, ответственное поведение).

Параметры модели должны были стать научно обоснованными (общественно признанными, консенсусными), напрямую вытекающими из законов природы, ориентирами (система координат, алгоритм принятия решений) для движения «инфузорий Анохина» по единственно возможному пути к прогрессу, гуманизму и цивилизации.

Глава 5. Standard умер. Да здравствует standard!

Однажды в Америке

Умирал 20-й президент Америки долго и мучительно. Чарльз Гито стрелял в Гарфилда 2 июля 1881 года, а умер он 19 сентября. Все это время Гарфилд оставался прикованным к постели, 79 дней ему ставили питательные клизмы, организм не принимал твердую пищу. Врачи не смогли обнаружить пулю в теле, а пока искали, занесли инфекцию. Гарфилд чудовищно похудел (с 95 до 58 килограммов), тело покрылось гнойными язвами. Умер он не от ран, а от сепсиса. Его замучили.

Умирал Гарфилд истерзанным лихорадкой и страшными болями, но умирал не один (не зря). Вместе с ним долго и мучительно умирала самостоятельная, независимая от крупного капитала (рожденный нефтью объем долговых обязательств) политическая система США. Новая система рождалась в муках. Фердинанд Ландберг назвал ее «правительством de facto, стоящим за правительством de jure»[204]. (В XXI веке, в период президентства Дональда Трампа, ее назовут Deep State. – Л. К.)

Гарфилд был необходимой (фундаментальной) жертвой Deep State. Функционально новая модель (не метрическое, а топологическое множество. – Л. К.) требовала новой системы управления (непрерывное отображение: прогноз, обоснование, выработка и принятие решения, снова прогноз…). Несовпадение функционала и системы принятия решений создавало угрозу всему проекту.

Один из двух созидателей новой модели общественных отношений должен был умереть. И этот «один из двух» должен был представлять именно политическую сторону проблемы – проблему управляемости (когерентность отображения).

Алтарь всегда зиждется на крови, а жертвенность (готовность к жертвоприношению) является основой (базовый признак) ответственного, как отмечалось ранее, отношения к своему долгу (кредитные обязательства, «обещания денег»). В этом смысле выстрел Чарльза Гито стал триггером, спусковым крючком создания принципиально новой политической системы Америки.

Сдаваясь властям, Гито ликующе произнесет: «Я “стойкий” из “стойких”! Я сделал это и хочу быть арестованным! Артур теперь президент!» Через 1 год и 4 месяца (16 января 1883 года) сменивший Гарфилда на его посту вице-президент Честер Артур, который представлял политическую группу «стойких» противников реформы («коренные», или «настоящие», американцы. – Л. К.), тем не менее подпишет закон Пендлтона, изменивший Америку и весь мир.

«Стойкие» (Stalwarts) были фракцией Республиканской партии, которая выступала за сохранение старой политической системы отношений (Spoils system) при фактическом (de facto) изменении экономической системы отношений. Разрыв делал недееспособной всю общественную модель развития. Любая модель является рабочей (работает) только тогда, когда она целостна (функциональна на всех своих уровнях). Избирательный режим (исключения, изъятия, умолчания) говорит не о несовершенстве модели (требование доработки), а о ее отсутствии (нежизнеспособность).

Spoils system (система покровительства или трофеев) базировалась на политическом патронаже (кумовстве). После победы на выборах президент отдавал ключевые (самые доходные) посты в государстве соратникам, сделавшим наибольший вклад (буквально и фигурально) в его победу. Назначенцы обязаны были собирать средства в партийную кассу на следующую избирательную кампанию.

К примеру, Честер Артур до своего вице-президентства семь лет занимал самый доходный в США пост (75 % экспортно-импортных доходов страны) главного таможенника Нью-Йорка. Только официальный доход Артура составлял огромные по тем временам 50 тыс. долл. в год (1 млн 100 тыс. долл. в эквиваленте 2021 года)[205].

Противниками «стойких» в республиканской среде (партия Севера) были «полукровки» (Half-Bloods), названные так Ричардом Петтигрю в противовес «настоящим американцам» как «американцы наполовину»[206]. Half-Bloods выступали за замену Spoils system на Merit system (систему достоинств или заслуг). Позиционировали новую систему в общественном (публичном) пространстве как систему госназначений не на основе политических пристрастий, личной преданности и групповой поруки (коррупции), а на основе деловых качеств и профессиональных компетенций кандидатов.

В реальности Merit system, введенная законом Пендлтона, не исключала кумовства и взяточничества. Под защиту «системы достоинств» первоначально попадут всего 10 % федеральных служащих (главным образом работники почты). В законе было только одно принципиальное новшество – менялся способ финансирования выборов. Финансирование выборов политическими назначенцами запрещалось, партии и кандидаты должны были искать альтернативные источники денег на стороне (частные компании).

Здесь важно понимать, что начиналась Америка как колония (Сельскохозяйственные Штаты Англии), а государственно-политическая система Америки складывалась как надзорно-распределительный орган колониальной администрации. В основе первых состояний девственного континента (Новый Свет) лежали дарственные английского (отчасти голландского) королевского дома на огромные земельные угодья и торговые привилегии. Угодья эти сегодня представлены в виде территориального деления Америки на города, графства и штаты.

Административно Америка устроена очень сложно: округа, районы, города, поселки, деревни, муниципальные корпорации. В одном городе территориально может находиться несколько административных городов (в Нью-Йорке их пять, и в каждом свой глава). Одна деревня может располагаться в разных округах и даже городах. Границы районов постоянно меняются. Округи бывают школьные, пожарные, библиотечные. Только в штате Нью-Йорк в общей сложности насчитывается более 3400 действующих местных органов власти и более 4200 налоговых юрисдикций[207].

Spoils system была естественной (единственно возможной) формой регулирования нагромождения разнонаправленных (организованных по конфессиональному и национальному принципу) интересов иммигрантов из разных стран при помощи колониальной по факту администрации, в чьи функции входило распределение земли и прав. Именно эту систему (традиционный Юг) сломала нефть (корпоративный Север). Эта система станет основой феномена под названием «политическая машина» с ее жесткой внутренней дисциплиной и армейским (точнее, мафиозным) порядком.

О феномене «политической машины» (он прекрасно отражен в фильме Мартина Скорсезе «Банды Нью-Йорка». – Л. К.) расскажем чуть ниже. Здесь принципиально отметить, что демократизация (внедрение выборной системы) колониальной по функционалу администрации ведет к росту расходов не на агитацию, а на подкуп местных функционеров, которые, в свою очередь, обеспечивают «правильное» голосование в национальных и конфессиональных общинах (землячествах).

Политическая система США изначально носила наднациональный характер. Была способом поддержки внутренней иерархии для унификации методов борьбы с энтропией окружающего мира. Своеобразный Совет Безопасности ООН, «плавильный котел», способ преодоления социокультурных различий путем их минимизации, вплоть до аннигиляции (ценностный универсализм).

Управленческой проблемой модели была не коррупция. Американская демократия (система обратных связей) исторически строилась не электорально (1 человек – 1 голос), а на финансово-распределительной основе. Как система покупки влияния (1 долл. – 1–2–3–4–5… голосов) местных авторитетов (лидеры землячеств). Проблемой новой модели была «самоокупаемость» (самофинансирование) управленческого контура США.

Spoils system обеспечивала независимость политической (первичной) элиты Америки от нарождавшейся (вторичной, нефтяной) бизнес-элиты, которая остро (в логике модели – оправданно) нуждалась в контрольном пакете голосов (гарантиях) при принятии решений, определяющих долгосрочные перспективы проекта (Испано-американская и Русско-японская войны, строительство Панамского канала и т. д.). В противном случае решения обходились много дороже (вето Улисса Гранта на эмиссию во время Долгой депрессии. – Л. К.).

Сломать систему «самоокупаемости» пытались еще на начальном этапе становления новой модели. Во время войны Севера и Юга сенатор Чарльз Самнер внесет первый законопроект о гражданской реформе. В 1871 году президент – победитель в войне Грант даже подпишет отдельный закон о реформе. Будет создана специальная комиссия государственной службы, однако через два года Конгресс заблокирует ее финансирование.

Война и «Компромисс – 1877» (прекращение Реконструкции) были вызваны, в частности, этим конфликтом. Приток иммигрантов перестал соответствовать темпам роста спроса на рабочую силу. Создание новой инфраструктуры страны (трансконтинентальные дороги, трубопроводы, нефтеперегонные и горнорудные комбинаты) требовало «коллективизации» – высвобождения чернокожих «крестьянских» масс.

Индустриализация нуждалась в неквалифицированных, низкооплачиваемых (как иммигранты) трудовых ресурсах. Война освободила рабов от средств производства (земля), а «Компромисс – 1877» оставил их без средств к существованию, лишил гарантий будущего (поражение в правах). Более дешевой рабочей силы (еще один дефляционный потенциал модели. – Л. К.), чем человек без будущего, не существует.

По мере расширения модели фракция «полукровок» в республиканской партии (настоящие янки) будет расти, а фракция «стойких» – сокращаться. Идеология «настоящих американцев» переместится (что логично) к демократам, отстаивающим традицию (земледельческий Юг). Только демократы (правда, не все) голосовали против закона Пендлтона. Модель медленно, но уверенно коррумпировала, переводила на другую систему отчетности (иная система координат) весь политический класс Америки.

Став президентом в результате «Компромисса – 1877», Ретерфорд Хейс учредит специальный комитет кабинета министров, которому будет поручено разработать новые правила для федеральных назначений. На протяжении всего президентства Хейс будет требовать от Конгресса возобновить финансирование Комиссии по гражданской службе США Улисса Гранта на постоянной основе.

Конгресс категорически отказывался принимать меры по реформе государственной службы. Хейс своим распоряжением даже издал исполнительный указ, который запрещал должностным лицам федеральных властей делать взносы на избирательную кампанию и любым иным образом участвовать в партийной политике. Закончится «компромиссное» президентство Хейса появлением упоминавшегося уже законопроекта Пендлтона.

Понимая остроту (расстояние выстрела) проблемы, Хейс откажется выдвигаться на второй срок. Сменивший его Гарфилд в своей инаугурационной речи помимо «общего» долга («обещание денег») скажет о необходимости реформы государственной службы. А его убийство станет поводом для принятия закона Пендлтона, который изменит базовый принцип учета эффективности власти (управляемость): с общественного (система обратных связей) на корпоративный (оценка, стоимость).

Убийца Гарфилда, по «странному» стечению обстоятельств, окажется последователем «стойких» республиканцев. Гито участвовал в предвыборной кампании Гарфилда и в рамках Spoils system требовал должность посла в Париже, которую не получил. Отказ в должности официально признают причиной покушения и используют в публичном пространстве как дополнительный аргумент в пользу принятия закона Пендлтона.

Через 1 год и 4 месяца после смерти Гарфилда за закон единогласно проголосуют все республиканцы, против будет только часть демократов. Голосовать за будут 38 сенаторов, против – пять. В Палате общин голоса распределятся в пропорции 155 к 47. Смерть одного из создателей «нефтяной» модели была не напрасной – послужила ее благу, росту и процветанию.

Убийство Гарфилда изменило систему политического лоббизма в Америке, дало старт созданию трестов (монополизация), позволила Рокфеллеру отменить рыночные отношения в нефтяной отрасли. В январе 1895 года Джозеф Сип (его называли скупающей рукой Рокфеллера. – Л. К.) положит конец эпохе нефтяных бирж своим историческим документом «Вниманию производителей нефти».

Документ декларировал, что сделки на биржах более «не являются приемлемым показателем стоимости продукта». С этого момента, писал Сип, во всех торговых сделках «цены будут настолько высоки, насколько это продиктовано мировыми рынками, и эта цена совершенно необязательно будет совпадать с предлагаемой на бирже». Не оставляя места для недомолвок, Сип закончит: «Ежедневные котировки будут диктоваться из этого офиса»[208] (из офиса Standard Oil. – Л. К.).

Позже один из подданных империи Рокфеллера обоснует отказ от рыночного ценообразования следующим образом: «Ежедневно мы имеем перед собой наиболее достоверную информацию, которую только можно собрать со всех мировых рынков. И на основании этого мы приходим к оптимальной цене»[209].

Смерть Гарфилда «передаст» в руки Рокфеллера дефляционный регулятор модели. Standard Oil будет определять размер добавочной стоимости всей цепочки мирового производства. Поднялась цена нефти – снизился рост мировой экономики, опустилась нефть – поднялась экономика. Рокфеллер de facto станет определять кредитный горизонт (потенциал роста) всех стран, вписавшихся в доминантную модель. Империя обрела глобальный статус. Достигла своей вершины, и потому она должна будет пасть.

…Усыпальница (We find it more comforting) Гарфилда на кладбище Лейк-Вью в Кливленде обошлась благодарным американцам и анонимным жертвователям в 135 000 долл. (4 млн долл. в эквиваленте цен 2021 года).

– Это была идея мистера Ааронсона? [Was it Mr. Aaronson’s idea?]

– Вообще-то он все оставил на наше усмотрение. У меня… у нас был карт-бланш. Он просил только сделать надпись: «Ваши самые молодые и самые сильные падут от меча». [Actually, he left the whole thing up to us. I had… we had carte blanche. All he suggested was the inscription. «Your youngest and strongest will fall by the sword»]…

Комитет по организации похорон Гарфилда возглавит некто Маркус Алонсо Ханна. Человек загадочный, в общепризнанной историографии мифологизированный до предела. Фердинанд Ландберг называл его «чрезвычайным комиссаром Рокфеллера»[210].

Через 23 года после похорон Гарфилда будущий «Создатель королей Огайо»[211] Ханна и сам будет похоронен на Лейк-Вью, а еще через 33 года там упокоится Рокфеллер.

Политтехнолог империи

Маркуса Ханну можно считать первым (если не по счету, то по статусу) лоббистом Америки. По выражению Ландберга, он был «политическим зодчим новой эры, которая характеризуется бешеным устремлением на иностранные рынки»[212]. Уильям Тафт (27-й президент США и 10-й председатель Верховного суда США) назовет это устремление дипломатией доллара.

Ханна стал главным бенефициаром (статус, власть, почет) закона Пендлтона, главным «долларовым дипломатом» новой эры. В 1896 году он возглавит Национальный комитет Республиканской партии (проведение партийных съездов, сбор средств на выборы и электоральная стратегия) с подразделениями в каждом штате. Ханна станет боссом центральной «политической машины» республиканцев и будет оставаться им почти до самой своей смерти в 1904 году.

Официальные биографы (Томас Бир, Уильям Хорнер, Герберт Кроули) называют Ханну удачливым бизнесменом, но ни одной громкой (удачной) сделки не приводят. Самым знаковым фактом биографии Ханны является учеба в Центральной средней школе Кливленда вместе с Рокфеллером. А первый бизнес Ханны был напрямую связан с фирмой Clark & Rochester, куда младшим партнером за исторические 2000 долл. вошел Рокфеллер, и потом выкупил ее у Джона Морриса Кларка, создав Standard Oil[213].

Всю свою «дипломатическую» карьеру Ханна сделал в Кливленде (Огайо), скупая на деньги Рокфеллера боссов местных «политических машин». За это он позже и получит свой титул – «Создатель королей Огайо». Второе прозвище Ханны менее известно, но оно более точно отражает его место в истории Америки – «Долларовый Марк»[214].

Гарфилда при помощи денег Рокфеллера тоже «создавал» Ханна. Во время президентской избирательной кампании Гарфилд спросит одного из членов своей команды, «пожелает ли господин Рокфеллер помочь»[215]. Ханна тут же выпишет республиканскому комитету Огайо четыре чека по 1000 долл. каждый (это официально фигурирующая сумма, точная неизвестна. – Л. К.)[216].

Если бы Ханна был героем «Игры престолов», то непременно представлял дом Ланистеров, которые «всегда платят по счетам». Кроули приводит характеристику, выданную Ханне одним из его соратников: «Ханна был единственным республиканцем в Кливленде, который всегда мог выписать чек для предвыборной кампании. Он никогда не нуждался в пожертвованиях»[217].

Ханне часто приписывают изобретение современной предвыборной кампании, но единственное его изобретение – это деньги Standard Oil. Выражаясь современным языком, Ханна был главным политтехнологом (не путать с идеологом) Рокфеллера. Он в нужное место и нужное время приносил деньги (раздавал «обещания денег»).

Джон Томас Флинн писал: «Твердо установленная политика компании (Standard Oil. – Л. К.) состояла в том, чтобы добиваться желаемых результатов, используя свои деньги всюду, от советов отдельных штатов до государственного совета»[218]. А Герберт Кроули процитирует самого Ханну в момент одной из предвыборных кампаний: «Ребята, я полагаю, вам понадобятся еще деньги. Если вам их не хватит, вы знаете, где мой офис»[219].

Работа Ханны при кажущейся простоте была нелегкой. Его клиенты представляли собой не офисный планктон (рекламщики и пиарщики). Боссы «политических машин» опирались не на электорат, а на грабителей, бандитов, уличных воров и убийц. Запугивание, насилие и убийства служили одним из способов воздействия на избирателя наравне с раздачей преференций, грантов и рабочих квот.

Криминал был главной опорой власти боссов «политических машин», опорой политической системы Америки. Выборные «карусели» и голосование от лица умерших (кладбищенские книги полным списком) – типичные политтехнологии того времени, применявшиеся активно еще долгое время. Например, при выборах Джона Кеннеди.

Именно «политические машины» определили политическое лицо сегодняшней Америки. Теодор Рузвельт (расчленитель Standard Oil) всю свою карьеру выстроил в Нью-Йорке, соперничал с Таммани-холл (самая мощная «политическая машина» демократов Америки, контролировала Манхэттен и весь Нью-Йорк. – Л. К.). Рузвельт прекрасно знал правила игры и очень точно описал их в своей биографии:

«Организация партии в нашем городе действительно очень похожа на армию. Есть один великий центральный босс, которому помогают несколько доверенных и способных лейтенантов. Они общаются с районными начальниками, которых попеременно то запугивают, то поддерживают… Чем глупее и невежественнее простые люди, тем выше эффективность машины»[220].

Демократ и победитель Великой депрессии 1929–1933 годов Франклин Д. Рузвельт стал губернатором, а потом президентом благодаря сделке, заключенной с Эдвардом Флинном, боссом «политической машины» Бронкса (1922–1953). Флинн займет пост государственного секретаря (босс) всего Нью-Йорка. Рузвельт передаст в руки Флинна администрирование федеральными программами (система патронажа), лишит тем самым Таммани-холл власти и выйдет из-под его влияния.

«Так называемый “независимый” избиратель глуп, предполагая, что “политическая машина” управляется исключительно по доброй воле или покровительству. Ибо это не просто машина, это армия». Приводит слова Флинна в своей книге известный американский журналист, обладатель Пулитцеровской премии, спичрайтер Ричарда Никсона Уильям Сэйфайр[221].

Флинн станет соавтором и соучредителем New Deal Рузвельта. Мы привыкли к переводу «Новый курс», но у этого английского термина есть другие значения: «соглашение», «сделка», «договор». Рузвельт предлагал именно «Новую сделку». Одной из сторон «сделки» (наряду с профсоюзами и мафией) станут «политические машины», которые обязались передавать в пользу курса Рузвельта голоса выборщиков штатов.

Мафия станет частью «сделки», потому что это была тоже «политическая машина», но с другим национальным и конфессиональным составом. Иммигранты поздней волны (Восточная Европа, Италия) окажутся вне патронажа англо-ирландских «политических машин» и вынуждены будут создавать альтернативную систему защиты своей идентичности внутри «плавильного котла».

Мафия в США была еврейская и итальянская, а ее боссы (от голландского baas – «хозяин») напрямую сотрудничали с боссами «политических машин» (титулы совпадают не случайно). Порядки в мафии и в «политических машинах» были одинаковые. Чтобы понять это, достаточно сравнить слова политического босса Канзас-Сити Джеймса Пендергаста с монологом Вито Корлеоне из «Крестного отца» Марио Пьюзо.

Пендергаст на вопрос, является ли он боссом, ответил: «Меня называли боссом. Все, что нужно для этого, – это иметь друзей, делать что-то для людей, а потом они будут делать что-то для вас… Вы не можете заставить людей делать что-то за вас, вы не можете заставить их голосовать за вас. Я никогда в жизни никого не принуждал. Где бы вы ни увидели, как человек кого-то уничтожает, он долго не продержится»[222].

Корлеоне в ответ на просьбу гробовщика о помощи говорит (цитата по фильму Фрэнсиса Форда Копполы, она короче. – Л. К.): «Я знаю тебя много лет, но ты никогда не обращался ко мне за советом или помощью. Я не могу вспомнить, когда ты последний раз приглашал меня в свой дом на чашку кофе, хотя моя жена крестная твоего единственного ребенка. Будем сейчас откровенны, ты никогда не искал моей дружбы. И ты боялся быть у меня в долгу… Ты нашел в Америке рай, у тебя хорошо шел бизнес, тебя защищала полиция, и тебе не нужны были такие друзья, как я. А теперь ты приходишь и говоришь: Дон Корлеоне, мне нужна справедливость. Но ты не просишь с уважением, не предлагаешь дружбу…»

Кстати, самый известный итальянский мафиози Лаки Лучано, основатель семьи Вито Дженовезе (прообраз Вито Корлеоне) и Комиссии (орган управления «Коза ностра»), начинал свой путь к вершине в ирландской банде Five Points – место, где разворачиваются события фильма Мартина Скорсезе «Банды Нью-Йорка».

В своем фильме Скорсезе показал принципы внутреннего устройства «политических машин» на примере Таммани-холл во главе с самым известным (опубличенным) боссом Америки Уильямом Твидом. «Мясник» Уилл Каттинг действительно существовал, он действительно владел мясной лавкой и техникой ножевого боя. Банда ирландских иммигрантов-католиков «Мертвые кролики» тоже существовала, и двухдневная война с ними «настоящих», или «коренных», американцев параллельно с полицейскими разборками тоже была.

Иллюстрация 31. Портрет Уильяма Пула (1821–1855), известного как Билл Мясник, – актер Дэниел Дэй-Льюис воссоздал образ Билла в исторической драме Мартина Скорсезе «Банды Нью-Йорка» (2002)

Принято считать, что время «политических машин» в больших городах закончилось, они сохранились в сельской местности, небольших общинах и индейских резервациях. Началом конца называют эпоху Рейгана, когда число государственных программ было сильно урезано. Однако фискальный контекст выборной системы Америки (1 долл. – 1–2–3–4–5… голосов) не изменился до сих пор, а политические комитеты республиканской и демократической партии остаются главными «конторами» по сбору денег на выборы.

Например, Дональд Трамп шел на выборы с лозунгом разрушения «вашингтонской машины», а его самого считали приверженцем нативизма (Мясник Билл с его «настоящими американцами») и обвиняли в том, что он строит собственную «политическую машину»[223]. Размах и объем «каруселей» во время повторных выборов Трампа в пользу победившего Джо Байдена вряд ли уступал (за счет новых, цифровых, технологий во многом превосходил. – Л. К.) «каруселям» при выборах Кеннеди.

Сегодня доказать что-либо конкретное в истории с «политическими машинами» невозможно. «Машины» централизовались, председатели («хозяева», боссы) политических комитетов обеих партий в публичной политике не участвуют. Единственное исключение – президентство Джорджа Герберта Уокера Буша (старшего). Но президентство бывшего босса республиканской партии, обеспечившего победу Ричарда Никсона, директора Центрального разведывательного управления США и вице-президента при Рональде Рейгане было переломным моментом для модели – слом «империи зла» (подробнее об этом во втором томе. – Л. К.).

Мартин Скорсезе отразил в «Бандах Нью-Йорка» исторический момент судьбы «политических машин» Америки. Изначально они возникали в рамках Spoils system как способ патронажа и распределения общественной собственности (в первую очередь, земли с ее природными богатствами). Политическая система США была буквально привязана к земле (хлопок, кукуруза, плантация, традиция, рабство), а «политические машины» опирались на белое англо-протестантское большинство («коренные американцы»).

На этапе становления государственности США (освоение Запада) правительство по доверенности народа распоряжалось всей землей. Но уже к началу Гражданской войны в общественной собственности оставалось чуть более 50 % земель Америки, а к 1900 году – 10 %. Остальные 90 % перешли во владение железнодорожных компаний (Union Pacific. – Л. К.), нефтяных трестов (Standard Oil. – Л. К.), горнорудных синдикатов (U.S. Steel. – Л. К.), финансовых спекулянтов (Jay Cooke & Co. – Л. К.) и крупных фермерских хозяйств[224].

Наслоение огромных земельных пространств (простор, воля) на культурные различия иммигрантов из разных стран (внутренние принципы самоорганизации) создали конгломерат под названием США. Государством этот конгломерат смог стать только благодаря нефти, кредиту и «политическим машинам», которые образовали костяк американского образа жизни. Как Рокфеллер из разрозненных «банд» нефтяных старателей создал империю, так из конфедерации крупных латифундистов возникло союзное государство Америка.

Многоликий иммигрантский город буквально (подобно ржавчине, пятнами на теле страны) поедал англо-протестантскую сельскую Америку. Как утверждал Дэвид Кеннеди, в конце XIX века Нью-Йорк разговаривал на 37 языках, и только один из шести горожан ходил в протестантскую церковь[225]. Фицджеральд «отольет» этот процесс (зафиксирует) в металле: «Американцы легко, даже охотно, соглашаются быть рабами, но упорно никогда не желали признавать себя крестьянами»[226].

Пиратская островная конструкция (городской архипелаг) навязывала стране (континент) свою логику пространства и времени. С Гарфилда до Франклина Рузвельта, несмотря на преобладание сельского населения над городским, президентами США становились только представители республиканского Севера («нефтяной треугольник»). Исключение составят демократы Гровер Кливленд и Вудро Вильсон. В случае с Кливлендом исключением, в первую очередь, следует признать его формальную принадлежность к континентальному (демократическому) на тот момент Югу.

Самым влиятельным человеком в администрации Кливленда считался Уильям Уитни, зять одного из ведущих акционеров и казначея Standard Oil Оливера Пейна. До этого Уитни долгие годы был политическим советником босса демократической «машины» Таммани-холл ирландца Ричарда Крокера. Уитни называли «прямым проводом» между Рокфеллером и правительством Кливленда. Сам Кливленд утверждал, что своими двумя президентствами «он обязан Уитни»[227].

В ходе обеих предвыборных кампаний Кливленда (1884 и 1892 годы) объем пожертвований демократам (фонд взяток) превысит фонд республиканцев (таблица 6). Это было время «царствования» главного политтехнолога США «Долларового Марка». На период президентств Кливленда придется расцвет монополизации в США (очередная «резня» Рокфеллера, в том числе за пределами нефтяной отрасли).

Таблица 6. Объем предвыборных сборов Республиканской и Демократической партий США по годам (в тыс. долл.)[228]

Таблица сама по себе многогранная и увлекательная. Ландберг составлял ее, используя данные New York World (до 1908 года), более поздние цифры основаны на данных The New York Times, New York Herald Tribune, комиссий Кениона, Бора и сенатской комиссии по привилегиям и выборам.

К примеру, абсолютным парадоксом выглядит тот факт, что следующим (после Кливленда) случаем, когда сборы «политической машины» демократов превысили сборы республиканской «машиной» (янки), станет первое президентство Вудро Вильсона, основавшего систему жесткого политического контроля над дефлятором в условиях (под прикрытием) военного времени. Факт доказывает, что модель реально осознавала необходимость социализации (обобществления) эффектов роста. Процесс долларизации внешней и внутренней политики США носил амбивалентный (взаимный) характер.

В 1917 году Вудро Вильсон создаст Управление по проблемам топлива, которое устанавливало строгие квоты и максимально допустимые отпускные цены для каждого добывающего нефть штата (State, государство) Америки. Первого главу Управления Марка Река будут называть царем энергетики. В 1918 году контроль выйдет на международный уровень, будет создана Межсоюзническая конференция (США, Англия, Франция, Италия), контролировавшая все мировые поставки нефти и танкерные перевозки.

Однако еще более показательными в графах таблицы являются фантастические по тем временам финансовые ставки на два президентства Уильяма Мак-Кинли. В 1896 году – 16 млн, а в 1900 году – 9,5 млн долл. (516 и 306 млн соответственно, в эквиваленте 2021 года). Именно периоды президентства Мак-Кинли и его «сменщика» Теодора Рузвельта Тафт назовет «дипломатией доллара», но не из-за денежных сборов на выборы, а из-за внешней политики США (пространственная экспансия модели).

В первый срок Мак-Кинли по итогам Испано-американской войны будет установлен контроль над Филиппинами (проход во внутреннее китайское море) и подписано соглашение Хэя (тот, который говорил про «маленькую победоносную войну с Испанией») с Англией о Панамском канале (сокращение нефтяного пути в Китай, выход из зависимости от Англии). Накануне избрания Мак-Кинли на второй срок будет решаться вопрос соглашения Русско-Китайского банка с рокфеллеровским National City Bank о финансировании торговых операций США в Китае, минуя английские банки.

Президент National City Bank Джеймс Стиллмен писал тогда главе Санкт-Петербургского международного коммерческого банка Адольфу Ротштейну (финансовый агент Витте. – Л. К.), что «после всеобщих выборов… условия будут таковы, что мы сможем сделать с вами большой бизнес»[229]. А после победы Мак-Кинли он отправит Ротштейну телеграмму всего из двух слов: «Мак-Кинли победил»[230]. Ротштейн ответит: «Примите мои сердечные поздравления в связи с этим».

Мак-Кинли, начиная с его губернаторства в Огайо, был абсолютным продуктом Ханны (Standard Oil), об этом пишут все биографы «Долларового Марка». Правда, единство Мак-Кинли и Ханны они объясняют узами дружбы, общностью политических взглядов и взаимопониманием. В общем, все по-честному, без тайных умыслов, денежных потоков и конспирологических теорий. Никакой прибыли, никаких денег. Идиллия, любовь без обязательств, искренняя мужская дружба.

При Кливленде модель полностью охватит Америку и подомнет под себя политический класс США, изменив систему принятия государственных решений. При Мак-Кинли она проведет решающую атаку на Pax Britannica (доминантное поведение), но итоговые лавры экспансии американской модели («дипломатия доллара») достанутся не Мак-Кинли, Ханне или Рокфеллеру, а новому президенту США Теодору Рузвельту.

Смерть Мак-Кинли газеты сравнивали со смертью «мученика» Линкольна, Гарфилда и даже Христа. Однако куда более интригующими на этом фоне выглядит пророчество Ханны. Рузвельта на пост вице-президента стали навязывать Мак-Кинли еще на стадии выдвижения. Возражая против назначения Рузвельта, Ханна будет угрожать уходом с должности председателя Национального комитета Республиканской партии.

Когда его спросили, в чем дело, он ответил: «Да ведь все сошли с ума! Что со всеми вами не так? На этом съезде Рузвельта опрометчиво выдвигают на пост вице-президента. Неужели никто из вас не понимает, что между этим сумасшедшим и президентством всего одна жизнь? Какой вред он может причинить как губернатор Нью-Йорка по сравнению с ущербом, который он нанесет как президент, если Мак-Кинли умрет?»[231]

Позже, после утверждения Рузвельта вице-президентом, вопреки возражениям Ханны последний напишет Мак-Кинли: «Не совсем в моем вкусе, со связанными за спиной руками. Тем не менее мы прошли в хорошей форме, и с билетом все в порядке. Ваш долг перед страной – прожить четыре года, начиная с марта следующего года»[232].

С момента инаугурации в марте Мак-Кинли проживет всего полгода, он будет застрелен, как и Гарфилд, «фанатиком-одиночкой» и, так же как Гарфилд, умрет не от раны, а от гангрены, образовавшейся в результате не найденной врачами пули.

Описанные нами выше принципы действия «политических машин» Америки показывают, насколько системными, продиктованными глубинными интересами модели (Deep State), были (и остаются) все действия (убийства сюда входят) внутри политического спектра элиты Америки…

Охота на дракона

Смерть Гарфилда окончательно оформила Deep State («правительство de facto», по Ландбергу). Север окончательно победил Юг, корпорация – традицию. Merit system сменила Spoils system. Дефлятор получил свою долю (контрольный пакет) влияния на эмиссию (объем обобществленного долга, кредитный горизонт, масштабирование модели в пространстве и времени), устранив угрозу повторения «прецедента Гранта». Настало время трестов и синдикатов (централизация системы принятия решений).

Смерть Мак-Кинли закроет этап внутренней консолидации модели (концентрация потенциалов). Модель вышла за пределы США, при Рузвельте вслед за финансовой экспансией («дипломатия доллара») пройдет организационная (институциональная) перестройка мирового пространства. Иначе и быть не могло. Гражданская война показала: «обещания денег» (фиатная валюта, кредит) без Геттисберга (силовые гарантии исполнения обязательств) ничего не стоят.

Шок от падения добычи нефти в Пенсильвании на рубеже XIX–XX веков и опережающий рост добычи в Баку (угроза потери контроля над мировым дефлятором – источник «обещания денег») модель запомнит навсегда. Вопрос управления вновь открывающимися источниками дефляционных эффектов в других странах (подчинение) стал вопросом выживания модели, вопросом реалистичности проектных целей (первичные «обещания денег»).

Опыт борьбы за китайский рынок сбыта и контроль над Апшероном (Панамский канал, Испано-американская и Русско-японская войны) показал, что на международной арене (мировой рынок) модель может выступать только под эгидой National State (формат, читаемый другими акторами). Окончательная победа корпоративного стандарта будет отложена на потом – на время после подавления Старого Света и полного подчинения России.

Войны станут постоянными спутниками внешней экспансии модели (империализм «открытых дверей», демократизация). Внутри модели появится новая линия напряжения (драйвер развития). Вместо противостояния Север – Юг (минеральная и биологическая энергия) возникнет конфликт между дефлятором (нефть) и правом на эмиссию (процент), между размером кредита и его оценкой (стоимость).

Станет понятно, что механизм управления моделью (способность с высокой вероятностью прогнозировать последствия принимаемых решений) основан на перераспределении будущей стоимости в настоящем. Точнее, на соотнесенности дефляционного потенциала (фактическое, ограниченное объемом энергии пространство или тело роста) с предполагаемым результатом. Оценивается эта соотнесенность (реалистичность прогноза) в процентах, определяющих (устанавливающих) цену будущего или стоимость роста (плата за исполнение).

Станет понятно, что управляет моделью тот, кто прогнозирует (рисует будущее и гарантирует его исполнение), кто задает градиент движения, связывает существующее настоящее с предполагаемым (планируемым) будущим. А кто управляет (задает градиент), тот и оценивает. Процент – здесь не спрос и предложение ликвидности (ростовщичество), а наценка за будущее в цене настоящего.

Оператор модели не прибыль и затраты расписывает по отдельным графам в долларах или юанях (подводит итоговый баланс). Оператор уже на начальной стадии разработки проекта перераспределяет между всеми его участниками издержки роста (кто чем должен пожертвовать в пути) и возникающие эффекты роста (кто какие выгоды должен получить в итоге). Оператор решает судьбы людей, городов, штатов, стран…

Примером моторики модели может служить ответ компаньонов «J. P. Morgan & Company на выдвинутые против них обвинения в том, что своими финансовыми махинациями они вовлекли США в Первую мировую войну. Дело в том, что Дом Моргана выступал контрагентом по закупкам союзнических армий, получая за это комиссию в размере 1 %.

Компаньоны J. P. Morgan & Company тогда ответили, что только в одиннадцати из нескольких сотен компаний-контрагентов они владели акциями, и число этих акций не превышало 3 %. А потом пояснят: «У Дома Моргана нет необходимости владеть большой собственностью; вместо имущества Дом владеет техникой ведения дел, которой он торгует, избегая таким образом весьма реальных опасностей, связанных с владением имуществом»[233].

Новый драйвер (дефлятор – процент, объем кредита – его оценка) наполнил новым смыслом политическую систему Америки (противостояние республиканцев и демократов), внутренне уравновесил модель. Принципы работы J. P. Morgan & Company – баланс возможностей (ресурсы), желаний (потребности) и рисков (соответствие, соотнесенность одного с другим) – на долгие годы вперед станут главной статьей экспорта США. Экспортироваться будет технология сочленения природных и человеческих ресурсов (обеспечение связности, модель развития).

Сохранять баланс возможностей, желаний и рисков (войны, кризисы и революции – часть инструментария балансировки) модель сможет до 1971–1973 годов. С запуском рынка «бумажной нефти» (виртуальный дефлятор) предсказуемость будущего станет завышаться по отношению к настоящему (низкий процент) на постоянной основе.

«Бумажная нефть» (в отличие от товарной) не ограничена объемами добычи и запасов, снимает физический контроль за ростом дефляционного потенциала модели (пространство роста). С момента запуска рынка «бумажной нефти» (подчинение дефлятора перетоку капитала) будущее будет регулярно (систематически) подвергаться уценке (недооценка рисков неисполнения обязательств).

(Инфляция, мягкий дефолт обязательств будущего, как отмечалось уже ранее, – обязательное и необходимое условие функционирования модели. – Л. К.)

Плечо финансового инжиниринга (кредитный горизонт) выйдет за пределы реальных возможностей модели (непредсказуемость результата). Проект заберется слишком далеко в будущее, превысит физические возможности (тело) роста. Крах «империи зла» и раздел советского наследства восстановят баланс, но ненадолго. В 2008 году (реально в 2000-м) стартует Великая рецессия.

О финансовом инжиниринге и Великой рецессии подробно будем говорить во второй книге. Для первой книги важно то, что оба фактора (изменение внутреннего драйвера и значимость государственного обрамления на внешнем контуре) потребовали пересборки способа связности модели внутри матрицы (большего обобществления проекта). Дракон, только что расправивший крылья над всем миром, был обречен. Алтарь требовал новой жертвы.

Убийство Мак-Кинли и приход сумасшедшего (по определению Ханны) Рузвельта исправят сложившийся после убийства Гарфилда дисбаланс – внутриполитический перекос модели в сторону дефлятора (слишком много власти у Рокфеллера). Перекос, который фундаментально обеспечил эпоху создания трестов и монополий (оптимизация издержек). При Рузвельте будет решен целый ряд назревших системных вызовов (угрозы модели).

18 ноября 1903 года по договору Хэя – Бюно-Варийи Панамский канал за 40 млн долл. (1,231 млрд в эквиваленте 2021 года) перейдет в собственность Америки. Денег таких в бюджетной строке «Доходы США» не существовало, это было очередное «обещание денег». Посредником в сделке выступал J. P. Morgan & Company, а получатель средств до сих пор неизвестен. Договору предшествовали освобождение народа Панамы от колумбийского гнета и его демократизация. Под прицелом артиллеристских орудий линкоров ВМС США в Панаме пройдет «цветная революция», и она отделится от Колумбии.

Договор Хэя – Бюно-Варийи гласил: «Панамская Республика уступает Соединенным Штатам Америки на вечные времена права пользования, занятия и контроля в пределах десятимильной зоны земли и земли под водой для постройки, поддержания, эксплуатации, приведения в санитарное состояние и защиты названного канала…»[234]

5 сентября 1905 года в Портсмуте будет закрыта проблема с Транссибом и китайским рынком. J. P. Morgan & Company займет ведущее положение в синдикате, финансирующем строительство китайских железных дорог. А через год с небольшим (18 ноября 1906 года) в Федеральный окружной суд Восточного Миссури на основании закона Шермана будет подан антимонопольный иск против Standard Oil.

Это был не первый иск против империи. Летом 1907 года на рассмотрении у федеральной власти находилось семь исков к Standard Oil и ее филиалам, еще пять исков выдвинули власти Техаса, Миннесоты, Теннесси, Огайо и Миссисипи. Существовало даже антитрестовое решение суда штата Огайо 1892 года против Standard Oil, что стало причиной переименования и переезда компании в Нью-Йорк на Бродвей, 26.

Считается, что трест как организационная форма управления конгломератом предприятий через владение их активами группой физических лиц (траст), формально не связанных между собой, была придумана в 1882 году юристом Standard Oil Сэмюэлем Доддом. Но на деле траст был всего лишь документальным, юридически закрепленным оформлением базового принципа построения империи Рокфеллера с опорой на личные обязательства.

Американские корпорации не имели права владеть собственностью за пределами штата, в котором они были зарегистрированы. Поэтому в каждом штате присутствия была учреждена своя маленькая Standard Oil, принадлежала она не головной корпорации, а ее отдельным акционерам. Функции управления местными компаниями передавались группе попечителей, состав которой совпадал с составом акционеров головной компании.

По каждому направлению деятельности конгломерата создавался отдельный комитет, подотчетный группе попечителей. Никакой общей бухгалтерии, никаких совместных договоров, просто «дружественная политика в области производства и продаж нефтепродуктов» (эти принципы позже будут заложены в основу Международного нефтяного картеля «Семь сестер». – Л. К.). Мини-драконы, учрежденные в каждом штате, после создания холдинга будут переведены в прямую собственность Standard Oil of New Jersey, а при разделе империи обретут якобы самостоятельность.

Иск в Миссури был не первым, но стал последним среди длинной череды судебных процессов против Standard Oil (всего в 21 штате). Именно этот иск приведет к роспуску первого в мире треста, преобразованного в 1899 году в холдинг – держательскую компанию по владению и управлению акциями других компаний (тот же принцип Рокфеллера, но только модифицированный. – Л. К.).

Ответчиками по делу в Миссури, помимо холдинговой Standard Oil of New Jersey будут названы еще 79 корпораций и частных лиц США, включая Джона и Уильяма Рокфеллеров, Флаглера, Пэйна, Арчболда, Роджерса и Пратта. Свидетелями выступят более 400 человек. Суд исследует более 1300 документов. Окончательный объем материалов обвинения составит 21 том по 1000 страниц каждый.

Основными пунктами обвинения станут скидки, преференции и возвратные платежи со стороны железных дорог в пользу Standard Oil и ее мини-версия alter ego в разных штатах Америки; монополизация отрасли путем контроля над трубопроводами; контракты с конкурентами по ограничению торговли (картели); недобросовестная конкуренция, манипулирование ценами и шпионаж за бизнесом конкурентов; использование фиктивных компаний под видом независимых[235].

Даже Аллан Невинс, один из самых комплиментарных биографов Рокфеллера, не сможет избежать сарказма, когда будет приводить определения, которыми создатель Standard Oil в ходе судебного процесса описывал становление компании:

• железнодорожные скидки – это добровольная компенсация, выплачиваемая железнодорожными компаниями за большие услуги, которые были оказаны им в крайне невыгодном положении для получателя скидок;

• трест – благотворительное учреждение, созданное благодаря добровольному согласию конкурентов на поглощение, чтобы спастись от банкротства, в сочетании с гуманной консервацией и умелым использованием естественных ресурсов в интересах народа;

• богатство – результат постоянного заимствования денег у друзей и одинакового отношения к конкурентам[236].

Иллюстрация 32. Судья К. М. Лэндис машет пером на Дж. Д. Рокфеллера, сидящего на свидетельской трибуне, во время судебного разбирательства по делу Standard Oil 6 июля 1907 года

20 ноября 1909 года (Рузвельт уже покинул Белый дом) окружной суд Восточного Миссури вынесет решение. Standard Oil of New Jersey будет предписано освободиться от всех филиалов в течение тридцати дней. Компания подаст апелляцию в Верховный суд США, которую начнут рассматривать весной 1910 года. Окончательное решение будет вынесено 15 мая 1911 года, спустя 19 лет после решения суда Огайо о роспуске треста.

Постановление Верховного суда гласило, что холдинговая компания Standard Oil должна освободиться от всех своих филиалов в течение шести месяцев. Сделать это следует посредством передачи дочерним компаниям всего акционерного капитала, который ранее был обменян на акции Standard Oil of New Jersey. Компаниям и их сотрудникам запрещалось предпринимать любые действия по воссозданию объединения.

Акционерный капитал дочерних компаний распределили среди акционеров холдинга. Деление происходило по формуле простой дроби: знаменателем в каждом случае было 983 383 (число акций Standard Oil of New Jersey), а числителем – число акций «дочки», принадлежавшей холдингу. Каждая акция холдинга давала своему держателю пропорциональное право на владение акциями дочерней компании.

Например, Рокфеллер на момент роспуска Standard Oil of New Jersey владел 244 500 из 983 383 акций холдинга, что составляло 24,86 % уставного капитала. Пропорциональную долю он получил во всех дочерних компаниях холдинга. Иными словами, акции официально расчлененной империи остались во владении все той же группы лиц, выступавших ранее попечителями треста, а потом акционерами холдинга (Рокфеллеры, Харкнессы – Флаглеры, Пейны – Уитни, Арчболд, Боствик, Уорден и Пратт).

Точно сказать, в какой степени капитал империи остался централизованным, невозможно. Детальных данных о долях холдинговой компании в акционерном капитале ее «дочек» не существует. Да и не все имперские владения находились на балансе холдинга. С достаточной долей уверенности можно констатировать, что под контролем правления находилось более 83 % акций Standard Oil of New Jersey.

Во всяком случае Невинс пишет, что именно таким было соотношение капитала треста на момент решения суда в Огайо о его роспуске, переезда компании в Нью-Йорк с последующим созданием холдинга. 16,86 % акций треста, отмечает Невинс, находились во владении 1600 частных миноритариев, которые отказались после решения суда менять торгуемые на бирже бумаги треста, на акции неизвестных им и бирже компаний[237].

Точно можно сказать только то, что после роспуска Standard Oil в организации нефтяной отрасли принципиально ничего не изменилось. Заложенные Рокфеллером базовые принципы и вытекающие из них способы организации (вертикальная интеграция и жесткая система квотирования) сохранились. Базовых принципов было (и до сих пор остается) всего два.

Первый: спрос на нефть не определяет ее цену. Цена на нефть в 10 центов за баррель не предполагает десятикратный рост спроса по сравнению с нефтью по цене в 1 долл. за баррель. Объем потребляемой социумом (промышленностью и домохозяйствами) энергии для преодоления энтропии (удовлетворения жизненных потребностей) ниже необходимого уровня опуститься не может, то есть рынком не регулируется.

Второй принцип заключается в том, что каждый нефтедобывающий регион (компания, страна) должен иметь свою, строго определенную, долю рынка. Общая система (модель) работает только при картельном соглашении либо при единоличном контроле над распределением нефти. Если доля реализации нефти одним из игроков меняется бесконтрольно, то под угрозой дисбаланса оказывается вся модель (общественный уклад).

Вертикальная интеграция и квотирование добычи нефти – единственный способ управления моделью (возможность прогноза). Перспективы отрасли (рост потребления нефти, запас хода) определяются не балансом спроса и предложения (продажи), а объемами доказанных запасов и возможностью (цена) их извлечения. Нефть, подверженная девальвациям, зависящая от биржевых котировок, становится частью общей игры.

Иными словами, подчинение нефтяной отрасли рынку ведет к прямой зависимости уровня добычи от процента (спрос на деньги). То есть с учетом теории предпочтения ликвидности Кейнса и реальной монетарной практики цена на нефть (первичная стоимость) начинает зависеть от цены конечного, произведенного с ее помощью продукта (добавочная стоимость). Точка отсчета (нулевая отметка, репер модели) становится плавающей (телега оказывается впереди лошади).

Модель теряет ось координат (эквивалент, шкала оценок, возможность сравнивать), начинается игра с нулевой суммой, которая позволяет выставить любую цену будущего – безграничный, ничем (кроме амбиций) не подтвержденный кредит. Что и приведет в итоге к 2008 году и Великой рецессии, но об этом, как уже говорилось выше, подробнее будем говорить во второй книге.

Никакой конкуренции цен в нефтяной отрасли после роспуска Standard Oil не возникло. На месте большой Standard Oil появилось восемь маленьких: Standard Oil of New York, Standard Oil of Indiana, Standard Oil of Nebraska, Standard Oil of Kansas, Standard Oil of California, Standard Oil of Kentucky, Standard Oil of New Jersey, Standard Oil of Ohio. Восемь вертикально интегрированных «Стандартов» разделят между собой рынки территориально и функционально.

Конкуренция будет идти на уровне красивых картинок (рекламный плакат) и сервиса на АЗС. Цена будет общая, одна для всех. В 1895 году (закрытие Сипом биржевых торгов) цена на нефть составляла 1,09 долл. за баррель; в 1911-м (расчленение Standard Oil) – 0,61 долл.; в 1971-м (отказ от золотого содержания доллара) – 2,24 долл.; в 1973-м (точка перехода от картельного к «бумажному» механизму ценообразования) – 3,29 долл. По эквиваленту 2021 года это соответственно будет 35,16; 17,40; 14,99 и 20,08 долл. за баррель.

К 2001 году (старт Великой рецессии) от восьми региональных «Стандартов» в ходе реорганизаций и слияний останется три транснациональных: ExxonMobil, Chevron и BP. Дракон вернулся. Вернее, он никуда не улетал. У решения Верховного суда США о расчленении Standard Oil было всего два практических результата. Первый – рост влияния федерального правительства США на проектные решения. Второй – рост влияния Уолл-стрит (процент) на дефлятор.

Делить по решению суда пришлось не хорошо отлаженный прозрачный бизнес, а теневую империю – сложно организованный механизм обратных связей и личных взаимоотношений. На месте 983 383 акций Standard Oil of New Jersey вдруг (в течение 6 месяцев) из ниоткуда появился конгломерат, состоящий из огромного числа новых компаний (колоссальная коммерческая собственность).

Как отмечалось, под контролем империи на момент раздела находилось более 400 предприятий по всему миру, 90 тыс. миль трубопроводов, 10 тыс. железнодорожных цистерн, 60 океанских танкеров, более 200 пароходов и катеров. А еще были железные дороги, отели, банки, страховые агентства, угольные шахты, меднорудные и железорудные компании, земельные угодья, агентства недвижимости и транспортные компании. Это были отдельные, напрямую не всегда связанные с холдингом компании, которые координировались на уровне личных обязательств.

Денежная масса, обращавшаяся внутри империи Рокфеллера, была сопоставима с банковским капиталом всей Америки. Объем долговых обязательств Standard Oil равнялся объему государственных долгов США («обещания денег»). Реальных объемов и масштабов компании никто не знал тогда, не знает их никто и сейчас.

Биржа моментально бросилась осваивать ранее скрытую собственность, финансово непрозрачные (невидимые до этого фондовым рынком) активы. Понятно, что не вся собственность членов правления Standard Oil попала в «свет софитов», тем не менее скачок биржевых спекуляций был кратным. Например, личное (легальное) состояние Рокфеллера выросло в три раза.

В ходе процесса против Standard Oil один из ближайших советников Рокфеллера Фредерик Гейтс публично объявит, что состояние Рокфеллера составляет чуть менее 300 млн долл. К 1913 году (через два года после раздела) оно достигнет 900 млн долл. (24,633 млрд в эквиваленте 2021 года). За два года личное состояние Рокфеллера в 2,5 раза превысит сумму чистых активов всей Standard Oil на момент подачи иска (360 млн долл.)[238]. При этом у Рокфеллера, напомним, было менее 25 % акций холдинга.

Это не было расчленением или убийством дракона. Это был симбиоз. Standard Oil (нефть) и фиатная валюта (новая проектность) создали современную Америку. После выхода модели за пределы США либо Standard Oil должна была стать государством со всеми его институтами социального аудита (оценка, прогноз, выработка решения), либо государство должно было вписать Standard Oil в свой контур (социум, макросистема).

Государство не съедало империю Рокфеллера. Так это только кажется, или нам так это показывают. А Теодор Рузвельт не был тем «борцом с трестами», каким его старается представить официальная историография. В 1900 году, накануне прихода Рузвельта в Белый дом, в США было 149 трестов с общим капиталом 4 млрд долл. В 1909 году, когда он уходил, в стране было 10 020 трестов с капиталом 31 млрд долл.[239]

Процесс над Standard Oil был неизбежен, и Рокфеллер прекрасно понимал его причину. В ходе одного из судебных слушаний глава Standard Oil будет говорить о сильной конкуренции со стороны России, сетовать на Ротшильдов и Нобелей, угрожающих насытить нефтью и нефтепродуктами мировой рынок. Процесс был способом диффузии бизнеса и власти, воплотившейся для нас (наблюдателей) в образах Рокфеллера и Гарфилда.

27 мая 1908 года (судебный процесс над Standard Oil еще идет) Палата представителей Конгресса США проголосует, Сенат через два дня утвердит, а Рузвельт в ту же ночь подпишет закон Олдрича – Врилэнда, который ляжет в основу закона о Федеральной резервной системы. Закон Олдрича – Врилэнда разрешал банкам создавать ассоциации и получать у правительства США займы на суммы до 90 % их объединенных активов.

Стартует разгул кредиторов 2-го уровня (разогрев фондового рынка) под гарантии кредитора 1-го уровня (рост обобществленного долга). Акционерный капитал компаний будут раздувать непомерно для поглощения конкурентов, банкротить которых будут с помощью информационных войн и биржевых спекуляций. Информация (знание), как и время, станет рыночным активом. Схему Credit Mobilier of America масштабируют в качестве бизнес-эталона на всю Америку.

В 1892 году в Америке было всего 4047 состояний выше 1 млн долл., в 1915-м – 10 450, а в 1929-м – 38 889. Средний доход с капитала в 1 млн долл. вырос в 1914–1929 годах на 400 %. В 1914 году только 60 состояний в 20 млн долл. и выше давали годовой доход 1 млн долл., а в 1929-м таких хозяйств было уже 513 (прирост 700 %). Для сравнения: валовый национальный продукт США за эти годы вырос на 73 %, а население США (для понимания) – на 24 %[240].

Никаким ростом производительности труда или технологическим рывком эту динамику объяснить невозможно. Шел процесс масштабного перераспределения дефляционных эффектов внутри модельной матрицы.

Рокфеллер вопреки прежним своим установкам тоже примет участие в финансовом разгуле, подключится к фондовым спекуляциям, поучаствует в первом (если не считать гринбэки Гражданской войны) количественном смягчении. Первым QE были четыре выпуска облигаций Свободы (Liberty Bond) на сумму 16,7 млрд долл. Плюс «займ Победы» на 4,5 млрд долл. в 1919 году. Общая сумма «количественного смягчения» в эквиваленте 2021 года составила 370 599 000 000 долл.

На этот раз пузырь вздувался не под Гражданскую, Испано-американскую или Русско-японскую войну (территориальная экспансия модели вслед за финансовой), а под мировую (Первую мировую войну). Однако для детального понимания моторики модели и осознания необходимости контролировать «жизнелюбие» кредиторов 2-го уровня («инфузории Анохина», ООО) потребуется еще одна (вторая) Великая депрессия. А чтобы сдуть (наполнить реальными активами) пузырь – еще одна (Вторая) мировая война.

Потребуются Атлантическая хартия, Американо-английское нефтяное соглашение, Бреттон-Вудская конференция, прямая «оккупация» Старого Света, полное разрушение порожденной им колониальной модели и торжество «империализма открытых дверей» («Джентльменский капитализм»). Обо всем этом говорить будем в следующих главах, а пока про бессмертие Рокфеллера…

«Во благо всего человечества…»

23 мая 1937 года в 4 часа 05 минут (утро воскресенья) в Casements близ Ормонда умрет Джон Д. Рокфеллер. Причина смерти – сердечная недостаточность. Аллан Невинс в конце своей книги о великом предпринимателе и филантропе написал по этому поводу трогательную эпитафию: «Рокфеллер упокоился, его руки замерли…»

Не замерли.

Мир, в котором мы сегодня живем, со всеми его прелестями и недостатками, – дело рук Рокфеллера, и мир этот он из своих рук не выпускает до сих пор. Здесь не гипербола, не поза, не фигура речи. Здесь буквальная констатация. К моменту своей смерти Рокфеллер клонировал и обессмертил себя. Речь не о чудесах медицины. Речь о Фонде Рокфеллера, который превратил создателя Standard Oil (конструктор модели) в юридическое лицо.

Чтобы не быть голословными, перечислим лишь небольшую часть деяний «коллективного Рокфеллера». Выше уже было про финансирование стройки Эмпайр-стейт-билдинг, а про строительство башен-близнецов World Trade Center (взорваны 11 сентября 2001 года) – нет. Выше было про подаренный сыном Рокфеллера земельный участок под штаб-квартиру Организации Объединенных Наций, но не было про то, что сама ООН создавалась под контролем внука Джона Д. Рокфеллера – Нельсона.

Роберт Хильдербранд в своей книге об истоках ООН описывает, как во время конференции в Думбартон-Оукс британских и советских делегатов возили в ночной клуб Diamond Horseshoe на коктейли с Нельсоном Рокфеллером, где их развлекал негритянский квартет[241]. А Стивен Шлезингер в своем «Акте творения» рассказывает, что внук Рокфеллера участником конференции не был, но он первым получал от ФБР, следившего за всеми переговорщиками, отчеты о ходе переговоров, включая расшифровки телеграмм, отправляемых в Москву и Лондон[242].

Далее штрихами, внаброс, простым перечислением. Никаких заговоров и конспирологии. Все данные взяты с открытых просторов интернета.

Строительство. Международный дом Нью-Йорка, Музей современного искусства, Совет Северной и Южной Америки, Межцерковный центр, Линкольн-центр, ремонт дворцов в Версале и Фонтенбло, восстановление собора в Реймсе. Отдельно выделим реконструкцию Уильямсбурга вместе с Колледжем Уильяма и Мэри (упоминавшаяся выше «альма-матер нации»). Почему отдельно? (Об этом чуть ниже.)

Образование. Фактическое создание Чикагского университета и частного Университета Рокфеллера. Финансирование университетов Лиги плюща (и не только, всего более 70 университетов): Гарвард, Принстон, Стэнфорд, Йель, Дартмутский колледж, Университет Брауна, Массачусетский технологический институт, Кейс Вестерн Резервный университет, Колумбийский университет, Корнельский университет, Пенсильванский университет…

Международная политика и институты Global Governance (глобальное управление, think tank). Финансирование, учреждение и участие в деятельности: Всемирный экономический форум, Совет по международным отношениям, Трехсторонняя комиссия, Бильдербергская группа, Совет по народонаселению, Институт Петерсона (бывший Институт международной экономики), Институт тихоокеанских отношений, Лига Наций и упоминавшаяся уже Организация Объединенных Наций.

Это далеко не полный, но впечатляющий список деяний «коллективного Рокфеллера». По поводу причин, подтолкнувших Рокфеллера к созданию фонда (юридическое клонирование), существует несколько общепринятых версий, но тиражируются в основном две из них. Первая – благотворительность, набожность, протестантская этика, воспитание матери. Вторая – уход от налогов на имущество, которые в США доходили в те времена порой до 69 %.

Ответ на вопрос, что двигало Рокфеллером при создании фонда, несмотря на его кажущуюся непринципиальность, очень важен для понимания генезиса модели. Однозначного ответа на него нет. Отцы-основатели модели, безусловно, были людьми цельными (с идеями, с верой в миссию, с мировоззрением). Но и отказывать им в холодном расчете (уход от налогов) тоже будет большой глупостью. Правда, есть еще одна (объединительная, третья) версия, она неявно присутствует в историографии Рокфеллера. Попытаемся ее отфиксировать более рельефно.

В учредительных документах Фонда Рокфеллера был указан всего один вид уставной деятельности: «Содействие благополучию человечества во всем мире». Главное словосочетание тут не «благополучие человечества», а «уставная деятельность». Рокфеллер не был филантропом, как его представляют многочисленные биографы. В Standard Oil времен треста действовало жесткое ограничение: любой перевод на благотворительность свыше 50 долл. (включая больницы) необходимо было согласовывать с комитетом попечителей.

Рокфеллер возглавлял империю. Он не зарабатывал, он правил. С определенного момента (возраст или объем капитала – не имеет значения, в случае с Рокфеллером понятия абсолютно связные) он обязан был думать о сохранении власти. Подданные империи (бизнесмены-нувориши, «инфузории Анохина») миллиард долларов воспринимают как свободу принятия решений: куда поехать и какую модель «Ламборджини» купить. Для Рокфеллера деньги были эквивалентом (способом оценки, шкалой измерений) обязательств и степени ответственности (субъектные показатели).

До создания Фонда своего имени Рокфеллер десять лет занимался частными пожертвованиями (Институт медицинских исследований и Совет по общему образованию), – опыт показал, что без юридического оформления получить обратный эффект невозможно. Пожертвования имеют очень короткий горизонт воздействия (благодарность получателей мимолетна). Устойчивая обратная связь не складывается, ответные обязательства не фиксируются, встречная ответственность не возникает. Благотворительность и милосердие невозможно институализировать.

Вся жизнь Рокфеллера, весь его жизненный опыт говорил, что обязательства выше денег. Обязательства и есть деньги, а ответственность по обязательствам (содержание денег) – «золотой» эквивалент оценки будущего.

К созданию фонда Рокфеллер подошел ответственно (потратил четыре года и кучу денег). 19 июня 1909 года он выделил на создание фонда 50 млн долл. (1,488 млрд в эквиваленте 2021 года) с условием обязательного получения федеральной лицензии. В марте 1910 года будет разработан и внесен в Конгресс специальный законопроект. Инициатором проекта выступит один из самых авторитетных сенаторов США, а по совместительству отец жены единственного сына Рокфеллера (сват) Нельсон Олдрич.

Три года будет идти отчаянная борьба за невинный, казалось бы, закон о лицензировании благотворительной деятельности Фонда Рокфеллера. Современники утверждали, что проталкиванием законопроекта занималось «наиболее могущественное лобби, которое когда-либо видел Вашингтон»[243]. Официальные биографы Рокфеллера, Невинс в том числе, этот факт отрицают.

Против закона выступил пришедший на смену Рузвельту президент Уильям Тафт. Он первым охарактеризовал законопроект Олдрича как попытку создания нового вида лоббизма, как попытку «зарегистрировать Рокфеллера в качестве юридического лица». В итоге Фонд без лишнего шума будет зарегистрирован в мае 1913 года законодателями родного для Рокфеллера штата Нью-Йорк.

Первоначальный взнос из-за законодательных проволочек Рокфеллер аннулирует, но после учреждения фонда в течение первых двух лет выделит «на благо человечества» 100 млн долл. (2,7 млрд в эквиваленте 2021 года). Рокфеллер не благодетельствовал, он искал способ институализации влияния (власть), легализации сложившегося порядка (модель), создания онтологической (философски обоснованной, безальтернативной) картины построенного им мира, мира нефти.

Иными словами, вложения Рокфеллера в фонд не носили характер филантропии. Он рассчитывал на их отдачу. Это были инвестиции (главный признак – возвратность), но не классические инвестиции с расчетом на прямую прибыль. Это были инвестиции воздействия, инвестиции, меняющие социальную среду (общественные мотивации, образ жизни, система принятия решений). Инвестиции, рассчитанные на социальные эффекты. То, что сегодня называется impact investing.

Тема, конечно, в большей степени для второй книги, но пройти мимо нее в этой главе невозможно. Она раскрывает тезис о бессмертии «коллективного Рокфеллера», помогает лучше понять процесс формирования рыночной онтологии.

Инвестиции воздействия определяют (описывают) нематериальные активы в показателях рынка (спрос – предложение), оценивают изменения больших социальных систем как отдачу на финансовые вложения. Самый простой (вульгарный) пример – озвученные заместителем государственного секретаря США Викторией Нуланд 5 млрд долл., инвестированные в образовательную систему и развитие гражданского общества на Украине, которые кардинально изменили идентичность этой страны и ее жителей.

Термин impact investing был введен в обращение (имплантирован в общественное сознание) в 2007 году на организованной Фондом Рокфеллера конференции при участии J. P. Morgan Chase и Агентства США по международному развитию (USAID). А через два года при содействии Фонда Клинтона будет создана Global Impact Investing Network (GIIN), которая возьмет на себя функции модератора (регулятора) новой системы учета.

Участниками GIIN (помимо вышеназванных) станут BNP Paribas, Credit Suisse, Deutsche Bank, Morgan Stanley, National Australia Bank, Standard Chartered Bank, Royal Bank of Canada, UBS и International Finance Corporation (подразделение Всемирного банка). От «филантропов» в GIIN войдут Фонд Shell, Фонд Билла и Мелинды Гейтс, Фонд Форда, Фонд «Наше будущее» (Вагит Алекперов). Помимо именных фондов, в GIIN войдет множество сетевых благотворительных организаций. В области благотворительности (impact investing в том числе) создание синдикатов и трестов не запрещено.

GIIN со штаб-квартирой в Нью-Йорке определит круг обязанностей и полномочий новой организации, созданной «во благо всего человечества». К ним относятся пропаганда, объединение усилий с целью усиления воздействия, создание информационной базы (ImpactBase), разработка методики оценок (Impact Reporting and Investment Standards) и координация усилий (соподчиненность).

Самыми популярным инструментом impact investing стали «зеленые» облигации (первый выпуск произвел Европейский инвестиционный банк в год созыва Фондом Рокфеллера конференции, еще через год – Мировой банк). По теме создана огромная база теоретических изысканий, работ и эссе. ESG-повестка (Environment, Social, Governance), внедряемая на уровне принятия корпоративных решений, по сути своей, является расширением понятия impact investing.

Impact investing – это не изобретение XXI века. Это то, чем Рокфеллер занимался с самого начала, с начала строительства своей империи (создание Standard Oil. – Л. К.). Инвестиции воздействия стали инструментом Рокфеллера по пролонгации себя в будущее, финансово-юридической формой бессмертия, способом сохранения огромного влияния, которым Рокфеллер обладал перед физической смертью.

По подсчетам Анны Рочестер, в 1932 году общая сумма американских активов составляла почти 43 млрд долл., а под контролем Рокфеллера находилось 36 крупных корпораций с общими активами в 22 млрд долл.[244] Если верить Рочестер, Рокфеллер перед смертью контролировал более половины всех активов США, но умер самый богатый человек планеты практически нищим.

Официальное наследство Рокфеллера за минусом 16 630 000 долл. налогов всех уровней составило 9 780 837 долл. На 2/3 оно состояло из казначейских билетов США. Потомкам досталась всего одна акция Standard Oil of California (сертификат № 1), покойный не был лишен сантиментов (Homo sum, humani nihil a me alienum puto). Остальные акции империи Рокфеллер разместил в семейном трасте и фондах, сделав капитал (инструмент влияния) недоступным для государственных налоговых служб и размывания своими многочисленными потомками.

За Рокфеллером последуют Карнеги, Меллон, Форд, Дюпон, Фишер, Маккормик, Морган, Гулд, Вандербильт, Харкнесс, Арчболд и другие (настоящие) отцы-основатели Америки (новая модель мира). Первичный капитал (так называемые старые деньги), который лежит в основе мировой экспансии американского долга («обещания новых денег») растворился, исчез из виду (не учитывается при анализе ситуации как отдельный фактор). Все последующие исследования «старых денег» будут преследовать одну-единственную цель – занизить их объем (скрыть степень влияния, значимость).

Ландберг в своем исследования «старых денег» (пожалуй, одно из лучших. – Л. К.) «60 семейств Америки» изо всех сил старается доказать, что отцы-основатели модели создавали фонды с единственной целью – ухода от налогов. (Исследование Ландберга носило политически мотивированный характер, оно вышло в годы борьбы Франклина Делано Рузвельта с олигархатом за создание среднего класса Америки, книга была использована как пиар-инструмент политики «Нового курса». – Л. К.)

В своей работе Ландберг использует массу источников, за основу берет (отбирает) везде низкие показатели перечислений на благотворительность. Эта сверхзадача (безусловно, благородная и обоснованная) загоняет Ландберга в логическую ловушку ошибочной выборки (частный случай – «ошибка выжившего»). В книге он приводит, но при этом не учитывает в своем анализе факты, которые не вписываются в его версию.

Минимизируя благотворительные мотивы Рокфеллера, Ландберг часто ссылается на отчеты The Twentieth Century Fund. По данным этого фонда, капитал 20 крупнейших фондов Америки в 1934 году составлял 622 066 308 долл., или 88,6 % действительного капитала филантропических организаций США. Чуть выше Ландберг приводит в своей книге данные John Price Jones Corporation, что в 1928 году (за шесть лет до отчета Twentieth Century Fund) благотворительный бюджет США составил 2 млрд. 330 млн долл.[245]

Возникает очевидная нестыковка в цифрах. Получается, что объем пожертвований в 1928 году (2,33 млрд долл.) в три с лишним раза превысил общий капитал всех благотворительных фондов Америки в 1934 году (702 106 442 долл. в пересчете на 100 %. – Л. К.), хотя за прошедшие шесть лет он должен был только вырасти.

Ландберг разрешает эту проблему в пользу своей сверхзадачи с помощью ссылки на Эдуарда Линдемана, утверждавшего, что благотворительные фонды и трасты, учрежденные богачами, внесли лишь 9,16 % (213 млн долларов) общей суммы пожертвований в 2,33 млрд долл. в 1934 году[246]. Однако от этого ситуация запутывается еще сильнее.

Во-первых, получается, что оставшиеся 90,84 % (2,1 млрд долл. – 33,3 млрд в эквиваленте 2021 года) пожертвований внесли простые американцы, что выглядит откровенной фантастикой. А во-вторых, 34-процентная доходность на капитал (соотношение между капиталом фондов в 622 066 308 долл. и размером пожертвований в 213 млн долл.) не укладывается в здравый смысл. Разница в шесть лет между приведенными цифрами по капиталу и пожертвованиями не объясняет, а усугубляет нестыковку, носит обратный характер.

Здесь необходима небольшая ремарка, которая отчасти объясняет очевидно заниженную оценку капитала благотворительных фондов (спрятанные «старые деньги») со стороны Twentieth Century Fund, на отчеты которого в своей работе постоянно ссылается Ландберг. Сегодня этот фонд называется Century Foundation и представляет собой вполне солидное учреждение. Но в начале прошлого века все выглядело не так респектабельно.

Twentieth Century Fund был создан в 1919 году Эдвардом Филином, согласно «Википедии», бизнесменом, социальным предпринимателем и филантропом. В реальности же Филин был бакалейщиком (по Ландбергу, владельцем магазина в Бостоне. – Л. К.). К моменту, когда Филин создаст фонд, другие акционеры универсама отстранят его от руководства магазином по причине полной некомпетентности.

В начале XIX века Фонд Филина регулярно публиковал подробные отчеты о крупнейших благотворительных фондах Америки, несмотря на то что они изначально закрывали любую информацию о своих активах. Филин был пиар-агентом фондов. Линдеман писал в своем исследовании: «Управляющие благотворительными фондами и трастами не хотят открывать информацию о себе. Если бы я знал, что потребуется восемь лет исследований и большие затраты для получения определенных цифр, то сразу же прекратил бы работу»[247].

Ремарка с Twentieth Century Fund здесь необходима, чтобы показать, насколько непрозрачным являлось (и является) это поле деятельности и как «старые деньги» работают с информационным пространством. По факту Ландберг своим исследованием способствовал «коллективному Рокфеллеру» в его главной цели – сокрыть реальные объемы первичных обязательств, вывести из поля зрения силу (размер, масштаб) их воздействия на принимаемые решения, сделать влияние отцов-основателей на дальнейшее развитие модели (governance) непубличным.

Огромный капитал просто растворился в воздухе. Прямых данных об объеме закачанных в «благотворительные» фонды и трасты средств (исчезнувшие из прямой видимости обязательства. – Л. К.) не существует. Судить о степени воздействия «старых денег» (оно носит постоянный, безостановочный характер, что гораздо важнее размера. – Л. К.) на дальнейшие процессы можно только по косвенным данным.

Выше указывалось, что в 1932 году общая сумма американских активов составляла почти 43 млрд долл. По подсчетам Анны Рочестер, это не превышало 1/6 суммарного капитала корпораций США. Арифметика показывает, что объем частных капиталов, сосредоточенных в корпорациях первого поколения («старые деньги»), составлял на тот момент 258 млрд долл. (5 трлн 103 млрд долл. в эквиваленте 2021 года)[248].

Важно понимать, что «отцы-основатели» размещали в благотворительных фондах и трастах не банковские депозиты, а акции своих концернов (судя по наследству, оставленному Рокфеллером, все свои акции. – Л. К.). На пожертвования фонды имеют право тратить только дивиденды, и то не в полном объеме. Часть доходов фонды, по решению попечителей, обязаны использовать на пополнение основного капитала (покупку новых акций. – Л. К.).

В сфере влияния на будущее («новые деньги») первичный капитал, как в старые добрые времена, продолжает выступать согласованно. В области impact investing тресты и синдикаты не запрещены, они даже приветствуются (благотворительность и милосердие, милость Божья) и носят благородное название бизнес-ангелов.

Примером прямого (открытого) влияния первичного капитала стала история с отставкой председателя совета директоров Standard Oil of Indiana Роберта Стюарта в 1929 году, который решил монополизировать управление компанией. За Стюарта готово было голосовать большинство владельцев свободно обращающихся на рынке акций, но против него проголосовал весь набор фондов Рокфеллера, которые контролировали большинство акций компании. Это единичный случай (форс-мажор), никто из нуворишей больше не посмеет ставить условия «старым деньгам».

С учетом закона Пикетти об опережающем росте капитала по отношению к росту экономики (r>g) можно только догадываться, до какого уровня выросло сегодня влияние «старых денег». Если поверить Рочестер, то придется признать, что соотношение активов Америки к объему обязательств отцов-основателей модели (1/6) увеличилось за это время многократно.

Личное состояние семьи Рокфеллеров сегодня сильно уступает состоянию условных Цукерберга, Гейтса, Ма или Потанина, но даже попытка сравнить уровень их влияния на мировые процессы выглядит смехотворной. Работает схема Моргана: не собственность, а контроль. Здесь возникает огромный перечень вопросов, на которые нет ответов.

На чьих «обещаниях» базируется долг Америки, охвативший весь мир после краха СССР и «Большой приватизации», включая количественное смягчение (QE) 2008–2014 годов? Чьи обязательства лежат в его основе? Какой объем ответственности (готовность к жертве) «зашит» внутрь обобществленного в глобальном масштабе долга Америки?

Какова должна быть вера общества в реалистичность долга (реализуемость проекта), а соответственно, уровень информационного давления на общество? Каким должен быть силовой ресурс для поддержания исполнительской дисциплины на случай падения уровня общественной веры? Являются ли капитализированные в ходе «Большой приватизации» активы инструментами влияния тех стран (национальные администрации), где эти активы зарегистрированы? В нашем случае, являются ли капиталы Потанина, Фридмана, Алекперова, Абрамовича и т. д. активами России в строгом смысле этого слова?

Как выше уже отмечалось, влияние (власть) – это не объем денег и размер личного счета, а постоянное (безостановочное) и неуклонное (монотонное) воздействие. Объектом воздействия является не кошелек, а когнитивные функции человека. Система оценок и мотиваций, способ самоидентификации, способность оценивать действительность критически (способность к интерпретации будущего, по Лефевру).

Власть (тем более глобальную власть) невозможно украсть или приватизировать, она должна быть публичной и обоснованной. Общественный уклад (социальная иерархия, порядок) без нравственной и философской основы иллюзорен (неустойчив и недолговечен). Власть должна базироваться на целостной картине мира, восприниматься обществом как естественный (справедливый) порядок вещей, единственно возможный способ организации борьбы с энтропией. В определении Антонио Грамши источником власти является культурная гегемония (общий смысл, единое целеполагание)[249].

После Гражданской войны духовенство Америки лишили контроля над колледжами и университетами, на кафедрах обществоведения нравственный закон Божий заменили принципом laissez faire манчестерской экономической «секты». Моральный аспект учения Адама Смита (субъект рынка – добропорядочный христианин, который сознательно не ущемляет ближнего) из университетских образовательных курсов секвестировали.

Основой мирового обществознания стало учение о том, что благополучие общества создают предприниматели. Они двигают прогресс, задают градиент движения. Они своими налогами оплачивают расходы государства, обеспечивают уровень жизни социума, состоящего из инертных единиц. Государство и общество не имеют права вмешиваться в хозяйственные отношения.

Как уже упоминалось, Рокфеллер любил говорить, что общественное мнение на частный контракт не влияет. Заключенный без принуждения договор всегда справедлив. Однако римское право гласит, что при установлении цены обе стороны сделки по определению стремятся обмануть друг друга. Нарушением договора является не асимметричность условий, сложившихся при его заключении, а несоблюдение этих условий и неисполнение договора в последующем.

Казалось бы, базовый постулат нового мира абсолютно рационален, никакого отношения к нравственной и философской картине мира он не имеет. Все так, но за одним исключением: асимметричность первичного договора обеспечивается информационным превосходством одной из сторон. То есть знание, понимание принципов действия модели, способность «видеть» сегодняшние действия (договор) в их перспективе является базовым конкурентным преимуществом.

Знание намного мобильнее капитала, и рано или поздно первичный договор попадает в зону конфликта. Отсюда следует, что знание (интеллект) является главным рыночным активом, а сохранение интеллектуального неравенства – главным инструментом политической стабильности (исполнение первичного договора). Невежество (ограниченность сознания) «инфузорий Анохина» (кредиторы 2-го уровня, ООО) зашито в основу функционирования модели.

С отстранением духовенства изменилась не только философская основа преподавания обществознания в колледжах и университетах Америки, но и система их финансирования (заказчик). Линдеман в своем исследовании отметил, что за девять лет (1921–1930) из общего объема субсидий частных фондов 60,9 % пошло на высшее образование. Еще 33,2 % были выделены на медицину и здравоохранение, и только оставшиеся 5,9 % – на социальную сферу (собственно на благотворительность)[250].

Иллюстрация 33. Карта с обозначением штатов, в которых располагаются университеты Лиги плюща [The Ivy League]

Раскладка по университетским фондам создает еще более объемную картину. Общая сумма фондов четверки ведущих, специализирующихся на общественных науках университетов Америки (Гарвардский, Йельский, Колумбийский, Чикагский) составляет 33 % фондов. Доля одного только Гарварда равнялась 10 %[251]. Для понимания: на тот момент в Америке насчитывалось более 700 частных колледжей и университетов.

Как формируется культурная гегемония через систему образования, хорошо видно на примере Колледжа Уильяма и Мэри (W&M), называемого «альма-матер нации». Ранее мы цитировали профессора истории W&M Скотта Рейнольдса Нельсона в связи с Долгой депрессией и кризисом 2008 года, но дело не в уровне образования. Культурная гегемония формируется не как система отношений и знаний, а как эпистема (совокупность знаний о мире), принадлежность к чему-то большему, чем жизненные блага (избранность, миссия и круг ее жрецов).

Выше мы отмечали, что фонд Рокфеллера оплатил восстановление исторического облика Уильямсбурга (50 млн долл.), где расположен W&M. Ландберг по этому поводу, кстати, высказывает недоумение, зачем такие траты на средневековый антураж, когда в современности проблем хватает с лихвой. Ответ прост.

W&M, основанный королевской хартией короля Вильгельма III и королевы Марии II, считается вторым старейшим вузом США и девятым – во всем англоязычном мире. Единственный университет США, получивший герб от геральдической королевской палаты Лондона, W&M стал родиной первого академического сообщества Америки – Phi Beta Kappa (ФВК).

Иллюстрация 34. Ключ «Фи Бета Каппа» [Phi Beta Kappa], старейшего и почетного студенческого общества (братства) в США, основанного 5 декабря 1776 года

Общество ФВК (от греческого Φιλοσοφία Βίου Κυβερνήτης – «Мудрость – путеводитель жизни») было учреждено в 1776 году изначально как тайное. Его членами могли быть представители только гуманитарных и естественных наук, представители инженерных дисциплин в общество допускались за очень редким исключением.

В 1831 году Гарвардское отделение ФВК вынуждено было раскрыть секреты братства, чему способствовали сильные антимасонские настроения в США. Сегодня общество охватывает 293 колледжа и университета Америки. Через членство в ФВК прошли 136 нобелевских лауреатов, 38 судей Верховного суда и 17 президентов США.

Назовем несколько знаковых фамилий: Джеймс Гарфилд, Джон Рокфеллер-младший (сын), Нельсон Рокфеллер (внук), Теодор и Франклин Рузвельты, Трумэн, Эйзенхауэр, Джордж Буш-старший, Билл Клинтон, Генри Киссинджер, Джеф Безос (основатель «Амазон»), Бен Бернанке (глава ФРС США), Фрэнсис Форд Коппола («Крестный отец»), Сэмюэл Лэнгхорн Клеменс (Марк Твен), Шерил Сэндберг (главный операционный директор «Фейсбука»), Кондолиза Райс…

Когда Рокфеллер в уставной деятельности своего фонда писал «Во благо всего человечества», он знал, что модель вышла на мировой уровень (Транссиб, Панамский и Суэцкий канал, Апшерон, Ляодун). Без создания всеобъемлющей, всеобъясняющей, единственно верной, стопроцентно доказанной, безальтернативной научно-философской картины мира навязать национальным проектам единый (общечеловеческий) формат взаимодействия невозможно.

Картина мира должна быть абсолютно логичной (цельный пазл, полная совокупность). Только в этом случае образование и наука в бюджетной логике ООО (кредиторы 2-го уровня) будет попадать в графу бессмысленных затрат (издержки). Только так можно обеспечить незыблемость первичного контракта (интеллектуальное превосходство над невежеством). В эпицентре модели финансирование образования проходит по графе «Инвестиции». Отсюда система грантов, премий, олимпиад и конкурсов как в самой Америке, так и на периферии модели.

Отбор в ведущие колледжи и университеты США идет не по принципу ЕГЭ, а через систему тестов и опросов. Оценивается не уровень знаний, а способность мыслить независимо, не шаблонно. Способность выйти за рамки алгоритма, взглянуть на модель со стороны (оценить, найти ошибки и дисбалансы). Изнутри модели такой взгляд невозможен, а на периферии недопустим.

Разница между ядром модели («старые деньги») и ее периферией («новые деньги») не в секретных масонских ритуалах. Типа 10-тысячная купюра с портретом Чейза как тайный билет, пропуск в закрытый клуб, где заседают рептилоиды. Высмеивание, карнавал («Гаргантюа и Пантагрюэль») – тоже информационные технологии сокрытия, отвлечения внимания. Разница между ядром модели и периферией – в уровне образования и ответственности.

«Старые деньги» (ядро модели) лежат в основе обещания «новых денег» (периферия). Соотносятся они между собой как проект и его возможности (последующие эффекты). Поэтому носители «новых денег» воспринимают капитал как свободу, в том числе от общественных догм. Для «старых денег» общественные устои – это опора, основа проекта, объект приложения сил (источник власти и капитала).

Молодые (условно) миллиардеры, источником капитала которых стала «Большая приватизация» и количественное смягчение, не могут быть свободны от ответственности по обязательствам «отцов-основателей». «Новые деньги» – это всего лишь деривативы, вторичные производные от «старых денег». Ощущение свободы у владельцев «новых денег» возникает от непонимания сути модели, принципов ее функционирования. Выражается эта свобода в слепом следовании трендам (подчинение алгоритму), в движении по начертанному другими градиенту (философская картина мира).

Носители психологии «новых денег» убеждены в рациональности (когерентности) существующего (не ими созданного) порядка вещей. Эта убежденность сделала возможным (оправдывает) их «неоправданное» состояние (положение внутри модели). Модель для них цельный мир. Сами того не понимая, они живут (планируют себя) в параметрах и пределах проекта, моторику которого воспринимают как параметры и пределы мироздания. Как Вселенную. Нет бога, кроме спроса, и маржинальность – пророк его!

Лишившись ощущения Истории (все придумано до нас и за нас), люди, народы, политические нации лишаются способности нести ответственность за будущее (интерпретировать настоящее, по Лефевру), превращаются в «инфузорий Анохина». Теряют стремление к знанию и мотивацию к активному действию. Лотофаги – идеальные исполнители (верный служители империи).

Напоследок приведем еще один факт, характеризующий Рокфеллера. На этом описание психологического портрета отцов-основателей модели, без которого понимание ее сутевого содержания невозможно, закончим. Впереди у нас Первая мировая война.

После решения Верховного суда США о роспуске Standard Oil самый крупный и значимый осколок империи Рокфеллера Standard Oil of New Jersey (будущая Exxon Mobil) возглавит Уолтер Тигл. Тигл известен тем, что он сначала создаст антибольшевистский нефтяной Front Uni, потом станет посредником в организации большой нефтяной сделки Рокфеллера с советской властью, а потом создаст Международный нефтяной картель (возродит империю Рокфеллера в мировом масштабе. – Л. К.).

Про Front Uni и нефтяную сделку с большевиками расскажем в следующей главе (про Первую мировую войну). А про Международный нефтяной картель – в последней (про Вторую мировую войну). Для этой главы важно только то, что Уолтер Тигл был внуком Джона Морриса Кларка, первого партнера Рокфеллера по компании Clark & Rochester, которую Рокфеллер выкупил и создал на ее основе Standard Oil.

Почему (кроме хронологии повествования) следующая глава про Первую мировую войну? Потому что модель вышла на мировой уровень, столкнулась с Pax Britannica. Британский мир (сначала мир галеонов, а потом угля и пара) был организован на других принципах, без мировой войны не разрешимых (в итоге потребовалось две. – Л. К.). Кроме того, Восточная (Крымская) и Русско-японская война оставили за бортом мироустройства Германию, выросшую из коммунального хаоса срединной Европы и претендующую на свою часть нового мира (мира нефти).

Первая мировая война по праву называется в Европе «Великой войной» (англ. The Great War, фр. La Grande guerre). Делить в ходе этой войны будут не Европу (ее тоже, но не в первую и главную очередь), делить будут будущее мира нефти. Делить будут Ближний Восток (Османскую империю) – ключевой перекресток Pax Britannica и энергетическое сердце Pax Americana (новая доминантная модель).

Standard Oil of New Jersey с Уолтером Тиглом во главе будет находится на передней линии этого передела…

Глава 6. Первая правоустанавливающая война

Скрытый конфликт Англии и США

Рокфеллер действительно хорошо осознавал суть происходящих событий, когда в ходе одного из заседаний антимонопольного суда против Standard Oil говорил о конкуренции со стороны России, сетовал на Ротшильдов и Нобелей, чья деятельность угрожает мировому рынку нефти и нефтепродуктов (угрожает модели. – Л. К.). Рокфеллер хорошо знал (на примере внутриамериканской «нефтяной резни»), что дефлятор нуждается в строгом (монопольном) контроле. Понимал, зачем и почему этот суд. А также хорошо понимал, что изменить что-либо он уже не в силах.

Модель облачилась в национальный мундир государства Соединенные Штаты Америки. С этого момента генезис модели (экспансия в пространстве и времени) стал практически неотличим от государственной политики США вплоть до полной их идентичности. В нашем дальнейшем повествовании термины «модель» и «администрация США» будут синонимичны настолько, насколько это только возможно.

В логике термодинамики эффективность социума (открытая макросистема) определяется, как отмечалось выше, объемом использования энергии для преодоления энтропии. Чем меньше энергии требуется, тем оптимальнее (эффективнее) организована макросистема. Рыночная модель роста выстроена на обратном принципе: определяет эффективность социума через рост прибыли, то есть требует постоянного опережающего роста потребления энергии (дефлятор, источник прибавочной стоимости).

В оценочных параметрах модели социальная пирамида (иерархия) противостоит (не совпадает, противоречит) трофической пирамиде.

Здесь расположено ключевое противоречие рыночной модели, которое Поланьи пытался раскрыть через «золотой» (неэнергетический) эквивалент. Ее драйвер и изъян одновременно. Тщательно оберегаемый «секрет», размещенный на самом видном (как «Похищенное письмо» Эдгара По) месте – в виде базового постулата (laissez faire) во всех учебниках по общественным наукам (экономика вовсе неслучайно возведена в статус главной дисциплины обществознания. – Л. К.).

«Секрет» заключен не в неуклонном росте потребления энергии (это общепринятая норма), а в его неравномерности. Иначе в рамках предложенной модели эффективность одной макросистемы перед другой неопределяема, а господство (лат. primo) недостижимо (нефиксируемо). Внутри модели (общая система обязательств, единое пространство долга) иерархия (социальная пирамида) фиксируется за счет управления процентом, а на внешнем контуре – за счет контроля над источниками энергии (господство).

Выход в межгосударственное пространство изменил систему внутренних издержек модели. Изменилась структура иерархии (гаранты будущего) и степень ответственности ее участников, что потребовало изменения системы распределения эффектов роста. Открывшиеся в других странах (другая макросистема, другая система обязательств), источники дефляционных эффектов сместили управленческий фокус модели с распределения прибыли будущего (процент, кредит) в область безопасности настоящего (материальное обеспечение кредита, контроль над добычей).

Новые источники нефти, с одной стороны, увеличили совокупный (общий) потенциал роста модели (ресурсная база для борьбы с энтропией, глубина кредита), а с другой – породили разнобой в системе учета долговых обязательств (стоимость кредита, целевые показатели, градиент движения). Национальные (независимые от модельных) правила учета затрат и эффектов роста (ценностная и правовая система отношений) поставили под угрозу исполнение первичных обязательств отцов-основателей модели (обеспечение долговой пирамиды долларов).

В зоне повышенного риска оказалась субъектность (политическая состоятельность) кредиторов 1-го уровня, реалистичность проекта (первичный контракт). В основе фиатных денег (содержание, обеспечение) лежит не золото (сбережения), а прогноз прибыли (безальтернативность будущего, предсказуемость результата).

Соответственно, к раздуванию финансового пузыря ведет не только неоправданная эмиссия долговых обязательств (рост кредитной массы), но и падение уровня уверенности пользователей долга в его оправданности (риски неисполнения обязательств, непредсказуемость, возникновение альтернативного будущего).

Появление на мировом рынке нефти из других (не американских) источников требовал передела ответственности и эффектов роста внутри «общего» пространства долга. Мир нефти требовал новой войны (территориальная экспансия, контроль над новыми источниками «общего» роста).

«Зону русской конкуренции», о которой говорил Рокфеллер, удалось закрыть в 1905 году. Казалось, что с идеей национального нефтяного картеля России (альтернативное пространство долга) покончено навсегда. Однако одновременно со смертью «русской угрозы» появились две другие альтернативы: pax-британский и pax-германский нефтяные проекты. Оба проекта изначально «питались» русской нефтью, а столкнулись они в итоге из-за нефти Ближнего Востока (смертный приговор Османской империи).

17 июня 1914 года (месяц с небольшим до Great War) первый лорд Адмиралтейства Британской империи сэр Уинстон Спенсер Черчилль внес на рассмотрение палаты общин исторический (поворотный для модели) законопроект о создании первой в мире вертикально интегрированной государственной (национальной) нефтяной компании (несостоявшийся проект Российской империи. – Л. К.). Законопроект включал в себя два открытых положения и одно секретное соглашение.

К открытым относились положения о покупке правительством 51 % акций «Англо-персидской нефтяной компании» (APOC, будущая ВР. – Л. К.) за 2,2 млн фунтов стерлингов и о назначении в совет APOC двух директоров от имени Его Величества. Чтобы избежать обвинений в политической подоплеке и не нарушать восторжествовавших на тот момент принципов laissez faire, права «директоров Его Величества» ограничили. Представители королевского дома Англии получили право вето по вопросам поставок топлива Адмиралтейству, но из-под их прямого влияния были выведены коммерческие вопросы компании.

Игра слов никого не могла обмануть, разделение полномочий представителей интересов «Его Величества» на коммерческие и государственные не оставляло сомнений по поводу истинных причин создания первой национальной нефтяной компании. Закрытой частью законопроекта был договор о гарантированных поставках топлива Адмиралтейству на фиксированных условиях в течение 30 лет[252]. При этом часть общей прибыли компания должна была отчислять в пользу военного флота Англии.

Дело в том, что к 1914 году британский военно-морской флот (по примеру танкеров Shell) был переведен на мазут (форсунка Шухова), что давало огромное преимущество в скорости маневра, быстроте загрузки топливом и увеличении боевой нагрузки (броневая защита и калибр орудий). Преимущество, прежде всего, перед военным флотом Германии, которая в 1898 году приняла морскую «программу Тирпица» по строительству нового флота, создавшую угрозу колониальному господству Англии (Pax Britannica).

Первый лорд Адмиралтейства, казалось, не скрывал целей своей инициативы. Еще в 1911 году, только заняв этот пост, Черчилль говорил: «Все достояние нации и нашей империи, все сокровища, собранные за века жертв и свершений, будут утрачены и полностью уничтожены, если ослабнет наше господство на море». А буквально накануне войны Черчилль скажет, что в течение трех лет он «готовился к нападению Германии, как если бы оно произошло на следующий день»[253].

Перевод военно-морского флота на мазут не просто расширял сферу коммерческого применения нефти (двигатель внутреннего сгорания и дизель уже изобретены), он превращал дефлятор мировой экономики в способ обеспечения мирового порядка (гарантии исполнения обязательств по «общему» кредиту). Нефть стала оружием, а вопрос контроля над источниками нефти – вопросом мировой политики. «Господство (primo) было главной наградой всего предприятия», – сказал Черчилль по поводу создания государственной ВИНК.

Морское превосходство над Германией было не единственной (не главной) целью инициативы Черчилля, а угроза Pax Britannica исходила не только из Берлина. Точнее, совсем даже не из Берлина. В самом начале дебатов вокруг нового законопроекта его автор скажет: «На сегодняшнем заседании нам предстоит заняться не политикой строительства кораблей на нефтяном топливе или использования нефти в качестве вспомогательного топлива на угольных судах, а последствиями этой политики»[254].

Комментируя источники поставок нефти для Адмиралтейства, Черчилль будет предельно резок в оценках: «Посмотрите на обширные пространства нефтеносных регионов во всем мире. Доминируют лишь две гигантские корпорации – каждая в своем полушарии… Это Standard Oil и группа Royal Dutch Shell со своими дочерними компаниями»[255].

Небольшое пояснение. Слияние Shell (поставки русской нефти) и Royal Dutch (добыча голландской Ост-Индии) произошло в 1907 году. Royal Dutch Shell сформировала общую систему сбыта нефтепродуктов в Европе и Китае, обеспечив единство торговой политики в рамках Pax Britannica. Соотношение (40 % Shell, 60 % Royal Dutch) устраивало Лондон как способ раздела прибыли (коммерция), но не как способ гарантированных поставок мазута для военного флота империи (обеспечение primo).

Кроме того, к 1914 году стало понятно, что нефтяные запасы Персии сопоставимы с запасами русской нефти и на несколько порядков выше существующей добычи Royal Dutch Shell, что меняло ситуацию принципиально. В 1923 году Федеральная торговая комиссия США отметит, что целью создания Royal Dutch Shell было давнее (со времен Крымской войны и вывода русской нефти на мировой рынок. – Л. К.) противодействие экспансии Standard Oil со стороны Англии[256]. То есть признает, что противостояние носило политический (межгосударственный) характер.

Еще в 1902 году Colonial Oil Company of New Jersey (филиал Standard Oil) обращалась к правительству Бирмы (английская колония. – Л. К.) за разрешением вести разведку нефти, но получила жесткий отказ. В том же году Anglo-American Oil Company (английский филиал Standard Oil. – Л. К.) получила отказ на запрос о разведке нефти в Индии с формулировкой: «Правительство Индии не желает допускать в Индию какие-либо американские компании и их филиалы…»[257]

В 1905 году к правительству Индии уже напрямую обратилась Standard Oil of New York. Компания просила разрешения не на разведку или добычу, а на строительство складов и нефтеочистительных предприятий, которые снабжались бы сырой нефтью, купленной исключительно у индийских продуцентов. Однако и в этом (доступ на внутренний рынок Индии в любой форме. – Л. К.) американцам тоже было отказано.

Конфликт нефтяных интересов Англии и США (Pax Britannica и Pax Americana) носил системный (правоустанавливающий для модели) характер. Он определит течение Новейшей истории, включая две мировые войны. Закрыт конфликт будет вместе с созданием «общей системы учета обязательств» (Бреттон-Вудские соглашения) сначала в пределах Запада, а после краха СССР – во всем мире («Глобализация – 2.0»).

«Нефтяные Балканы» Америки

Здесь мы вынуждены заглянуть немного вперед. Это необходимо сделать, чтобы скрытая причина Великой войны стала видимой, чтобы обозначить реальный конфликт между долговой моделью роста (Pax Americana) и территориальным мироустройством (Pax Britannica). Pax Americana базировался на контроле за движением капитала (политика «открытых дверей», неоколониализм), а управляемость Pax Britannica обеспечивалась контролем над товарными потоками (колониализм). Столкнулись экспансия во времени (интенсивное развитие) и экспансия в пространстве (экстенсивный рост).

Англо-германский формат Great War (первая правоустанавливающая), как и Русско-японский формат войны 1905 года, был всего лишь ширмой основного конфликта. В 1939–1945 годах такой ширмой для следующей правоустанавливающей (Второй мировой) войны станет русско-германский формат. О Второй мировой войне мы расскажем подробно в следующих главах, в этой главе будем говорить про англо-германскую ширму первой правоустанавливающей (англо-американской) войны.

После видимого завершения Great War (победа над Германией) скрытый конфликт двух англосаксонских держав (Старый и Новый Свет) отчетливо проявится, оставаясь при этом под строгим информационным табу. Катализатором выступит острый дефицит нефти в ходе Great War и шок, который модель испытала ранее от опережающих темпов добычи русской нефти (угроза потери операционного контроля над «общим» кредитом. – Л. К.).

Британия раньше других европейских стран (возможно, единственная в Старом Свете. – Л. К.) осознала, на чем построена американская модель лидерства. Причиной прозрения мог стать тот факт, что Англия была первой жертвой новой системы отношений, в которой, как ее описывал Кейнс, инвестиции остались без возврата, английские сбережения перешли в собственность «спекулянта из Чикаго».

В сентябре 1919 года (еще не успели высохнуть чернила от подписей под Версальским договором) один из руководителей английской компании British Controlled Oilfields, созданной для защиты интересов Британской империи в Латинской Америке, Эдвард Маккей Эдгар выступит с открытой заявкой на господство (primo):

«США за 60 лет растратили наследие, которое, при должном пользовании, должно было прослужить не менее полутора веков. Американцы привыкли употреблять в 20 раз больше нефти на душу населения, чем в Великобритании… Сегодня, когда нефть контролирует деньги, а деньги контролируют нефть, США обнаруживают, что их источник внутренних поставок иссякает. Приближается время, когда вместо того, чтобы править мировым нефтяным рынком, им придется конкурировать с другими странами за свою долю сырого продукта…

Британская позиция неприступна. Все известные, возможные или вероятные, месторождения нефти за пределами США находятся в руках англичан или под британским управлением и контролем, или финансируются британским капиталом… Америка в скором времени вынуждена будет покупать ежегодно у британских компаний на много миллионов фунтов стерлингов… все возрастающее количество нефти, без которой она не может обойтись и которую уже не может получать из собственных источников»[258].

Сэр Эдвард хорошо знал историю вопроса. British Controlled Oilfields («Британские нефтяные месторождения») была трастом, который контролировал на тот момент 2/3 нефтяных концессий Центральной и Латинской Америки (Гватемала, Гондурас, Никарагуа, Коста-Рика, Панама, Британская Гвиана, Колумбия, Венесуэла, Перу, Эквадор, Тринидад). Эдвард являлся одним из двух попечителей British Controlled Oilfields от правительства Англии с правом назначать и снимать директоров компании.

Вопрос хорошо осознавался и по другую сторону Атлантики, но уже не как перспектива, а как проблема (угроза). В том же 1919 году директор Бюро горнорудных предприятий США Ван Х. Мэннинг заявит: «Мы видим, что месторождения нефти в стране не могут удовлетворить наши внутренние потребности при современных методах использования и добычи»[259].

Чуть позже директор геологического управления США Джордж Смит скажет: «Положение с нефтью в США правильнее всего назвать непрочным»[260]. А немного спустя добавит: «Американцам придется зависеть от иностранных источников или потреблять меньше нефти, или то и другое»[261].

Главный геолог Геологической службы США Дэвид Уайт и вовсе выступит в роли Кассандры, чье пророчество сбудется через сто лет: «Если наше потребление не сократится, мы к 1925 году будем возить из иностранных государств 150 млн, а может быть, и 200 млн баррелей сырой нефти ежегодно, если только в это время ситуация несколько не улучшится благодаря добыче нефти из сланцев…»[262]

Вышеприведенные публикации носили не отрывочный (маргинальный) характер. Позже они станут предметом тщательного анализа в рамках слушаний Специального сенатского комитета Конгресса США по расследованию мировых нефтяных ресурсов (78-й Конгресс, 27–28 июня 1945 года). Материалы слушаний издадут отдельным сборником, куда процитированные публикации войдут как доказательства оправданности (они первые начали. – Л. К.) действий США по выдавливанию Британии сначала из Центральной и Латинской Америки, а потом – с Ближнего Востока[263].

В материалах сенатского расследования одним из итогов Great War будет зафиксировано особое значение нефти в современной войне: «Вопрос нефтеснабжения приобрел важный оборонный характер»[264]. Как отмечал в 1924 году в книге «Мировая борьба за нефть» Пьер Л’Эспаньоль де ла Трамери, английские концессии в Америке располагались на побережье Атлантического и Тихого океанов не просто так – «на случай, если между Великобританией и США разразится война, ведь даже с помощью японского флота британский флот не смог бы захватить Панамский канал»[265].

«Владычица морей» (все еще на тот момент) стремилась таким образом обеспечить заправочные базы на всем пространстве своей колониальной империи (предполагаемый театр боевых действий). Таким образом, Британия как минимум не исключала возможную войну с США за «нефтяные Балканы» (термин принадлежит Трамери. – Л. К.) Америки – Карибский бассейн, Центральная и Латинская Америка.

Первое прямое столкновение США и Англии в «мягком подбрюшье» Америки произойдет в 1918 году (сразу после Great War). США организуют неудачную «цветную революцию» в Коста-Рике для свержения президента Федерико Альберто Тиноко. К власти Тиноко пришел в результате военного переворота при поддержке Англии и тут же выделил British Controlled Oilfields нефтяную концессию в 6000 квадратных миль.

Через год вторая «революционная» попытка США все-таки принесет успех – Тиноко будет свергнут. Британия пошлет к берегам Коста-Рики крейсер «Кембрий», а США высадят там свой десант. В итоге новое правительство Коста-Рики аннулирует британскую концессию и выделит американским компаниям под разведку более 8000 квадратных миль территории страны. Доктрина Монро получила силовое подтверждение (США довольно быстро наведут порядок на своем заднем дворе. – Л. К.).

К 1932 году 14 из 20 латиноамериканских стран попадут в фискальную, военную или политическую зависимость от США («Джентльменский империализм»). Карибское море станет внутренним озером США. Большая часть нефтяных концессий Центральной Америки окажется в руках Standard Oil of New Jersey и Gulf Oil, включая концессии, ранее принадлежавшие British Controlled Oilfields. Из английских компаний в Центральной и Латинской Америке в живых останется только Royal Dutch Shell в Венесуэле.

Royal Dutch Shell, как отмечала Федеральная торговая комиссия США (выше мы об этом писали), была создана для противодействия экспансии Standard Oil в Европе и Китае. Сохранение Royal Dutch Shell в Венесуэле означало для Pax Americana сохранение переговорной площадки (способ размыть конфликтную зону) с Pax Britannica на Ближнем Востоке, затяжная война за нефтяные ресурсы которого между Англией и Америкой начнется сразу после Great War.

Именно нефтяные месторождения Ближнего Востока (Персия и Мосул) были причиной Great War (первая правоустанавливающая война). Great War похоронит проект создания Срединной Европы и новой (после похорон Великого Сибирского пути) пространственной организации Евразии. Приведет к распаду четырех империй (сферы влияния в формате Pax Britannica): Россия, Германия, Австро-Венгрия и Турция.

Делить будут не территории, а ресурсную базу (источники «обещания денег», тело роста модели). Делить будут будущее. Делить будут между собой США и Англия (Франция, участник Антанты, останется на заднем плане). Делить будут долго. Русская нефть в развитии этого сюжета вновь будет играть одну из ключевых ролей, и вновь, увы, пассивную…

Нефтяной капкан для Германии

Ранее мы уже писали о предложении немецкого кайзера Вильгельма II русскому императору Николаю II создать торгово-политическую коалицию европейских государств против США. Соединенные Штаты Европы, как трактовал это предложение позже Владимир Ленин[266]. Идейным содержанием и базой коалиции, по предложению статс-секретаря (министра) финансов Германии Макса фон Тильмана, должен был стать нефтяной союз против Standard Oil[267]. (Идея «союза угля и стали» появится позже, как результат Great War и вестернизации Срединной Европы. – Л. К.)

Встреча Вильгельма II с Николаем II произошла в 1897 году, за год до ратификации Рейхстагом морской «программы Тирпица». Немцам отчаянно нужна была нефть, они активно, как и англичане, проводили эксперименты по замене угля на мазут в корабельных топках. Русская нефть на тот момент была единственной альтернативой американской нефти, но русской она была только по территориальному признаку.

Ранее мы приводили данные по экспорту русской и американской нефти в условиях опережающих темпов добычи в России. В 1898–1901 годах добыча в России опережала американскую в среднем на 16 %, а соотношение в экспорте нефтепродуктов оставалось практически неизменным. Экспортная доля России была мизерной по отношению к доле Standard Oil, колебалась все эти годы в районе 1 %, что отражено в таблице 7.

Таблица 7. Экспорт нефти в России и в США с 1898 по 1901 год с указанием процентной доли экспорта России по отношению к доле экспорта Standard Oil (в млн барр.)[268]

Ситуация выглядит еще более парадоксальной, если учесть данные по объему внутреннего потребления керосина, которые исключают вывод о более высоком внутреннем потреблении в России. В США потребление почти в два раза превосходило общее потребление в России и в 3,5 раза при его пересчете на душу населения. Приведем данные за 1904 год по мере их убывания на душу населения (таблица 8).

Таблица 8. Объемы потребления керосина в разных странах в 1904 году[269]

Подавляющую часть «русского» экспорта контролировали французские Ротшильды, английские Сэмюэли и якобы отечественные Нобели с Рокфеллером, который стоял у них за спиной, контролируя европейский сбыт. Немцев на Апшерон не пускали. Немецкий рынок керосина, как видно из приведенной выше таблицы, был самым крупным в Европе. Три четверти этого рынка занимала Standard Oil, но не керосин толкал Германию в Россию.

Помимо предложения пустить немецкий капитал в КВЖД и Русско-Китайский банк[270], о котором мы писали в главе про войну 1905 года, банкиры Германии предлагали Витте создать русско-немецкую нефтяную концессию с капиталом в 6 млн марок. Сумма в четыре раза превышала капитал «Нафтапорт» (подразделение «БраНобель» в Германии, полное название – Deutsche Russische Naphta Import Gesellschaft) и была сопоставима с вложениями Ротшильдов на Апшероне и в Грозном[271].

Проект концессии предусматривал строительство нефтеперерабатывающих заводов на Волге и значительное снижение таможенных пошлин на ввоз русского керосина в Германию, льготный режим предусматривался также для русской нефти и ее «остатков» (мазут). Последнее обстоятельство (снижение пошлин на сырую нефть) дало Нобелю повод для того, чтобы заблокировать немецкую инициативу под предлогом защиты русской нефтепереработки.

В вопросе ограничения доступа Германии к русской нефти имперские интересы Британской короны и Рокфеллера совпадали полностью. Британия была кровно заинтересована в том, чтобы сохранить батумский объем экспорта Ротшильдами и не допустить появления у немецкого флота «своей» нефти и мазута из России. Рокфеллер – в том, чтобы сохранить статус-кво со сбытом «русских» нефтепродуктов Нобеля через свои структуры в Европе, сохранив тем самым ценовой контроль над дефлятором.

Нобель был обязательным участником всех совещаний у Витте по «немецкому проекту». Тот факт, что одновременно с блокировкой Нобелем (руками Витте. – Л. К.) немецкой инициативы о совместной с русскими нефтяной концессии Standard Oil смягчит условия поставок «своего» керосина в Германию[272], случайным совпадением в такой конструкции не представляется.

В Берлине знали о проамериканской ориентации русского промышленника Нобеля. Вопрос его тайного соглашения с Рокфеллером был предметом обсуждения в Рейхстаге еще на старте русско-немецких переговоров о концессии. После нескольких раундов неудачных переговоров в конце ноября 1898 года «Франкфуртер цайтунг» даже выпустила целую серию статей о связях Нобеля с Рокфеллером и переговорах последнего с «Союзом бакинских керосинозаводчиков» (с Витте. – Л. К.)[273].

Витте придет в бешенство от публикаций в немецкой прессе. «Это наглая ложь», – напишет он собственноручно на переводе одной из статей[274]. В Берлин будут отправлены соответствующие инструкции, The Frankfurter Zeitung в течение месяца опубликует опровержение[275]. Одновременно немцы попытаются зайти с другой стороны и начнут переговоры о «русской» нефти с Ротшильдами, минуя Нобелей (как им это казалось. – Л. К.).

Ротшильдам немцы предложат объединить все сбытовые сети Европы[276]. Иными словами, создать европейский нефтяной картель потребителей (прообраз G7), позже в картель будет предложено войти и английской Shell. Вместо 6 млн марок планируемых изначально вложений немцы на этот раз предложат 10 млн. Напомним, попытка создания русского нефтяного картеля («Союз бакинских керосинозаводчиков») провалилась за год до этого, в 1897 году.

В июне 1899 года под учреждение «европейского картеля» Германия введет таможенные льготы на керосин из России, как обещала еще в начале переговоров. Ротшильды считали соглашение с немцами «желательным во всех отношениях»[277]. Как написал в своем исследовании «Нефтяные тресты и мировая политика» Александр Фурсенко, «все складывалось так, что успех германского предложения был обеспечен»[278]. Однако у «немецкого проекта» было одно но.

Переговоры немцев и Ротшильдов по проекту шли с участием Министерства финансов России. Ведомство Витте изначально поставило условие, что все поставки керосина на рынок Германии должны будут идти через дочернее предприятие Нобелей «Нафтапорт»[279]. Иными словами, Нобель был в курсе всех нюансов планируемого соглашения немцев с Ротшильдами, а значит, в курсе был и Рокфеллер.

В разгар переговоров Нобель сделает Ротшильду альтернативное немецкому (в стиле Рокфеллера) предложение, от которого он не сможет отказаться. Нобель увеличит капитал «Нафтапорт» с 1,5 до 5 млн марок и предложит Ротшильду войти в управление предприятием на долю в 2 млн марок. Германия была премиальным европейским рынком для керосина из России, к тому же «Нафтапорт» обслуживала также рынки Бельгии и Голландии.

Предложение Нобеля дублировало немецкое, но с весомой прибавкой. Бонусом для Ротшильдов и Сэмюелей станет согласие Нобеля на картельное соглашение о разделе рынка Англии и (что важнее) внутреннего рынка России (вопреки требованиям ведомства Витте)[280]. Последнее соглашение было для Ротшильда особенно ценным, так как оно касалось сферы добычи нефти, ее переработки и распределения экспортных квот.

В момент начала переговоров Нобелей с Ротшильдами представители Standard Oil напрямую заявят немецкому правительству, что у них есть соглашение с «Нафтапорт» о разделе рынка Германии[281]. Станет понятно, кто стоял за первичными публикациями во The Frankfurter Zeitung. На первый взгляд, действия Рокфеллера по «вскрытию» своего ключевого партнера в Европе и России кажутся нелогичными. Но таковыми они только кажутся.

Нелогичной ситуация выглядит в привычной логике коммерческого актора модели (подданный). В логике оператора модели (имперская логика) все оправданно и предельно расчетливо. В империи Рокфеллера Нобель был не партнером, а подданным (одна из фигур на шахматной доске). Целью Рокфеллера была не коммерческая прибыль, а разрушение возникавшей антиамериканской континентальной Европы на базе русско-немецкого нефтяного соглашения (аналог Европейского союза на базе угля и стали, но с другим центром операционного контроля. – Л. К.).

Дезавуировав свою связь с Нобелем, Рокфеллер захлопнул немецкое переговорное окно и для Нобеля, и для России. При этом он дал дополнительные козыри в руки Ротшильдов. В итоге после целой серии неудачных переговоров с Ротшильдами (фактически с Shell) Нобель вынужден будет пойти на их условия по разделу рынка России, против которого категорически возражало царское правительство, но в котором был кровно заинтересован Рокфеллер. Ранее угроза картельного раздела рынка России стала причиной провала переговоров «Союза бакинских керосинозаводчиков» и Standard Oil.

Соглашение Нобеля с Ротшильдами – Сэмюэлями, с одной стороны, противоречило интересам Рокфеллера, а с другой – через Нобеля он становился негласным участником этих соглашений (по разделу внутреннего рынка России в том числе), получал доступ ко всей внутренней информации. Ради победы на «немецком» фронте Рокфеллер временно отступил на «английском» направлении, но стратегическую инициативу он сохранил за собой.

Главным итогом соглашения Нобелей с Ротшильдами – Сэмюэлями станет не раздел европейского рынка сбыта, как это представляется в большинстве исследований, а расширение английской ресурсной базы в России. Россия после распада «Союза бакинских керосинозаводчиков» и провала переговоров с Германией уже не сможет противостоять этому. Витте из противника английского присутствия на Апшероне превратится в ярого его сторонника.

Как отмечалось, нефтяная отрасль России после провала идеи национального картеля напоминала лоскутное одеяло. Жизнь в чужой модели (чужая проектность) лишала Россию будущего, страна двигалась по заданному извне градиенту, жила в заданной извне системе координат. Отсутствие горизонта планирования (длинный кредит) диктовало бюджетную логику краткосрочных займов под текущие расходы империи.

Агенты Витте, при котором аппарат зарубежных представителей Минфина был сопоставим с аппаратом Министерства иностранных дел, метались между Парижем, Лондоном, Нью-Йорком и Берлином в поисках краткосрочного государственного займа. Взамен западным партнерам предлагался вдолгую доступ к нефтяным богатствам России (первоисточник общих денег всей модели. – Л. К.).

В 1963 году издательство Колумбийского университета выпустило книгу Теодора фон Лауэ с подробным исследованием политики Сергея Витте[282]. Для нашей истории эта книга интересна прежде всего взглядом на проблемы предреволюционной России со стороны носителя логики новой доминантной модели. Показательна рецензия к книге, где сказано буквально следующее: «…представляет ценность для каждого, кто интересуется проблемами слаборазвитых стран»[283].

Английский прорыв «русского фронта»

«Немецкий» провал заставит Витте в поисках займов обратиться к английским Ротшильдам. Весной 1899 года Витте в качестве жеста доброй воли окончательно пролоббирует допуск английских компаний к прямому участию в торгах по нефтяным участкам на Апшероне и в Грозном. Время Вишау и группы Манташева закончилось. Скупка и легализация реальных собственников компаний, числившихся ранее на посредниках, быстро наберут обороты.

Уже через два года после «жеста» Витте 24 нефтяных предприятия Кавказа окажутся в прямой собственности английских компаний, в числе «новых» собственников была и Shell. По данным Управления акцизных сборов Закавказского края, объем добычи и переработки русской нефти англичанами станет сопоставим с объемами Нобеля и Ротшильдов[284].

При этом никаких серьезных российских займов на Лондонской бирже размещено за это время не будет, «длинных» денег Россия так и не получит.

По свидетельству британской консульской службы, новые приобретения «за небольшим исключением являлись прибыльными предприятиями»[285]. Все английские покупки окупятся в течение первых 2–3 лет (иногда, как в случае с Oleum, двукратно). Базовым продуктом, на который в своем производстве будут ориентироваться английские компании, станет вовсе не керосин, а «нефтяные остатки» (мазут).

Англия настолько почувствует себя хозяйкой в Баку, что предложит России отказаться от торгов нефтеносными участками и перейти к новой, де-факто старой, колониальной (формат Pax Britannica) системе отношений по принципу раздела продукции. Как писал один из авторов проекта, «такая система содействовала бы привлечению английского капитала на исключительно благоприятных для России условиях»[286].

Суть предложения заключалась в безвозмездной передаче казенных нефтеносных участков специальной полуправительственной компании России, созданной с английским участием. Взамен имперская казна должна была получать часть (более 60 %) прибыли и 70 % добытой нефти по безубыточной для акционеров цене. Формат предложения был все тот же: ключевой ресурс в обмен на «обещания денег», но с прямым, в обход национального законодательства, владением нефтью (источник «обещания денег»).

У царской России (в отличие от России 1990-х годов) хватило понимания ситуации, чтобы не уравнивать себя с английскими колониями. Как будет отмечено в журнале особых совещаний правительства России, несмотря на уступку казне 70 % добытой нефти, предприятие станет «монополистом и почти полным хозяином нефтяного рынка, так как сосредоточит в своих руках добычу огромного количества нефти, регулировать которую страна не будет иметь возможности»[287].

Россия отказалась передать свои нефтяные ресурсы под прямой контроль Англии на принципах раздела продукции. Однако ранее заключенное в корпоративном формате в пику предложению Германии соглашение Нобеля (подданный империи Рокфеллера. – Л. К.) с Ротшильдами – Сэмюэлями (подданные Британской империи. – Л. К.) по факту зафиксировало раздел нефтяных ресурсов России на межгосударственном уровне (национальные интересы США и Англии. – Л. К.).

С соглашения Нобеля с Ротшильдами – Сэмюэлями начинается путь к Русско-японской войне 1905 года и созданию Антанты впоследствии. Это был тот самый период, когда нефтедобыча в США упала ниже уровня русской добычи, период «дипломатии доллара» (финансовая экспансия модели), период экспорта внутреннего долга Америки («обещания денег»).

Мы описывали этот этап истории с его героями (Мак-Кинли, Рузвельт, Ханна, Стиллмен) в главе про Транссибирскую магистраль. Коротко вернемся назад, но несколько в ином контексте. Здесь это необходимо, чтобы обозначить логику модели, подчеркнуть преемственность событий – от войны 1905 года к Great War, Второй и Третьей (холодной) мировым войнам включительно. В противном случае тезис о разделе русской нефти между США (Нобель – Рокфеллер) и Англией (Ротшильды – Сэмюели) с последующей борьбой между ними за мировое господство повиснет в воздухе.

По сообщениям генерального консульства России в Нью-Йорке, весной 1898 года (через полгода после распада «Союза бакинских керосинозаводчиков. – Л. К.) на специальном совещании у Рокфеллера было принято решение «взять в свои руки нефтяное дело в России», ассигновав на эти цели 10 млн долл. (326,5 млн в эквиваленте 2021 года)[288]. А осенью 1899 года (английская экспансия в Баку уже началась, соглашение Нобеля с Ротшильдами уже заключено. – Л. К.) Петербургский международный банк и крупнейшая страховая компания США, за которой стоял рокфеллеровский National City Bank, подпишут договор о займе на вышеозначенную сумму.

Две трети займа пойдут на строительство Юго-Восточной и Владикавказской железных дорог. Мы также писали об этом в главе про Транссиб и войну 1905 года, здесь же подчеркнем, что новые дороги обеспечивали выход к Черному морю прежде всего керосина Нобеля, которого правительство России в противовес Ротшильдам считало отечественным предпринимателем и который к тому моменту уже заключил соглашение с Рокфеллером.

Еще в 1895 году (до соглашения со Standard Oil. – Л. К.) Нобель получил от царской администрации право практически бесконтрольной торговли керосином в Германии. Из паевых отношений товарищества «БраНобель» будет исключен весь объем керосина, вывозимого им по Каспийскому морю и Волге до Царицына, далее по железной дороге до балтийских портов и в Германию, а также в Бельгию и Голландию[289].

Основной экспорт Нобеля шел через Каспий. Черноморское направление, зажатое между Босфором, Гибралтаром и Суэцем, практически монополизировали Ротшильды с Сэмюелями (Англия). Новые дороги создавали новые возможности для Нобеля на китайском направлении без учета строящегося Транссиба. Standard Oil даже выступала, как мы писали, на том этапе (соглашение с Нобелем уже заключено. – Л. К.) с идеей создания нового пароходства под русским флагом с китайскими моряками.

Но главное: строящийся Транссиб открывал для керосина Нобеля альтернативный путь в Китай, отгрузка которого должна была происходить в Самаре, оставляя в стороне Суэцкий канал и Ротшильдов с Сэмюелями. В этой логике предложение Standard Oil строить вдоль Транссиба нефтехранилища для русской нефти и обслуживать американские торговые операции в Китае через Русско-Китайский банк обретает новый смысл.

Рокфеллер вновь играл не в двойную (как в случае с «Кливлендской резней») и даже не в тройную (как в случае с Pennsylvania Railroad и монополизацией всей нефтяной отрасли Америки) игру.

Если бы Россия приняла предложение Standard Oil, то господство Британии в Средиземном море теряло практический смысл: английским компаниям пришлось бы отказаться от своих бакинских предприятий или стать частью империи Рокфеллера. Китайское направление (самый большой в мире рынок, 400 млн человек. – Л. К.) для Лондона закрывалось, а на европейском (Германия, Бельгия, Голландия, Швейцария) рынке Рокфеллер при прямой поддержке Нобеля[290] ранее, как мы уже писали, зафиксировал ситуацию картельным соглашением с «Нафтапорт».

Однако комбинация не будет завершена, правительство России не пустит Standard Oil в проект Транссиба и не позволит Рокфеллеру купить напрямую (заявки были сделаны. – Л. К.) ни одного нефтедобывающего предприятия на Кавказе. Вслед за русской идеей «национального нефтяного картеля» рухнет сначала немецкая идея «европейского нефтяного картеля», а потом американская идея «дальневосточного картеля» на базе русской нефти.

В итоге Англия утвердится в Бирме, Индонезии, Персии и России (в 1912 году Royal Dutch Shell окончательно выкупит «русские» нефтяные активы французских Ротшильдов. – Л. К.). По факту Британия создаст антиамериканский (антирокфеллеровский) нефтяной синдикат (сделает то, что не получилось у России и Германии. – Л. К.).

В 1902 году Shell и Royal Dutch подпишут соглашение о создании торгового концерна Shell Transport and Royal Dutch Petroleum. Произойдет объединение дальневосточной добычи голландцев, бакинской добычи Shell, и транспортных возможностей Британской империи. Позже (в 1907 году) будет создана единая Royal Dutch Shell, но тогда, в момент формирования антирокфеллеровского синдиката, английская сторона понимала, что без «русских» активов французских Ротшильдов (позже они будут выкуплены) синдикат несостоятелен.

В 1902 году Генри Детердинг (глава Royal Dutch) писал своему контрагенту по переговорам с Ротшильдами: «Я абсолютно убежден, что мы должны действовать быстро, если мы хотим объединиться с русскими вообще. Теперь или никогда. Если эта возможность в настоящее время будет упущена, мы никогда ее больше не будем иметь. Если мы объединяемся с Ротшильдами, то всякий понимает, что в наших руках будущее. Без их имени мы ничего не сможем сделать»[291].

В том же году стороны достигнут предварительного согласия, а в июне 1903 года будет окончательно подписано трехстороннее (Детердинг – Сэмюель – Ротшильд) соглашение о создании концерна Asiatic Petroleum Company с капиталом в 2 млн фунтов стерлингов. Основной задачей концерна станет координация действий его участников с целью выдавливания Standard Oil с Дальнего Востока (то есть соглашение было картельным. – Л. К.). Попытка подключить к этому соглашению Нобеля потерпит провал, что не только неудивительно, но и закономерно.

Нобель выдвинет неприемлемые для других участников картеля условия. Мало того, буквально накануне создания англо-голландско-французского концерна он подпишет соглашение с Colonial Oil Company of New Jersey (филиал Standard Oil)[292], созданной Рокфеллером специально для проникновения на Дальний Восток. Той самой Colonial Oil, которой английская администрация Бирмы отказала в концессии, о чем мы писали в самом начале главы.

Здесь необходимо вспомнить, что в 1897 году лондонская Star опубликовала большую статью «В когтях у Рокфеллера», перепечатанную потом в России[293]. В статье утверждалось, что за попыткой русских создать экспортный синдикат (имелся в виду «Союз бакинских керосинозаводчиков». – Л. К.) на самом деле стоит Standard Oil которая скрытно использует для этого в своих целях Нобеля.

После войны 1905 года немцы предпримут последнюю (перед Great War) попытку договориться с русскими и создать «нефтяной ЕС» (следующая попытка, крах которой мы наблюдаем сегодня, произойдет только в 1970 году в рамках соглашения «Газ в обмен на трубы». – Л. К.). 12 июня 1906 года будет подписан договор о создании «Европейского нефтяного союза» (ЕНС). От Германии договор подписали Deutsche Bank и Disconto-Gesellschaft, владевшие нефтяными месторождениями в Румынии и Галиции (Австро-Венгрия), а от России – Нобели и Ротшильды.

Ленин (не только Сталин разбирался в нефтяной подоплеке Great War и революции. – Л. К.) охарактеризовал ЕНС как стремление Германии «отстоять себе Румынию и объединить ее с Россией против Рокфеллера»[294]. Однако по составу участников ЕНС было видно, что Союз нежизнеспособен. Disconto-Gesellschaft выступал партнером Standard Oil в Румынии и Галиции, Нобель уже стал подданным империи Рокфеллера, а Ротшильды за три года до этого вошли в состав англо-голландского концерна Asiatic Petroleum Company. Получался союз английского бульдога с американским носорогом.

Соглашение о ЕНС охватывало всю континентальную Европу (Германия, Австро-Венгрия, Франция, Бельгия, Голландия, Италия, Португалия, Швейцария, Дания, Норвегия, Швеция), но Союз был строго коммерческим (корпоративный стандарт). Координации подлежала продажа керосина, под действие соглашения не попадали мазут и бензин[295]. Неудивительно, что ЕНС быстро оказался в полной власти Рокфеллера и подписал в 1907 году со Standard Oil договор о закреплении за последней 75 % продаж керосина во всех странах – участницах ЕНС.

Таким образом, накануне Great War мир нефти был расколот на два противостоящих лагеря, два проекта (образ будущего, градиент): Pax Britannica и Pax Americana. В первый входили французы (русская нефть Ротшильдов) и голландцы (нефть Ост-Индии). Во втором оказались немцы (нефть Румынии и Австро-Венгрии) и условные шведы (русская нефть Нобеля). Дефиниция «русская нефть» объединяла и одновременно разделяла оба лагеря.

Начиная с 1902 года (нефтяные фонтаны Техаса, Оклахомы, Индианы) Америка вернула себе лидерство в добыче, но угроза повторения русского сценария как антидот вошла в генетический код модели. Угроза, требующая своего устранения раз и навсегда. Драйвером (источником жизнедеятельности) модели является не прибыль (способ фиксации эффектов роста), а контроль над дефлятором (цена и объемы добычи нефти) цепочки производства всей мировой стоимости (общий, без кавычек источник эффектов роста).

Модель (система координат, алгоритм принятия решений) не возникает из раздела рынка на квоты и прибыли. Модель формирует (создает) монополия на будущее, безальтернативность целей и способов развития (проект, смета, процент). А субъектность (ответственность за будущее, операционное управление проектом) не вытекает из объема товарооборота, положительного торгового сальдо, размера ВВП и бюджетного профицита.

Главным отличительным признаком (базовой характеристикой) субъекта политики является не следование правилам, а готовность (способность) изменять их – ломать чужие и утверждать свои правила. Способность ломать сложившуюся «нормальность» (в современной терминологии – «здравый смысл». – Л. К.), быть «ненормальным» в логике модели и с точки зрения носителей идеологии модели (нормальные подданные империи).

Обе правоустанавливающие (мировые) войны были вызваны борьбой США и Англии за право утверждать правила (стандарт), быть кредитором 1-го уровня (регулировать процент). За право монопольно определять будущее (устанавливать цену, оценивать и определять стоимость развития). За право осуществлять операционное управление ростом (инвестиции).

И вновь по шпалам…

Инициатором Great War (первая правоустанавливающая) принято считать Германию, так же как главным интересантом войны 1905 года в общепризнанной версии представляют Россию. Однако в 1914 году Германия, как и Россия в 1905-м, была не заинтересована в войне. Во всяком случае Берлин играл строго по принятым на тот момент правилам, делал все, чтобы этой войны не было.

Фатальной ошибкой Германии была вера в то, что сложившиеся противоречия можно разрешить в торгово-коммерческой логике (оценка ситуации в параметрах Pax Britannica). Точно так же Россия накануне войны с Японией была убеждена, что конфликт на Дальнем Востоке разрешится согласно правилам – разделом китайского рынка.

Россия была убеждена, что Транссиб (Великий Сибирский путь) всего лишь улучшает ее переговорные позиции в преддверии соглашения сторон о разделе эффектов роста модели. У Германии был свой «Транссиб» («Великий Европейский путь» – Багдадская железная дорога) и свои надежды на улучшение переговорных позиций.

Великий немецкий философ Георг Вильгельм Фридрих Гегель утверждал, что история повторяется дважды: первый раз в виде трагедии, второй – в виде фарса. В случае с Германией «фарс» обернулся еще большей (40 млн человеческих жизней) трагедией, чем исторический прецедент. Ситуация с немецким «Транссибом» (Багдадская железная дорога) была гораздо серьезнее, чем с «сибирским» оригиналом истории (около 0,5 млн человеческих жизней).

Иллюстрация 35. Карта Багдадской железной дороги, соединяющей Босфор с Персидским заливом (архив Библиотеки Конгресса США)

В случае своего завершения немецкий «Транссиб» соединял Берлин, Вену и Багдад; Бордо, Софию и Бомбей; Кале, Париж и Калькутту; Москву, Тифлис и Мекку; Константинополь, Иерусалим и Каир. Босфор и Алеппо превращались в «перекрестки мира». Торговая (а значит, политическая) геометрия Евразии менялась принципиально. Коридор «Гамбург – Константинополь – Басра» (Балтийское море – Черноморские проливы – Персидский залив) объединял Центральную Европу и Ближний Восток в единое целое[296].

Багдадская железная дорога была несбывшейся немецкой мечтой, вот как описывал ее Пангерманский союз: «Скрепление и расширение Срединной Европы путем создания обширной железнодорожной системы, простирающейся от Бельгии и Голландии (…) к Константинополю и Персидскому заливу, – и все это под эгидой экономического господства Великогермании»[297].

«Багдадская мечта» Великогермании растаяла в парах иприта и клубах порохового дыма Великой войны. Профессор Моррис Джастроу назвал Багдадскую дорогу «призраком XX века»[298]. Но призрак этот нес в себе смерть Суэцкому каналу («спинной мозг» Британской империи). Если оригинальный Транссиб выводил напрямую на рынок Китая нефтепродукты России, то немецкий «Транссиб» имел обратный ход – выводил напрямую в Европу нефть Персии и Мосула.

Первый проект создавал преимущественно коммерческие риски (конфликт внутри Pax Britannica), угрожая лишь в перспективе возникновением альтернативного Pax Americana проекта в виде русского нефтяного картеля. Второй – буквально камня на камне не оставлял от Pax Britannica, сметая Британскую империю с геополитической карты мира, одновременно (не отходя от кассы) формировал экзистенциальный вызов для Pax Americana (создавал новый кредитный центр).

Проблематику немецкой мечты («дорога-призрак»), которая стала непосредственно причиной (поводом) Great War, в 1912 году пророчески сформулировал Чарльз Саролеа: «Транс-Месопотамская железная дорога… сыграет на Ближнем Востоке ту же зловещую роль, которую Транссибирская магистраль сыграла на Дальнем Востоке, но с важным отличием. В дальневосточном конфликте участвовала только одна европейская держава и одна азиатская, а если конфликт разразится на Ближнем Востоке, то он затронет все европейские державы… Однажды начавшись, он не может быть прекращен до тех пор, пока не будет реконструирована вся карта Европы и Азии»[299].

Идея Транс-Месопотамской железной дороги принадлежала не немцам. В 1831 году британский офицер Фрэнсис Р. Чесни, служивший на Ближнем Востоке, предложил строить железную дорогу от Средиземного моря до Персидского залива. В 1856 году он будет назначен главным инженером железнодорожной компании долины Евфрата, учрежденной сэром Уильямом Эндрю с офисом в Константинополе для переговоров о концессии с правительством Османской империи.

Покупка Англией (финансировали ее Ротшильды. – Л. К.) пакета акций Суэцкого канала в 1875 году, последующий захват полного контроля над ним и установление фактического протектората над Египтом лишили идею организации альтернативного (изначально Суэц принадлежал Франции) маршрута в Индию всякого смысла. Однако все изменила нефть Персии и Месопотамии. Точнее, не нефть сама по себе, а рост ее значимости. Новая (военно-политическая) роль ранее строго экономического (прибыль-издержки) дефлятора.

О наличии нефти в Месопотамии было известно давно. В 1871 году в долине Тигра и Евфрата побывала специальная комиссия, которая сообщила о запасах нефти, способных конкурировать с русскими и американскими месторождениями. Однако у нефти Месопотамии были две серьезные проблемы – пустынный формат местности и отсутствие каких-либо транспортных коммуникаций. Как отмечалось в материалах комиссии, транспортная удаленность делает крайне сомнительным коммерческие перспективы добычи нефти в этих краях[300].

Коммерческая логика по отношению к нефти Месопотамии торжествовала до тех пор, пока скважины Пенсильвании и Баку удовлетворяли мировой спрос, а основным потребительским продуктом, производимым из нефти, был керосин. Двигатель внутреннего сгорания, форсунка Шухова и дизель изменили роль нефти, транспортные проблемы и бухгалтерские выкладки перестали быть препятствием.

В 1898 году («программа Тирпица» уже ратифицирована, а предложения о создании «нефтяной» коалиции Европы против США Россией отвергнуто. – Л. К.) Вильгельм II совершит государственный визит в Османскую империю. За месяц он побывает в Стамбуле, Хайфе, Иерусалиме, Вифлееме, Яффе, Бейруте и Дамаске, где посетит мавзолей Саладина и сделает заявление: «Да будет уверен султан, а также триста миллионов мусульман, рассеянных по всему земному шару и почитающих в нем своего халифа, что германский император всегда будет и останется их другом»[301].

Через два месяца в Берлине стартуют переговоры Deutsche Bank и Анатолийской железнодорожной компании с Imperial Ottoman Bank и железной дорогой Смирна – Кассаба (Франция) о создании консорциума по строительству Багдадской железной дороги. По 40 % в новом консорциуме получили немцы и французы, 20 % достанется Турции. Предусматривалось также участие Англии, доля которой должна была формироваться пропорционально из немецкой и французской доли.

6 мая 1899 года было подписано окончательное соглашение[302], а 27 ноября султан объявит о решении предоставить Deutsche Bank концессию на строительство железной дороги до Багдада и Персидского залива[303]. Через три года выйдет официальный указ султана, а зарегистрирована Багдадская железнодорожная компания будет 5 марта 1903 года. Необходимая для строительства и привлечения финансирования собственность на землю (первичный источник капитала) бесплатно передавалась концессионерам без прав на ее уступку, передачу или переуступку.

В исключительную собственность Багдадской дороги отходила 20-километровая полоса земли по обе стороны от дороги и все минеральные ресурсы, которые можно извлечь из этой земли. Кроме того, железная дорога могла экспроприировать частные земли, леса, карьеры и другие объекты недвижимости, необходимые для обеспечения проезда и строительства[304]. Очень важные пункты концессии, позже под них попадет соглашение о разведке и добыче нефти.

Сразу после создания Багдадская железнодорожная компания направит английским банкам приглашение войти в концессию. В ходе трехсторонних переговоров (Англия, Германия, Франция) при участии правительственных ведомств будет выработано соглашение, по которому немецко-французская доля делилась на три равные части, и британцы получали одинаковое с немцами и французами влияние. Однако правительство Англии заблокирует «равноправное» соглашение[305].

В Берлине и Париже оценивали конфликт в коммерческой логике, искали формат взаимовыгодного сотрудничества по строительству Багдадской железной дороги. В Лондоне прекрасно понимали: вопрос стоит о власти (primo), хотя продолжали публично говорить об «интернационализации предприятия»[306]. Идти на конфликт с Берлином из-за немецкого «Транссиба» до разрешения вопроса с сибирским Транссибом (победа над Россией) Лондон не мог.

К началу Great War Германия в рамках коммерческой логики удовлетворит все пожелания стран Антанты. Еще в 1911 году Германия и Россия заключат Потсдамское соглашение, согласно которому Россия обязалась не мешать строительству Багдадской железной дороги, а Германия признавала наличие «специальных интересов» России в Северной Персии (концессии, строительство железных дорог) и обязалась не поощрять притязания Австрии на Балканах.

15 февраля 1914 года будет подписана франко-германская конвенция о разделе сфер влияния в Турции. Франция отказалась от участия в Багдадской железной дороге, а Германия вышла из французских железнодорожных концессий в сирийской провинции. При этом стороны договорятся о соединении своих железнодорожных сетей, что было условием Турции, которая нуждалась в прямом сообщении с Египтом и Хиджазом (Саудовская Аравия).

Соединение существующих французских дорог Турции и будущей немецкой дороги укрепляло военно-политическое единство страны. Основной скрепой Османской империи служила вера (султан был верховным правителем и одновременно халифом всех мусульман. – Л. К.), которая к этому моменту уже начала уступать место выгоде (корпоративный формат).

15 июня 1914 года в Лондоне министр иностранных дел Великобритании Эдвард Грей и посол Германии Карл Лихновский парафировали конвенцию о разграничении английских и немецких интересов в Турции. Германия признала исключительные права на Южную и Центральную Персию (Северная была закреплена за Россией. – Л. К.) за Британией, от которой в совет директоров Багдадской железной дороги вошли два человека.

Англо-германское соглашение учитывало все требования Британии, главным среди них было признание Басры конечной станцией немецкого «Транссиба», до Персидского залива дорога не должна была дойти ни под каким предлогом[307]. Комментируя соглашения, Уильям Фулертон так описал сложившуюся позицию Англии в Персидском заливе: «Британия фактически аннексировала еще одно (кроме Средиземного. – Л. К.) море, одну из мировых магистралей»[308].

29 июня 1914 года глава «Форин-офис» Британии Грей проинформировал Палату общин о достижении соглашения с Германией по турецкому вопросу, которое полностью устраивает Англию[309]. К середине июля текст межгосударственного договора был готов к подписанию. Война, начавшаяся 28 июля, похоронит договоренности, перекроит политическую карту Европы и Азии, разрушит старое мироустройство и сделает Старый Свет игрушкой в руках Нового Света.

На нефтяной волне

28 июня 1914 года в Сараево боснийский серб Гаврило Принцип застрелит наследника австрийского престола эрцгерцога Франца Фердинанда. Это убийство принято считать причиной Великой войны. Австро-Венгрии потребуется месяц, в течение которого дипломатическая активность будет на пределе, чтобы «обдумать» убийство и объявить Сербии войну. Россия тут же заявит, что оккупацию Сербии не допустит. Дальнейший ход событий династическими проблемами Габсбургов объяснить уже невозможно.

1 августа Германия, нарушив свои обязательства по Потсдамскому соглашению 1911 года, объявит России войну. 2 августа немецкие войска войдут в Люксембург. 3 августа Берлин объявит войну Парижу, на следующий день немцы вторгнутся в Бельгию, а через два дня после этого войну России объявит и Австро-Венгрия. Потом в войну вступит Англия. США будут последними (последнее предложение всегда обходится дешевле предлагающему и дороже принимающему. – Л. К.).

За громом сараевского выстрела до сих пор практически незаметным остается другое, не менее важное для судеб мира событие. В этот день, 28 июня 1914 года, Великий визирь Турции выпустил специальную дипломатическую ноту о передаче Turkish Petroleum Company (Turkish Petroleum) концессии на нефтяные разработки в Месопотамии. Декларация Великого визиря звучала так:

«Министр финансов, принявший дела у Министерства личной казны султана, относящиеся к нефтяным месторождениям, которые уже открыты или будут открыты в вилайетах Мосул и Багдад, соглашается сдать их в аренду Turkish Petroleum Company и сохраняет за собой право в дальнейшем установить собственную долю, а также общие условия соглашения»[310].

Turkish Petroleum была создана в 1912 году на базе нефтяной концессии, предоставленной Deutsche Bank в 40-километровом коридоре вдоль Багдадской железной дороги (по 20 км с обеих сторон). Она стала еще одним компромиссом Германии накануне Great War. 19 марта 1914 года представители немецкого и британского правительств подпишут соглашение о передаче 50 % акций этой компании в руки «Англо-персидской нефтяной компании» (через два месяца APOC выкупит правительство Англии. – Л. К.). Еще 25 % получит англо-голландская Royal Dutch Shell. Себе (Германии. – Л. К.) Deutsche Bank оставит тоже (всего) 25 %.

Основная ценность Turkish Petroleum была даже не в предоставленной ей султаном концессии в Мосуле и Багдаде. Учредители компании от своего имени и от имени компаний, связанных с ними, брали на себя обязательства не принимать прямого или косвенного участия в добыче или переработке сырой нефти в Османской империи, в Европе и Азии (без привлечения других акционеров Turkish Petroleum. – Л. К.) за исключением Египта и Кувейта (находились под патронажем Англии. – Л. К.)[311].

Тем самым Turkish Petroleum охватывала весь Ближний Восток картельным соглашением, подконтрольным Англии (75 % – общая доля Британии). С учетом русской нефти, которую к этому моменту тоже контролировала Англия, и британских владений в американском «мягком подбрюшье» удержать в своих руках операционный контроль над моделью у США не было ни единого шанса.

Выстрел в Сараеве, который запустил процесс переформатирования мировой модели развития, прозвучал в тот день, когда весь Ближний Восток был обещан Британской империи. Все переговоры о нефтяной концессии прекратятся, сразу после начала войны Британское правительственное управление, опекающее иностранную собственность, возьмет в свое распоряжение акции Deutsche Bank. После войны они (право на 25 % Turkish Petroleum. – Л. К.) будут переданы правительству Франции по соглашению, заключенному в 1920 году на конференции в Сан-Ремо.

По соглашению Сан-Ремо, правительства Англии и Франции помимо синхронных действий на территории бывшей Османской империи, предусмотренных уставом Turkish Petroleum, возьмут на себя дополнительные обязательства по поддержке своих граждан в любых совместных переговорах относительно нефтяных концессий в Румынии и России (к этому моменту русская революция уже лишила Британию контроля над Баку. – Л. К.).

О нефтяной подоплеке Великой войны написано много исследований, все они касаются преимущественно использования нефти в боевых действиях: флот, автомобили, авиация, танки, взрывчатка (тринитротолуол)… Практически все авторы как доказательство подоплеки используют фразу лидера палаты лордов, лорда-председателя Тайного совета Его Величества, впоследствии министра иностранных дел Англии Джорджа Керзона, сказанную им на банкете в Лондоне после разгрома Германии: «Союзники приплыли к победе на волнах нефти»[312].

Спорить с Керзоном и многочисленными исследователями не имеет смысла. С началом войны (в 1915 году) мировое потребление бензина впервые превысило потребление керосина[313]. Как отметил позже Трамери, война состояла «в маневрировании автомобилями и аэропланами против маневрирования по железнодорожным путям»[314]. Грузовик Антанты победил локомотив Германии[315], нефть победила уголь, Pax Americana – Pax Britannica.

К концу войны автопарк британской армии состоял из 56 тыс. грузовиков, 23 тыс. легковых автомобилей и 34 тыс. мотоциклов. США поставили во Францию еще 50 тыс. легковых автомобилей дополнительно. За время войны союзники выпустили 158 тыс. самолетов, а Германия – всего 48 тыс.[316]

После танковой атаки под Амьеном, вспоровшей немецкую оборону, как нож старую мешковину, у командовавшего немецкими войсками на Западном фронте Эриха Людендорфа (будущий партнер Адольфа Гитлера по Пивному путчу. – Л. К.) случился нервный срыв. Глава Генштаба Пауль фон Гинденбург скажет тогда кайзеру, что выбора у Германии нет, матч уже судят американцы.

Многочисленные исследователи правы: Great War шла с помощью нефти, и нефть (американские поставки) в итоге определила ее конечный исход. 10 августа 1914 года немецкие крейсеры «Гебен» и «Бреслау» вошли в Дарданеллы, установили немецкое господство в Черном море и фактически отрезали страны Антанты от русской нефти. Америка стала единственным поставщиком топлива для союзников, нарастив в 1914–1918 годах добычу с 266 тыс. до 356 тыс. баррелей[317].

За скобками многочисленных исследований Великой войны остается главное – ее мотив. Война шла с помощью нефти, но шла она главным образом из-за нефти (за нефть). Ключевое влияние мирового дефлятора на исход этой войны лишь поднимало его капитальную стоимость (функциональная значимость для макросистемы). Показатель, который определяется не арифметикой (затраты на добычу плюс необходимая для реинвестирования прибыль), а жизненной необходимостью (источник существования, to be, or not to be).

Рыночная система координат «жизненная необходимость» должна монетизировать, посчитать – учесть в смете будущего, цена которого (процент) определяется текущим состоянием модели, ее параметрами (индикаторы, представление о настоящем). В общей формуле (связность) обсчитанный показатель «жизненной необходимости» фиксируется как капитализация (залог будущего, потенциал, оценка перспектив роста). Политические риски (субъектность других макросистем, альтернативное будущее) учитываются моделью (расцениваются) как неопределенность (непредсказуемость), то есть угроза.

В рыночной системе координат война (унификация образов жизни под общий знаменатель, единый градиент движения) является обязательной частью бизнес-модели, входит отдельной строкой (затраты на преодоление угрозы «общему» будущему) в капитальную стоимость любого рыночного актива. Во всяком случае, должна входить. Кто ее не учитывает, тот в итоге проигрывает геополитическую конкуренцию – рыночную, экономическую, культурологическую, цивилизационную гонку.

Отцы-основатели модели мотив Великой войны хорошо осознавали (учитывали в бизнес-формате рисков и возможностей роста). Один из директоров Standard Oil of New Jersey писал в 1917 году: «Если политика внешней экспансии в принципе допустима, мне кажется, что нашей компании самой судьбой предназначено осуществлять эту экспансию, и нам следует надлежащим образом самоорганизоваться. А это значит:

1. Знать, что делается на всех месторождениях за границей в смысле разведочных работ и передачи собственности.

2. Иметь в поле зрения каждого владельца собственности, который может захотеть продать или сдать ее в аренду.

3. Собирать данные относительно будущих районов нефтяного производства на земном шаре и проявлять интерес к наиболее обещающим из них»[318].

Для политиков времен Великой войны ее причина тоже не была большим секретом. Весной 1914 года французский посол в Лондоне, один из создателей Антанты (фр. Entente cordiale – Сердечное согласие), Поль Камбон отмечал, что политика Британии направлена на захват мировых залежей нефти[319]. А в 1919 году в ходе подготовки к конференции в Сан-Ремо (раздел Ближнего Востока и Turkish Petroleum. – Л. К.) глава Генерального нефтяного комитета Франции сенатор Анри Беранже предупреждал свое правительство: «Кто владеет нефтью, будет владеть миром, ибо он будет править морем с помощью тяжелой нефти, воздухом с помощью сверхочищенных масел и землей с помощью бензина. Будет управлять своими собратьями в экономическом смысле благодаря фантастическому богатству, извлекаемому из нефти, – чудесного вещества, которое сегодня более востребовано и более ценно, чем само золото»[320].

Англия не просто понимала причины Великой войны, она была ее прямым интересантом. 24 февраля 1920 года лондонская Financial News опубликовала данные, согласно которым в результате войны под контролем Англии оказалось 75 % мировых запасов нефти; накануне войны эта цифра составляла 9 %[321]. Под контроль Британской империи попал весь Ближний Восток и большая часть «нефтяных Балкан» Америки.

Несмотря на кажущуюся очевидность победы Англии в Great War (победа Старого Света над Новым. – Л. К.), успех носил эпизодичный характер. Отличительной особенностью новой модели от старой (Pax Americana от Pax Britannica) была возможность расширенной экспансии не только в пространстве, но и во времени. К концу войны будущее (мировой долг, кредит, «обещание денег») было полностью оккупировано Америкой.

Государственный долг США за счет Liberty Bonds («Облигации Свободы») вырос во время войны на 21,2 млрд долл. Общий долг Америки (кредит 1-го уровня) достиг 27 млрд долл. (485 млрд в эквиваленте 2021 года). Соответственно выросли обязательства 2-го уровня. Долг союзников (Англия, Франция, Италия) перед Уолл-стрит составил почти 10 млрд долл. (180 млрд в эквиваленте 2021 года), половина из них приходилась на Англию[322].

Ставки на будущее были сделаны колоссальные, векселя на погашение выписаны чудовищные, обязательства взяты на себя запредельные. Часть Liberty Bonds во время Великой депрессии будет дефолтирована, долг списан, обязательства по кредиту аннулированы, но это тема для отдельного исследования (попытаемся раскрыть ее в следующей главе. – Л. К.). Здесь важен факт окончательного переезда кредитного центра мировой экономики из Старого Света в Новый – внешняя экспансия американского долга (переоформление общих доходов будущего на нового бенефициара)[323].

Обеспечение мирового кредита (цена и объем добычи нефти), несмотря на все усилия Британии, тоже оставалось под контролем Америки. Доля США в мировой добыче вместе с Мексикой составляла 72 %, поднимаясь порой до 85 %. Доля подконтрольных Англии Нидерландской Индии и Бирмы едва превышала 5 %, Персия давала еще 0,5 %[324]. Первый нефтяной фонтан в Киркуке (Turkish Petroleum) забьет только в октябре 1927 года.

Россия оставалась крупным залоговым центром (16 % мировой добычи нефти[325]) общего долгового пространства модели (потенциал роста). То есть оставалась значимым, хотя и пассивным игроком «Большой нефтяной игры». Территориальный контроль над своим «мягким подбрюшьем» США вернут довольно быстро, за Ближний Восток борьба будет долгой, а вот Россия станет полем нефтяного сражения еще в ходе Great War…

От Москвы до Британских морей…

Накануне войны ежегодный импорт нефти Германией составлял 1250 тыс. т. Из них 749 тыс. т поступало из США, 220 тыс. т – из Галиции, 158 тыс. т – из России, 114 тыс. т – из Румынии, 52 тыс. т – из Нидерландской Индии[326]. Война большую часть немецкого импорта перекрыла. Недостаток «крови войны» (определение Беранже) Германия пыталась восполнить ростом поставок из Румынии (613 тыс. т с 1914 по 1915 год[327]), а также производством минеральных масел из бурых углей для флота и бензола для авиации[328].

27 августа 1916 года Румыния под давлением Антанты вступит в Great War. В Генеральном штабе кайзера сообщение о вступлении в войну Румынии произвело эффект «разорвавшейся бомбы, Вильгельм II совершенно потерял голову, говоря, что война вконец проиграна, и считал, что мы должны просить о мире»[329]. А посол Австрии в Бухаресте Оттокар Чернин предсказывал с «математической точностью полный разгром центральных держав и их союзников, если война будет продолжена»[330].

Вскоре немецкие войска будут двигаться в сторону столицы румынской нефти – Плоешти. Бухарест падет, 3/4 территории Румынии окажется под оккупацией. 3 декабря 1916 года посланник Англии потребует от правительства Румынии приказ на уничтожение нефтедобычи. Приказ будет получен, и вскоре специальная бригада под руководством британских офицеров Гриффитса и Томпсона возьмется за дело.

Будет засыпано более 1,5 тыс. скважин, сожжено около 1 тыс. нефтяных колодцев и вышек, уничтожено 830 тыс. т бензина. Саперы взорвут нефтяные резервуары емкостью свыше 150 тыс. т, трубопроводы и 70 нефтеперегонных заводов[331]. Германия в ответ развернет подводную войну против американских танкеров, поставлявших нефть Антанте. С этого момента счет в войне пойдет на баррели.

В 1917 году дефицит в топливе испытывали все воюющие стороны. Лондон телеграфировал в Америку, что, если США не выделят больше высокотоннажных судов, королевский военный флот встанет на прикол. Премьер-министр Франции Жорж Клемансо писал президенту США, что бензин «как кровь важен для надвигающихся сражений», отсутствие топлива может «принудить нас к миру на невыгодных для союзников условиях»[332].

Немцы смогли восстановить нефтяные промыслы Румынии и довели добычу примерно до 500 тыс. т в год, но этого явно не хватало. Германская армия практически не использовала в боях грузовики и танки, а действия авиации были сильно ограничены. Единственным (в силу географии) источником дополнительных поставок нефти в Германию могла быть только Россия.

В этих условиях в Петербург транзитом через Германию в дипломатическом вагоне при личном поваре в сопровождении 35 соратников (Крупская, Зиновьев, Лилина, Арманд, Сокольников, Радек и др.) приезжает Владимир Ильич Ленин и провозглашает главным тезисом завершение империалистической войны. Через полгода на антивоенной волне большевики пришли к власти в России, а еще через три месяца подписали в Брест-Литовске сепаратный мир с Германией.

Про источник финансирования переворота в России писать ничего не будем. Цели такой нет, информации по теме в открытых источниках предостаточно. Коротко остановимся на условиях подписанного большевиками мира (об истоках переворота они говорят больше любых мемуаров. – Л. К.). Для начала напомним, что после заключения мира при поддержке Ленина в мае 1918 года для продолжения боев на Западном фронте Германия рекрутирует 2 млн русских крестьян. Это станет непосредственной причиной интервенции стран Антанты[333].

По Брест-Литовскому договору Россия отдала Финляндию, Прибалтику, большую часть Белоруссии и Бессарабию. Украина отошла под протекторат Германии (украинское королевство с передачей ему русских земель проходило в документах «Пангерманского союза» как часть идеи о Миттельевропе. – Л. К.). Россия потеряла 55 млн человек населения, 30 % сельскохозяйственных земель, 20 % мировых продаж зерна, более половины промышленных предприятий и шахт, производивших 90 % угля, 73 % железа и 60 % стали.

Торговое судоходство в Черном и Балтийском морях немедленно восстанавливалось. Россия брала на себя обязательство не облагать пошлинами вывоз «сырого леса и всякого рода руд». Батумская область возвращалась Турции, поставки нефти выводились отдельной строкой в таможенном приложении к Брест-Литовскому соглашению. Как позже вспоминал генерал Людендорф, «для ведения военных действий Германия пользовалась нефтью Австро-Венгрии и Румынии, но ее оказалось слишком мало и потому в 1918 году было очень важно попытаться открыть более благоприятные перспективы для победоносного окончания войны захватом нефтяных приисков Кавказа»[334].

Полный список товаров в приложении к Брест-Литовскому договору представляет собой очень любопытный документ. Немецкая часть состоит из 32 страниц, русская – из пяти. Немецкая включала в себя (перечисляем навалом) шкуры выхухольи, сумочки дамские, кошельки, портсигары, элементы их отделки, фаянс, бумагу, ювелирку, бижутерию, иглы швейные, пуговицы, станки, продукты нефтехимии, дамские щипчики. Русская – рожь, пшеницу, овес, горох, пеньку, лес, мясо, икру, нефть, бензин, мазут.

После заключения Брест-Литовского мира в Баку из Персии войдет английский экспедиционный корпус для реализации в случае необходимости румынского сценария. По приложению к Брест-Литовскому договору, подписанному 27 августа 1918 года, ленинская Россия соглашалась дополнительно выплатить Германии 6 млрд марок, отказывалась от Ливонской и Эстонской губерний, признавала независимость Грузии, а также брала на себя прямое обязательство поставлять не менее 25 % бакинской нефти в Германию[335]. (Через два дня после подписания этого приложения в Ленина будут стрелять. – Л. К.)

Здесь важно понимать, что Брест-Литовские соглашения были де-факто первыми официальными документами, признающими ленинскую власть на международном уровне. Глава специальной британской миссии при Советском правительстве Брюс Локхарт сообщал в Лондон, что, пока у власти находится Ленин, Россия не сможет вырваться из германских тисков. По секретной части приложения от 27 августа 1918 года, если Россия вдруг оказывалась не в состоянии выполнить все его условия, предусматривалась оккупация Германией Петрограда по согласию с большевиками для сохранения их власти в стране[336].

К моменту британской оккупации Баку военные наблюдатели Германии уже обоснуются в Тифлисе, а немецкие инженеры начнут инспекцию железной дороги Баку – Тифлис – Батум. Однако румынский сценарий реализовывать все-таки не потребуется. Через два с небольшим месяца после заключения дополнительного соглашения к Брест-Литовскому договору Германия подпишет в Компьене капитуляцию, и лорд Керзон произнесет свое знаменитое: «Союзники приплыли к победе на волнах нефти».

Поражение Германии вернуло России исторический шанс на состоятельность. Этим шансом была нефть – критически значимый для новой модели мировых отношений ресурс, единственный по-настоящему востребованный мировым рынком российский товар. Без нефти у России не было предмета (центр силы, способ давления) для переговоров с Западом. И это хорошо понимал Ленин, который писал накануне Генуэзской конференции: «Есть сила большая, чем желание, воля и решение любого из враждебных правительств или классов, эта сила – общие экономические всемирные отношения, которые заставляют их вступить на этот путь сношения с нами»[337].

10 апреля 1922 года в Генуе соберутся 29 стран и пять доминионов Великобритании для решения вопроса оплаты долгов и финансовых обязательств царской России. Америка от участия в конференции откажется, направив в Геную наблюдателя. Версальский договор США не ратифицировали, итоги Great War не признавали (подробнее об этом расскажем чуть ниже. – Л. К.).

Советская власть платить по долгам отказалась, заявив, что убытки России от интервенции стран Антанты превышают ее задолженность. Однако попытка создать общий антироссийский фронт не удалась. 16 апреля, в разгар долговых споров, в соседнем с Генуей Рапалло Германия и Россия подписали договор о режиме наибольшего благоприятствования в двусторонних отношениях. Немцы признавали национализацию Советской Россией своей собственности и отказывались от каких-либо претензий.

За год до Генуэзской конференции Россия объявила о новой экономической политике. Первые две инициативы в рамках НЭП касались нефти, под иностранные концессии выделялись «четверть Баку и четверть Грозного». Многие историки считают Рапалльский договор продолжением Брест-Литовского, для нашего повествования здесь интересна аналогия с обязательствами ленинской России поставлять 25 % русской нефти в Германию по приложению к Брест-Литовскому договору от 27 августа 1918 года.

Ситуация сложилась так, что Германия была единственной страной, чьи интересы в России после национализации нефтяной отрасли никак не пострадали. Произошло это по одной простой причине – немецкие нефтяные интересы никак не были представлены в России. У немцев была возможность играть с нуля (или от Брест-Литовска).

Рапалльский договор был очень тонким ходом со стороны новой России (у Германии был свой интерес, подробнее о нем в следующей главе. – Л. К.). Дело в том, что в 1920 году (за два года до конференции в Генуе) самым крупным «пострадавшим» от большевиков концессионером «русской» нефти стала Standard Oil of New Jersey, официально выкупившая у Нобелей за 6,5 млн долл. права на 50 % их нефтяных активов в России. Еще 7,5 млн полагалось к выплате после установления физического контроля над промыслами. Правда, шансы на такой контроль были мизерные.

В январе 1920 года после полутора лет тяжелейших боев с армиями Петра Краснова и Антона Деникина большевики возьмут под полный контроль Царицын (главный нефтяной хаб России). Под Царицыном (как в 1942–1943 годах под Сталинградом. – Л. К.) решалась судьба советской власти. Через два месяца после взятия Царицына Красная армия войдет в Баку, и нефтяная промышленность будет национализирована.

После заключения Рапалльского договора главным вопросом Генуэзской конференции стал вопрос о правах и потерях бывших собственников нефтяных концессий в Баку и Грозном. По итогам обсуждения этого вопроса будет принято решение о создании единого совета бывших концессионеров «русской» нефти.

Уже осенью в Париже Royal Dutch Shell (владелица русских активов Ротшильда), Standard Oil of New Jersey и Нобель создадут так называемый Front Uni, целью которого будет провозглашен возврат русских концессий в собственность бывших хозяев. В задачи фронта входило:

• не допускать посягательств на права прежних собственников нефтяных промыслов Баку и Грозного;

• считать возможной эксплуатацию кавказских нефтяных участков только при условии возвращения имущества прежним владельцам и покрытия их убытков;

• не допускать никаких новых концессий без общего согласия всех заинтересованных владельцев нефтяных участков.

Антигерманский характер Front Uni был очевиден. Он объединял англичан и американцев, а иных игроков на нефтяной арене не существовало. При этом США играли в двойную по уже ставшей традицией игру одновременно с Англией и Россией. Косвенно об этом свидетельствует тот факт, что после смерти Ленина Front Uni фактически прекратил свое существование. Смерть Ленина прервала немецкую линию советской истории, начался ее американский этап.

В июле 1924 года директор «Азнефти» Александр Серебровский, в чьем ведении находились все бакинские промыслы, по приказу Сталина отправился в США. Официальной целью командировки главы «Азнефти» являлось ознакомление с организацией нефтяного дела в Америке. Принимал Серебровского глава Standard Oil of New Jersey Уолтер Тигл. Тот самый Тигл, внук первого компаньона Рокфеллера, который выкупил активы Нобеля и заседал в штабе Front Uni, тормозившем восстановление нефтяной отрасли в Баку.

Главу «Азнефти» повезли на показ в гости к 85-летнему Рокфеллеру, который на тот момент, по общепринятой версии, вел образ жизни почтенного пенсионера. Вместо ознакомительной встречи Серебровский провел в поместье Рокфеллера два дня. О чем они говорили, какие сделки заключали, какие гарантии выдавали друг другу, неизвестно. Протокол встречи не велся, а после смерти Рокфеллера в 1937 году потомственный революционер Серебровский станет «врагом народа» и будет расстрелян. (Американский этап истории России закончится, как и немецкий, это станет началом пути к Второй мировой войне. – Л. К.)

По итогам переговоров «Азнефть» получила право пользоваться скидкой Standard Oil при закупках нефтяного оборудования у американских производителей. Кроме того, Рокфеллер выдаст Серебровскому личное гарантийное письмо на свой банк для оплаты счетов «Азнефти» по закупке нефтяного оборудования в счет будущей выручки от продажи нефтепродуктов.

Антироссийский фронт был не просто прорван. Он был буквально сметен нефтяным потоком. В 1924 году Англия, Италия и Франция признали советскую власть и начали закупки российской нефти. В январе 1925 года дипотношения с Россией установила Япония, а в декабре японцы получили концессию на разработку нефтяных месторождений в северной части Сахалина. Через год Япония будет там добывать 28,8 тыс. т (через четыре года – 200 тыс. т) нефти.

(Сахалинская концессия просуществовала до 30 марта 1944 года, пережив русско-японские бои у озера Хасан и реки Халхин-Гол. Сахалин после Перл-Харбора и перекрытия американским флотом морского пространства оставался для Японии единственным источником нефти. Разрыв сахалинской концессии означал моментальное вступление Токио в войну и открытие второго антисоветского фронта на Дальнем Востоке. – Л. К.)

В 1926 году Standard Oil of New York построит нефтеперерабатывающий завод в Батуми под ключ, и сама же его арендует. Основным рынком сбыта «русского» завода Standard Oil будет Индия и Восточная Азия (конструкция, которую Рокфеллер задумал, но не реализовал еще во время борьбы с Англией за Китай вокруг Транссиба. – Л. К.). В новой конфигурации США будут использовать русскую нефть как рычаг давления на Англию, чтобы она пустила американские компании в Ближневосточный нефтяной картель – Turkish Petroleum (об этом ниже, в главе про путь ко Второй мировой войне. – Л. К.).

Завод в Батуми станет единственным случаем прямых иностранных инвестиций в российскую нефтепереработку. После визита Серебровского к Рокфеллеру структура нефтяного экспорта России начнет меняться. Вывоз нефтепродуктов будет неуклонно снижаться, а сырой нефти – расти. Трансформацию можно считать истинной ценой кредита, выписанного в 1924 году Советской России почетным «пенсионером» Америки Джоном Д. Рокфеллером.

Соглашение с большевиками стало для США, помимо всего прочего, еще и способом выдавливания англичан из России. В русском вопросе Pax Americana переиграл (оказался гибче) Pax Britannica. Без прямого контроля над дефлятором (чего добивалась Англия как самая пострадавшая от русской национализации сторона. – Л. К.) Америка в обмен на товарный кредит для организации добычи сырья получила под свой контроль это самое сырье (обеспечение кредита).

Комбинация красивая, но одних русских активов для контроля над общим пространством послевоенного долга было недостаточно. Объем обязательств, эмитированных под победу в Great War, был огромным, он требовал единой системы учета затрат и распределения эффектов роста на всей территории, охваченной этими обязательствами (единая методология определения цены будущего, кредитная и инвестиционная политика).

Выборочно модель общественных взаимоотношений (коллективный способ преодоления энтропии) работать не может, только комплексно, как единая система координат (оценка, прогноз, принятие решения). Система учета долгосрочных обязательств и гарантий их исполнения, создающая модель взаимоотношений (градиент движения), или должна быть общая (единая), или системы как способа планомерного (устойчивого) экспорта негэнтропии быть не может.

После окончания Great War начнется внутренняя англосаксонская война за создание новой системы учета обязательств на межгосударственном (глобальном) уровне – Pax Americana против Pax Britannica, доллар против фунта стерлингов («Глобализация – 2.0» против «Глобализации – 1.0»). Параллельно будет идти война за контроль над источником дефляционного эффекта (источник мирового кредита, «обещания» мировых денег), война за Ближний Восток (энергетическое сердце планеты).

Начнутся обе эти войны задолго до Great War, то есть де-факто будут ее драйвером и причиной.

«Открытые двери» к мировому господству

Внутриевропейский расклад сил интересовал субъектных участников Великой войны только в той степени, в которой он влиял (проекция силы) на ближневосточный расклад. Президент США Вудро Вильсон, выступая 12 ноября 1917 года перед Американской федерацией труда в Буффало, продемонстрировал прекрасное знание предмета: «Германия, навязывая нам дискуссию о мире, говорит о чем? О Бельгии и Эльзас-Лотарингии. Что ж, это глубоко интересные темы для нас, но они не говорят о сути дела. Возьмите карту и посмотрите на нее. Германия имеет абсолютный контроль над Австро-Венгрией, Балканскими государствами и Турцией. На днях я видел карту, на которой все это было окрашено черным цветом, который простирался от Гамбурга до Багдада. Основная часть немецкой мощи расположена в самом сердце мира. Если она сможет сохранить это, она сохранит все, о чем мечтала, когда началась война»[338].

Расчленение Австрийской империи и создание множества «независимых» балканских государств отрезали Германию от Черноморских проливов и Азиатской Турции. Огромные таможенные барьеры встали на пути сухопутной торговли с Ближним Востоком, похоронили «немецкую мечту» о Миттельевропе и прямом выходе в Индийский океан. Российскую империю лишили контроля над Босфором, Большой Арменией и Северной Персией (плата, обещанная русскому императору за вступление в Антанту и войну на ее стороне против Германии. – Л. К.).

Первую попытку проникновения на Ближний Восток Америка предпримет еще до Великой войны в 1908 году, когда отставной адмирал ВМС США Колби М. Честер предложит султану выделить ему землю в Мосуле под нефтяную концессию[339]. Позже (после Great War) предложение будет трансформировано под формат Багдадской железной дороги. Американцы предложат туркам построить 2800 миль железных дорог с передачей на 99 лет в полную собственность концессионеров 20-километровой полосы по обе стороны от железнодорожного полотна для разработки минеральных ресурсов.

Предполагаемая американская концессия находилась на стыке зон бывшей Османской империи, которые должны были, по «Соглашению Сайкса – Пико» от 16 мая 1916 года, отойти России, Франции и Англии. Концессия предусматривала выходы к портам Средиземного и Черного моря, а также к Персидскому заливу. На этом стыке, согласно мирному плану президента США Вудро Вильсона («14 пунктов»), создавалась буферная зона с новыми независимыми государствами (Армения и Курдистан), вбивался клин между интересами ведущих европейских держав[340].

Америка готовилась к мировому господству (primo), к роли мирового гегемона и регулятора, оператора модели в глобальном масштабе. Как отметил один из слушателей речи Вильсона, которую он произнес в Сенате США по поводу своего мирного плана, это была речь претендента на роль «президента мира»[341].

Модель (Pax Americana) окончательно сформировалась, вооружилась теорией (laissez faire) и облекла себя (облачилась) в непробиваемую броню новой онтологии, целостной картины мироустройства (др. – греч. ὄντος+λόγος).

Программа нового мироустройства по американскому лекалу состояла всего из 14 простых пунктов. Но за каждым из них стоял огромный объем работы: каждое слово было выверено, рассчитаны все последствия и возможные варианты его толкования. Над программой работали 170 специалистов по географии, истории и массовым коммуникациям, психологи, военные, журналисты…

Иллюстрация 36. Карта владений Османо-американской девелоперской компании, или Концессии Честера [Chester concession], в Турции, 1923 год (журнал «Азия»)

Программа Вильсона носила фундаментальный характер, внутри нее были «зашиты» ключевые смыслы модели, которые США будут реализовывать на протяжении всех последующих лет. Сегодня такой формат комплексной оценки мироустройства (связность макросистемы, стратегическая глубина проработки вопросов) не востребован, компетенция практически утеряна. Жизнь внутри модели (бессубъектное существование) развращает мозг, приучает его пользоваться заданными алгоритмами и моделями принятия решений (искусственный, в смысле эрзац, интеллект. – Л. К.), живая мысль подавляется и атрофируется.

Первый (главный) смысл американской программы нового мироустройства заключался в отказе от базового принципа построения старого мира – от системы суверенитетов (Вестфальская модель). За год до провозглашения «14 пунктов» Вильсон выступил с программной речью в Сенате: «Возможно, я единственный человек в мире, обладающий верховной властью, который может говорить свободно, ничего не скрывая. Излишним будет добавлять, что я надеюсь и верю в то, что я действительно говорю от лица либералов и друзей гуманности в любой стране, представляя все программы освобождения. Я охотно поверил бы в то, что я говорю от имени молчаливых масс людей во всем мире, которым до сих пор не представлялось места или возможности от всего сердца высказаться о смерти и разрухе, на их глазах обрушившихся на самых дорогих им людей и их дома»[342].

В плане смысловой нагрузки будущей программы, Вильсон говорил фактически о нелигитимности властей воюющих держав (Старый Свет), погрязших в интригах и сговорах за спиной своих народов. Говорил о секретных договорах по разделу мира, которые стали заключаться европейскими державами еще до войны. Говорил о будущем «мире без победителей»[343].

В широком смысле Вильсон говорил о новой системе отношений (либерализм как радикальная идеология. – Л. К.). О корпоративном мире, где нет места национальным интересам, устремлениям и амбициям, обидам и претензиям. Где нет места войнам. О мире, где коммерческий контракт выше традиций и культурных достижений, где антрепренер и продюсер важнее творца. Говорил об аннулировании европейской Истории, о ликвидации евроцентричного мира.

В далеком, сегодня почти ветхозаветном, 1917 году Вильсон говорил о мире, который спустя сто с лишним лет (новозаветная эпоха) чуть было не реализовался в двух трансконтинентальных соглашениях: Трансатлантическое торгово-инвестиционное (Transatlantic Trade and Investment Partnership – TTIP) и Транстихоокеанское торговое (Trans-Pacific Partnership – TPP) партнерства.

Вторым (основополагающим) смыслом «14 пунктов» Вильсона была политика «открытых дверей», сформулированная в начале века (в период борьбы Standard Oil за рынок Китая. – Л. К.) как противовес торговому империализму Британской империи (Pax Britannica)[344]. Сутью этой политики является не свободная конкуренция, как принято сегодня считать (США на тот момент были самой протекционистской державой мира. – Л. К.), а свободное движение капитала (экспансия американского долга).

Политика «открытых дверей» была (и есть) не про борьбу с колониализмом и расовыми различиями, как ее представляет идеологическая подложка либеральной доктрины, а про разрушение мировых сфер влияния, выстроенных Францией, Британией, Германией, Россией и Японией. Про снос преград и перегородок, которые мешали формированию «общей модели роста» (общий долг, общий кредит). Чарльз Кэмпбелл утверждал, что в своей основе политика «открытых дверей» изначально защищала нефтяные интересы Рокфеллера[345].

Великая война была для США знаком «божественного провидения, возможностью, которая столь редко бывает ниспосланной какому-либо народу, возможностью наставлять мир и добиваться мира во всем мире…»[346]. Мир по-американски строился на истощении Европы, и начинаться его строительство должно было с коллективного смирения европейских держав, которые обязаны были припасть к ногам Соединенных Штатов Америки, победоносно возвышающихся как непредвзятый арбитр, как начало нового мирового порядка[347].

Мир на условиях США означал установление вечного «величия» Америки как «настоящего лидера мира и согласия»[348]. Ощущение собственного мессианства было присуще элитам Севера, перелопатившим под себя сначала Юг, а потом весь Североамериканский континент. Теперь идеология исключительности[349] стала сутевым содержанием внешней политики США. Произошло это в тот самый момент, когда все остальные крупные державы мира пришли в результате Great War к пониманию его взаимосвязанности и взаимозависимости. Что называется – сошлось.

Вполне вероятно, что американский политический истеблишмент был искренен в своих убеждениях, когда закладывал в основу нового мирового порядка корпоративный принцип организации (отказ народам в праве на национальные интересы, эвтаназия Nation State. – Л. К.). На корпоративном принципе («нефтяной треугольник») было изначально построено американское государство с минимумом функционала у федерального правительства.

Неслучайно определяющим девизом послевоенных годов прошлого века была так называемая нормальность («здравый смысл», в сегодняшней формулировке. – Л. К.). Корпоративный мир технологичен (нормирован) до предела. Принимая общую модель развития (роста), обретаешь ясность в понимании принципов оценки любой сложной жизненной ситуации, ее диагностирования и определения методов «лечения» (алгоритм принятия решений).

Внутри модели мир очевиден, прозрачен и примитивен, не несет в себе ничего неожиданного (никаких таинств). Внутри модели вопросы мироздания теряют всякую связь с действительностью, лишаются актуальности, выпадают за пределы «здравого смысла». Внутри модели мир плоский, рано или поздно торжествует «нормальность» – приходит конец Истории.

Парадокс, однако, заключается в том, что с момента озвучивания корпоративного мирного плана американское государство постоянно и беспрецедентно наращивало свои регуляторные функции, обеспечивая их на внешнем контуре военно-морскими и военно-воздушными силами. Хотя никакого парадокса здесь нет. Чем шире модель, чем больше у нее контрагентов, тем шире и мощнее должен быть аппарат надзора и принуждения. Чем больше макросистем (социальные паттерны) модель абсорбировала в себе, тем значимей силовой ресурс подавления до полной их культурной аннигиляции.

Последним (14-м) пунктом «мирной программы» Вильсона было создание надгосударственного органа регулирования всех мировых спорных вопросов (единый арбитраж), воплощенного в идее создания Лиги Наций. Но Англия «украдет» у США победу в Great War. «Мира без победителей» не будет. Будет раздел Османской империи на подмандатные территории и зоны прямого контроля Британии и Франции в соответствии с ранее достигнутыми договоренностями («Соглашение Сайкса – Пико»), но уже без России.

Вся Месопотамия отойдет в зону контроля Британии с присоединением к ней широкого территориального пояса от Персидского залива до Средиземного моря, который отрезал Анатолию и континентальную Европу от сухопутного доступа к нефти Мосула. Вся собственность немецких частных компаний в Турции и на Балканах будет конфискована Версальским мирным договором (большевики с национализацией частной собственности не были творцами исторического прецедента. – Л. К.) и распределена по зонам контроля, созданным в рамках «Соглашения Сайкса – Пико».

Швейцарский Bank für orientalischen Eisenbahnen, на который Deutsche Bank оформлял свои железнодорожные (включая Багдадскую железную дорогу) активы в Турции, Британия выведет из-под конфискации по Версальскому договору под предлогом нейтралитета Швейцарии. В итоге Eisenbahnen будет выкуплен синдикатом английских банков. Турция выразит полную поддержку этой сделке, железнодорожная концессия Честера останется за бортом.

Немецкую долю в Turkish Petroleum, охватывающей картельным соглашением всю территорию бывшей Османской империи, Великобритания, по нефтяному соглашению Сан-Ремо от 24 апреля 1920 года, передаст Франции. Нефтяные компании США лишатся доступа к энергетическому сердцу планеты.

Иллюстрация 37. Карта раздела Турции по соглашению Сайкса – Пико на британскую, французскую, русскую и международную зоны оккупации, 1916 год

Соответственно, американский Сенат не ратифицирует Версальский договор, США не войдут в Лигу Наций. Сложится так называемая Версальско-Вашингтонская система международных отношений с разделом мира на западное (Атлантика) и восточное (Тихий океан) полушарие (будущие несостоявшиеся TTIP и TPP. – Л. К.).

США заключат сепаратные мирные соглашения с Германией и Австрией, пойдут на особые отношения с Советским Союзом. Турции войну Америка даже не объявляла, несмотря на ее союзнические отношения с Германией и участие в Great War. В ходе Великой войны США будут целенаправленно наращивать свое гуманитарное (когнитивное) и торговое присутствие на Ближнем Востоке.

Американским школам, миссиям и представительствам в Османской империи была предоставлена полная свобода действий даже в ходе ведения реальных боев. С 1913 по 1920 год американский экспорт в Турцию вырастет с 3,5 до 42,2 млн долл. (рост более 1200 %), а импорт турецких товаров достигнет 39,6 млн долл.[350]

Авторитет США на Ближнем Востоке как единственной в мире страны, которая не преследовала меркантильных интересов при разделе Османской империи, будет огромным. Оставалось только конвертировать этот авторитет в реальное господство (primo). Развернется долгая борьба вокруг Turkish Petroleum.

Сначала американские компании добьются участия в ближневосточном нефтяном картеле, а потом в нарушение картельных обязательств они оформят на себя всю нефть Саудовской Аравии. Когда секретное соглашение об эксклюзивных правах американских компаний на саудовскую нефть станет известно, начнется Вторая правоустанавливающая (мировая) война.

Ответ на вопрос, почему корпоративный принцип построения международных отношений («мир без победителей») неизбежно вел к новой войне, является ключевым для понимания генезиса модели вплоть до ее сегодняшнего состояния. Ответить на этот вопрос мы попробуем последовательно в двух следующих главах.

Расскажем о двух параллельных (финансовой и нефтяной) внутренних англосаксонских войнах (Pax Americana против Pax Britannica) за создание новой системы общественных отношений («Глобализация – 2.0»), которые развернулись после Great War. Начнем с финансовой войны…

Глава 7. «Дипломатия доллара»

«Весь мир насилья мы разрушим…»

Период между Первой и Второй мировыми (правоустанавливающими) войнами принципиально важен для становления модели. Он дает понимание принципов действия вновь складывающейся системы общественных связей – степень ограничений и свобод в базовых узлах сочленения. Раскрывает моторику модели не в едином контуре макросистемы (общие правила), как мы рассматривали ранее, а на международном уровне (взаимодействие-противоборство разных макросистем, разных правил).

В последнем томе своего исследования итогов и последствий Great War под названием «Мировой кризис» Черчилль писал: «Ужас перед только что закончившейся войной будет еще долго сохраняться, и в этот благословенный промежуток времени великие нации смогут предпринять дальнейшие шаги к созданию всемирной организации с полной уверенностью, что предстоящие трудности окажутся не более тех, какие они уже сумели превозмочь»[351].

Черчилль ошибся. Но не в том, что «ужас долго сохранится» – следующая мировая война разразится всего через десять лет после выхода «Мирового кризиса». Он ошибся в главном – истекло время «великих наций». Версаль возродил на время иллюзию торжества политической традиции Старого Света (деидеологизация, суверенное самоопределение наций, Венский конгресс), которая лежала в основе объединения Германии и Италии. Версальский договор действительно создал ряд новых национальных государств на Балканах и в Восточной Европе, но сама сущность суверенитета была выхолощена[352].

Великая Франция слезно умоляла Дж. П. Моргана выдать ей краткосрочный кредит в 100 млн долл. Великая Германия спорила с созданными на коленке (только что) государствами по поводу «своих» Силезии и Судет. Великая Россия рассталась с огромными территориями. Великая Британия под давлением приняла военно-морской паритет с Америкой по Вашингтонскому договору и де-факто признала доллар мировой резервной валютой, отказав в этом статусе фунту стерлингов.

Великая война разрушила мир великих держав – мировой порядок, базировавшийся на имперских зонах контроля (сферы влияния). Наступал новый мир, новый порядок. На смену суверенитету (политическая воля) шел контракт (корпоративный стандарт), на смену колониализму – неоколониализм. Трансформировались принципы и механизмы легитимизации государственной власти. Политические, военные и экономические позиции Европы безвозвратно сдвигались на периферию[353].

Происходило то, что Лев Троцкий назовет балканизацией Европы. Старый Свет стал соотноситься с Новым, как страны Юго-Восточной Европы соотносились с Лондоном и Парижем до Великой войны[354]. Назревало то, о чем предупреждал Адольф Гитлер, когда писал, что «мировое господство Североамериканского континента» низведет ведущие страны Европы до уровня Швейцарии или Голландии[355]. То, что позже японский мыслитель Йошино Сакузо назовет гегельянским приговором Истории[356].

Фрэнсис Фукуяма после развала СССР всего лишь повторил вслед за Сакузо его формулу, но оба они при этом говорили об одном и том же. О том, из-за чего застрелился автор «Общества спектакля» Ги Дебор. О смерти культурного дискурса (цивилизационный диалог) как драйвера развития человечества. (Речь о расширении зоны познания себя и мира, которое нельзя путать с логикой модели, определяющей развитие социума через рост потребления. – Л. К.)

Перелом, происходивший между двумя мировыми войнами, не укладывался в привычную (понятную) Старому Свету модель имперских отношений, выстроенную на военном паритете (рыцарство). Выходил за пределы горизонта политического видения Европы. Свидетельством тому служит утверждение Черчилля о «благословенном промежутке». На происходящее Старый Свет реагировал в логике, не соответствующей вызову, который неожиданно встал перед ним. Отвечал зеленым на теплое.

Новая доминантная модель социального устройства разговаривала на другом политическом языке, несла в себе принципиально иную систему координат (внутренний алгоритм принятия решений). Старый Свет столкнулся в буквальном смысле с неведомым и неизведанным – с новой силой, которую премьер-министр Англии Остин Чемберлен в 1924 году идентифицирует в прежней политической семантике (имперская система координат, Pax Britannica) как «супергосударство», обладающее правом вето на решения, совместно принятые остальными странами[357].

Америка действительно вышла из Великой войны самым мощным мировым игроком, но в имперской логике «супергосударством» она не являлась. США обладали нулевым военным потенциалом. И это еще сильнее сбивало с толку Европу. Реальная повестка событий находилась за пределами переговорных (осознаваемых и артикулируемых) позиций Старого Света, выпадала из поля зрения европейских стран.

Дело в том, что основным вкладом Америки в победу в Great War была не военная мощь (боевые действия) государства, а коммерческие поставки сырья и полуфабрикатов (нефть, взрывчатка, порох, боеприпасы)[358]. Американских пехотинцев перед отправкой в Европу обучали тактике боя с помощью деревянных винтовок. На реальных полях сражений дивизии Першинга воевали с французским оружием в руках. Три четверти самолетов, на которых летали пилоты ВВС США, были произведены во Франции[359].

Главным оружием США в этой войне был межгосударственный кредит, первый в истории масштабный экспорт долга 1-го уровня (обязательства государства), финансовая экспансия модели. Америка обеспечивала связность всей военно-промышленной машины Антанты (общая проектность, общая макросистема, общий долг). Инвестировала (делала ставки на итоговый результат) в победу, устанавливала цену (процент) мира после победы (распределяла эффекты будущего, выраставшего из войны).

Новая реальность (переход в нечто иное, перемена состояния, кафкианское превращение) требовала нового языка описания, осмысления ситуации на метауровне (греч. μετά – «между», «после», «через»). Требовала выхода из привычной системы координат в междисциплинарное пространство, за рамки объектного восприятия происходящего. (Соотнесенность старой и новой модели общественных отношений можно проиллюстрировать как соотнесенность физики и метафизики. – Л. К.)

Новая модель меняла не границы мира, а его содержание (сущность). «Мир без победителей» Вудро Вильсона («14 пунктов», о которых мы рассказывали в прошлой главе. – Л. К.) означал незыблемость «военных» обязательств Европы перед США. Все «обещания денег» (Liberty Bonds, новые гринбэки) должны были быть погашены. Принято считать (и считается), что США были единственной страной, которая в ходе войны не отказывалась от золотого стандарта, поддержав тем самым кредитоспособность мировой финансовой системы.

В реальности к концу 1919 года соотношение золотых запасов к количеству эмитированных банкнот в нью-йоркском отделении ФРС находилось на уровне 40,2 %[360]. В реальности новым содержанием мирового кредита (эквивалент стоимости будущего) к этому моменту стал новый источник энергии – нефть, «черное золото». А единственным источником нефти для мирового рынка в ходе войны была Америка.

К концу Great War вся Европа оказалась закредитована (обобществлена) в долговом пространстве США. Государственный долг Англии (базовая страна Pax Britannica) за четыре года вырос в одиннадцать с половиной раз, пятую часть долга составлял американский кредит, зафиксированный в долларах. В 1919 году на обслуживание долга Англия потратила 25 % бюджета страны, а в ближайшем будущем показатель должен был достичь 40 %[361].

В первый год войны Англия и Франция нарастили свой внутренний (обобществленный в рамках национальной юрисдикции) долг до «мусорного» уровня (англ. junk bonds). Американские займы были единственным источником кредита под закупки американских же ресурсов. Три главные страны Антанты (включая Россию, которая кредитовалась в Лондоне и Париже) в 1915 году объединили свои золотые резервы, чтобы использовать их для поддержания курса фунта стерлингов и франка на Уолл-стрит[362].

Уже через год (после Вердена) обязательствам Франции никто в мире не верил, ответственность за все финансовые операции на Уолл-стрит возьмет на себя Англия[363]. Для обеспечения залога министерство финансов Британии заставляло частные английские компании покупать ценные бумаги американских банков, которые обменивались потом на гособлигации Британии. Полученные таким образом американские бумаги правительство Англии использовало как залог для размещения займов в Нью-Йорке[364].

Иными словами, обязательства 1-го уровня (госдолг Англии) использовались как обеспечение долга 2-го уровня (корпоративные американские бумаги). Сказать, что сложившаяся финансовая архитектура являлась игрой с нулевой суммой, – значит ничего не сказать. Результатом этой игры был перевыпуск (перелицовка) долгов старого мира в обязательствах новой модели. Процесс, который Джон Мейнард Кейнс обозначил ранее как переход сбережений Англии «в собственность спекулянта из Чикаго».

Права требования по обязательствам европейских государств (вексель) переоформлялись не в порядке цессии, а посредством индоссамента с установлением новой процентной ставки и солидарной ответственностью всей цепочки предыдущих векселедержателей наравне с лицом, выписавшим первичный вексель (таблица 9).

Долг России, Франции или Италии перед Англией автоматически становился американским и коллективным. Сутью трансформаций, происходящих с мировым порядком в межвоенный период, был переезд межгосударственного финансового офиса из Сити на Уолл-стрит[365]. Вся проектная документация построения будущего человечества (смета, размер кредита, сроки погашения, проценты, учет и распределение эффектов роста. – Л. К.) переводились на язык новой доминантной модели развития, на язык доллара.

Шло формирование нового «термодинамического градиента» (система координат, алгоритм принятия решений) на межстрановом уровне и обвязка финансами «общих» целей развития (обобществление долга, экспансия во времени). Лев Троцкий с привычным ему сарказмом объяснил происходящее, произнеся с трибуны, что скоро вся «политическая жизнь» Европы вплоть до «смены партий и правительств будет определяться волей американского капитала»[366].

В результате Великой войны мир потерял евроцентричность (таблица 9). Здесь необходимо вспомнить вывод из главы про Долгую депрессию. Цена кредита (процент) и срок его погашения (глубина) определяются не спросом на деньги в настоящем (здесь и сейчас), а субъектностью кредитора, степенью его ответственности, способностью обеспечить будущее, гарантировать итоговый результат (погашение долга и извлечение прибыли – распределение возникающих эффектов развития).

Таблица 9. Мировая финансовая иерархия на конец 1918 года – процентное соотношение долга к довоенному богатству высчитано самостоятельно (в млрд долл.)[367]

В пределах национального контура гарантом будущего выступает репрессивный аппарат конкретного государства (кредитор 1-го уровня), которое принуждает кредиторов 2-го уровня (корпорации и банки – ООО) соблюдать обязательства. В случае с межгосударственными обязательствами с обеих сторон (заимодавец – заемщик) выступают кредиторы 1-го уровня (репрессивные аппараты). Принуждение к исполнению обязательств здесь противоречит базовому принципу Вестфальского мира (суверенитет) – разрешается в конечном итоге кровью.

В мирное время межгосударственный кредит обеспечивается общим пониманием того, откуда берется благосостояние страны (перспективы роста и падения). Общей системой координат для принятия решений (описываемая, считаемая модель развития). До Great War обеспечением (подтверждением платежеспособности) межстранового кредита служила территория, пространство, объем товаров, сбережения (уже произведенная добавленная стоимость. – Л. К.). После войны – объем доступной нефти (источник первичной стоимости, на котором возведено все экономическое здание модели), потенциал роста (прогноз, оценка будущей стоимости в параметрах модели. – Л. К.).

Great War кратно подняла залоговую стоимость нового обеспечения мирового кредита (флот, автомобили, танки, авиация, боеприпасы), увеличив плечо финансового инжиниринга (кредитный горизонт). Фердинанд Ландберг приводит цифры роста нефтяных доходов Америки в годы войны. Например, чистая прибыль Standard Oil of Indiana составляла в 1914 году всего 7,7 млн долл., а в 1918-м выросла до 43,2 млн. Общая прибыль 32 составных частей бывшей единой Standard Oil только в 1918 году достигла почти 450 млн долл., или 8 млрд в эквиваленте 2021 года (четверть всего частного долга стран Антанты Америке по итогам Great War. – Л. К.)[368].

После войны ключевым для Америки станет вопрос возвратности вложенных в «общее» будущее средств. Вопрос не решался в параметрах военных паритетов, у Америки не было военного превосходства. Необходимо было новое понимание (онтология) принципов развития человечества как одной большой макросистемы (мироустройство, иерархия иерархий), новая система координат для принятия решений.

Необходимо было заново изобрести «мир миров», теоретически обосновать необходимость подчинения национальных проектов (Nation States) интернациональной модели отношений на основе маржинальности. Доказать естественность отказа от политического суверенитета в пользу коммерческой выгоды – от права первородства в пользу чечевичной похлебки.

Новая модель отношений крушила старый мир прямо на глазах. Всего за два месяца (октябрь – декабрь 1918 года) пали Габсбурги и Гогенцоллерны (Романовы пали ранее. – Л. К.), рухнули королевские династии Баварии, Саксонии и Вюртемберга, а также династии еще 11 великих герцогств и 7 княжеств (суверены, помазанники Божьи). На карте Срединной Европы появились Венгрия, Польша, Чехословакия, Финляндия, Латвия, Литва, Эстония, Югославия. Османскую империю и вовсе цинично разобрали на составляющие как конструктор Lego, разделив ее на зоны «нефтяного» контроля.

На смену деидеологизированному Вестфальскому миру (отказ от веры) шла безжалостная и бесчеловечная идеология отрицания идеологии – либерализм. Идеология, лишенная внешних признаков идеологии, а потому еще более страшная в своей математической безупречности. Идеология, несущая в себе «рецепт напитка Цирцеи» – забвение, лишение человека исторической памяти (ощущение в роде), лишение стран и народов исторического прошлого, а значит, будущего.

Следуя на борту военного транспорта «Джордж Вашингтон» в Европу, Вудро Вильсон будет наставлять сотрудников своей администрации: «…либерализм должен стать более либеральным, чем прежде, он должен стать радикальным, если цивилизации суждено избежать урагана»[369].

Несущие конструкции «внеконфессионального» мира гнуло и корежило, арматура рвалась как швейные нитки, трещал фундамент, лопались окна и дверные проемы, как карточный домик складывались целые пролеты, крушились остатки религиозных основ мироздания, ломались судьбы людей и народов…

Great War! La Grande guerre! Великая война!

Новая система обеспечения будущего (гарантии исполнения обязательств) требовала построения новой экономической, политической, культурной и этнической иерархии мира. Вела к неизбежной перекройке политической географии всей планеты. Ментальные границы Nation State (образы жизни) трансформировались в прикладной образ сторожевой будки, где взимаются таможенные платежи. Целостные социальные системы (культурный паттерн) превращались в хозяйствующих субъектов, исчисляемых по одному-единственному параметру – ВВП.

Здесь, в корпоративной модели отношений, которая ломала имперскую модель территориального контроля, берет свое начало антиколониальная политика Америки (политика «открытых дверей») – миф о демократизации с опорой на миф об антирабовладельческой природе войны Севера и Юга. Лавры этой политики (распад Pax Britannica, «национализация» Ближнего Востока и Азии) советская историография приписывает исключительно влиянию Октябрьской революции.

Почему антиколониальная природа демократизации (борьба против угнетения народов, «мир без победителей») – это миф? Потому что основой политики «открытых дверей» была «политика доллара» (экспансия внутреннего долга Америки). Потому что контроль и гарантии никуда не девались, они всего лишь меняли форму и содержание (создание общего пространства обязательств и обязанностей, общие гарантии их исполнения, общий оператор и общие санкции. – Л. К.).

Имперский принцип объединял территории в зоны контроля, куда входили цельные макросистемы как единицы организации мира. Корпоративный – дробил пространство на цеха и производственные линии, объединенные общей бухгалтерией. Культурное взаимодействие как фактор равновесия системы в новой модели отношений не просто не учитывалось, оно теряло смысл, попадало в разряд системного риска (в логике модели – издержки). Отсюда родом мультикультурализм, гендерное разнообразие, гедонизм, индивидуализм – аннигиляция национальных ДНК…

Бенито Муссолини называл новую модель мирового порядка «мошенничеством напыщенных богатеев»[370]. Троцкий в своих формулировках, как всегда, был намного изящнее, описывая носителей новой онтологии как чикагских мясников и производителей сгущенного молока, которые выступают в роли неотесанных адептов стремления США к мировому господству, когда читают главам правительств Англии и Франции лекции об интернационализме идей прогресса и прибыли[371].

Как работало на практике (и продолжает работать) столкновение двух миров, можно увидеть на примере Великой Армении, которая по итогам Great War («соглашение Сайкса – Пико») должна была частично возродиться в пределах Российской империи после раздела Турции. В новом формате (после Great War) «армянский проект» подхватили США, но уже с коммерческой подоплекой – нефтяная концессия Честера.

Армения в обоих случаях решала вопрос национального выживания на фоне ностальгии о былом величии (имперское прошлое). В отечественной историософии Армения обязана своим существованием России. В историософии США Армения – способ ограничения имперских амбиций (дезорганизация) России и Турции с помощью игры на фантомных амбициях самой Армении. А в историософии Армении оба проекта – пример «Большой нефтяной игры», в которой они как народ выступали разменной монетой.

Это важно понимать и сегодня. Иначе невозможно понять всю глубину противоречия между «миром миров» (Nation State) и миром корпоративного стандарта (Corporate State), который стремится стереть эти противоречия, унифицировать подходы и выровнять площадку, прикончить Историю (уничтожить «мир миров»).

Глубина происходящих с миром после Great War трансформаций долгое время не осознавалась на системном уровне. Работала общая логика модели, охватывающая весь спектр общественных отношений (связность). Любая попытка субъектно осмыслить происходившие перемены неизбежно, в силу их комплексности (объемность), вела к обвинению авторов в конспирологии и приверженности теории заговора (инквизиция, Средневековье, охота на ведьм).

Излом такой глубины всегда проще обезличить – объяснить некой универсальной формулой (невидимая рука рынка, исторический материализм). Проблема (точнее – дилемма) тут в том, что общественная модель не может быть бессубъектной. Например, один из лучших исследователей межвоенного периода Адам Туз этим обстоятельством (борьба с «либеральной деспотией», антагонизм «доминированию американской капиталистической демократии») объяснял появление на исторической арене национальных лидеров России и Германии[372].

Сталин и Гитлер (при всей их противоположности) представляли имперский проект (старый мир). Оба были одинаково противны (антагонистичны) Pax Americana, и оба (что логично) были порождены им, созданы при активном и деятельном участии Америки. Оба сыграли важную роль в окончательном решении вопроса по гарантиям возвратности вложенных Америкой в «общее» будущее средств – прямая оккупация Европы и Бреттон-Вудские соглашения (общее долговое пространство).

Антагонизм Гитлера и Сталина с «либеральной деспотией» (корпоративная модель мироустройства) Туз описывает следующим образом: «Их (Гитлера и Сталина. – Л. К.) враги зачастую были невидимы и неуловимы. Им приписывались заговоры, окутавшие мир зловещей паутиной влияния. Многое выглядело нарочито случайным и беспорядочным. Но если мы хотим понять, каким образом в период Первой мировой войны и после нее были заложены основы крайне жестокой политики периода между войнами, то должны серьезно отнестись к этой диалектике порядка и мятежа»[373].

Задача этой главы – разобраться в «заговорах, окутавших мир зловещей паутиной влияния». Предложить маршрутизатор событий, который снимет печать конспирологии с межвоенного периода, позволит на системном (упрощенном, схематичном) уровне понять Великий излом. Осознать его последствия в виде Второй правоустанавливающей (мировой) войны, ее неизбежность, истоки и причины.

Вновь украденная победа

Америке потребовалось семь лет на то, чтобы вернуть себе (отобрать у Pax Britannica) победу в Великой войне и ревизовать Версальский договор. 10 сентября 1926 года в зале заседаний Лиги Наций овацией будут встречать немецкую делегацию. В силу вступит Локарнский пакт по безопасности Европы. Постоянное место в Совете Лиги означало равный со странами-победителями в Great War политический статус Германии (имеются в виду страны Старого Света. – Л. К.). Означало американский «мир без победителей».

Локарнский пакт стал политическим оформлением новой финансовой архитектуры Европы, финальным актом освоения Новым Светом Старого и первым шагом на пути к новой войне за русскую нефть (один из источников мирового кредита). За два года до вступления в Лигу Наций Германия ратифицирует план Дауэса, станет частью «общего» (читай – американского) долгового пространства. Станет частью новой модели, признает себя «слабопроектной макросистемой».

План Дауэса открыл Германию для американского частного (это важно, почему так, объясним ниже. – Л. К.) капитала (кредит 2-го уровня), но, как и в случае с Англией, под политические гарантии кредитора 1-го уровня. В качестве обеспечения иностранных инвестиций Германия передала под международный (читай – американский) контроль Рейхсбанк (эмиссия национального долга) и Рейхсбан (железнодорожная сеть страны). США получили право вето на объявление Англией и Францией дефолта Германии с последующими санкциями в случае задержки выплат репараций (приоритет американского долга 2-го уровня перед европейским долгом 1-го уровня. – Л. К.).

(Вывод национальных центробанков в общее регуляторное пространство является базовым условием создания общего долгового пространства. Подчинение национальных программ капитализации будущего «общей» оценке будущего. Отказ Nation State от регулирования перетока капитала в пользу «общей» программы роста. Это те направления, которые станут магистральными для развития, экспансии модели во времени и пространстве. – Л. К.)

Президент Рейхсбанка Ялмар Шахт (чередовал чудесным образом в своей биографии пост главного представителя банкирского дома Морганов в Германии, членство в НСДАП и должность рейхсминистра экономики гитлеровской Германии. – Л. К.) считал, что Рейхсбанк – «единственное место экономической власти, занимая которое государство может отражать атаки сил, представляющих особые интересы»[374]. Характеризуя план Дауэса, он скажет: теперь «деловым кругам Германии придется привыкнуть подчиняться, а не распоряжаться»[375].

После ратификации плана Дауэса Германия моментально получит свой первый «частный» кредит для стабилизации национальной валюты и остановит инфляцию, которая «списала» (обнулила) внутренний (национальный) долг государства перед населением. Германия вестернизируется, войдет в «общее» (американское) долговое, кредитное и инвестиционное пространство, станет частью модели наряду с Англией и Францией.

(Аннигиляция национального долга через гиперинфляцию – это обязательная часть единого алгоритма адаптации Nation State в наднациональном долговом пространстве, интернационализации (универсализации) разных макросистем. По этому алгоритму модель, в частности, будет осваивать и советское наследство. – Л. К.)

Первый немецкий заем на сумму в 800 млн золотых марок на беспрецедентно выгодных для инвесторов условиях организует Дом Моргана[376]. Эмитенты облигаций платили за них по 85 центов за доллар, а гасились они с 5-процентной премией к номинальной цене. Таким образом, на Германию накладывался долг стоимостью не в 800 млн, а в 1,027 млрд марок (3,768 млрд долл. в эквиваленте 2021 года)[377].

План Дауэса был финансовой смирительной рубашкой, которую США накинули не столько на Германию, сколько на весь Старый Свет (Pax Britannica). Суть его очень точно передал Туз: «Восемь лет призыв Вильсона к “миру без победителей” требовал коллективного смирения европейского политического класса <…>. А теперь окончательное решение зависело от общественного мнения “инвесторов”, для которых банкиры как финансовые советники были всего лишь пресс-секретарями»[378].

Мысль свою Туз закончил очень образно: «Взирая на план Дауэса, Вильсон посмеивается в своей недавно вырытой могиле. Мир был достигнут, но европейцев среди победителей не было»[379]. Патрик Корс в своих выводах о «незавершенной войне» будет еще беспощадней, «деполитизацию» (корпоративный мир без победителей) он назовет эвфемизмом, скрывающим общую картину взаимного разграбления[380].

Перед началом Great War мировое экономическое и политическое комьюнити было уверено, что уровень достигнутой глобализации делает невозможной долгосрочную войну. Что порожденный войной финансовый и торговый коллапс через 2–3 месяца закончит боевые действия. Так, собственно, и произошло. Точнее, почти произошло или должно было произойти при сохранении старой финансовой модели (Pax Britannica).

Уже осенью 1914 года финансовые рынки рванули вверх, а акции промышленных предприятий – вниз. Капитал (обобществленный кредит) бежал из переходившей на военные рельсы реальной экономики в виртуальное пространство долга. Частный «инвестор» (кредитор 2-го уровня) не верил в содержательный исход войны, в победу и конечный расчет по обязательствам. Глубина кредита старой модели, обеспечиваемого золотом и товарами, оказалась не способна расширить горизонт планирования до необходимого уровня. Кредитный потенциал старой модели полностью исчерпал себя, проект требовал новой субъектности.

Остановить падение и продолжить финансирование войны (плохо прогнозируемый результат, большой объем рисков) удалось за счет роста государственного долга (кредит 1-го уровня). Как отметил Уильям Силбер, центральные банки воюющих стран взяли на себя жесткое управление денежными рынками Нью-Йорка, Лондона, Парижа и Берлина[381]. Все крупные торговые операции были переведены в административно-командный формат (карточки, квоты, лимиты). Этот шаг позволил наращивать военное производство вопреки краткосрочной конъюнктуре (страхам) частных «инвесторов»[382].

Когда Силбер писал о денежных рынках Лондона и Парижа, он вольно или невольно лукавил. Как уже отмечалось выше, Англия, Франция и Россия в 1915 году объединили свои золотые резервы, чтобы использовать их для поддержания курса фунта стерлингов и франка на Уолл-стрит[383]. Начиная с 1915 по 1917 год (вступление США в войну) у Антанты был один-единственный («общий») рынок долга для финансирования победы (мир будущего) – фондовая биржа Нью-Йорка.

К 1917 году корпоративный долг США (кредит 2-го уровня) достиг своих пределов (обобществленная вера в конечный результат, в победу). Для расширения пространства долга требовался другой уровень ответственности, «частное» финансирование войны надо было менять на государственное. 6 апреля 1917 года Конгресс США объявит войну Германии, а три недели спустя одобрит выпуск первой партии облигаций Liberty Bonds («Заем свободы») с совокупным лимитом в 5 млрд долл. (106 млрд в эквиваленте 2021 года).

В общепринятой (канонизированной) историософии причиной вступления США в Great War считается подводная война Германии. В логике новой доминантной модели такой причиной является необходимость создания новой финансовой архитектуры. Америка долго избегала прямого участия в войне, финансируя Антанту через частные займы, старалась остаться над схваткой (изнурение политических элит Европы, «мир без победителей»).

В логике модели так же закономерно и обоснованно (причинно-следственная связь) выглядит создание в 1913 году (накануне Great War) Федеральной резервной системы США. Новая финансовая архитектура без централизации надзорных функций была невозможна. Надпись «Порядок нового века» (лат. Novus ordo seclorum) украсит первую однодолларовую купюру, выпущенную ФРС США.

Модель вышла на уровень межгосударственных обязательств, оценивавшихся ранее через золотой стандарт. Новый формат требовал качественно иного уровня гарантий. Общий градиент движения в будущее подразумевает отказ от национальных (конкретика) амбиций в пользу всеобщего (абстракция) блага. Чтобы объединить Nation States в наднациональный проект (корпоративный мир), необходимо было обобществить национальные долги в едином пространстве, сделать Nation States кредиторами 2-го уровня по отношению к ФРС США, превратить их в ООО («инфузории Анохина»), подавить субъектность (историческая память, ощущение в роде).

Общее пространство долга позволяет эмитенту мировой резервной валюты (единый эквивалент стоимости) таргетировать инфляцию в отношениях с другими кредиторами 1-го уровня (эмитенты национальных валют), перераспределять общие эффекты роста в свою пользу (парадокс Триффина). Проще говоря, общий кредит позволяет управлять целевыми показателями Nation States (англ. target – «цель»), обесценивать их будущее по отношению к «общему» будущему, в полном соответствии с дефляционной теорией Ирвинга Фишера. Речь о свободном перетоке капитала, перенаправлении инвестиционной активности с национальных целей развития на «общие» (точнее, американские. – Л. К.).

В войну США вступили как нельзя вовремя. К концу 1916 года американские корпорации сделали ставки (инвестировали) на победу Антанты в 2 млрд долл. (почти 50 млрд в эквиваленте 2021 года). Основной объем европейских займов для Антанты на Уолл-стрит размещал банкирский дом Моргана[384]. В ходе только одной наступательной операции на Сомме Морган под гарантии правительства Англии привлек для закупок союзниками американского сырья и полуфабрикатов более миллиарда долларов, что составляло 45 % военных расходов Антанты за тот период[385].

Всего за один 1916 год стоимость прошедших через банкирский дом Моргана заказов Антанты превысила весь экспорт США за несколько предвоенных лет. К середине следующего, 1917 года Британская империя оказалась на грани банального банкротства. От дефолта по американским частным займам недавнюю владычицу мира (Pax Britannica) отделяло буквально несколько часов[386].

Весной 1917 года министр финансов США Уильям Макэду (зять президента Вильсона. – Л. К.) ясно и открыто заявлял, что намерен заменить фунт стерлингов долларом в качестве мировой резервной валюты[387]. А Джон Мейнард Кейнс утверждал, что администрация Вильсона осознанно довела Британию до состояния «полной финансовой беспомощности и зависимости»[388].

Вскоре после объявления Конгрессом США войны Германии и одобрения первой эмиссии Liberty bond («обещания денег») Макэду переведет Англии аванс в размере 685 млн долл.[389] Из первого транша Liberty Bonds в 5 млрд долл. три предназначались для кредитования Антанты (экспансия модели, конвертация национальных обязательств Англии, Франции и России в пространство «общего» долга).

Иллюстрация 38. Примеры плакатов, рекламирующих Облигации свободы [Liberty Bonds] в 1917–1918 годах

К моменту заключения Версальского договора стоимость закупленных Англией (гарантом долгов всей Антанты) товаров в США перевалила за 7 млрд долл., а к весне 1919 года она достигла 10 млрд (почти 180 млрд в эквиваленте 2021 года). Общий долг Америки (де-факто общим он был для всего «концерта мировых держав») достиг 27 млрд долл. (485 млрд в эквиваленте 2021 года)[390].

Переход от скрытого (частный долг 2-го уровня) к открытому (государственный долг 1-го уровня) кредитованию войны еще сильнее политизировал мировую финансовую архитектуру. Одобряя эмиссию Liberty Bonds, Конгресс США поставил условие: все получаемые займы Антанта обязана тратить только в Америке. Союзнический совет по вопросам снабжения армий Антанты работал под непосредственным контролем заместителя финансов США, а все заказы напрямую направлялись в Американский совет военной промышленности[391].

Был создан исторически беспрецедентный инвестиционный механизм, который административно связал эмиссионные возможности государственного аппарата и производственные мощности частного бизнеса США. Сам по себе механизм не уникален, лежит в основе любого национального проекта (макросистема). На национальном уровне в годы Великой войны он проявил себя особенно ярко в Германии. Позже этот механизм (плановая экономика) заимствует и сделает своим базисом советский проект, что поможет ему выстоять во Второй мировой войне.

В мае 1918 года Ленин будет писать в «Правде»: организация экономики военного времени, созданная Вальтером Ратенау, есть «наглядное материальное осуществление экономических, производственных, общественно-хозяйственных… условий социализма»[392]. В Германии, как утверждал глава Советской России, зародилась такая форма капитализма (государственный капитализм. – Л. К.), которая станет краеугольным камнем социалистического будущего.

Эксклюзивным американский механизм инвестиций делала его межгосударственная природа. На национальном уровне ответственность за обобществленный долг (смета проекта будущего) несет социум, внутри которого распределяются эффекты роста (совокупный общественный продукт). В пределах одной макросистемы инвестиционный механизм роста заложен в основу социальной иерархии, отражается в системе обратных связей общества.

Внутри Nation State онтология порядка (оправданность, устойчивость иерархии) опирается на два ключевых параметра (соотнесенность одного с другим). Первый – представления о справедливости (консенсус общества вокруг распределения эффектов роста, система поощрений). Второй – подотчетность (распределение ответственности за результат, система наказаний).

В сложившемся в ходе Great War механизме участвовали разные системы обратных связей (иерархия Nation States, «мир миров»), кредиторы 1-го уровня выступали в нем в роли кредиторов 2-го уровня. Первичный заказ размещался в разных долговых пространствах (оценка будущего, система учета затрат и эффектов роста), а совокупно возникающие эффекты роста распределялись, фиксировались и реинвестировались в одной иерархии (эмитент «общего» долга, оценщик и гарант будущего). При этом ответственность за погашение «общего» долга (система наказаний) распределялась на все иерархии (обобществление на межгосударственном уровне).

Здесь важно понимать, что социальная основа иерархии-бенефициара (кредитор) неподотчетна иерархиям-плательщицам (заемщик). А значит, устойчивость (правовая база) созданного США инвестиционного механизма на межгосударственном уровне не могла быть обеспечена «общим» для всех Nation States пониманием справедливости распределения эффектов роста (онтология порядка). Опорным гарантом устойчивости такого механизма может выступать только подотчетность, силовое превосходство кредитора (primo) или сговор.

Онтологическая угроза (несовпадение ценностных систем, необходимость силового обеспечения долга) механизму распределения затрат и эффектов роста на межстрановом уровне (иерархия иерархий, «мир миров») исчезает только вместе с маргинализацией Nation States (культурная аннигиляция, «плавильный котел», мультикультурализм, конец Истории, математическая поведенческая матрица).

Унификация (приведение к общему знаменателю) разных социальных паттернов (национальные программы роста) в данном контексте есть идеологическое разоружение (историческая лоботомия). Культурная аннигиляция не прописана в некой тайной программе «отцов-основателей» (рептилоиды с Нибиру) под названием «Капиталисты всех стран, объединяйтесь!». Унификация – это принцип функционирования любой модели вне национальных рамок («чтобы в мире без Россий, без Латвий, жить единым человечьим общежитьем»), ее внутренняя моторика (драйвер роста).

В национальном контуре дилемма силового контроля и онтологического обоснования порядка тоже существует. Вопрос в нюансах. В пределах национального контура историческая лоботомия невозможна, она означает смерть политической нации, ликвидацию самостоятельного проекта, эвтаназию государства. (Поэтому самоликвидация Nation States и является целевым показателем наднациональной модели развития. – Л. К.)

Это тот урок, который Pax Americana вынес из столкновения с Pax Britannica, из Первой правоустанавливающей войны и ее последствий (Версальский договор). Урок станет причиной Второй правоустанавливающей войны – «коллективное смирение европейского политического класса», прямая оккупация Старого Света и Японии.

Отказ СССР ратифицировать Бреттон-Вудские соглашения (признать себя слабопроектной макросистемой, стать частью «общего» пространства долга. – Л. К.) станет причиной Третьей (холодной) мировой войны. Поражение СССР в этой войне приведет к маргинализации советской модели – десубъективация и деидеологизация имперского проекта, историческая лоботомия.

Новый (наднациональный) инвестиционный механизм онтологически облекут в концепцию «производительности труда». Интегральный процесс культурного взаимодействия разных общественных систем упростят до уровня линейной функции (спрос – предложение). Эффективность устройства общества начнут оценивать произведенной в единицу времени продукцией, эквивалентом (единица оценки эффективности) вместо золота станет доллар (единица измерения обязательств администрации США перед пользователями общего долга). Когерентность (согласованность, соразмерность) разных культурных паттернов обеспечат общим параметром ВВП, обсчитываемым опять же в обязательствах администрации США.

Концепцию превратят в идеологему. Изначальная попытка понять (объяснение) сложную политическую коллизию превратится в «объяснялку» для «инфузорий Анохина» (слабопроектные территории, ООО). Вопрос странового неравенства низведут до функциональных возможностей конечного исполнителя – трудовая дисциплина (работоспособность). За скобки выведут денежное регулирование, контрактное право, систему образования, науку, медицину, искусство…

Все то, что, собственно, и создает общественный уклад (макросистема, модель связности человека с природой). Но главное, за скобками (вне повестки) окажется объем энергии, используемой обществом для преодоления энтропии (жизнеобеспечение).

Идеологема «производительности труда» как бы открыла путь к гармонизации внутри- и межнациональных отношений, унифицировала подход, конвертировала различия в единообразие. Страны и народы разделят по принципу трудолюбия (протестантская этика и религиозный фатализм) – на Север и Юг, на развитые и развивающиеся (недоразвитые). В советской терминологии – унизительный «третий мир» или «семья народов» (современное определение – «глобальный Юг»).

Своей арифметической простотой (очевидность, кажущаяся неоспоримость) «объяснялка» устроит весь существующий политический спектр (от социалистов до либералов) и даже обретет адептов-приверженцев в среде «реакционных модернистов»[393]. Идеологема окажется не просто совместима с нарождающимся нацизмом, она станет одним из его источников (арийское превосходство).

На этой идеологеме построят миф о превосходстве производительных сил Америки, ставший онтологическим обоснованием ее мирового лидерства (конвейер Генри Форда), а также обоснуют миф об американском образе жизни («Град на холме»). Историки воспользуются возможностью и «спроецируют доминантное положение, которого Америка достигла в массовом производстве к 1940-м годам, на более ранний период» ее развития[394].

«С идеологической точки зрения такая попытка вуалирует интересы тех, кому она служит, и, акцентируя внимание на осязаемых материальных товарах, уводит в сторону от подлинного источника американского влияния, которым в 1918 году являлись прежде всего деньги… В сфере экономики с еще большей очевидностью, чем в политике, мы наблюдаем, как европейская история вдруг оказывается в тени, уступая место будущей доминирующей роли Соединенных Штатов»[395].

Смирительная рубашка для Европы

Путь к плану Дауэса и Локарнскому пакту по безопасности Европы, воплотивших в жизнь идею Вильсона о «мире без победителей» (мир коленопреклоненной перед США Европы), был нелегким. На момент окончания войны у Нового Света перед Старым не было превосходства (ни военного, ни технологического, ни интеллектуального, ни цивилизационного, ни морального).

Как справедливо отметил Туз, «тень», в которой Европа оказалась в результате Великой войны, «создавалась целенаправленно, а фасад, который эту тень отбрасывал, был весьма хрупким»[396]. Тем удивительнее, конспирологичнее, фантастичнее и загадочнее выглядит лидерство Соединенных Штатов Америки, окутавших после Great War весь мир «зловещей паутиной» своего влияния.

Перед войной будущий «Град на холме» (определение Томаса Джефферсона. – Л. К.) был для Европы символом коррупции, грабительского капитализма и безмерной алчности политиков. Американские политологи (в их числе молодой Вудро Вильсон. – Л. К.) образцом государственного устройства считали вестминстерскую модель[397]. Американские специалисты в поисках современных моделей управления производством ездили в Германию, а не наоборот[398].

ФРС США, например, создавалась на основе идей немецкого банкира еврейского происхождения Пола Варбурга (его двоюродный брат Зигмунд Варбург считается отцом рынка еврооблигаций, созданного после Второй мировой войны. – Л. К.). Ключевыми постулатами Варбурга были «эластичная валюта, обеспеченная коммерческими активами» (гарантии обязательств 2-го уровня), и необходимость политического контроля над эмитентом обязательств 1-го уровня (ограничение власти банкиров, назначаемость главы эмиссионного органа, подотчетность «обобществленным» целям будущего).

В годы войны Америка для Антанты, как уже отмечалось, была источником сырья и полуфабрикатов (сырьевой придаток, «страна-бензоколонка»). Главным экспортным товаром Америки являлась нефть – «кровь войны», обеспечивавшая новое «общее» будущее, новый порядок (таблица 10).

Таблица 10. Доля закупок Англией (платежи по всем закупкам Антанты шли через Англию) оборонной продукции в США за доллары (в % по отношению к общему уровню закупок)[399]

Обещания Форда штамповать на конвейере по 1 тыс. танков и подводных лодок, по 3 тыс. авиамоторов и самолетов в день так и остались обещаниями. Самолеты, танки, орудия и пулеметы (продукция высоких переделов, технологии) производились в Европе. Выпускаемые Фордом цилиндры для авиадвигателя Liberty были калькой с французских и британских разработок.

Главный вклад Америки в «мир без победителей», как справедливо отметил в свое время Туз, составляли деньги (таблица 11). Если выражаться точнее, то вкладом были «обещания денег» – кредит 1-го уровня. Америка гарантировала Европе будущее (сделала огромные ставки на победу), и это будущее (мир после победы) фиксировалось в долларах, в обязательствах Европы перед администрацией США.

Америка экспортировала не сырье, зерно и боеприпасы. Она экспортировала проект «общего» будущего, модель новой связности мировых ресурсов и способ его обсчета. Основой новой связности был новый дефлятор, новый источник энергии (нефть). А способом оценки эффективности – новый эквивалент (доллар).

Таблица 11. Долги союзников перед США на февраль 1922 года (в млн долл.)[400]

В 1916 году, после объединения золотых резервов Англии, Франции, России и первых массовых закупок Антанты в США, канцлер казначейства Англии Реджинальд Маккенна предсказывал угрозу дефолта, вставшую перед Британией в середине 1917 года: «Я осмелюсь с уверенностью сказать, что к июню следующего года или даже раньше президент Американской республики будет в состоянии, если пожелает того, диктовать нам собственные условия»[401].

А весной 1919 года, после Версаля, ведущий партнер банкирского дома Моргана Томас Ламонт (один из разработчиков концепции ФРС и плана Дауэса, представитель Минфина США на Парижской мирной конференции. – Л. К.) в письме помощнику министра финансов Расселу Леффингвеллу напишет: «Ключ находится в руках Америки. Сегодня министр финансов, я полагаю, обладает властью заключить подлинный и прочный мир; если он не сумеет воспользоваться этой властью, то никто не сможет предсказать последствий, которые окажутся ужасными и для Америки, и для остального мира»[402].

Беспрецедентным американский инвестиционный механизм делала частная природа межстранового кредита (правительственные гарантии). Кредит оформлялся в валюте, курс и эмиссию которой страна-заемщик не могла регулировать (таргетировать), превращаясь тем самым в кредитора 2-го уровня. Залогом кредита служили обязательства будущего, военные расходы Европы намного превышали ее золотые запасы (сбережения). США даже угрожали Англии в период кризиса конфискацией южноафриканских золотых рудников под обеспечение долгов (конфискация авуаров Ливии и ЗВР России. – Л. К.).

В национальном контуре исполнение обязательств, превышающих размер залогового обеспечения, гарантирует пенитенциарная система государства. На международном уровне (иерархия иерархий) последним аргументом кредитора в споре с заемщиком является война. Великая война трансформировала вопросы коммерческого кредита в предмет большой политики, конвертировала военные расходы в инвестиции на создание «общего» будущего.

Из общего долга стран Антанты, превышающего 12 млрд долл., 2,5 млрд (40,3 млрд в эквиваленте 2021 года), выданные преимущественно в самом начале войны, пока Америка оставалась нейтральной, приходились на частный сектор[403]. Большая часть государственных кредитов США (Liberty Bonds) в реальности тоже оформлялись как корпоративные.

Перед каждым траншем «Займа свободы» Министерство финансов США передавало коммерческим банкам-контрагентам краткосрочные сертификаты, которые должны были обмениваться на деньги, вырученные от реализации Liberty Bonds. Однако у населения не было такого объема сбережений, подавляющий объем сертификатов оставался на счетах крупных банков и корпораций, что требовало от американского минфина постоянного рефинансирования долга, выпуска краткосрочных облигаций (пирамида ГКО. – Л. К.)[404].

Аналогичным образом (продажа гособлигаций крупному бизнесу) наращивала свой долг Англия, но внутренний долг она обращала, как отмечалось в первой части этой главы, во внешние займы под закупки нефти и хлеба в Америке. Залогом займов на Уолл-стрит служили акции американских компаний, которые английские компании покупали и передавали своему правительству в обмен на гособлигации. Франция наращивала свой национальный долг внутри этой схемы поставок (Англия выступала гарантом).

Шла та самая игра с нулевой суммой (перераспределение эффектов роста и изменение системы подотчетности). Внутренний долг США поглощал (замещал) внутренний долг европейских стран («спекулянт из Чикаго» обращал чужие сбережения в свою собственность). Крупный американский бизнес делал ставки на победу Антанты. А где делают ставки, всегда есть крупье-распорядитель, администрация, программирующая процент выигрыша, и служба безопасности, обеспечивающая исполнение обязательств.

Администратором «казино» выступало Американское государство (доминантная модель, облаченная в мундир Nation State), страховавшее обязательства по инвестициям американских компаний в другие страны. Роль крупье исполняла ФРС США, следившая за соответствием государственных гарантий объему кредита 2-го уровня. Работал принцип Варбурга – «эластичная валюта, эмитируемая под коммерческие обязательства».

(Принцип находится вне зоны компетенций ООО, расположен в другой плоскости осмысления реальности, недоступной для понимания слабопроектными макросистемами, главный их отличительный признак. – Л. К.)

Эмиссия доллара не была обеспечена ни золотым запасом, ни товарными потоками, как позже, во время Великой депрессии, будет предлагать Фишер. Война шла за контроль над вновь открывшимися (Россия, Ближний Восток, Центральная Америка) источниками мирового кредита. Нефть была и призом (англ. prize – «выигрыш», «трофей», «добыча»), и способом достижения победы в этой войне.

Нематериальным (ментальным) обеспечением кредита в долговой модели роста, как выше уже отмечалось, является общественный консенсус вокруг целей развития, воспринимаемых как «общие» (справедливый раздел эффектов роста). Разгоняя «общий» долг, Америка брала на себя ответственность за «общее» будущее, возникающее из пламени Великой войны, из руин Старого Света. Запускался сложный механизм таргетирования инфляции на глобальном уровне (коррекция целеполагания национальных макросистем под интернациональные).

Пузырь «обещания денег» под победу в Great War («способ тестирования новых возможностей роста», по определению Алана Гринспена. – Л. К.) достиг размера, несопоставимого с объемом обязательств, выданных в свое время под победу Севера над Югом. Долг Great War многократно перекрыл (пережег внутри себя) долг гражданской войны США и конвертировал внутриамериканский долг во внешний (общеевропейский, общемировой).

Уже к 1916 году рост производства в США достиг своего предела, далее военные расходы оплачивались исключительно за счет инфляционного разгона ожиданий будущей прибыли (под будущее освоение новых активов). После 1916 года эмиссия доллара (внутренний долг США) стала превышать рост американского производства и занятости населения, перекрывая динамику роста объемов военных закупок Антанты[405]. «Общий» долг нарастал опережающими темпами.

С 1914 по 1916 год номинальный ВВП США вырос с 38,6 млрд долл.[406] до 43,6 млрд (на 11,5 %)[407]. Однако в ценах 1914 года ВВП США за эти два года вырос всего до 41,3 млрд долл. (на 6,5 %, что все равно обеспечивало высокие темпы, особенно по сегодняшним меркам). А с 1916 по 1920 год включительно номинальный ВВП США вырос до 82,8 млрд (почти в два раза), но в ценах 1914 года он упал ниже существовавшего на тот момент уровня – до 41 млрд долл.[408] (таблица 12).

Таблица 12. Военная динамика экономики США в 1916–1920 годах[409]

Из представленной таблицы видно, что с 1916 по 1920 год ценовой индекс в Америке вырос в два раза при росте расходов федерального бюджета США (госдолг) к 1919 году в номинальных ценах в 27 раз, а военных расходов («общий» долг модели) – в 37,6 раза. Важно отметить, что во Франции в 1920 году индекс оптовых цен вырос в пять с лишним раз по отношению к предвоенному 1913 году. В Англии – чуть менее чем в три раза, в Италии – в шесть с небольшим, а в Германии – в 14 с лишним раз (гиперинфляция)[410].

Так работала система таргета (экспорт инфляции из центра модели на периферию. – Л. К.) в новых условиях глобального перетока капитала. Пока долг 1-го уровня («ожидаемый градиент») реалистичен, он является потенциалом роста (оправданный расчет на прибыль). Если обещания будущей прибыли слишком щедрые, а ожидания слишком высокие (амбиции превышают возможности), то долг теряет общественные ориентиры, потенциал превращается в пузырь (законсервированная гиперинфляция).

Лопается пузырь «обещаний» в момент, когда ошибка в прогнозе будущего (завышенный объем долга) становится очевидна всем участниками проекта. Долг оказывается непомерным, обязательства – необеспеченными, обещания – необоснованными, перспективы – неопределенными.

Будущее становится бесценным, несчитаемым по отношению к настоящему, риски невозврата долгов нарастают, превращая инвестиции в убытки. В этот момент кредитор 1-го уровня (эмитент общего долга) либо отдается на волю волн (гиперинфляция, обесценивание долга, дефолт), либо запускает дефляцию. Как это сделал Улисс Грант в ходе Долгой депрессии, когда поднял ставки и заставил кредиторов 2-го уровня (корпоративный сектор) оплатить часть «общего» долга (государство).

Согласно теории долговой дефляции Фишера, все мировые финансовые кризисы (с 1873 по 2008 год) развивались по единому лекалу. Сначала инфляционный разгон ожиданий будущего («дешевые» деньги, пузырь долгов) и промышленный рывок на его основе, а потом дефляционное схлопывание долга («дорогие» деньги, «долговая яма») с последующей фиксацией кредитной экспансии – конфискация созданных в ходе рывка активов в пользу эмитента «обещания денег» (долг 1-го уровня).

(Позже принципы действия долговой дефляции Фишера на межстрановом уровне будут подробно описаны Брентом Джонсоном в Dollar Milkshake Theory – «Теории долларового молочного коктейля». Вспенивание мировой экономики с последующим высасыванием пенки через свернутый в трубочку доллар. – Л. К.)

В 1920 году США начнет процесс «высасывания пенки», включит политику «дорогого» доллара (ФРС ограничит эмиссию и поднимет учетную ставку), стартует Великая дефляция. Начнется первое массовое ограбление Европы.

Страны Антанты вынуждены будут сокращать бюджетные расходы, включая военные и социальные, ограничивать национальные программы развития (схлопывание внутреннего пространства долга), чтобы не допустить рост внешнего долга из-за курсовой разницы и платежей по его обслуживанию. Будет объявлен сезон большой распродажи («всеобщего разграбления» – в трактовке Патрика Корса).

В главе про Долгую депрессию мы подробно разбирали работу дефляционной схемы в пределах национального контура. В новом инвестиционном механизме инфляция (изъятие сбережений прошлого в интересах будущего) разгонялась глобально, а фиксация долговой экспансии (конфискация активов) шла на межстрановом уровне.

Результатом дефляционного схлопывания долга после Great War станет переезд ведущих производственных технологий из Старого Света в Новый – залог будущего промышленного лидерства США, достигнутого Америкой к следующей мировой (правоустанавливающая) войне. Подготовка открытой территориальной экспансии модели.

Принцип работы дефляционного механизма («финансовый термидор») на международном уровне в пространстве общего долга (валютная погоня за дорожающим долларом после 1920 года) хорошо виден на графике 3. Показательно, что корпоративный индекс американской компании Bradstreet ниже общего индекса Америки (место локализации прибыли, извлечение конечных эффектов из общей игры с нулевой суммой).

Страны Европы резали свои национальные бюджеты, сокращали программы роста, пытались через золотой стандарт (реально, через сохранение курсовой разницы) удержать платежи по своим «военным» долгам Америке. Именно этот механизм модель будет позже использовать (кризис 70-х и 80-х годов прошлого века, Смитсоновские соглашения и «Соглашение Плаза») в динамике своего развития (ограбление чужого будущего, экспроприация неродившихся поколений Европы, России, Азии и Африки).

График 3. Великая дефляция (за точку отсчета в 100 пунктов на вертикальной оси принят показатель предвоенного 1913 года)[411]

Механика долговой дефляции (Dollar Milkshake) позволила Америке после Great War доминировать над Европой в той же мере, как она это делала в своем «мягком подбрюшье» (Карибы). Для обеспечения такого доминирования (primo) недостаточно было просто создать общую (всеми понятую) систему учета затрат и распределения эффектов роста на территории, охваченной «военными» обязательствами (единая методология определения цены будущего). Необходимо было принудить Nation States подчиниться этой системе на длительном временно́м горизонте.

Новый инвестиционный механизм (корпоративный «мир миров») превращал нацию в гражданское общество (сообщество потребителей). Противоречил не только принципу национального суверенитета (политический мир), но и самой природе национальной власти. Менял суть понятия легитимности независимо от того, кто стоит во главе Nation State (помазанник Божий или демократически избранный президент).

Внешние обязательства власти получали приоритет перед внутренними. Частный коммерческий контракт (императив Рокфеллера) ставился выше политической воли народа (историческая субъектность). Государственный долг – выше долга государства.

«Ничего личного, только бизнес…»

Выступая 5 января 1918 года на конференции лейбористов в Лондоне, премьер-министр Британии Ллойд Джордж скажет: «Антанта представляет собой союз демократий, сражающихся за демократический мир, и этот мир восстановит незыблемость договоров под надзором международного арбитража». «Дни Венского договора, – добавит он, – миновали»[412].

После Great War встанет вопрос, как, на каких (точнее, чьих) условиях будет сформирован новый порядок. Откуда возьмется новое право (база нового договора), если старое право (Венский конгресс) мертво. Какой нарратив ляжет в основу новой онтологии порядка (новые принципы построения иерархии), требующего пересмотра базовых понятий цивилизации (добро, зло, честь, благо, доблесть, достоинство, успех, развитие…).

Мир империй закончился, так как закончилась свободная для освоения великими державами территория (пространство). Старая модель могла существовать дальше только в виде перманентного передела сфер влияния (постоянная война). Новый мир (модель освоения времени, экспансия в будущее) только нарождался, вызывая массу страхов и ожиданий, надежд и крушений, иллюзий и противоречий.

Из противостояния двух (изведанного и непонятного) миров родились фашистский и советский проекты как два осколка старой модели (имперство), островки борьбы с новым иерархическим принципом («либеральная деспотия»). Эти проекты столкнутся между собой в понятном для политической Европы формате (территориальный контроль), а конечным бенефициаром столкновения станет новая модель (контроль над временем).

На рассматриваемом этапе (межвоенный период) Deep State США (отцы-основатели модели) быстро поймет, что одного только частного права и калькулятора в руках недостаточно для принуждения Nation States к корпоративному формату отношений в рамках «общего» кредитного пространства. Для контроля над расположенными в разных правовых контурах источниками «общего» кредита (нефть) – тем более.

Рост федеральных расходов и военного бюджета станет после Great War стержнем развития Америки наравне с формированием новой онтологии порядка (исторический нарратив). США начнет превращаться в то самое «супергосударство», как его определил Остин Чемберлен.

Уже в декабре 1918 года, объясняя необходимость господства США на морях, Вильсон скажет: «Если Британия не примет условия Америки, то мы построим крупнейший флот в мире, и если британцы не ограничат свой флот, то их ожидает другая, еще более ужасная война, которая сотрет Англию с лица земли»[413].

Системный урок Great War и последующего периода умещается в простую максиму: если на образование (науку) и вооружения тратить столько денег, сколько им необходимо, то денег на все остальные затраты тоже будет достаточно. Соответственно, ограничение затрат на оборону и образование в странах периферии (ООО, «инфузории Анохина») станет краеугольным камнем модели (обеспечение господства).

Повторимся, в 1918 году у США не было ни технологического, ни военного превосходства над Европой. Стратегией Америки после войны станет тактика дезинтеграции старого мира, крушения его основ, разрушение прежней связности, лишение исторической опоры, обеспечивающей проекцию в будущее.

Первым пунктом тактики дезинтеграции будет выведение национального кредита Америки за скобки общей победы – никаких моральных обязательств, никакой увязки военного ущерба Европы с ее долгами перед США (nothing personal, just business). Вторым пунктом станет торпедирование Версальского договора: никаких соглашений о коллективной безопасности, никаких военных блоков со странами Европы, никакого «концерта государств». «Мир без победителей» (концепт, облеченный сегодня в бессодержательную, лишенную онтологической базы, формулу многополярности).

Стратегия США была безупречной (максимальный урон Старому Свету), а тактика – выверенной (чем хуже, тем лучше. – Л. К.). В условиях развала механизма, обеспечивавшего устойчивость старого миропорядка (силовой паритет), частный контракт (корпоративный стандарт) превращался в единственную ментальную (совокупность мыслей и навыков) опору отношений между странами.

Частный контракт станет реперной точкой (Ground Zero) строительства нового порядка. (Взрыв башен ВТЦ станет обратным Ground Zero, даст старт возврату к силовой модели межстрановых отношений. – Л. К.) Конфессиональный фактор (вера в Бога как опорное понятие термина «суверен». – Л. К.) был выведен за пределы государственной политики (за рамки принятия общественно значимых решений) еще Вестфальскими соглашениями.

Проектность (онтология порядка, предсказуемость будущего) была главной статьей экспорта Америки. Чем неопределеннее будущее (риски), тем выше инфляция. Инфляция в Европе была сумасшедшая (таблица 13).

Таблица 13. Индекс изменения мировой системы цен с 1913 по 1920 год (в %)[414]

Обращает на себя внимание тот факт, что плановая немецкая экономика в ходе войны удерживала инфляцию на одном уровне с США, а с 1916 года (старт ленд-лиза для Антанты) – ниже британской. Поражение Германии обрушит марку (крах будущего: проект Mitteleuropa, «багдадская мечта»), «обещания денег» потеряли реалистичность, инвестиции превратились в прямые убытки.

Главным инструментом принуждения Старого Света к новому порядку (Novus ordo seclorum) Америка сделает дефляцию (высокая учетная ставка ФРС, «дорогой» доллар). Используют отрефлексированный должным образом «прецедент Гранта», отказавшегося в ходе Долгой депрессии нарастить эмиссию. Тогда кредиторам 2-го уровня пришлось оплатить свое «чрезмерное жизнелюбие» (выражение Гринспена), погасив тем самым часть государственного долга (кредит 1-го уровня) и снизив платежи по его обслуживанию.

На этот раз в роли кредиторов 2-го уровня выступали Nation States. Инфляция в Европе параллельно со списанием внутреннего долга повышала основное тело внешнего долга (курсовая разница) и выплаты по нему (проценты), увеличивала нарастающим итогом зависимость от США (кредитор 1-го уровня). Европа оплачивала настоящее Америки за счет роста цены своего будущего. За океан перетекали мозги, промышленные технологии и сбережения Европы.

Дефляция (Dollar Milkshake) интенсифицирует процесс. «Прецедент Гранта» станет инструментарием новой доминирующей глобальной модели роста, ляжет в основу последующих мировых финансовых кризисов. «Прецедент» не сработает (модель даст осечку) только в случае с кризисами 1997–1998 годов и 2008 года.

В 1998 году Азия частично оплатит пузырь, но Россия откажется от распродажи своих активов за внешние долги и объявит дефолт. Это приведет к кризису 2008 года (связь тут прямая. – Л. К.), главным плательщиком по которому должен был стать уже Китай, но он откажется приватизировать свой Центробанк, сохранив жесткую (немецко-советская схема) привязку юаня к доллару, заблокирует процесс дефляционной перекачки национальных сбережений и стоимостей в «общее» (американское) пространство долга. (Подробнее об этом будем говорить во второй книге. – Л. К.)

В рассматриваемый в данной книге период «прецедент» сработал. Для этого США пришлось разрушить стремление стран Антанты запараллелить немецкие репарации с американским кредитом. Америка развеяла иллюзии Европы насчет союзничества («дружба дружбой, а табачок врозь»). В декабре 1918 года (до Парижской конференции) министр финансов США Уильям Макэду в телеграмме своим представителям в Лондоне выдвинет требование сократить функции союзнических органов до минимума, «все важные решения должны приниматься в Вашингтоне»[415].

Будущий президент США Герберт Гувер, отвечавший в годы войны за поставки продовольствия в Европу, говорил, что Америка не поддержит ни один послевоенный план, если он «будет хотя бы внешне напоминать союзнический контроль над нашими экономическими ресурсами»[416]. А в администрации Вильсона союзнические стремления Антанты оценивали как попытку закрепить военную практику, когда «англичане через Лондон обеспечивали весь мир нашими товарами за счет наших кредитов»[417].

Вопрос выплаты репараций и долгов станет ключевым для послевоенного мира, при этом каждый из участников переговоров будет решать свою (национальную) задачу. Формировалась новая (не военная) международная иерархия. Жесткая и принципиальная в своем фундаментальном основании, а потому циничная, лишенная моральных принципов и обязательств. Иерархия кредиторов и должников.

Франция сильнее всех союзников пострадала от войны, а ее долг перед США был сопоставим с английским. На переговорах о послевоенном мире Париж делал ставку на восстановление промышленного потенциала страны, поэтому вопрос репараций Франция увязывала с поставками угля и руды из немецких Эльзаса и Лотарингии[418]. Министр торговли Франции Этьен Клементель говорил о контроле союзников над поставками сырья на глобальном уровне[419]. А премьер Жорж Клемансо выступал за тройственный (Франция, США, Англия) военный союз как гарант политического будущего мировой системы отношений (идея коллективных вооруженных сил. – Л. К.)[420].

Англия в ходе войны превратилась в главный транспортный и финансовый хаб Антанты, в посредника и гаранта американского кредита Европе. Для Англии вопрос мира был вопросом сохранения сложившейся позиции финансового авианосца США у берегов Европы. Будущий онтолог нового миропорядка, сотрудник Министерства финансов Британии и участник мирных переговоров Джон Кейнс считал, что у Англии по сравнению с Францией переговорная позиция была шире, так как Лондон не зависел от выплаты репараций в той степени, как Париж[421].

Кейнс в своих оценках был абсолютно прав, но оценивал он позицию Англии по отношению к другим европейским странам. По отношению к Америке Британия была в не менее унизительном, чем Франция, положении (даже более зависимом. – Л. К.). Лондон нес гарантии по всему долгу, но в этом была и его сила (общее пространство интересов). Как повторял Ллойд Джордж, чем больше Британия получит в Америке, чем больше товаров там закупит, тем труднее будет Вильсону отделить свою страну от судьбы Антанты[422].

В формуле Ллойда Джорджа Антанту надо заменить на Англию. Вашингтон не мог утопить посредника и гаранта своих военных долгов. Кейнс, видевший в войне всего лишь симптом более глубокого грядущего упадка мировой экономики (грядущая Великая депрессия. – Л. К.), считал, что избежать кризиса можно только через тесный союз США и Англии[423]. Черчилль говорил о двух англосаксонских башнях, на которых будет покоиться мир (стелы Клеопатры, башни ВТЦ. – Л. К.), а Ллойд Джордж призывал к созданию американо-английского дуумвирата[424].

Создание «трансатлантического кондоминиума» обозреватели (как французские, так и немецкие) называли концом политической Европы[425]. Для новой доминантной модели Старый Свет (включая и Англию) был жизненным пространством (слабопроектная территория). США воспринимала политизированную, разбитую на сферы влияния Европу как «темный континент»[426], который цепляется за свое имперское прошлое, сопротивлется силам прогресса («империя зла», «чудовище из морских глубин». – Л. К.).

В политическом лексиконе США не было ни слова о возрождении промышленного потенциала Франции и финансового формата Pax Britannica. Старый Свет рассматривался как материал, территория освоения. Поэтому кредитная линия для Германии (у Берлина не было долгов перед США, а внутренние она списала через гиперинфляцию. – Л. К.). Поэтому индустриализация Советской России (отказалась от своей части долга, подняв обязательства Англии) и товарные кредиты для бакинских промыслов (контроль над источником глобального кредита). Поэтому план Дауэса – мухи (репарации) отдельно, котлеты (долги) отдельно.

Когда Италия и Франция предложили провести взаимозачет, снизив кредитные требования США в обмен на снижение объема немецких репараций, это тут же вызвало жесткую ответную реакцию. Картер Гласс, заместитель министра финансов США, в своей телеграмме в Париж написал, что любое подобное предложение Америка впредь будет рассматривать как угрозу дефолта и повод для прекращения выдачи новых кредитов[427].

Аналогичные предложения о списании военного долга по взаимозачету позже подготовит Англия (исполнитель Кейнс. – Л. К.), но Америка наложит на них вето и станет пресекать любые попытки стран Антанты связать вопрос погашения американского долга (коммерческие обязательства) с военными репарациями Германии (государственный долг). Белый дом настаивал, что все вопросы со странами-должниками США будут решать исключительно в двустороннем формате.

Союзнические (единство целей) отношения Америки с Англией и Францией не вписывались в вильсоновский «мир без победителей», они лишали США (облаченная в национальный мундир модель) возможностей строить отношения (экспорт негэнтропии) с побежденными в Great War странами. Для модели (механизм связности, технология, алгоритм) Германия, Турция, Россия, Китай были такой же гиалоплазмой (бесструктурная окружающая среда, североамериканская прерия с охотящимися на бизонов индейцами. – Л. К.), как и «союзные» Англия, Франция, Италия. Весной 1919 года Гувер писал Вильсону, что Америка «единственный великий хранитель морали во всем мире»[428].

Глава американской миссии Красного Креста в России полковник Раймонд Роббинс в 1918 году после одной из личных бесед с Лениным в телеграмме на имя посла зафиксировал, что восстановление России – «крупнейшее из оставшихся в мире экономических и культурных предприятий». Вопрос лишь в том, произойдет оно «при германском или американском руководстве и поддержке»[429]. В ответ на помощь в индустриализации Ленин, по свидетельству Роббинса, обещал поставлять нефть, марганец и платину на 3 млрд золотых рублей ежегодно.

Европа быстро почувствовала хватку «великого хранителя морали во всем мире». Осенью 1919 года Париж обратится к Америке с просьбой о кредите, чтобы предотвратить дефолт по муниципальным займам на Уолл-стрит[430]. ФРС США ответит, что будет удачей, если Франция сможет получить кредит под 12 % (в два с лишним раза выше действующей на тот момент ставки ФРС. – Л. К.).

Моральные принципы либерального «мира без победителей» в одной из своих работ хорошо описал Кейнс, подсчитав, что Франции победа над Германией в итоге обойдется «в четыре раза дороже, чем поражение от нее в 1871 году. Рука Бисмарка оказалась намного легче, чем рука союзников и единомышленников»[431].

Новая доминантная модель строила новую международную иерархию. Систему частных займов на межгосударственном уровне отличала правовая неопределенность. Ранее такие займы, как отмечал Кейнс, опирались на «реальные активы» (металлургия, нефтепереработка, железные дороги). Война сделала займы запредельно «обременительными» (финансовый пузырь. – Л. К.), лишила государственные обязательства связи с «реальными активами», какого-либо отношения к частной собственности[432].

Для наглядности повторим здесь частично таблицу 9, но с некоторыми корректировками (таблица 14). И важно помнить, что принципиальным для данной модели является только внешний долг. Внутренний гасится с помощью инфляции (см. таблицу 11).

Таблица 14. Американская оценка перед заключением Версальского договора, декабрь 1918 года (млрд долл.)[433]

Великие (еще вчера) державы в одночастье (независимо от контролируемой ими территории и исторических заслуг, без различий между статусом победителя и побежденного) окажутся в самом низу новой мировой иерархии иерархий. Попадут под надзор «денежных врачей» и органов обеспечения международной стабилизации, будут ограничены в своих финансовых возможностях (эмиссия внутреннего долга, бюджетные расходы, национальная проектность, собственное будущее).

Старый Свет станет образцом выхолощенного, деполитизированного (культурная вазэктомия) суверенитета, лишенного своей сакральной (исторической) сущности и опирающегося только на кредитоспособность по отношению к Новому Свету[434].

Однако модель только встала на путь собственной институализации (воплощение, материализация) на глобальном уровне. «Великому хранителю морали» еще только предстояло создать полноценную систему единого контроля над «общим» пространством долговых обязательств – переоблачиться из мундира национального государства (Nation State) в броню «супергосударства».

Америка еще только шла к порожденному Великой депрессией Новому курсу: милитаризация, рост правительственных расходов и госрегулирования…

«Финансовый термидор»

Что имел в виду Вильсон, когда в декабре 1918 года угрожал Британии, что если она не примет условия Америки, то ее «ожидает другая, еще более ужасная война, которая сотрет Англию с лица земли», неизвестно. Но в январе 1920 года ФРС США поднимет учетную ставку до 6 % (почти на 50 % одновременно), а через полгода – до 7 %.

Америка нанесет целенаправленный (хорошо осознанный, выверенный) и беспрецедентный удар по мировой экономике: запустит дефляционный насос («прецедент Гранта») на межгосударственном уровне (Dollar Milkshake).

США начнут массированную перекачку доходов глобального будущего («дешевый» доллар – инфляция) в национальное настоящее («дорогой» доллар – дефляция). Беспрецедентным процесс делал не фактор времени (экспроприация будущих поколений), а его география. Через общее пространство долга доходы, «обещанные» своему населению европейскими странами (национальное будущее), буквально высасывались эмитентом общего долга (кредитор 1-го уровня) через трубочку, свернутую из доллара.

Трансграничный переток капитала (не путать с деньгами. – Л. К.) обеспечивал концентрацию (монополизацию) потенциалов роста под программу «общего» будущего. Создавал, строил новый мир.

С 1912 по 1919 год государственный долг США вырос в 30 раз – с 1 до 30 млрд долл. (470 млрд в эквиваленте 2021 года). В 1919 году национальный долг Америки («обещания денег» в будущем) достиг почти 46 % ВВП страны (65,7 млрд долл. в номинальном выражении)[435]. Третья часть этого долга (15,3 % ВВП США) была государственными обязательствами (национальный долг) других стран.

Необходимость дефляции – торможение инфляционного разгона мировой экономики (огромные ставки на победу в Great War) – назревала давно. Начиная с 1916 года долгосрочные обязательства США покрывались постоянным выпуском краткосрочных облигаций (в практике современной России, как мы уже отмечали, это отразилось в пирамиде ГКО. – Л. К.). Аналогичным образом (схема Понци) вынуждены были действовать и страны-должники (кредиторы 2-го порядка), что дополнительно разгоняло инфляцию на глобальном уровне.

Банк Франции для финансирования восстановительных работ постоянно выпускал миллиардные облигации[436]. Канцлер казначейства Британии Остин Чемберлен сетовал на шантаж финансовых рынков, вынуждавших еженедельно искать возможности для рефинансирования государственного долга[437].

Кейнс в своих рекомендациях казначейству Британии в феврале 1920 года писал, что дальнейшая инфляция и рост цен приведут не только к резкому снижению биржевых котировок и обострению проблем финансовых рынков, но и к тому, «что через рост цен будет нанесен удар по основам договора, по безопасности и по капиталистической системе в целом»[438].

1919–1920 годы стали пиком забастовочного движения во всем мире, кроме Германии (таблица 15). Протестный подъем списывали на падение морали (обрушение контрактных основ общества) и большевистскую пропаганду (внешнее влияние). Для подавления забастовок впервые в мировой истории (по аналогии войны Рокфеллера с Pennsylvania Railroad, но впервые так масштабно. – Л. К.) использовались части регулярной армии.

Важно отметить падение числа забастовок в непосредственно воюющих странах (патриотические настроения) в годы войны на фоне их роста в Америке, которая решала принципиально иные задачи (таблица 15).

Таблица 15. Число забастовок в разных странах с 1914 по 1921 год[439]

Государственные институты (политические системы) не справлялись с вызовами, порожденными дисбалансом внешнего и внутреннего долга. Приходилось силой подчинять национальные интересы новым финансовым правилам (легитимировать «общую» модель роста).

Послевоенный рост нестабильности в Европе определялся высокими выплатами по внешнему долгу и списанием внутреннего долга (инфляция), который одновременно вызывал дополнительный (по спирали) рост внешних выплат. Правительствам бывших великих держав приходилось выбирать (расставлять приоритеты) между национальным развитием и интернациональной программой роста. «Общий» долг (национальные жертвы ради его исполнения) увязал политику стран сильнее, чем любые межгосударственные договоры и монархические кровные узы.

От запуска дефляционной петли США долгое время (до января 1920 года) удерживали внутренние обязательства. ФРС требовала поднять ставку, но Минфин запрещал. Причиной была доходность по Liberty Bonds, которая составляла 4,25 %. Повышение ставок по новым займам рушило фундамент «военной» пирамиды долгов, наносило удар по внутреннему финансовому контуру Америки. Основными держателями «облигаций свободы», как мы уже указывали, было не население Америки, а крупные корпорации и банки.

Модель еще только осознавала себя как глобальную. Не было предметного понимания конечной моторики, но главное – не было соответствующего инструментария для обеспечения исполнительской дисциплины по межгосударственным обязательствам (военное превосходство). Откажись страны Европы платить по американским долгам, и убедительных (ядерная бомба, 6-й флот ВМС США, военные базы, НАТО) аргументов у Вашингтона, чтобы принудить их к исполнению взятых на себя обязательств, не было.

Имперский принцип силового паритета онтологически в новую модель не вписывался, но без него, как очень быстро стало понятно (оккупация немецкого Рура Францией), модель была нежизнеспособна. Исторические паттерны и конструкты возникали не по прихоти монархов и иерархов Церкви, а как способы сосуществования разных макросистем (единство и борьба противоположностей, преодоление энтропии, борьба с хаосом).

Политическую неопределенность послевоенного мира (недостаток субъектности) Кейнс считал главной причиной экономического кризиса и падения кредитоспособности. В одной из своих работ он писал, что восстановление кредитных линий без государственного участия на уровне правительств невозможно, проблема «слишком масштабна для частного предпринимателя, а любое промедление еще больше осложняет ее решение»[440].

В своем нашумевшем труде «Экономические последствия мира» подавленный и разочарованный ходом парижских переговоров Кейнс выдвинет идею системы международного страхования долгового пузыря, вздувшегося на военных расходах. Идея заключалась в создании кредитного консорциума, который выпустит межгосударственный облигационный заем под обязательства проигравших в войне стран. Облигации должны были приниматься банками всех стран и иметь право преимущественного погашения[441].

Фактически английский экономист станет предвестником создания институтов будущей Бреттон-Вудской системы. Конечной ответственной инстанцией системы международных займов (гарант «общего» долга) Кейнс предложил сделать Лигу Наций (коллективный орган безопасности, гарант), что по понятным причинам не устраивало Америку (у единого пространства долга должен быть единый правоустанавливающий субъект. – Л. К.). Однако идея была здравой, а план реализуемым.

В 1924 году по плану Дауэса под эгидой США будет создано специальное агентство, следившее за обменом рейхсмарок на доллары при выплате репараций, чтобы не дестабилизировать мировой рынок валют. Сверхлимитные средства замораживались на счетах кредиторов в Германии. А по плану Юнга (1930) под эту функцию будет создан международный клиринговый центр – Банк международных расчетов (БМР). Америка репарации не получала, поэтому от США в акционерный капитал БМР войдет группа частных банков во главе с Домом Моргана.

(Во Вторую мировую войну БМР станет местом, где «золотые коронки Освенцима» конвертировались в поставки сырья для Германии из «нейтральных» стран. После войны через БМР будут идти расчеты по плану Маршалла. Сегодня БМР является финансовым агентом Европейского объединения угля и стали, Международного валютного фонда и Международного банка реконструкции и развития. БМР координирует деятельность национальных центробанков, включая ЦБ России, под его эгидой функционирует Базельский комитет по банковскому надзору. – Л. К.)

Для воплощения идеи Кейнса в жизнь (институализация модели на международном уровне) потребуются Великая депрессия и еще одна мировая (правоустанавливающая) война (окончательное подавление политического класса Европы). После Первой мировой войны эмитент «общего» долга мог рассчитывать только на моральные обязательства стран-заемщиков (слово джентльмена), что и станет причиной перечисленных в начале этого абзаца событий.

Например, как уже упоминалось выше, обязательства России перед Англией и Францией (3,5 и 4 с лишним млрд долл.) остались непогашенными[442]. (Этому во многом способствовало наличие собственного источника нефти, дефлятор, драйвер роста. – Л. К.) Отказ России увеличивал долговую нагрузку Англии, которая выступала гарантом «военных» кредитов Антанте со стороны Америки, увеличивая тем самым экономическую власть последней в Западной Европе.

После запуска Великой дефляции (Dollar Milkshake) сенатор от штата Огайо и будущий президент США (сменщик Вильсона) Уоррен Дж. Хардинг, выступая в Бостоне в ходе предвыборной кампании, призовет забыть про игру в интернационализм и вернуться «к сохранению победоносного национализма»[443]. Сразу после инаугурации Хардинг подпишет закон об иммиграции (аналог «мексиканской» стены 45-го и 47-го президента США Дональда Трампа. – Л. К.). Закон минимизирует иммиграцию в Америку из Южной и Восточной Европы (одна из основ взрывного роста экономики США. – Л. К.) до 150 тыс. человек в 1924 году.

В США вновь наберет силу нативизм («Банды Нью-Йорка», Билл «Мясник» Каттинг, «настоящие американцы»), возродится ку-клукс-клан, начнутся погромы черных и азиатов. С 1919 по 1924 год число членов организации вырастет с нескольких тысяч до 4 млн человек. Сами члены ку-клукс-клана утверждали, что их число составляет 1/6 часть дееспособного белого населения страны[444]. Дойдет до того, что в 1924 году на съезде демократов ку-клукс-клан чуть было не продавил своего кандидата Уильяма Гиббса Макэду на пост президента.

Иллюстрация 39. Члены ку-клукс-клана на параде в Северной Вирджинии, 18 марта 1922 года (архив Библиотеки Конгресса США)

(Того самого Макэду, зятя президента Вильсона и бывшего министра финансов США, ранее одного из боссов «политической машины» демократов. Того самого Макэду, который заявлял о намерениях заменить фунт стерлингов на доллар в качестве мировой резервной валюты и требовал свернуть все функции союзнических органов до уровня исполнителей воли Америки. – Л. К.)

Дефляция положит начало «финансовому термидору». Многочисленные призывы Британии к Америке ослабить долговую удавку неизменно получали отказ. Весной 1920 года Банк Англии вынужден был вслед за ФРС повысить процентные ставки, одновременно урезав государственные расходы на 30 %. Полученный профицит в 12 % целиком пошел на погашение внешних долгов[445]. Стала быстро расти безработица, а вслед за ней – социальные расходы и массовые забастовки.

Франция встала перед выбором: ограничить эмиссию долга на послевоенное восстановление или сократить армию. Сделано было и то и другое. Имперский принцип (силовой паритет) уступал место контракту. Англия, стремясь не проиграть Америке кредитную гонку, которая разваливала Британскую империю изнутри, с 1919 по 1922 год сократила армию с 3,5 млн человек до 800 тыс. Военный бюджет «владычица морей» урежет с 405 до 62 млн фунтов стерлингов, а численность войск для поддержания порядка в Ирландии, Ираке и Персии ограничит несколькими батальонами[446].

Под секвестр попадет святая святых Британии – военный флот, расходы на который будут снижены до 60 млн фунтов стерлингов. Распад Британской империи стал всего лишь вопросом времени. Как указывало Адмиралтейство, «необходимо ясно понимать, что Великобритания больше не будет иметь превосходства на море. Мы будем первыми в европейских водах, но общее превосходство на море мы будем делить с Соединенными Штатами»[447].

В январе 1923 года Англия оставит идею всеобщего урегулирования послевоенной финансовой ситуации (увязка долгов Америке с немецкими репарациями), отказавшись де-факто от роли мирового эмиссионного центра, и приступит к двусторонним переговорам о долгах с США. Это был переворот в мировой истории, сопоставимый по своему масштабу (вкупе с Вашингтонской конференцией) со сдачей Михаилом Горбачевым Советской империи и последующим освоением доминантной моделью имперского наследства России (территориальная экспансия модели, пространство «общего» долга).

Согласно выработанным соглашениям, Британия в течение 62 лет должна была выплатить Америке 4,6 млрд долл. (73 млрд в эквиваленте 2021 года) при процентной ставке 3,3 %[448]. Ежегодный платеж (160 млн долл.) превышал обслуживание всего национального долга Англии до войны и расходы на флот, был равен всему бюджету на образование. Этой суммы хватало, чтобы за 62 года построить жилье для всех обитателей трущоб Соединенного Королевства[449].

В Англии условия соглашений вызвали возмущение своей кабальностью, а в США их сочли излишне мягкими. Администрации Белого дома пришлось уговаривать Сенат, чтобы ратифицировать соглашения, которые по уровню требований значительно уступали предложениям, изначально подготовленных Конгрессом. Смягчение американской позиции Гувер обосновал необходимостью отделить Англию от американской политики в отношении континентальной Европы, которая не заключала двусторонние долговые соглашения. В трактовке Гувера, продолжала «придерживаться военных методов» («темный континент» – имперство против прогресса, суверенитет против контракта)[450].

Англо-американское соглашение окончательно разрушило иллюзии Франции по поводу тройственной модели мироустройства и возможности взаимозачета репараций и долгов. 11 января 1923 года 60-тысячный контингент французской армии в сопровождении батальона бельгийской пехоты и группы итальянских инженеров войдет в Рур. Франция напомнит миру, что силовое превосходство все еще является последним (решающим) аргументом в межгосударственных отношениях.

За демонстрацией силы, однако, скрывался также и строгий расчет в параметрах (система координат) новой модели отношений. В Париже подсчитали, что расходы на оккупацию составят 125 млн франков, а добыча угля в Руре может ежегодно приносить не менее 850 млн франков золотом[451].

Демонстрируя свое военное превосходство в Европе, Франция рассчитывала, что это подтолкнет англосаксонский дуумвират к поиску взаимоприемлемого решения по долгам. Но результат оказался прямо противоположным. Лидер победивших на досрочных выборах английских лейбористов, сторонник вильсоновской концепции «мира без победителей» и один из конструкторов плана Дауэса Рамсей Макдональд назовет оккупацию Рура «триумфом зла»[452], а политику Франции – примером «эгоистической самовлюбленности»[453].

Проработка плана Дауэса уже шла полным ходом, США готовились к открытию кредитной линии и поглощению промышленного потенциала Германии («общее» пространство долга, вестернизация Миттельевропы). «Эгоистическая самовлюбленность» Франции лишала Германию ключевого для модели актива, делала ее неплатежеспособной. Уже к концу сентября (всего за 8 месяцев оккупации) доходы Франции от эксплуатации ресурсов Рура (потери Германии) достигли 1 млрд франков[454].

В течение первой недели после французской оккупации Рура немецкая валюта рухнула с 7260 до 49 000 рейхсмарок за доллар. В июне (через полгода оккупации) за доллар давали уже 150 тыс. марок, в начале августа – 1 млн, а в конце – 6 млн.

Просьбы Германии о посредничестве в переговорах с Францией поочередно к Британии и Америке остались без ответа. Как скажет глава внешнеполитического ведомства США Чарльз Хьюз в одном из разговоров с послом Англии в Берлине лордом Эдгаром д'Аберноном, Германии и Франции придется «пережить свой период хаоса», прежде чем они примут «справедливое решение»[455].

Оккупация Рура остановила выплату Германией репараций, а дефляционная машина Америки продолжала наращивать свое давление. Увеличившийся с «подорожанием» доллара приток ликвидных активов (золото) Америка секвестировала, ограничивала тем самым эмиссию фиатных долларов (кредит 1-го уровня), наращивая стоимость настоящего Америки по отношению к будущему Европы. Цена американских обязательств Антанты в национальных валютах, подвергшихся кратной инфляции (см. таблицу 13), нарастала в геометрической прогрессии.

Росла нагрузка на бюджетные и социальные системы стран-должников. Для обеспечения выросшего государственного долга Америки страны-должники (пользователи долга) вынуждены были резать собственные бюджеты, сокращать национальные кредитные программы (эмиссия «обещаний денег») и государственные расходы (программы роста).

Давление дефляции усугублялось тем, что с 1918 по 1924 год торговый профицит США со странами Европы достиг 12,6 млрд долл. (200 млрд в эквиваленте 2021 года)[456]. Дело в том, что на нефть (основной экспортный товар США, материальное обеспечение американского долга) дефляционные эффекты практически не действуют, ее цена содержит в себе минимум новых затрат.

Чем выше курс доллара, тем выше экспортная цена нефти (первичная стоимость производственной цепочки), тем выше объем изъятия добавленной стоимости из конечного продукта других стран в пользу оператора дефляционными эффектами роста (то же самое относится ко всем видам сырья, но в нефти этот механизм действует наиболее отчетливо. – Л. К.).

За время оккупации Рура (к декабрю 1923 года) франк обесценился более чем на 30 %, упав до 20 франков за доллар. Довоенный курс в 5,18 франка за доллар был всего лишь приятным воспоминанием[457]. А 14 апреля 1924 года, когда в Париже начнутся заключительные переговоры по плану Дауэса, произойдет обвал французской фондовой биржи (фр. Grande peur)[458]. Валютная цена фунта стерлингов выросла с 90 до 123 франков. Премьер-министр Франции Раймон Пуанкаре сказал тогда, что он опасается следующей отметки франка «канул в небытие»[459].

Францию лишили статуса мирового кредитора, она стала частью «общего» долгового пространства, потеряла национальную проектность (историческая субъектность). В Госдепартаменте США по этому поводу отметят с чувством глубокого удовлетворения: «Франк упал очень вовремя, что значительно прибавило смысла в этой стране»[460]. А на Даунинг-стрит будет царить открытая эйфория: «французские милитаристы получили свое, когда курс франка рухнул»[461].

В конце февраля 1925 года Франция вынуждена будет согласиться с выводом войск из Рура в обмен на гарантии «союзников» в отношении выплаты репараций со стороны Германии (план Дауэса). Банкирский дом Моргана тут же выдаст Парижу срочный кредит в 100 млн долл. под гарантии госдепа США, Банк Англии также предоставит краткосрочный заем. А Пуанкаре подаст в отставку. (Сбудется предсказание Троцкого о назначении правительств стран Европы американским капиталом. – Л. К.)

Репарации и межгосударственный долг исказили структуру мировых финансов как системы обеспечения межстранового торгового оборота (госдолг вырос в 12 раз, его обслуживание съедало 1/3 национальных бюджетов). Новая финансовая архитектура, обслуживающая глобальный переток капитала, требовала отказа от узконациональных интересов в угоду «общему» росту.

Как отметил позже в одной из своих работ Адам Туз, «экономический либерализм» оказался абсолютно несовместим с национализмом, требовал «действительно полной переоценки национальных интересов – не только экономических, но стратегических и политических»[462].

Для погашения внешних (согласно формуле Рокфеллера, «во благо всего человечества») обязательств, за возможность доступа к новому экономическому дефлятору в жертву приносились национальные обязательства (проектность). Конечным плательщиком по американским долгам выступало население стран-должников Европы.

Англия попытается откатиться к довоенному долговому паритету, вернувшись к золотому стандарту (попытка отвязаться от «нефтедоллара»). За Англией последует еще 35 стран, которые, по выражению Поланьи, вынуждены будут «буквально морить себя голодом, чтобы достигнуть вожделенных золотых берегов»[463].

В реальности страны «морили себя голодом» не ради «золотых берегов», а в угоду новой доминантной модели роста. Дилемму, вставшую после Great War перед национальным государством, очень точно сформулирует упоминавшийся выше лидер английских лейбористов Рамсей Макдональд.

30 мая 1934 года (после того как в конце 1933 года Британия остановит выплаты по американскому долгу) Макдональд напишет в своих дневниках: «Платежи, ведущие к нарушению порядка (каким бы он ни был), являются предательством по отношению ко всему миру. Мы вынуждены взять на себя выполнение неблагодарной задачи и положить конец безрассудству, заставляющему нас платить»[464].

Пересмотреть зафиксированный в прошлом долг согласно изменившейся проекции в будущее (градиент), вернуться назад во времени невозможно. Дефляция была попыткой своеобразного выкупа революции, которая могла привести к национальному реваншу (желание «положить конец безрассудству»). «Финансовый термидор» в итоге приведет к социальной контрреволюции.

Факельные шествия будут проходить по всей Европе и Америке. Правый радикализм (фашизм) придет на смену левому (коммунизм), расцвет которого пришелся на войну и послевоенный инфляционный период. В этой главе мы практически ничего не говорили о политических последствиях Великой войны. Делали это сознательно. Задача состояла в том, чтобы показать связность модели, сложность и взаимозависимость системы общественных связей: инфляция, забастовки, безработица, долг, кредит, моральные обязательства, финансовая ответственность, силовые потенциалы…

Если же говорить о политических переменах, то главным драйвером здесь было противостояние национальных и корпоративных интересов. Вопрос заключался в том, кто будет гарантировать новую (уже сложившуюся интернациональную) финансовую архитектуру мира, выстроенную на нефтяном драйвере. Какая онтология ляжет в ее основу, какие институты необходимо создать для ее функционирования, кто будет обеспечивать контур «общей» безопасности.

Ответ на этот вопрос могла дать только новая правоустанавливающая война. Национальное государство (как социальный паттерн, исторический субъект) не хотело сдаваться без боя. Чтобы окончательно сломать исторический хребет Европы (Старый Свет, Вестфальский мир, Венский конгресс, имперство), потребовалась еще одна мировая война, расставившая все по местам. Речь об этой войне (о ее причинах и неизбежности) пойдет в следующей главе.

Глава 8. Drang nach osten

«Добрым словом и револьвером»

Великая депрессия была порождена Первой мировой войной, и именно она показала неизбежность (стала причиной) Второй мировой войны. Обобществление (десубъективация) Старого Света далось Новому Свету очень дорогой ценой. «Общий» долг (глубина кредита, прогнозный горизонт модели), который был выписан под проект (в счет победы в Great War), отодвинул точку окупаемости слишком далеко в будущее.

Финансовый пузырь из «обещаний денег» требовал обеспечения (материальные активы), иначе размывались целевые показатели и проект терял свою реалистичность (социальное обоснование, оправданность). Иначе инвестиции в будущее, сделанные на волне ожиданий победы, превращались в прямые (невозвратные) убытки с последующим банкротством и развалом всей системы общественных отношений (политический дефолт).

Взрывное расширение модели одновременно во времени и пространстве (экспансия) создало внутреннюю разряженную зону (вакуум), которая остро нуждалась в заполнении. Выданные обязательства требовали подтверждения их исполнения (гарантии). Раздутые потенциалы роста необходимо было обеспечить новыми источниками жизнедеятельности (преодоление энтропии) доминантной модели – нефтью (дефлятор цепочки производства стоимости, драйвер расширенного потребления).

Законы термодинамики социально не обусловлены (от политических соглашений и финансовых долгов не зависят), сознание человека идентифицирует энтропию (вселенский порядок) как хаос. Отсюда, повторимся, с неизбежностью следует, что открытая («живая») макросистема не может быть нейтральной по отношению к окружающей среде. Но в данном случае для нас важно, что она не может быть нейтральной и по отношению к окружающим ее другим (иначе организованным) макросистемам.

Шок, испытанный доминантной моделью на рубеже XIX–XX веков, когда объемы добычи русской нефти превысили добычу Пенсильвании (угроза потери «контроля» над будущим), стал частью ее генома.

Как мы отмечали, вопрос с русской нефтью временно закрыли войной 1905 года (потеря КВЖД, уничтожение бакинских нефтепромыслов) и Октябрьской (антилиберальной) революцией 1917 года. Сепаратный мир с Германией лишил Россию контроля над Северной Персией и Босфором (прямой выход в Средиземное море), обещанными ей при вступлении в Антанту. (Условием этих «обещаний» было сохранение английского контроля над бакинскими нефтепромыслами. – Л. К.)

Вопрос американских «нефтяных Балкан» был решен в 1919 году. Накануне Great War (см. главу 6) 2/3 нефтяных концессий Центральной и Латинской Америки принадлежали Англии. США откажутся ратифицировать Версальский договор, но при этом добьются включения в него доктрины Монро – превратят свое «мягкое подбрюшье» в свое «подворье».

Для понимания материальных последствий политического решения, приведем пару цифр. Если за 1919 год в Венесуэле было добыто всего 425 тыс. баррелей нефти, то в 1928 году – уже 105 749 тыс. баррелей (рост на 24 782,1 %). В США за это время добыча выросла всего на 138 %, а в СССР – на 166,2 %[465].

В обмен на признание Англией «нефтяных Балкан» вотчиной Америки Вашингтону пришлось отказаться от программы расширения своего флота, согласившись в итоге на англосаксонский военно-морской паритет. Паритет будет закреплен Вашингтонской конференцией (ноябрь 1921 года – февраль 1922 года), которая одновременно установит режим «открытых дверей» в отношении Китая, лишив тем самым Англию монополии на рынках Юго-Восточной Азии.

Англия примет условия Вашингтонской конференции, прекрасно понимая, что судьба Pax Britannica будет решаться не в американском «подбрюшье», а на Ближнем Востоке, где она по итогам Great War все еще сохраняла контроль. Однако надежды Англии на паритет (англосаксонский дуумвират) были тщетными, судьба «Владычицы морей» решалась не на просторах Мирового океана. Все было определено в тот момент, когда Британия согласилась на двусторонний формат разрешения вопросов своего «военного» долга Great War с Америкой, когда признала доллар эквивалентом фунта стерлингов, единицей оценки своего будущего.

(Просуществовал англосаксонский военно-морской паритет недолго – до Второй мировой войны. В 1940 году США по договору «Эсминцы в обмен на базы» [Destroyers for Bases Agreement] обменяют 50 своих эсминцев времен Первой мировой войны на английские военно-морские базы на Багамах, в Гайане, Ньюфаундленде, Антигуа, Тринидаде, Сент-Люсии и на Бермудах. Британия окончательно превратится в американского сателлита. Заложив свое будущее, рано или поздно приходится отказаться от своего прошлого и настоящего. – Л. К.).

Вашингтонская конференция сформировала послевоенный порядок, разделив мир на Транстихоокеанскую и Трансатлантическую зоны (несостоявшиеся будущие TPP и TTIP. – Л. К.). Первая зона после запуска Панамского канала и доктрины Монро станет сферой доминирования США. Вторую зону Англия, мечтавшая о новом Тордесильясском договоре (в 1494 году разделил мир за пределами Европы на колониальные зоны контроля Португалии и Испании. – Л. К.), попытается сделать своим доминионом в соответствии с имперским форматом Pax Britannica – превратить Персидский залив по примеру Средиземного моря в английское внутреннее озеро.

Мечты Англии была несовместимы с форматом Pax Americana (разные «политические языки» описания действительности). У модели не может быть двух способов связности (система принятия решений), у кредита не может быть двух источников «обещаний денег» (образ будущего, градиент движения), у проекта не может быть двух центров принятия решений (оценка будущего, процент).

После Great War менялись не зоны контроля, а его принципы, менялся весь комплекс общественных отношений по полному кругу, менялся мир. Между Транстихоокеанской и Трансатлантической зоной (в центре нового «мира миров») располагалась Америка. Мировая иерархия теряла евроцентричность. Менялась модель межгосударственных отношений (мировой порядок, принципы определения паритетности макросистем), система оценок и принятия решений.

Кэтрин Фокс Органски и Яцек Куглер в «Военной бухгалтерии» убедительно доказывают, что причиной мировых войн является не нарушение баланса сил и систем коллективной безопасности, а разные темпы роста двух самых могущественных наций (Nation State). Одна макросистема является доминантной, вторая претендует на первенство. Различия в темпах роста двух конкурирующих макросистем дестабилизируют весь комплекс экономических, социальных и политических отношений на международном уровне, ведут к прямому столкновению (поиск нового паритета).

По мнению авторов «Военной бухгалтерии», победителя в столкновении макросистем определяет не силовой потенциал, а способность к полной мобилизации всех своих ресурсов: связность, внутренняя гомогенность общества («индикатор политической способности», в трактовке Органски и Куглера). Маркером победы в столкновении двух макросистем является не исход сражений на поле боя, а последующий рост или деградация одного из двух национальных проектов (чьи правила, чья модель отношений будут доминировать).

Ядерное оружие (паритет, «холодный мир»), по мнению Органски и Куглера, природу и структуру власти не меняет, а значит, оно не меняет принципы и систему принятия решений (модель международных отношений). Истоки войны (поиск нового паритета) и параметры определения победителя в мире «ядерного равновесия сил» остаются прежними[466]. Итоги холодной войны с последующей десубъективацией больших политических систем и деиндустриализацией огромных экономик (распад связности) – яркий тому пример.

На графике 4 хорошо видно, как в результате Great War Америка опережает Англию по валовому внутреннему продукту. ВВП (рост расходов, инфляционный разгон «ожиданий») является тестовым показателем эффективности (конкурентоспособность, мандат на экспансию) макросистемы в параметрах новой доминантной модели отношений. За прорывом следуют резкий спад (Великая депрессия, дефляционный сброс избыточного финансового давления. – Л. К.) и новый рост по экспоненте (расширение долгового пространства. – Л. К.) в результате Второй мировой войны (план Маршалла, Бреттон-Вудские соглашения).

В предыдущей главе мы постарались описать, насколько сложно организован (взаимосвязан) общественный организм развития (макросистема). Как комплексно (по всем направлениям) осуществлялась и осуществляется экспансия новой доминантной модели. Старались обозначить неуловимый в параметрах старой модели отношений процесс, который Адам Туз определил как «заговоры, окутавшие мир зловещей паутиной влияния».

В этой главе постараемся процесс систематизировать. Представить его не в устоявшейся замкнутой системе координат, которая предлагает единственное верное решение в любой сложившейся ситуации – «меньше государства, больше рынка». Попытаемся оснастить сложноорганизованный процесс маршрутизатором, который позволит рационализировать трансформации, происходившие с миром между Первой и Второй мировой войной.

График 4. Динамика ВВП США и Британской империи (по паритету покупательной способности в долл. 1990 года)[467]

План Дауэса, Локарнский пакт, вступление Германии в Лигу Наций под всеобщие аплодисменты, торжество laissez faire, «мир без победителей», корпоративный стандарт, эвтаназия Nation State, свобода, трудолюбие, бережливость… Все это иллюзии. Идеологемы, базовые установки (предмет веры, аксиомы) онтологии нового порядка, обеспечивающие процесс институализации Novus ordo seclorum, процесс создания нового правоустанавливающего субъекта – «супергосударства».

Идея Кейнса о межгосударственной системе учета национальных обязательств под эгидой Лиги Наций, изначально отвергнутая США, позже будет реализована в виде Американского агентства по надзору за валютным рынком (план Дауэса), потом – в виде Банка международных расчетов под эгидой Америки (план Юнга). После Второй мировой войны она воплотится в Бреттон-Вудскую систему, которая закрепит за долларом статус всеобщего эквивалента, кодифицирует общее пространство долга (см. главу 7).

Идея французского премьер-министра Жоржа Клемансо о системе коллективной безопасности для «защиты справедливости» (международные силы, армия Лиги Наций) с опорой на три «великие демократии» (США, Англия и Франция)[468] тоже была изначально отвергнута Америкой. Вместо силовых гарантий США, не обладавшие тогда значимой армией и превосходством в технологиях, настаивали на разоружении и введении механизма общего арбитража (контракт вместо политической воли).

После Второй мировой войны миссию «защиты справедливости» возложит на себя единственная в мире великая демократия с самым большим государственным бюджетом и самой мощной армией. «Единственный великий хранитель морали» (определение Эдгара Гувера) создаст и возглавит военный блок (НАТО) для защиты мира во всем мире («во благо всего человечества»).

С победой в Great War для модели все только начиналось. Впереди (на восток от Рейна) простирался бескрайний «темный континент» – жизненное пространство (бесструктурная гиалоплазма). Освоение этого пространства (обобществление в едином пространстве долга) было условием дальнейшего существования модели. Необеспеченные обещания и, как следствие, завышенные ожидания («чрезмерное жизнелюбие», по определению Гринспена) толкали модель вперед – к русской и арабской нефти, которая стала не только причиной Первой мировой войны, но и привела мир на порог Второй.

Попытка Англии на Генуэзской конференции решить вопрос с бывшей бакинской собственностью, используя финансовое превосходство над Советской Россией, и увязать воедино на своих условиях весь европейский рынок нефти, потерпит крах (ниже об этом подробнее. – Л. К.). Рапалльский договор возродит призрак «Нефтяного союза Европы» (союз Германии и России). Так же (крахом) завершится попытка США получить прямой доступ к нефти Ближнего Востока, используя долговую зависимость Англии.

Вдруг выяснится, что «без старомодных государственных гарантий, обеспеченных сферами интересов и правом экстерриториальности (военное превосходство, primo. – Л. К.), частные банкиры не желают предоставлять сколько-нибудь значительные займы»[469]. Кредиторы 2-го уровня не могут действовать без твердых гарантий со стороны кредитора 1-го уровня, а гарантии 1-го уровня могут быть обеспечены только реальным (ограничен радиусом действия палубной авиации) контролем над пространством инвестиций. Иллюзорность «мира без победителей» (по-новомодному – мира многополярного) станет предельно очевидной всем.

В вопросах межгосударственного кредита (долг, отсроченный, небуквальный, платеж, «обещание») корпоративный принцип («слово джентльмена», контрактное право) с видимой (но все же) очевидностью еще как-то работает. В вопросах нефти (гарантия, материальное обеспечение платежа будущего) новый стандарт отношений без силового контроля на местах (политическое право, имперский принцип) невозможен.

Чтобы окончательно оторвать кредит от обеспечения, подчинить дефлятор целям развития и получить возможность проектировать будущее под заданные параметры (делать деньги под будущую прибыль без учета сбережений), потребуется целый ряд событий и мировых (эмпирика, пробы и ошибки) потрясений. Ниже просто перечислим.

Великая депрессия. Вторая мировая война – создание «супергосударства». Переформатирование Ближнего Востока – изгнание Англии, неоколониализм. Включение советского проекта в общую модель – денежная реформа Хрущева, Карибский кризис, концепция мирного сосуществования (позже – устойчивого развития), нефть и газ в обмен на трубы. Победа США в Третьей мировой (холодной) войне – развал СССР. Большая приватизация – теория Де Сото о юридической природе капитала, рыночное освоение советского наследства…

Модели предстояло пройти очень долгий путь к своей цели – пространство «общего» долга (подробно говорить об этом будем уже во второй книге). Но начало этому пути положило понимание одного простого факта: если речь идет о жизненной (to be, or not to be) необходимости, «доброе слово» (мировоззренческое обоснование нового порядка – онтология) лучше нести народам мира не только с Библией, но и со Smith & Wesson в руках.

От Great War до Great Depression

Понимание общей природы Первой и Второй мировых войн (англо-американское противостояние) и их взаимосвязи через Великую депрессию принципиально важно для понимания становления модели, ее превращения в доминантную, общемировую систему отношений (Pax Americana). Уинстон Черчилль, который после окончания Great War писал о наступлении «благословенных времен» для всего мира, в 1945 году (через 15 лет) будет говорить о «второй Тридцатилетней войне», связывая воедино обе мировые.

Тот факт, что катализатором обеих войн выступала Германия, лишнее доказательство их единства, но с одним существенным различием. В Первой и Второй мировых войнах участвовали две разные Германии (чуть ниже расскажем об этом подробнее. – Л. К.).

Как мы писали ранее, план Дауэса открыл Германии путь в Лигу Наций, а главное, он открыл Германию для американского кредита («общий» долг). Вестернизация Германии (Mitteleuropa) с ее военно-плановой экономикой была главным призом модели в Great War (мост на пути в Россию), так как союзники США были кооптированы в американское долговое пространство еще в ходе этой войны.

Представленная таблица наглядно иллюстрирует американские внешнеполитические приоритеты в период между двумя мировыми войнами (таблица 16).

Таблица 16. Иностранные инвестиции США, декабрь 1930 года (в млн долл.)[470]

Общий объем американских инвестиций в Латинскую Америку и Канаду почти в два раза превосходил объем инвестиций в Европу, а прямых инвестиций – в четыре раза, что с учетом доктрины Монро выглядит закономерно. Удивительным представляется сопоставимый (почти равный) объем американских инвестиций в три союзные США по Great War страны (Англия, Франция, Италия) и Германию, при этом «немецкие» инвестиции по госгарантиям (кредит 1-го уровня) в 1,3 раза превысили объем союзнических.

Удивительным немецкое «превосходство» представляется только в формате Pax Britannica, в формате Pax Americana оно логично и оправданно. Модель срочно нуждалась в новых активах под выписанные в ходе войны «обещания денег» (Liberty Bonds). После освоения Франции и Англии дать их быстро могла только Германия.

План Дауэса запустил очередной круговорот американских обязательств по принципу игры с нулевой суммой, переоформляя национальные долги Старого Света в «общий» долг модели. Органичный рост промышленного потенциала США на военных заказах для стран Антанты закончился еще в 1916 году (см. главу 7), у денежного потока не было другого содержания, кроме европейских активов.

Европейский круговорот американских обязательств по плану Дауэса работал следующим образом: Америка выдала синдицированный кредит Германии, которая использовала его для стабилизации марки (подчинение внутреннего долга внешнему. – Л. К.) и выплаты репараций странам Антанты, а они направляли полученные от репараций средства на погашение своего долга Америке, которая реинвестировала их в немецкую промышленность (иллюстрация 40).

Иллюстрация 40. Движение средств частных займов и военных долгов после Первой мировой войны по плану Дауэса

Государственный кредит США (долг 1-го уровня), выписанный в счет победы в Great War, конвертировался в немецкую собственность американских частных компаний (долг 2-го уровня)[471]. К началу 30-х годов сумма частных инвестиций в Германию составила примерно 27 млрд марок, 70 % из них были американскими. Проект строительства Mitteleuropa переходил из формата Nation State в корпоративное пространство, из немецкой зоны ответственности в «общую» американскую.

Чарльз Хайэм в своей знаменитой работе «Торговля с врагом» приводит широкий список немецких компаний, попавших под контроль американцев в ходе реализации плана Дауэса[472]. Мы сделаем акцент на концерне I. G. Farben, находившемся под контролем Standard Oil of New Jersey. В годы Второй мировой войны I. G. Farben производил 100 % синтетического каучука Германии, 95 % токсичного газа (в том числе для концлагерей), 84 % взрывчатки, 70 % пороха, 46 % авиационного топлива и 33 % синтетического бензина[473].

В Первую мировую войну Германия вступала как страна традиции, противник модели, ее антагониста. Во Вторую мировую войну она вошла как авангард, передовой отряд (протагонист) модели в ее движении на восток (Drang nach Osten). В этом смысле раздел Германии после Второй мировой войны на Восточную и Западную (ГДР и ФРГ) не был искусственно изобретенным США и Англией политическим конструктом.

Германия Great War (Германия Бисмарка) была рождена не Саксонией или Баварией, а юнкерством (земельная аристократия Восточной Пруссии). У Германии Бисмарка была своя гражданская война условного «Севера» и «Юга» (минеральная и биологическая энергия, Corporate State и Nation State) – Семинедельная Австро-прусская война. Перефразируя графа Мирабо, не Германия создала сильнейшую армию в Европе, а прусская (крестьянская) армия нарастила в 1866 году площадь своего расквартирования.

Накануне подписания плана Дауэса, 28 июля 1923 года, посол Англии в Берлине лорд д'Абернон опишет в своем дневнике беседу с «одним из ведущих политиков Германии» (без упоминания его имени): «Он говорит, что теперешнее положение прямо противоположно положению 1914 года. Если промышленность Рура останется под контролем Франции (…), то Восточная Германия станет большевистской и образует содружество с Россией»[474].

Один из творцов плана Дауэса с немецкой стороны, министр иностранных дел Германии Густав Штреземан, выступая в Осло по случаю вручения ему Нобелевской премии мира за Локарнские соглашения (следствие подписания плана Дауэса), будет говорить о поражении старой (патернализм) и победе новой (laissez faire) Германии. Новую конструкцию Европы он назовет исполнением предвидения Каролингов о воцарении «Мира Божьего» (лат. Pax Dei) и окончательном прекращении кровопролитных войн на Рейне.

Здесь важен исторический контекст (символика) слов Штреземана. Империя Каролингов, которую историки рассматривают как преемницу Рима, была империей франков. Немецкий дух ассоциируется не с Каролингами, а с битвой в Тевтобургском лесу, когда германские племена разбили непобедимые легионы Рима. Германским союзом была возникшая после Каролингов Священная Римская империя с гербом в виде двуглавого орла, развернутого и на Запад, и на Восток (Mitteleuropa).

Локарнские соглашения закрепили западные границы Германии, оставив открытыми восточные. Орлу отрубили одну из голов, развернув Германию nach Osten. Жорж-Анри Суту считал, что вестернизация Германии началась даже не с плана Дауэса, а еще в Версале[475]. До Great War равновесие Европы держалось на франко-российском союзе против Германии, после плана Дауэса и Локарнских соглашений Франция превратилась в тыловое обеспечение модели, а Германия – в ее передовую линию фронта.

Доказательством тектонического сдвига в мироустройстве Европы (новая модель связности) станет отказ Коминтерна от концепции пролетарской революции. Ставка в борьбе с империализмом будет сделана не на рабочих, а на прогрессивное крестьянство (биологическая и минеральная энергия). Борьба за социалистической будущее перенесется из промышленной Европы в сельскохозяйственные Китай, Персию, Индию и Турцию.

Плану Дауэса (ассимиляция Старого Света в пространство американского долга) предшествовала попытка Англии выстроить в Европе свою систему безопасности по аналогии с Вашингтонской конференцией, которая в обход Лиги Наций создала такую систему в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Это была попытка Англии подстроить Pax Britannica под меняющуюся модель отношений. Инструментом новой связности Европы Лондон хотел сделать все тот же вопрос репараций и долгов Great War.

Роль опорного звена английской (антиамериканской) версии долговой модели Европы отводилась, как и в плане Дауэса, Германии. Источником новой стоимости должны были стать Россия и вновь созданные («вырезанные из сердца» Германии, России и Австрии) страны Восточной Европы (санитарный кордон между Берлином и Москвой). Базовым условием английской модели было признание Россией царских долгов Антанте на общую сумму 7,5 млрд долл. (113,5 млрд в эквиваленте 2021 года)[476].

Суть английской версии плана Дауэса состояла в том, что начальным инвестором (кредит 1-го уровня) новой европейской связности должен был выступать не Уолл-стрит, а Сити. Россия получала у Лондона государственный заем, заказывала на него в Германии локомотивы и станки (программа индустриализации, план ГОЭЛРО). Германия вырученные деньги направляла на выплату военных репараций Франции, что позволяло ей взять у Лондона кредит в 700–800 млн фунтов стерлингов (53 млрд долл. в эквиваленте 2021 года)[477].

Оформить английскую модель Европы должна была Генуэзская конференция, которой предшествовали две установочные встречи в верхах. Первая прошла в Брюсселе (октябрь 1921 года), где по инициативе Лондона была принята резолюция, требующая от Москвы признать дореволюционные долги в обмен на продовольственную помощь (разгар голода в России). По мнению делегатов, это позволяло возродить международную торговлю (вписать Германию и Россию в послевоенную модель Европы. – Л. К.). Как было заявлено русским, международный кредит «требует доверия»[478].

Второй установочной встречей станет Верховный совет Антанты в Каннах 4 января 1922 года, где Англия предложит провести отдельную (вне Лиги Наций) конференцию с участием пораженных в правах Германии и России (будущая Генуя). В Каннах будет принято базовое условие английской версии плана Дауэса, которое, с одной стороны, опиралось на вестфальские принципы (имперский мир суверенитетов), а с другой – несло в себе существенное их изменение.

Верховный совет Антанты в Каннах подтвердил, что государство (Nation State) не имеет права вмешиваться в организацию систем собственности и экономического порядка (связность) внутри другого государства, но защита иностранных инвестиций и безопасность валютных операций должны стать приоритетом национальной политики. В случае согласия Советской России с этим условием ей обещали принятие в международное сообщество («цивилизованный мир». – Л. К.)[479].

Схематично английский вариант «цивилизованного мира» выглядел следующим образом: русские сырьевые ресурсы (главным образом нефть) должны обеспечить промышленный рост Германии и Франции, закрыв тем самым исторический рейнский конфликт (Pax Dei). Себе Англия отводила в этой схеме самую сложную задачу: выстроить финансовую архитектуру новой Европы. Закредитован (капитализирован) Pax Dei должен был в пространстве не американского, а английского долга.

Казалось, что к открытию конференции в Генуе (10 апреля 1922 года) все разногласия были преодолены, все принципы сформулированы. Англия готовилась к триумфу, но закончилась Генуя ее крахом. Советская Россия (несмотря на голод) отказалась признавать имперский долг и заключила с Германией сепаратный Рапалльский договор, который многие историки, как мы уже писали (см. главу 6), считают продолжением Брест-Литовского договора.

Очередной, возникающий в который уже раз (начиная с предложения Вильгельма II Николаю II создать «нефтяной» ЕС) призрак русско-немецкого союза Ллойд Джордж охарактеризовал тогда так: «При общей численности населения более 200 млн человек сочетание технического превосходства Германии с природными запасами и трудовыми ресурсами (дешевый, в логике модели, крестьянский труд. – Л. К.) России представляло собой ужасную опасность для мира в Европе»[480].

После провала Генуи Британия предпримет последнюю попытку вырваться из-под долгового диктата США и взять инициативу на себя. Глава МИД Британии Артур Бальфур подпишет отказ от всех финансовых претензий к союзникам, за исключением выплат Англии в адрес США[481]. Таким образом, Лондон попытается сохранить за собой контроль над репарационными выплатами Германии, удержав проект послевоенной реконструкции Европы в своих руках. Америка отвергнет (Франция тоже) инициативу Бальфура[482], Лондон вынужден будет вступить в двусторонние переговоры с США по долгам Great War, согласиться тем самым со статусом финансового агента Америки в Европе.

В Генуе рухнула не английская версия плана Дауэса, посыпалась вся Британская империя, рухнул Pax Britannica. Восстание Ганди, национальное движение в Египте и Ирландии, уход Англии с Галлипольского полуострова под давлением войска Ататюрка, вернувшего Турции контроль над проливами. Отказ доминионов (Канада, Южная Африка и Австралия) в помощи метрополии с формулировкой: все проблемы империи решены Вашингтонской конференцией. Военный переворот в Греции, приход фашистов к власти в Италии…

Венцом событий, вызванных крахом Генуи, стала оккупация Рура Францией, которая лишилась гарантий по выплатам репараций как со стороны Англии, так и со стороны США. Проблемы нарастали снежным комом. Германия (центральное звено плана Дауэса и новой конструкции Европы. – Л. К.) оказалась на грани полномасштабной гражданской войны[483].

В Саксонии к власти пришли левые социалисты и коммунисты, Берлин направил туда для наведения порядка регулярные части рейхсвера. В Гамбурге произошла попытка коммунистического переворота, поддержанная выдвижением к польской границе мобильных отрядов Красной армии во главе с офицерами, говорящими на немецком языке. В Мюнхене «пивной путч» Гитлера и Людендорфа пришлось разгонять шрапнелью.

Провал английского плана увязки военного долга и репараций вынудил участников конференции в Генуе принять решение о переходе на золотой стандарт, который воспринимался как единственный способ противостояния долговому прессу США. В реальности давление только росло. ФРС США секвестрировала выросший поток «золотых» платежей в страну, сдерживая эмиссию своих банкнот («дорогого» доллара). От политики «открытых дверей» (свободный переток капитала) США не отказывались, но «открыты» двери были только в одну сторону (One-way ticket).

Под гнетом доллара страны Европы вынуждены были еще сильнее ограничивать свои проектные показатели в надежде удержать курсовую разницу для выплаты внешних долгов – секвестировали программы национального роста (сокращение бюджетных расходов). Как выразился Карл Поланьи, «буквально морили себя голодом». В полном соответствии с теорией долговой дефляции Фишера, будущее Европы конвертировалось в настоящее Америки.

Давление доллара в ходе запущенной в 1920 году дефляционной петли («финансовый термидор») росло, влияние США на внутриполитические процессы в Европе, как предсказывал Троцкий, увеличивалось. Германия впала в кому. Франция получила свой grande peur[484] и вынуждена была принять решение о деоккупации Рура. Англия отказалась от суверенной позиции, к власти в стране пришли лейбористы во главе с Макдональдом, изгнанным ранее из правительства за поддержку вильсоновского «мира без победителей».

Период с момента провала Генуи до принятия плана Дауэса (1922–1924) наиболее точно отражал принципы функционирования новой доминантной модели, которые Туз определил как «заговоры, окутавшие мир зловещей паутиной влияния». Глава внешнеполитического ведомства США Чарльз Эванс Хьюз в разговоре с д'Аберноном назвал этот период «хаосом», который необходим Европе для принятия «справедливого решения»[485].

В этом периоде отражена вся драма европейской истории следующих двух поколений, приведшая в итоге ко Второй мировой войне. Здесь родился Союз угля и стали (нынешний вариант Pax Dei. – Л. К.). Здесь взошла звезда будущего создателя федеративной Германии Конрада Аденауэра, занимавшего пост мэра оккупированного англичанами Кельна (столица Рейна).

Основной идеей Аденауэра станет ограничение «авторитарного влияния Пруссии» на «энергичных, свободных от национальных предрассудков» жителей Рейнской области. По мнению Аденауэра, это должно было создать равновесие в рейхе, что позволило бы Германии стать частью нового европейского порядка (Corporate State)[486].

О причинах генуэзского провала (слом наследства Венского конгресса, крах европейской политической традиции) написано много исследований, но за скобками основной линии напряжения всегда остаются два факта.

Факт первый: накануне Генуи Америка начнет, по соглашению с большевиками, широкомасштабные поставки зерна в Россию, лишив Лондон его главного козыря (голод) в переговорах с Москвой. Факт второй: тогда же (в 1921 году) Америка подпишет с Германией сепаратный мирный договор, дополненный уже после Генуи соглашением о создании американо-германской комиссии по репарациям (помощь в выплате долгов)[487].

Соглашения США с Германией и Россией приведут Европу к плану Дауэса и положат начало американской экспансии на Ближний Восток. Германия станет лазейкой, которая откроет США доступ к арабской нефти (обеспечение кредита, выписанного под победу в Great War, новые потенциалы роста модели). Россия станет инструментом принуждения Англии к глобальному нефтяному соглашению – Международный нефтяной картель («семь сестричек», Соглашение «Как есть» – англ. As is).

В случае с Германией речь идет о 25-процентной доле Deutsche Bank в Turkish Petroleum (бывшая концессия Багдадской железной дороги), из-за которой разгорелась Великая война. В случае с Россией – о визите главы «Азнефти» и «Нефтесиндиката» (монополист экспорта советский нефти) Серебровского в США, встрече с Рокфеллером, товарном кредите и начале демпинговых поставок русской нефти через сбытовые организации Standard Oil, что позволит американцам развязать ценовую войну с англичанами на рынках Европы и в Индии.

(Выше мы уже писали о визите Серебровского (см. главу 6), здесь обратим внимание лишь на то, что этот визит совпал по времени с принятием плана Дауэса и смертью Ленина – завершение «немецкого контракта», Брест-Литовское наследие. – Л. К.)

Американская политика «открытых дверей», в отличие от Китая (Вашингтонская конференция), на Ближнем Востоке потерпела крах. Сформированная странами Европы (имперский принцип, система версальских обязательств), Turkish Petroleum (первый международный нефтяной картель. – Л. К.) обладала концессией на разработку нефти на всей территории бывшей Османской империи. Участие в Turkish Petroleum станет для США единственным вариантом доступа к арабской нефти.

Летом 1919 года (Версальский договор только-только подписан) Standard Oil of New Jersey обратится к правительству США с просьбой о содействии в получении месопотамской концессии. Правительство ответит на просьбу, что оно действует от имени всей нефтяной промышленности Америки, а не отдельных ее компаний. Госдепартамент США вскоре отправит по этому поводу запрос правительству Англии и получит ответ, что до окончательного определения статуса Месопотамии нефтяные экспедиции туда запрещены[488].

В ноябре 1921 года американские компании подадут в Госдепартамент США уже коллективное прошение о поддержке экспедиции группы геологов в Месопотамию. На что получат новый ответ: «Как только Государственный департамент узнает, что власти Месопотамии предоставляют или могут предоставить разрешение на нефтеразведку на этой территории, вам будет сообщено об этом немедленно»[489].

Англия не пустит США на свои, пользуясь терминологией Трамери, «нефтяные Балканы». Лондон сочтет это справедливой платой (размен: баш на баш) за включение доктрины Монро в статут Лиги Наций и свой уход из американского «мягкого подбрюшья». Модель вынуждена будет окончательно облачиться в «национальный мундир» и вступить в политические игры с Британией[490].

Здесь надо напомнить, что за год до коллективной петиции американских нефтяных компаний Англия в Сан-Ремо передала немецкую долю Turkish Petroleum Франции. Одновременно Лондон на правительственном уровне договорится с Парижем о совместных действиях относительно любых нефтяных концессий Старого Света. Эти договоренности должны были стать частью английского (антиамериканского) варианта плана Дауэса по финансовому переформатированию Европы.

После провала в Генуе Англия вынуждена будет согласиться с присутствием США в Месопотамии. В июле 1922 года начнутся переговоры по поводу вхождения американских компаний в Turkish Petroleum. Представителем американских нефтяных компаний на переговорах будет избран президент Standard Oil of New Jersey Уолтер Тигл, но действовать он должен был, по требованиям Госдепа США, под правительственным контролем.

Перед началом переговоров глава американского Форин-офис» Хьюз на встрече с Тиглом поставит условие: «…любое соглашение касательно практических вопросов по этому делу должно быть заключено лишь в предварительном порядке и подлежит утверждению государственным департаментом»[491]. Тигл сообщит об этом председателю Anglo-Persian Oil Company Чарльзу Гринуэю и получит ответ: «…обсуждение не отразится неблагоприятно <…> на правах обеих сторон и на одобрении соответствующих правительств»[492].

Иллюстрация 41. Корпоративная структура Iraq Petroleum Company Limited и связанных с ней компаний

Переговоры завершатся через шесть лет – в 1928 году. В Turkish Petroleum, переименованную позже в Iraq Petroleum, войдут пять американских компаний во главе со Standard Oil of New Jersey (в итоге их останется две). Они примут на себя картельные обязательства по совместным с английскими компаниями действиям на всем Ближнем Востоке под государственным патронажем. Установится воображаемый паритет (дуумвират) Америки и Англии.

Почему воображаемый? Потому что в том же 1928 году три ведущие нефтяные компании мира (Standard Oil of New Jersey, Anglo-Persian Oil Company и Royal Dutch Shell) заключат Акнакаррийское соглашение «Как есть» [As is]. Так на свет появится Международный нефтяной картель (МНК), который долгое время будет определять квоты добычи нефти, объемы продаж и цены конечного продукта на всех мировых рынках.

Сегодня МНК воспринимается как чисто коммерческий (неправительственный) сговор, на создание этого восприятия было потрачено много сил, трудов и исследований. В реальности же МНК был прямым институтом модели, включая ее политический контур в виде американского государства, что становится очевидным даже после беглого просмотра доклада Федеральной торговой комиссии США о деятельности МНК[493].

6 мая 1952 года на специальном заседании консультативного комитета по разведке, на котором рассматривались последствия в случае публикации этого доклада, глава ФБР США Джон Эдгар Гувер скажет, что в нем содержится много фактов, выводы из которых снабдили бы русских превосходным пропагандистским материалом[494].

Итоговый вердикт комитета по разведке был таков: «Опубликование этого доклада <…> будет способствовать достижению советских целей во всем мире и препятствовать достижению внешнеполитических целей США, особенно на Ближнем и Среднем Востоке, нанесет ущерб международным отношениям и стратегическим интересам США…»[495]

Доклад перед публикацией подвергнут цензуре, в частности из него будет изъят весь раздел об иранской нефти (вытеснение Англии). Начатое по материалам доклада уголовное дело будет переквалифицировано в гражданский иск. Для этого потребуется отдельное письмо президента Гарри Трумэна к генеральному прокурору Джеймсу Макгрейнери, написанное им в апреле 1953 года с просьбой «прекратить разбирательство в большом жюри»[496]. Гражданский иск потом спустят на тормозах, а большая часть готовивших доклад сотрудников Федеральной торговой комиссии США будет уволена или переведена на другую работу.

Подробнее о создании МНК и механизмах его действия, включая нефть СССР, будем говорить в последнем разделе этой главы. Здесь отметим только, что к 1928 году модель решила все свои проблемы и установила полный (операционный и товарный) контроль над главным ресурсом будущего планеты, получила возможность регулировать глубину глобального кредитного пространства (объем обязательств, «общий» долг).

Военные «обещания денег» (доходы будущего) получат обеспечение на долгие годы вперед, однако выстраивание новой конструкции (сопротивление старого, имперского, мира) потребовало и еще потребует очень много времени и сил. Модели придется преодолеть новый системный (регуляторный) кризис – Great Depression…

От Great Depression к Great State

Несмотря на схожесть симптоматики Долгой и Великой депрессий, в контексте модели они различаются концептуально. Первая была дефляционным срывом долга 2-го уровня (коммерческие обязательства, «чрезмерное жизнелюбие»), разрешалась она в каждом национальном контуре отдельно. Вторую вызвал дисбаланс долгов 1-го уровня (межгосударственный кредит), поэтому выход из ситуации требовал пересмотра системы международных отношений.

Межгосударственный аспект дефляционной петли Фишера был новым вызовом для модели, требовал отработки ранее выработанной моторики на принципиально ином уровне, затрагивал качественно иные механизмы общественной структуры человечества в логике взаимодействия разных макросистем (разные способы преодоления энтропии). Для данного исследования Great Depression интересна прежде всего именно этим аспектом.

В случае с Великой депрессией (впрочем, как и с Долгой) называют множество причин, вызвавших глобальный кризис. Здесь и отказ от золотого стандарта Британии, и послевоенный кризис сельскохозяйственного перепроизводства в США, и попытка Германии в обход Версальских соглашений заключить таможенный союз с Австрией (скрытый аншлюс, Mitteleuropa), и отказ Франции поддержать американский мораторий по выплате военных долгов и репараций.

Лес не всегда виден за деревьями, за множеством предполагаемых причин Великой депрессии теряется суть. Суть в том, что все эти причины являются прямым следствием плана Дауэса. Если быть точнее, следствием попытки США выстроить корпоративный формат регулирования международных отношений («мир без победителей») в отсутствие общего (единого) юридического контура (он же контур безопасности). Попытки заменить бухгалтерией сложный комплекс общественных связей в условиях правового разнобоя кредитных отношений (субъектность Nation State в оценке своего будущего).

Когда Госдепартамент США настоял на привлечении займов для Германии под план Дауэса, Морган потребовал установить приоритет требований своих держателей облигаций над претензиями правительства Франции. Смысл требований был в предоставлении гарантий на случай объявления Германией дефолта по репарациям. Гарантий, что Париж вновь не двинет свои войска в Рур, чтобы поддержать свою платежеспособность. Внешняя и внутренняя политика Франции будет поставлена в зависимость от американских коммерческих интересов.

Накануне подписания плана Дауэса Хьюз объяснял немецкому послу в Вашингтоне Отто Видфельту, что на государственном уровне США не могут взять на себя ответственность ни за один заем для Германии, потому что «это приведет к борьбе законодательной и исполнительной власти за контроль над внешней политикой Америки, но… Но правительство США может содействовать согласованию позиций европейских стран и поощрять мобилизацию частного (американского. – Л. К.) капитала»[497].

Чуть позже Хьюз скажет уже американскому послу в Британии Франку Келлогу, что в случае, если правительство Франции потребует дать ей право наложения военных санкций на Германию, «вы можете сказать, что у вас нет полномочий говорить от имени правительства, но исходя из того, что вы знаете о взглядах американских инвесторов, получение кредитов для вас в США будет невозможным»[498].

План Дауэса расколол коалицию Антанты и Уолл-стрит по соглашению о едином регламенте военных закупок, посредником в которой выступала Англия. Заключенная в 1915 году сделка была пересмотрена. Государственный долг Англии и Франции (1-й уровень), в соответствии с планом Дауэса, будет конвертироваться в американский коммерческий долг (2-й уровень) и инвестироваться в промышленность Германии.

К началу Великой депрессии сумма выплаченных Америке военных долгов Антанты (2 млрд долл.) почти полностью соответствовала общей сумме кредитов, которые США выдали Германии после войны, и это было отнюдь не совпадением[499]. Средства двигались по замкнутому кругу (игра с нулевой суммой), а эффекты промышленного роста Германии фиксировались в долговом пространстве США (американский проект «общего» будущего).

Конструкция требовала прямого политического (юридического и силового) контроля за должником, но кредитора она тоже ставила в жесткую зависимость. Как ранее в одном из разговоров заметил Штреземан: «Нам надо набрать столько долгов, чтобы кредитор понимал, что крах заемщика создаст опасность для его собственного существования»[500]. В случае с планом Дауэса речь шла о новом мировом порядке с доминирующей ролью в нем США (primo).

К 1929 году стало понятно, что Германия не сможет выполнить предусмотренное планом Дауэса увеличение размеров выплаты репараций. Подобный сценарий вел к необходимости увеличения частного долга Германии перед Уолл-стрит и росту стоимости его обслуживания. Депрессия наступала неумолимо, на Уолл-стрит уже произошел обвал, который многие считают предвестником Великой депрессии, ее фактическим началом.

За два дня (28–29 октября 1929 года) индекс фондовой биржи Нью-Йорка потеряет 68,9 пункта, или 23,05 %. В абсолютном выражении двухдневные потери составили рекордные 16 млрд долл.[501], а к середине ноября они достигли 26 млрд (412 млрд долл. в эквиваленте 2021 года), превысив военные затраты[502].

Чтобы остановить раскручивающуюся спираль дефляции, США вынуждены были инициировать новые переговоры по военным долгам и репарациям, результатом которых стал подписанный в январе 1930 года план Юнга.

«Деполитизация системы выплат» (официально озвученная США цель нового плана. – Л. К.) означала еще большее увеличение долговой нагрузки стран Антанты и облегчение кредитных условий Германии. По плану Юнга Франция могла рассчитывать на 40 % изначально утвержденной суммы репараций, а Англия – на 22 %. В 1919 году соотношение суммы репараций по отношению к сумме американских долгов Антанты составляло 3:1, после принятия плана Юнга оно практически сравнялось (игра с нулевой суммой).

Откровенно прогерманский характер плана Юнга и послевоенной политики США станет еще более очевидным, когда Герберт Гувер предложит ввести мораторий на выплату военных долгов и репараций, чтобы остановить надвигающийся кризис неплатежей (таблица 17).

Таблица 17. Мораторий Гувера и «политические долги», июнь 1931 года (в тыс. ф. стер.)[503]

Из представленной таблицы хорошо видно, что самые высокие потери от моратория должна была нести Америка, но немецкий профицит с лихвой перекрывал их. В Европе предложенный Гувером мораторий воспринимался именно так, как прогерманский, что и станет причиной отказа от него Франции.

Иллюстрация 42. Джозефина Бейкер танцует чарльстон в Фоли-Бержер, Париж, 1926 год

У Долгой и Великой депрессий была одна общая причина – «чрезмерное жизнелюбие», разгон обещаний кредиторов 2-го уровня (ООО) на волне военной победы («тестирование новых возможностей роста»). У Долгой депрессии был «позолоченный век», у Великой – «ревущие 20-е». Взрывной рост потребления и закредитованности общества. На волне фиктивного изобилия шло закономерное (внешне обусловленное) падение уровня социальной ответственности элит (показная, помпезная роскошь) и общей нравственности (брызги шампанского, желтый «Бьюик», бутлегерство, мафия, проституция, легализация гомосексуализма, третий пол…).

«Ревущие 20-е» не были исключительно американским явлением («Однажды в Америке»). Через «общее» пространство долга менялось общемировое соотношение затрат и прибылей. Менялась несущая конструкция («хлеба и зрелищ») любой социальной макросистемы, обеспечивающая ее устойчивость (гомогенность, общественный консенсус). Менялась структура цен «общей» социальной стабильности, шел подъем индустрии развлечений (джаз, чарльстон, кино, радио, спорт, реклама, экспрессионизм, сюрреализм, массовый маркетинг).

Во Франции это были années folles («сумасшедшие годы»), в Германии – golden twenties («золотые 20-е»). Шампанское лилось рекой в Лондоне, Париже, Берлине, Сиднее, Буэнос-Айресе, Мехико. На фоне чудовищной разрухи и голода в провинции в столицах кипело «жизнелюбие». Город как ржавчина пожирал деревню, рынок (спрос и предложение) – традицию (христианство и милосердие).

Золотой стандарт, введенный Генуей с целью избежать роста внешнего долга стран Антанты из-за роста курсовой разницы с долларом, сокращал программы национального развития, ломал социальный ландшафт Nation State в пользу элитного потребления. В год отказа от «золотых оков» (последний год действия стандарта) Банк Англии рекомендовал сократить бюджет страны на 11 % (с 885 до 788 млн фунтов стерлингов). Львиная доля этих сокращений приходилась на социальные выплаты и пособия по безработице.

Выплаты по раздутому в годы войны «общему» долгу сначала концентрировались в местных центрах принятия решений (администрации ООО), а потом перетекали за океан (коррупционное обогащение в обход социальных норм, конвертация власти в деньги, денационализация элиты в рамках корпоративного стандарта общественных отношений). По подсчетам Джона Гэлбрейта, в 1929 году 5 % населения США сосредоточили у себя 1/3 личных доходов, «казалось, что Уолл-стрит пожирал все деньги мира»[504].

Это был очередной период политики «дешевого» доллара, обилие ликвидности в мировой экономике обеспечивалось не столько эмиссией ФРС, сколько долгами 2-го уровня (деривативы первичных обязательств). Шел постоянный рост биржевых ставок по долгам 1-го уровня в игре на перспективах поглощения активов Старого Света (расширение кредитного горизонта, рост объемов изъятия доходов будущего).

Деньги поступали не напрямую на фондовый рынок, а через брокеров, кредитовавших игроков под залог покупаемых ими акций до востребования (англ. call loan) с обеспечением всего в 10 %[505], то есть на каждый внесенный доллар брокеры выдавали кредит в 9 долл. («пирамида Понци»). При ставке ФРС в 3,5 % доходность таких кредитов к концу 1928 года достигала 12–15 %[506].

Общий объем брокерского кредитования вырос с 1,5 до 6 млрд долл. (95 млрд в эквиваленте 2021 года). Спекулировали («радовались жизни») не только банки, но и все крупнейшие корпорации Америки. Standard Oil of New Jersey, к примеру, выдавала ежедневно call loan на сумму 70 млн долл., а General Electric – более 100 млн долл.[507]

Вздувался огромный пузырь вторичных обязательств на и без того раздутых военных долгах 1-го уровня. Кредитное плечо (оценка будущего) намного превысило проектный горизонт планирования (предсказуемость будущего, градиент развития). Ситуацию усугубляло сокращение военного заказа и связанный с этим спад объемов производства в реальном (не финансовом) секторе экономики.

За первые три года Great Depression падение промышленного производства в США составило 46 %, в Англии – 23 %, во Франции – 24 %, в Германии – 41 %. Оптовые цены упали в среднем на 33 %, а объем внешней торговли – более чем на 60 %[508].

Потенциал «ревущих 20-х» (элитное потребление) исчерпал себя. Развитие потребительского кредитования (installment buying) и взрывной рост рекламы (рекламный бюджет крупных корпораций достигал размера фонда заработной платы) уже не обеспечивали рост потребления. Как писал Дэвид Кеннеди, без зарубежных рынков и перераспределения покупательной способности внутри США от элитных и городских слоев в пользу сельского населения (создание среднего класса. – Л. К.) модель развиваться больше уже не могла, достигнув границ роста в пределах своей макросистемы[509].

Ограничить эмиссию долга 1-го уровня и заставить ООО заплатить за «чрезмерное жизнелюбие» (как поступил Грант в Долгую депрессию) США уже не могли. Под удар попадали не просто зарвавшиеся кредиторы 2-го уровня, а вся международная система долгов и репараций, выстроенная после Great War. Под удар попадала корпоративная конструкция «мира без победителей», пространство общего долга, обеспечивающее господство Америки (primo) в этом мире, мире личной выгоды.

План Дауэса превратил американские корпорации из структурных подразделений (звеньев) модели в ее агентов (первопроходцев) за пределами политического ядра проекта. Под прикрытием политически бессубъектной корпоративной среды шла экспансия определенной (облаченной в звездно-полосатый национальный мундир) макросистемы, обеспечивающей новую модель связности ресурсов поверх существующих национальных границ (денационализация и десуверенизация осваиваемого пространства).

Great Depression поставила перед моделью новый вызов – задачу, требующую своего решения и закрепления его на институциональном уровне. Международный формат «общего» долга (разные политические и валютные системы внутри единого корпоративного стандарта) менял принципы (не систему. – Л. К.) распределения эффектов «общего» роста.

В корпоративную, органически бессубъектную среду оказались вовлечены кредиторы 1-го уровня – политические «я», способные субъектно эту среду менять, воздействовать на систему распределения эффектов. Оккупация Францией Рура в ответ на несогласие США увязать режим выплаты репараций с военными долгами Антанты служила тому примером.

Инфляционный разгон экономики в пределах Nation State (социальный паттерн, устоявшаяся макросистема) ведет к росту его конкурентоспособности за счет девальвации (списания) внутреннего долга и снижения стоимости своего будущего по отношению к будущему других макросистем (курсовая разница, преимущество в экспорте). Когда разгон превышает прогнозный потенциал, размывая проектные показатели модели, включается обратный процесс: дефляция долга, переезд стоимости из будущего в настоящее (подробнее о дефляционной механике см. главу 3)[510].

В условиях правового разнобоя (разные макросистемы) функционально модель на системном уровне не меняется, меняются общественно-политические последствия распределения эффектов роста. В контуре одной макросистемы (Nation State) эффекты перераспределяются за счет социальной дифференциации общества (имущественное и правовое неравенство). При взаимодействии разных макросистем в общем пространстве долга перераспределение идет за счет межгосударственной дифференциации – дефляционный рост одной макросистемы за счет другой («экспорт нищеты»).

Как этот механизм работает, мы показали на примере стран Антанты, которые через золотой стандарт и сокращение национальных программ роста пытались удержать размер выплат по внешнему долгу. Подробнее об этом будем говорить во втором томе. Здесь тезис зафиксируем. С переходом от формата Nation State к Corporate State имущественное и правовое неравенство стало определяться не местом человека в социальной иерархии (сословностью), а на 2/3 его гражданством.

В доказательство этого тезиса (как противовес данным Гэлбрейта о концентрации в 1929 году 1/3 личных доходов Америки всего у 5 % населения страны) приведем всего одну цифру. К началу 2000-х годов, как отметил в своем докладе на Конференции по проблемам глобального правосудия ведущий экономист Всемирного банка Бранко Миланович, доходы 5 % беднейших граждан США превысили доходы 60 % населения всех остальных стран[511]. В пространстве общего долга нищета обрела национальность (идеологема производительности труда и протестантской этики нашла свое практическое подтверждение. – Л. К.).

Еще раз повторим здесь цитату Адама Туза из его исследования «Расплата за разрушение» о причине Второй мировой войны как борьбе за глобальное лидерство (право устанавливать нормы и стандарты, определять матрицу принятия решений): «Если национализм и экономический либерализм несовместимы, то это требует действительно полной переоценки национальных интересов – не только экономических, но и стратегических, и политических[512].

Great Depression станет стартом для США на пути к Great State, к статусу «супергосударства», которое, по определению Остина Чемберлена, обладает правом вето на решения, совместно принимаемые остальными странами[513]. Характеристика была выдана Чемберленом после Первой мировой войны, но, чтобы США окончательно обрели статус Great State (силовой ресурс, формирующий контур онтологии нового порядка), потребуется вторая Great War.

Путь Америки к Great State начнется с победы на президентских выборах Франклина Делано Рузвельта и его «Новой сделки» (англ. New deal, в общепринятом у нас переводе «Новый курс». – Л. К.). Сделка положит начало Пятой партийной системе США, позволив Рузвельту четыре раза подряд избираться президентом. Участниками сделки станут «политические машины», профсоюзы и мафия. (Закон Вагнера о свободе профсоюзов и праве на забастовку был своеобразной компенсацией мафии за отмену сухого закона, – процесс хорошо показан в фильме Серджио Леоне «Однажды в Америке». – Л. К.)

Иллюстрация 43. Очередь безработных в бесплатную столовую, Чикаго, февраль 1931 года (Национальный архив США, Колледж-Парк)

Творцом («ньюдилером») «Новой сделки» станет Джеймс Алоизиус Фарли, выходец из семьи католиков-ирландцев, прошедший школу Таммани-холл («Мертвые кролики») и ставший в итоге главой «политической машины» демократов Нью-Йорка. Сначала Фарли «сделал» победу Рузвельта на выборах губернатора Нью-Йорка, а потом, в ходе президентской избирательной кампании последнего, возглавил «политическую машину» демократов на федеральном уровне. Журнал Time открыто называл Фарли (Big Jim Farley) боссом Нью-Йорка[514].

Власть «политических машин» изначально строилась на бюджетных программах помощи иммигрантам. Сутью New deal станет рост правительственных расходов (кредит 1-го уровня), рост полномочий федерального правительства (госаппарат, комитеты, комиссии) и введение прогрессивного налогообложения (средний класс, рост потребления). Если накануне Великой депрессии федеральные расходы составляли около 3 % ВВП США, то к концу Второй мировой войны (конец сделки) они достигли 20 %, сравнявшись с расходами всех штатов и муниципалитетов Америки. (Арифметика показывает, что общий объем административных расходов США к моменту окончания «сделки» Рузвельта составил 40 % ВВП страны. – Л. К.)

Основными программами New deal были: Гражданский корпус охраны природы (CCC), через него прошли 3 млн мужчин; Федеральная администрация чрезвычайной помощи (FERA) – 20 млн человек, 3,1 млрд долл. (61,3 млрд в эквиваленте 2021 года); Управление прогресса работ (WPA) – 8,5 млн мужчин, 11 млрд долл.; Администрация гражданских работ (CWA) – 4 млн человек, 1 млрд долл.; Управление безопасности фермерских хозяйств (FSA) – кредиты на 1 млрд долл. под 1 % годовых 950 000 фермерам; Администрация социального обеспечения (SSA) – выплата пенсий и социальных пособий.

New deal изменила политический ландшафт Америки, сделка прямиком вытекала из «ревущих 20-х». Демократы, изначально ассоциировавшиеся со «Сплошным Югом», а потом с нативистами («настоящими американцами»), воспользовались возникшим социальным разрывом и отобрали у республиканцев (отцов-основателей модели, богатых протестантов Севера) их ключевые штаты, включая «нефтяной треугольник»[515].

Борьба «ньюдилеров» с олигархатом Севера («экономические роялисты», по определению Рузвельта) была направлена на расширение числа бенефициаров модели в пределах политического ядра макросистемы (социальная устойчивость). Этой борьбе мы обязаны появлением книги Фердинанда Ландберга «60 семейств Америки» (использовалась «ньюдилерами» для агитации. – Л. К.).

В итоге «сделка» Рузвельта приведет к тому, что большинство чернокожих избирателей перейдет от бывших «борцов с рабством» (республиканцев, партия Севера) к бывшим «рабовладельцам» (демократам, партия Юга). Политическая система Америки обретет новый смысл, который соответствует во многом ее сегодняшнему дню.

Путь к статусу «супергосударства» Америка будет прокладывать себе с помощью методов и средств, прямо противоположных тем, которые сегодня США уже как глобальный финансовый мегарегулятор рекомендуют для выхода из кризиса подотчетным макросистемам (кредиторы 2-го уровня, ООО). Методы эти и средства хорошо иллюстрирует представленная таблица по годам действия New deal (таблица 18).

Таблица 18. Доходы и расходы федерального бюджета США с 1932 по 1945 год (в млн долл.)[516]

Чтобы запустить инфляционный разгон экономики (финансирование настоящего за счет будущего) в пространстве «общего долга», но при сохраняющейся субъектности Старого Света, США необходимо было решить две сочетающиеся между собой задачи. Во-первых, защитить внутренний рынок. Во-вторых, избежать экспорта инфляционных эффектов роста через курсовую разницу, локализовать эффекты в пределах национального контура доминирующей макросистемы. Европа к этому моменту уже отказалась от золотого стандарта, и инфляция там набирала обороты.

Первую задачу решит закон Смута – Хоули, который резко поднял тарифы и ограничил импорт товаров (не мозгов и технологий) из Европы. Приверженцы политики laissez-faire, которых «ньюдилеры» будут называть «ленивыми феями» (англ. lazy fairies), до сих пор считают закон Смута – Хоули одной из причин депрессии. «Википедия» утверждает, что в этом вопросе существует консенсус. Однако Пол Кругман называет спад в торговле того времени «следствием депрессии, а не причиной»[517]. Такого же мнения придерживался Милтон Фридман и придерживается Жак Сапир.

Вторую задачу решит закон Гласса – Стиголла. Будет создана Федеральная корпорация по страхованию вкладов (FDIC). Все банки Америки, чтобы застраховаться в FDIC, обязаны были стать членами Федеральной резервной системы США[518]. Идея Пола Варбурга (вдохновителя создания ФРС. – Л. К.) об «эластичной валюте, обеспеченной коммерческими активами» воплотилась в жизнь.

Суть идеи Варбурга заключается в том, что эмиссия долгов 1-го уровня (политически обусловленный эквивалент прибыли будущего) действует как инструмент повышения капитализации общественного проекта, расширяет прогнозный горизонт модели (экспансия во времени). Эмиссия долгов 2-го уровня должна быть вписана в контур долга 1-го уровня (ограничена, подчинена), должна таргетироваться под общую задачу.

Если долги 2-го уровня выходят за пределы общественного прогноза (возможности политической системы), то целевые показатели проекта размываются, обобществленный долг лишается его главного обеспечения (уверенность общества в своем будущем), запускается дефляционная петля (обналичивание доходов будущего в настоящем).

Закон Гласса – Стиголла поставил производителей «новых денег» (долг 2-го уровня) под контроль эмитента долгов 1-го уровня (ФРС США). Кроме того, он установил запрет на совмещение банками коммерческой и инвестиционной деятельности, включая уголовную ответственность на личном уровне. Де-факто запрет был установлен на спекулятивный разгон брокерских операций на фондовой бирже («чрезмерное жизнелюбие»).

В недрах New deal возникнут Федеральный комитет по операциям на открытом рынке (FOMC) и Комиссия по ценным бумагам и биржам (SEC). Финансовая архитектура модели обретет цельность, кредиторы 2-го уровня лишатся возможности бесконечно интерпретировать градиент движения в будущее. До принятия закона Гласса – Стиголла в США действовали 52 различных режима законодательного регулирования банковской деятельности, большинство банков представляли собой обычные ломбарды.

(Небольшое отступление. В 1999 году закон Гласса – Стиголла отменят, это приведет к повторению ситуации, предшествующей Great Depression, одной из причин кризиса 2008 года. Огромный пузырь долгов 2-го уровня, эмитированных под «Большую приватизацию» советского наследства, вызовет беспрецедентную эмиссию долгов 1-го уровня. Чтобы избежать дефляционной петли, кредитный горизонт с помощью «вертолетных денег» раздвинут еще дальше в будущее. Эмиссионный скачок модели во времени потребует новой экспансии в пространстве, новой мировой войны, очередного Drang nach Osten: Югославия, Ирак, Ливия, Сирия, Украина… Международная система отношений выйдет из равновесия. – Л. К.)

New deal станет способом создания условий для подконтрольного запуска инфляционного разгона экономики США, который начнется с апрельского (5 апреля 1933 года) указа Рузвельта об изъятии золота из денежного оборота и 40-процентной девальвации доллара по отношению к золотому содержанию, что позволит разово на 40 % увеличить денежную массу («общий» долг).

Девальвация доллара окажется возможной только после отказа европейских стран – военных должников США от золотого стандарта. Доллар (эквивалент будущей стоимости) превратится для Европы в единственный валютный ориентир нового корпоративного стандарта международных отношений (точка отсчета, долг 1-го уровня).

Цельность финансовой архитектуры новая доминантная модель обретет, но обретет она ее только в пределах матрицы (национальный контур США). Для окончательного закрепления доллара в статусе единственно возможного эквивалента мировой стоимости (как настоящей, так и будущей) потребуется Вторая мировая война, Бреттон-Вудские соглашения, прямая оккупация Старого Света («темный континент») и победа над «империей зла» (деконструкция советского проекта).

Новый ленд-лиз и план Маршалла погасят долг Первой мировой войны (покончат с Great Depression), но погасят они его новыми, более масштабными обязательствами. Точно так же, как долги Гражданской войны Севера и Юга были погашены обязательствами под победу в Great War.

На графике 5 хорошо видно, как ВВП США с началом Второй мировой войны устремляется вверх, а ВВП европейских стран падает. Кроме того, динамика ВВП США и стран Европы показывает, что главный тестовый параметр модели (расходы) реальное соотношение сил на земле (на полях сражений) не отражает.

График 5. Динамика ВВП США, Британской империи, Французской империи, Японской империи и Германии (по паритету покупательной способности в долл. 1990 года)[519]

Здесь повторимся: конкурентоспособность макросистемы (primo) обеспечивает не прибыль, товарооборот или рост ВВП, а связность – модель сочленения всех (природных и человеческих) ресурсов. Модель, формирующая социальную идентичность, общность, единство методики оценок настоящего и принятия решений, направленных в будущее (система «обещания денег» и исполнения этих «обещаний»). То, что Органски и Куглер назвали «индикатором политической способности», способности нации к мобилизации всех своих внутренних сил для достижения программной цели.

Протоколы «нефтяных мудрецов»

Рассказ о Great Depression и New deal Рузвельта, изменивших политический ландшафт Америки, без нефти будет неполным (не соответствует идее книги. – Л. К.). Нефть – самый большой секрет модели, спрятанный на самом видном месте. Точка притяжения сил, главный дефлятор (источник роста). В кредитной модели роста деньги являются эквивалентом будущего, реалистичность воплощения которого на сто процентов зависит от объема наличествующей энергии.

Создание после Great War общего пространства долга («мир без победителей») изменило принципы международных отношений с политических (мир суверенитетов) на корпоративные (мир спроса и предложения). Корпоративный формат помещает идеи и убеждения в цифровую шкалу оценок. Идеи и убеждения начинают служить заданной системе координат (модель), оцениваться ею (буквально, в деньгах) здесь и сейчас, но в плане их перспективности на будущее.

В корпоративном формате отказ от убеждений представляется не как самоубийство (самоуничтожение, ликвидация «я»), а как рациональный (оправданный, обоснованный выгодой) выбор. В случае с государством это отказ от идентичности (субъектность, суверенитет), и он обретает вполне конкретную цену. Власть, основанная не на убеждениях, а на выгоде (торговый оборот, прибыль, ВВП), начинает продаваться и покупаться в буквальном смысле этих слов (размениваться).

Переход в общее пространство долга меняет государственные приоритеты. Национальная валюта (государственные гарантии) становится предметом торга, оценивается по отношению к гарантиям других государств (рыночный паритет вместо силового). Здесь есть нюанс. Одно дело, когда ваш внешнеторговый оборот номинирован в долларах, марках, франках и иенах. Другое, когда весь оборот зафиксирован в долларах. Тогда вы сберегаете, инвестируете и кредитуетесь (планируете, оцениваете и оплачиваете свое будущее) в долларах.

Национальный долг подчиняется внешнему. Поддержание валютного курса, трактуемое как борьба с инфляцией, ведет не к росту конкурентоспособности внутреннего производства (экспорт), а к росту дефляционных издержек. Стоимость национального будущего растет по отношению к «общему» (чужому) будущему, что требует отказа от собственной модели развития (утилизация суверенитета).

Признание законов рынка объективными и универсальными нивелирует социальные нормы (ценности) и политические регламенты (юридически оформленный контур ответственности по обещаниям будущего). Рынок требует ценностно нейтральной среды (политический ноль). Этим обстоятельством (отсутствие своего государства, политическая бессубъектность) Поланьи, например, объяснял рост еврейского влияния в период становления рыночной экономики (корпоративный формат отношений)[520].

История формирования нефтяного рынка наглядно демонстрирует, как связность модели обеспечивала преемственность политики в периоды глобальных трансформаций мира и ломки межгосударственных отношений. В 1953 году Госдепартамент США отметит в своем докладе: «Нефть жизненно важна для США и остального свободного мира как в мирное, так и в военное время. Сложная индустриальная экономика западных стран абсолютно зависит от постоянного изобилия этого источника энергии. А расширяющаяся экономика, будь то современная и прогрессивная или отсталая и слаборазвитая, требует все большего количества энергии»[521].

Нефть была первым (после золота) глобальным и единственным массовым товаром, требующим рыночной унификации международного пространства. Долг, обобществленный в рамках модели, напрямую привязан к нефти. Кто использует нефть (источник первичной стоимости) не как ресурс роста своей макросистемы, а как способ извлечения прибыли, тот действует в параметрах (интересах) другой (доминантной де-факто) макросистемы, является служителем империи, созданной Джоном Д. Рокфеллером.

После Great War нефть, как и пространство общего долга, требовала новой мировой войны, потому что рост глобального кредита невозможен без роста глобального обеспечения (экспансии). Первая мировая война начиналась с создания Turkish Petroleum (межгосударственный нефтяной картель), Вторая мировая – с его разрушения. Нарушителем конвенции выступила Америка (доминантная модель не следует правилам, она их создает и меняет. – Л. К.). По итогам Great War США взяли под свой контроль американские «нефтяные Балканы», но нефть Ближнего Востока оставалась под контролем Англии.

В межвоенный период будет разыграна очень сложная комбинация из «заговоров, окутавших мир зловещей паутиной влияния»[522]. Русскую нефть (поставки из Баку в Индию по соглашению Серебровского и Рокфеллера) США используют как инструмент давления на Англию с целью вступления американских компаний в Turkish Petroleum. Турецкий картель, в свою очередь, внутренним соглашением о консенсусном принятии любых решений позволит США в дальнейшем блокировать действия Royal Dutch Shell и Anglo-Persian Oil Company на Ближнем Востоке.

Соглашение о «Красной линии» (иллюстрация 45), предусматривавшее общую разработку ресурсов на территории бышей Османской империи участниками Turkish Petroleum, позволяло через структуру общего консенсусного голосования саботировать любую деятельность компании. Патовая ситуация в итоге подтолкнет английские компании к заключению Акнакаррийского соглашения As is (МНК, получивший от главы Eni Энрико Маттеи определение «Семи сестер») на американских условиях.

Иллюстрация 44. Замок Акнакарри (Лохабер, Шотландия), где был создан Международный картель

Даже простое описание комбинации, разыгранной США в межвоенный период, представляет собой непростую задачу (теория заговора, конспирология и детективы Агаты Кристи здесь отдыхают). Тем не менее она была успешно реализована.

Схематично комбинация повторяла тактику, которую Рокфеллер применял в борьбе с Pennsylvania Railroad и «Союзом бакинских керосинозаводчиков» (несостоявшийся русский нефтяной картель. – Л. К.), но в данном случае схем было несколько, разыгрывались они в разных концах планеты, и каждая из них многократно наслаивалась одна на другую.

Сущностная (лат. existentia) разница между двумя картелями (Turkish Petroleum и МНК) была в том, что первый носил характер межгосударственного соглашения (прямое следствие Версаля, осколок имперского мира), а второй являлся отражением нового формата (корпоративный стандарт, «мир без победителей»). Эта разница в форматах и стала тем пространством, где была разыграна вся комбинация.

Оба картеля строились на принципе совместного («общего») владения главным ресурсом планеты: бесприбыльные (не коммерческие, давальческие) внутренние операции, единые фрахтовые ставки, единая спецификация для нефтепродуктов, общая базовая цена и соблюдение рыночных пропорций (соответствие объемов продаж объемам добычи) всех участников соглашения. Событийным драйвером комбинации выступала регуляторная разница (межправительственный и корпоративный) в статусах картелей.

Иллюстрация 45. «Красная линия», ограничивающая деятельность Turkish Petroleum

В Turkish Petroleum внутренней валютой (эквивалент обязательств) был фунт стерлингов, а базовая (безубыточная) цена учета обменных операций участников картеля была привязана к подоходному налогу в Англии. В МНК роль внутренней валюты исполнял доллар, а базовая цена была привязана к цене нефти ФОБ Мексиканского залива (цена нефти Техаса, Мексики и Венесуэлы была одинаковой). Определялась эта цена «Справочником Платта» (Platt's Oilgram Price Service – журнал, издаваемый в Кливленде) на основе котировок Esso Export Corporation (дочерняя компания Standard Oil of New Jersey)[523].

Выстроенное после Great War «общее» долговое пространство, по сути своей, было американским (номинировано в долларах). Для адекватной оценки доходов будущего (процент), зафиксированных в долларах, требовалось, чтобы и нефть (обеспечение глобального кредита в настоящем) также отражалась в долларовом эквиваленте. Общая номинация (единая оценка) кредита и его обеспечения (будущее и настоящее) без строгой привязки к золотому стандарту (политизация эквивалента, плавающая точка отсчета) сгенерирует риск вольного обращения с долгом. Сложится математическая, по принципу сообщающихся сосудов, зависимость между ценой доллара и нефти[524].

В будущем, после публичного отказа США от золотого стандарта (1971 год), это приведет к окончательной виртуализации экономических показателей (фьючерсные торги нефтяными обязательствами, «бумажная нефть»). Цена будущего обретет произвольный (легко меняемый) характер. Через процентную ставку (стоимость кредита) ФРС США сможет волюнтаристски влиять на нефтяные цены (глубина кредита, объем обеспечения долга), что спровоцирует целую серию кризисов и приведет к Великой рецессии (подробно об этом говорить будем уже во второй книге. – Л. К.).

Тогда, в 30-х годах прошлого века, модель столкнулась с другим (не кредитным) вызовом, с собственной тенью радикального, по выражению Вильсона, либерализма. Оказалось, что принципы laissez-faire (политика «открытых дверей») губительны для нефтяного рынка, рушат всю модель. Цена на нефть никогда не была результатом рыночной игры. За исключением короткого периода становления отрасли (до создания Рокфеллером своей империи) она всегда была инструментом формирования рыночной игры (начало цепочки мировой стоимости), задавала ее правила.

Как позже, в 1949 году, на слушаниях о МНК отметит в своем докладе (доклад № 25) сенатский комитет по делам малых предприятий (конгресс 81-го созыва), «контролируемая экономика, сложившаяся в нефтяной промышленности, нуждается в абсолютном равновесии спроса и предложения… Действительно конкурентная система, основанная только на подлинных методах сохранения запасов нефти, не могла бы поддерживать поставки нефти на уровне, столь близком к спросу рынка»[525].

Мы уже несколько раз писали про шок, который в начале прошлого века испытала модель, когда выяснилось, что «русская» добыча превысила американскую. Шоком стало не падение уровня добычи, а угроза утери контроля над глобальным кредитом. Повторимся, не прибыль (способ фиксации эффектов роста) обеспечивает экспансию модели, а контроль над дефлятором (объем добычи и цена нефти) мировой цепочки производства стоимости (источник эффектов). Тут мы покажем, как этот шок менял модель связности общества не только в рамках маточной макросистемы (Америка), но и на международном уровне (мировой порядок).

С 1919 по 1928 год США показали самый низкий прирост добычи нефти – 138 %. Венесуэла за это время дала прирост в 24 782,1 %, Иран – 328,7 %, Румыния – 364,9 %, и даже разоренная революцией Россия обеспечила рост в 166,2 %[526]. В абсолютных цифрах Америка оставалась беспрекословным нефтяным лидером, но ниспадающий тренд был очевиден даже на фоне вновь открываемых в Америке богатых месторождений.

Тренд определяла не экономика. Стоимость нефтедобычи в США (изношенные месторождения и скважины, более высокие зарплаты) действительно превышала издержки ближневосточной, однако реальная причина снижения темпов американской добычи была обусловлена политически. В 1924 году указом президента США было создано Федеральное управление по сохранению запасов нефти. О статусе управления говорит тот факт, что в него вошли глава министерства обороны, командующий ВМС, министр внутренних дел и министр торговли.

С 1924 по 1928 год (в ходе переговоров по Turkish Petroleum и МНК) все нефтяные компании США сотрудничали с новым управлением и Американским институтом нефти в целях выработки системы контроля над добычей нефти и ее ценой на внутреннем рынке Америки. Основой такой системы станет соглашение между штатами о пропорциональном распределении добычи нефти. Следить за исполнением соглашения будет специально созданная для этого комиссия из губернаторов нефтедобывающих штатов.

Кроме установления регламента регулирования внутреннего рынка США, Федеральное управление по сохранению запасов нефти займется координацией действий американских нефтяных компаний за рубежом. В 1929 году управление выпустит доклад, в котором укажет, что США «истощают свои запасы опасными методами», и рекомендует помимо сотрудничества в разработке нефтепромыслов Мексики и Южной Америки («нефтяные Балканы») наращивать импорт из других регионов, чтобы снизить темпы истощения запасов в США[527].

В 1930-х годах США с использованием двух базовых принципов Рокфеллера (спрос на нефть не зависит от цены, а нарушение баланса добычи и потребления в одном сегменте рушит весь рынок) создадут административно-командный механизм управления мировым нефтяным рынком. Упоминавшийся уже выше доклад комитета Сената США по делам малых предприятий отмечал в 1949 году: «Методы контроля над добычей и сбытом нефти, действующие в США, основанные на серии законов штатов и федеральных законов, рекомендаций комитетов, экономических экспертов нефтяных компаний и бюро горнорудных предприятий министерства внутренних дел сами по себе не создают контроля. Однако вместе взятые они образуют совершенную систему монополистического контроля над добычей нефти и распределением, а в конечном счете над ценой, уплачиваемой населением»[528].

Именно эта, выработанная внутри США система контроля ляжет в основу якобы корпоративного соглашения As is. Комитет по вопросам мировой добычи и потребления нефти и нефтепродуктов (подразделение Американского института нефти) рекомендует за основу соглашения о квотировании взять объемы добычи 1928 года. Соглашение As is тоже будет опираться на этот год как базовый для распределения долей добычи среди участников МНК.

В своем 20-летнем исследовании деятельности МНК Пол Френкель будет писать, что нет никакого сомнения в том, что «предшественниками международной системы контроля являлись американские программы “сохранения запасов” и “пропорционального распределения добычи”… Приспособление США к структуре мировой нефтяной промышленности было возможно только при условии введения некоторой степени контроля над добычей. Программа сохранения запасов являлась необходимым звеном этой системы»[529].

А в материалах торговой комиссии США напрямую утверждалось: «В конце 20-х годов Американский институт нефти разработал систему пропорционального распределения добычи… Эта компания позже развилась в систему соглашений между штатами, санкционированную конгрессом… Международные компании аналогичным образом потребовали принятия мер по сохранению запасов нефти в мировом масштабе в качестве оправдания частных соглашений об ограничении добычи в других странах. Это сохранение запасов стало девизом картеля»[530].

С создания Федерального управления по сохранению запасов нефти начнется постепенный переход США от экспорта к импорту нефти. Макросистемы, подотчетные доминантной модели (уверовавшие в идеологему laissez-faire, «инфузории Анохина»), наоборот, начнут создавать министерства и ведомства по распродаже природных ресурсов. В 1949 году The New York Times откровенно напишет: «За внешней видимостью стремления к поддержанию цен скрывается возможность предотвращения избытка добычи нефти в Техасе и Венесуэле при одновременном увеличении добычи на Среднем Востоке. Стоимость добычи за границей значительно ниже, чем в США. Контроль за ценой зависит от способности регулирующих органов нефтедобывающих штатов удерживать добычу в таких рамках, чтобы бо́льшая доля излишка иностранной добычи могла быть потреблена в США до тех пор, пока она не сможет быть выгодно продана за пределами США»[531].

Стоимость добычи в США не была главной причиной перехода Америки с экспортной на импортную систему развития. Главным было сохранение своих запасов базового ресурса роста. В 1929 году с этой целью в соответствии с законом Уэбба – Померана (освобождал американских экспортеров от антимонопольных ограничений на внешнем рынке. – Л. К.) будет создана Export Petroleum Association, объединившая все крупнейшие нефтяные компании США.

Во вступительной части проекта ассоциации, подготовленной руководством Standard Oil of New Jersey, оговаривалось: «Только осуществляя максимальный режим экономии в своих деловых операциях за границей, американская нефтяная промышленность может преодолеть свои затруднения в мировой торговле. Высокие внутренние издержки и конкуренция американских компаний на внешнем рынке ведет к дублированию сбыта, встречным перевозкам нефтепродуктов и другим нерентабельным методам, увеличивающим издержки»[532].

В официальной версии нефтяной истории Америки считается, что попытка Standard Oil of New Jersey создать единый экспортный механизм провалилась (все как в истории с South Improvement Company и «Кливлендской резней» Рокфеллера. – Л. К.). Действительно, уже в 1931 году (через два года после создания) Export Petroleum Association прекратила учет внешнеторговых операций своих учредителей (таблица 19).

Таблица 19. Американский экспорт нефти и нефтепродуктов в 1929–1936 годах (в тыс. долл.)[533]

Однако, как видно из той же таблицы, экспорт Standard Oil Export Corporation (структура Standard Oil of New Jersey) к 1936 году упал почти в четыре раза (на 73 %), а общеамериканский экспорт нефти и нефтепродуктов – в два с лишним раза (на 53 %) по отношению к 1929 году. Это был перелом. Матрица (политическое ядро модели) перешла в сберегающий режим, чему в немалой степени способствовало установленное ранее пространство «общего» долга.

Общий кредит позволял через установление цены будущего (через процент, в обратном порядке, в соответствии с заложенной в основу монетаризма «ошибке взаимного определения». – Л. К.) перераспределять дефляционный эффект «первичной стоимости» от стран – экспортеров нефти в пользу стран-импортеров.

Стремление поднять валютную выручку и удержать курсовую разницу (выплаты по кредиту) будет мотивировать страны-экспортеры (периферия модели) постоянно наращивать добычу. До 1973 года шло прямое (картель производителей) перераспределение нефти, после (вместе с отказом от золотого содержания доллара) будет запущен биржевой механизм ценообразования и создан картель импортеров нефти («Большая семерка» – G7).

К 1950 году (завершение работы Федеральной торговой комиссии США по оценке деятельности МНК) мировая нефтяная отрасль выглядела следующим образом. Экспорт сырой нефти из США составлял 39 675 тыс. баррелей (1/20 часть мирового экспорта, чуть более 5 %), Венесуэла давала 437 767 тыс. баррелей, страны Персидского залива – 166 374 тыс. баррелей. При этом объем нефтепереработки США составлял 63 % общемирового и почти в 2,5 раза превосходил мощности Европы, Ближнего Востока, Южной и Центральной Америки, вместе взятые[534].

На долю МНК приходилось 65 % мировых запасов нефти и более 50 % мировой добычи за исключением СССР и стран Восточной Европы[535]. В состав картеля входили пять американских компаний (Standard Oil of New Jersey, Gulf Oil, Texaco, Standard Oil of California, Socony-Vacuum Oil Company) и английские Royal Dutch Shell и Anglo-Iranian Oil Company (ныне British Petroleum).

Отметим любопытное совпадение. Разница между объемом добычи МНК и общемировой (без учета СССР) составляла 3870 тыс. баррелей в сутки, и ровно столько же нефти добывалось внутри США «независимыми» (не входили в МНК) американскими компаниями. То есть политическая матрица модели в реальности контролировала всю мировую (включая внутриамериканскую) добычу за исключением советского блока.

Фактически все рокфеллеровские принципы работы с дефлятором будут воплощены в соглашении As is на глобальном (интернациональном) уровне:

• вертикальный контроль от скважины до места сбыта (принцип ВИНК), минуя национальные границы и суверенитеты;

• концентрация переработки в центре модели (денежно-кредитный центр принятия решений);

• вытеснение добычи на политическую периферию модели (дискриминация «грязных старателей»);

• решающий голос в вопросе ценообразования у обладателя самой высокой квоты;

• бесконкурентное расширение рынков за счет поглощения аутсайдеров (outside / вне картеля), при падении общей доли МНК ниже 95 % включался демпинг («Кливлендская резня»);

• общий банк данных, единая система контроля за показателями («независимый» арбитраж, зарождение «Большой четверки» аудиторов);

• отказ от внутренней конкуренции, которая вела только к росту себестоимости и цены (в частности, значительное урезание затрат на рекламу);

• нефтяной дисконт в центре модели по отношению к outside-рынкам (ниже цена нефти – шире горизонт планирования, ниже итоговая стоимость совокупного общественного продукта), обеспечивающий матрице стратегическое конкурентное преимущество над другими макросистемами (миф «Града на холме»).

Соглашение As is носило секретный характер (участники МНК присягали о неразглашении тайны). Сегодня это расценивают как заговор против правительств (такой подход во многом продиктован переходом на биржевой принцип контроля за ценами и необходимостью осуждать деятельность ОПЕК, которую записали в картель, но которая им не является. – Л. К.). Все участники МНК в ходе расследования торговой комиссии США будут говорить о неких «джентльменских соглашениях, которые по-настоящему в силу никогда не вступали» (тактика все той же South Improvement Company. – Л. К.).

В реальности контроля за дефлятором требовала модель развития (в нефтяной отрасли закон спроса-предложения не работает, пороговый спрос не зависит от цены: ТЭЦ не остановишь, свет и отопление в середине производственного цикла не выключишь). Но открытый характер соглашения потребовал бы разъяснения принципов работы модели всем странам, требовал передела дефляционных эффектов роста.

Иными словами, да! Это был заговор, но не на уровне частных компаний (англ. economics of strangulation).

Нефтяной фронт двух мировых войн

Логика сокрытия принципов функционирования модели до сих пор доминирует в публичном экспертном пространстве. В пример можно привести «Добычу» Дэниела Ергина, считающуюся исчерпывающей и канонической историей нефти. В трактовке Ергина, история нефти – это история борьбы нефтяных компаний США за свободу рынка от государственного протекционизма (экономический тоталитаризм. – Л. К.). Для этого Ергин даже использует специальный термин «билотерализм» (принцип двусторонних соглашений) как противовес либерализму (универсализм), не гнушаясь при этом прямой фальсификацией.

Приведем всего один эпизод. В своей книге (с. 273, русское издание) Ергин почти дословно цитирует (правда, без ссылки) материалы расследования деятельности МНК Торговой комиссией США из раздела «Экономическая политика различных стран» (с. 279). Приводим дословный перевод: «В период между двумя мировыми войнами почти все страны, особенно европейские, разработали обширные и сложные программы экономического контроля. К ним относились высокие тарифы, импортные квоты и другие торговые барьеры, валютные ограничения, субсидии, защитное законодательство, благоприятствующее отечественной промышленности, и множество других мер, направленных на борьбу с депрессией, развитие и популяризацию отечественной промышленности и рынков, а в некоторых случаях и на то, чтобы сделать страну более самодостаточной в случае кризиса или войны»[536].

В трактовке Ергина абзац звучит так: «На протяжении 30-х годов складывались разные формы политического давления на нефтяные компании. Правительства навязывали квоты импорта, устанавливали цены и ограничения на обмен валюты. Заставляли компании подмешивать к топливу спирт, полученный из излишков урожая, использовать другие заменители нефти. Облагали множеством новых налогов экспорт и импорт нефти, вмешивались в торговую деятельность, чтобы добиться их соответствия двусторонним торговым соглашениям и основным политическим целям. Они блокировали вывоз прибылей, принуждая вкладывать средства в развитие местной индустрии без достаточного экономического обоснования, и добивались ввода в строй дополнительных мощностей»[537].

То, что это один и тот же абзац в разном изложении, доказывает общая цитата представителя Standard Oil of New Jersey, приведенная в качестве резюме под обеими трактовками. В трактовке Торговой палаты США она звучит, как рекомендация транснациональным нефтяным компаниям для решения возникающих на местах проблем размещать сбытовые организации «материнских компаний» (группы As is. – Л. К.) там, где эти проблемы возникают.

Ергин интерпретирует эту цитату иначе. В его трактовке рекомендация превращается в констатацию наличия «во всех зарубежных странах общей тенденции формировать или поощрять создание и укрепление национальных компаний вместо иностранных филиалов». (Возможно, из-за разницы в резюмирующих трактовках цитату из материалов Торговой палаты США Ергин изначально привел без ссылки. – Л. К.)

Просим прощения за подробное цитирование, но, на наш взгляд, это важно для понимания ситуации. Принципы Рокфеллера разделили «мир без победителей» на страны – производители нефти («грязные старатели»), страны – потребители нефти («безбилетники») и США – страна-контролер дефлятора, регулятор цены будущего (самая большая добыча, самое большое потребление, самая большая переработка – страна-ВИНК).

Российская империя (а впоследствии СССР) тоже претендовала на роль страны-ВИНК. Страны, способной самостоятельно оценивать свое будущее. Претендовала, претендовала, но не выпретендовала. Примером новой международной градации (иерархия иерархий) служат приключения русской нефть в межвоенный период.

Федеральная торговая комиссия США в своем расследовании деятельности МНК (педантичном и очень подробном, с перечислением массы контрактов, соглашений, встреч и телеграмм) русской нефти уделяет всего 2–3 абзаца мельком. В реальности роль русской нефти была огромна; к сожалению, как мы выше писали, она была пассивна. США использовали русскую нефть в борьбе с Англией за Turkish Petroleum и как инструмент принуждения английских компаний к соглашению As is.

Первые поставки уже советской нефти на мировой рынок начинались с пиратства, по определению Торговой комиссии США (глава «Азнефти» и «Нефтесиндиката» Серебровский использовал термин «корсарство». – Л. К.). Нефть контрабандным образом доставлялась в Константинополь, где через местные фирмы-однодневки перепродавалась в Европу и Азию.

2 апреля 1921 года Ленин писал Серебровскому: «Теперь, когда есть Батум, надо изо всех сил налечь на быстрейший обмен нефти и керосина за границей на оборудование… Мы отсюда Вам не поможем, мы сами бедны. Вы должны нам помочь, покупая из-за границы все нужное в обмен на нефть и ее продукты»[538].

За первые три месяца через Константинополь в обмен на продукты питания и оборудование для восстановления скважин было продано 3,3 тыс. т сырья. Созданный после Генуэзской конференции Front Uni блокировал любые прямые контракты с большевиками. Однако доходность операций (СССР не входил в пространство общего долга и мог себе позволить демпинг. – Л. К.) с русской нефтью была запредельной, революция и инфляция обесценили стоимость рабочей силы, разница между себестоимостью добычи в Баку и ценой нефти на мировом рынке достигала 300–400 %[539].

Прорыв «нефтяной» блокады России произошел в 1924 году (смерть Ленина, приход к власти Сталина, визит Серебровского в США). Первые крупные контракты были заключены на поставку мазута флотам пяти государств. Покупателями русских «нефтяных остатков» станут Франция, Италия, Греция, США (самые крупные закупки) и даже «обиженная» национализацией Великобритания (для своего флота, базирующегося на Мальте. – Л. К.).

В условиях бесконтрольного рынка (Акнакаррийское соглашение еще не заключено) и ценового демпинга сбытовые организации «Нефтесиндиката» (монополист торговли русской нефтью. – Л. К.) стали появляться по всей Европе. Вскоре русская нефть вернула себе доминирующее торговое положение в Средиземноморье и Азии, но опять-таки не русское политическое влияние.

Основные объемы русской нефти закупали американские компании (результат негласного соглашения Серебровского и Рокфеллера), которые использовали ее для демпингового давления на Англию. 5 августа 1927 года (накануне заключения Акнакаррийского соглашения) Детердинг заявил по поводу закупок американцами «красной краденой нефти»: «Я не знал и даже не подозревал, что компания Standard Oil после изгнания русских из Англии решила использовать отсутствие покупателей и заключить пятилетние контракты с СССР, дабы наводнить рынок Британской Индии и вытеснить оттуда нефть прочих фирм… Я намерен вести борьбу до последнего конца и в случае необходимости распространить ее на весь мир, так как мы желаем, чтобы общественность знала, кто бесчестно вызвал это потрясение в нефтяной промышленности»[540].

«Бесчестно вызванное потрясение в нефтяной промышленности» закончится заключением соглашения As is и фактическим подчинением Royal Dutch Shell и Anglo-Persian Oil Company (позже Anglo-Iranian Oil Company, потом British Petroleum) американской юрисдикции. Внутренний рынок США был выведен из-под действия соглашения As is, а разработанная Американским институтом нефти система пропорционального распределения добычи была выведена на мировой уровень (имплементация наоборот).

Иллюстрация 46. Рекламный плакат британской компании «Русские нефтяные продукты» [Russian Oil Products] с торговыми связями в СССР, около 1924 года

Советский Союз тоже вынужден будет в итоге взять под козырек и встроиться в Акнакаррийскую систему отношений. За Москвой будет закреплена постоянная доля на рынке без права на ее увеличение (аутсайдер). На нефтяной конференции в Нью-Йорке звучала цифра 37 500 000 баррелей. Со всей выручки от продаж русской нефти в Англии (независимо от контрагента) взималась пятипроцентная надбавка в счет погашения национализированной бакинской собственности Royal Dutch Shell.

В отчете Торговой комиссии США скромно (наискосок) упоминается: «К 1929 году русские заключили соглашения о сотрудничестве с группой компаний As is в Великобритании, а к 1932 году – в Швеции. Приобретя к 1931 году небольшие доли на многих национальных рынках, русские в дальнейшем были склонны сотрудничать с картелями. К 1936 году русские почти во всех случаях продали свои доли или находились в процессе ухода с рынков»[541].

(В русском переводе отчета Торговой комиссии США этот абзац вычищен с формулировкой: по причине клеветы на советский строй. – Л. К.)

Советский Союз в 1937 году (смерть Рокфеллера, окончание «американского контракта», элитная зачистка СССР) действительно почти свернул все экспортные поставки нефти и нефтепродуктов. Почти, потому что после Мюнхенской сделки Германии с Англией, Францией и Италией СССР вынужден будет в 1940 году заключить с Германией экспортный контракт на поставки нефти («покупка» отсрочки, стратегическая пауза. – Л. К.).

К моменту отказа от нефтяного экспорта в Советском Союзе резко выросло внутреннее потребление нефти, началась подготовка к новой мировой войне. В приложении к данному факту как доказательство принято приводить цитату из выступления Сталина на Первой Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности 4 февраля 1931 года: «Мы отстали от передовых стран на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут»[542]. А чуть ранее (3 декабря 1927 года, еще за десять лет до окончания «американского» контракта) Сталин будет определеннее в оценке будущего: «Воевать без нефти нельзя, а кто имеет преимущество в деле нефти, тот имеет шансы на победу в грядущей войне»[543].

К новой войне готовились не только Сталин и Советский Союз. В мае 1940 года Франклин Рузвельт сделает свое знаменитое заявление о наличии у Америки 60 тыс. самолетов. С появлением стратегической авиации роль флота как самого оперативного способа нанесения удара по инсургенту нового мирового порядка значительно снизилась. Вскоре в этом убедятся Дрезден, Хиросима и Нагасаки, а потом – города Кореи, Вьетнама, Ирака, Югославии и Ливии…

США не просто готовились к войне, они ее готовили. Межгосударственный формат Turkish Petroleum (позже – Iraq Petroleum Company Limited) будет использован для блокировки действий Англии на Ближнем Востоке. Как отмечалось выше, соглашение о «Красной линии» не позволяло участникам турецкого картеля получать концессии вне существующего договора. В состав Turkish Petroleum входили две (все две) английские компании и две (всего две) американские.

Пока Standard Oil of New Jersey и Socony-Vacuum Oil Company блокировали активную деятельность англичан, Standard Oil of California и Texaco поделят между собой нефть Бахрейна и Саудовской Аравии, аннулировав итоги Первой мировой войны (окончательный приговор Версальскому миру и Pax Britannica). Согласно секретному приложению к договору о концессии Standard Oil of California в Саудовской Аравии, она получила эксклюзивное право на разведку и добычу нефти на территории всего королевства.

Факт того, что это была единая, тщательно спланированная и грамотно разыгранная комбинация, подтверждается ее окончанием. В 1938 году на Аравийском полуострове ударят первые фонтаны. В Эр-Рияд устремятся представители Японии, Германии и Италии, однако вскоре секретная часть концессии Standard Oil of California (на тот момент переименованная в California Arabian Standard Oil Company, а позже в «Arabian American Oil Company» – «Aramco») станет достоянием гласности. Это произойдет 31 мая 1939 года, и через три месяца начнется Вторая мировая война.

Вторая мировая война станет последней попыткой Германии создать «нефтяной» (антиамериканский) Европейский союз на основе русской нефти, но уже силовым способом. Попыткой «сочетания технического превосходства Германии с природными запасами и трудовыми ресурсами России», представлявшей, по выражению Ллойда Джорджа, «ужасную опасность для мира в Европе».

В своих воспоминаниях министр вооружений и военной промышленности Германии Альберт Шпеер утверждал: «…мы вторглись в Россию из-за нефти… выдвигалось много разных причин, но я могу вас заверить, что для Гитлера было главным приоритетом – снабжать нас горючим»[544].

С самого начала войны Гитлер рвался на Кавказ (в Баку), что полностью соответствовало доктрине блицкрига (быстрый захват бо́льших по объему энергоресурсов, чем было затрачено на захват). По воспоминаниям начальника штаба Сухопутных войск Германии, генерал-полковника Франца Гальдера, Гитлер аргументировал свою позицию тем, что «захват юга России – это блокировка “подвоза русским нефти с Кавказа”, а захват Кавказа – это нефть для Рейха»[545].

Немецкое военное командование настаивало на ударе по Москве, Гитлер в итоге вынужден будет принять точку зрения генералитета и изменить направление главного удара с южного на центральное (на Москву). Хайнц Гудериан вспоминал фразу фюрера, сказанную в момент изменения своего решения: «Мои генералы ничего не понимают в военной экономике»[546].

Позже, в декабре 1941 года, уже завязнув под Москвой по причине смены направления главного удара, командующий 2-й танковой армией (основная ударная сила группы армий «Центр»), генерал-полковник Гудериан отметит в своих записках: «Боеспособность наступающих частей зависела не столько от численности личного состава, сколько от возможности обеспечения их горючим…»[547]

Сейчас невозможно судить, чья позиция (Гитлера или генералов) была ошибочна и привела к итоговому поражению немецкой армии под Москвой, а потом – в войне. Отметим здесь тот факт, что Гитлер действительно мыслил масштабно (не был фанатиком, каким его принято изображать, на наш взгляд, не бесцельно). Вспомним уже приводившуюся нами выше цитату из трудов политического теоретика (участника и героя Первой мировой войны) Адольфа Гитлера: «Мировое господство Североамериканского континента низведет ведущие страны Европы до уровня Швейцарии или Голландии»[548].

Здесь, в этой точке, сходятся многие исторические нити. Гитлер прекрасно понимал, на чем базируется величие (primo) Североамериканского континента. Нападение Германии на СССР было преддверием (суть и смысл) войны с «либеральной деспотией» Америки, по образному определению Адама Туза. Гитлер (Германия), как и Сталин (Россия), попал, по определению того же Туза, в «зловещую паутину влияния, окутавшую весь мир».

Настоящим победителем во Второй правоустанавливающей мировой войне станет Америка, которая окончательно оформит (зафиксирует, навяжет миру) свою модель на уровне межгосударственных отношений с обязательной перепрошивкой всего комплекса социальных связей и отношений на уровне Nation State (изменение национального культурного кода).

Как отметят позже в своем исследовании Кэтрин Органски и Яцек Куглер, маркером победы в столкновении двух претендующих на господство макросистем является не исход сражений на поле боя, а последующий рост или деградация национального проекта. Чьи правила, чья модель отношений приобретает статус доминантной.

Нюрнбергский процесс был не против преступлений Германии перед человечеством. Нацистов судили не за геноцид (уничтожение в газовых камерах русских и евреев). В международном законодательстве геноцид будет кодифицирован только в декабре 1948 года специальной Конвенцией, принятой на Генеральной Ассамблее ООН. Судили руководителей нацисткой Германии за нарушение вильсоновской доктрины нового мироустройства («14 пунктов») в рамках «мира без победителей» (Corporate State).

Основным пунктом обвинения на Нюрнбергском процессе был пакт Бриана – Келлога, главным и единственным (по сути) постулатом которого значился «отказ от войны как орудия национальной политики»[549]. Формально Международный военный трибунал осудил принцип верховенства национальных интересов государства и утвердил приоритет «общечеловеческих» ценностей (пространство «общего долга», в китайской интерпретации – «Сообщество единой судьбы человечества»).

После Great War пакт Бриана – Келлога вызывал насмешки в только что разделенной и раздираемой противоречиями Европе, которая буквально дышала следующей войной. Старый Свет («темный континент») все еще жил ментальными и правовыми установками Вестфальского мира суверенитетов, имперства. Утвержден он был с легкостью по одной простой причине: «правоприменительная бессмысленность» (невозможность применить на практике, отсутствие обязательств).

Так работала логика модели (связность). Так работал глубоко осознанный и стратегически проработанный мирный план Вильсона (политически оформленная онтология новой организации общественных отношений). После Первой правоустанавливающей войны пакт Бриана – Келлога ничего, кроме насмешек, не вызывал. Вторая правоустанавливающая война этот пакт кодифицирует, сделает его юридической практикой международной политики Nation State (прецедент).

Вторая мировая война выведет модель из тени «заговоров, окутавших мир зловещей паутиной влияния» в институциональное пространство международных правовых норм. Пакт Бриана – Келлога ляжет в основу Устава ООН, в соответствии с которым государство может применять силу к другому государству только по решению Совета Безопасности ООН. Корпоративные принципы (контракт, прибыль, товарооборот, ВВП) будут объявлены общечеловеческими, а национальные интересы (протекционизм) – экономическим тоталитаризмом.

Эта война прекратит действие межгосударственного соглашения о «Красной линии», нефть Ирака начнут продавать по цене ФОБ Мексиканского залива (то есть по цене Standard Oil of New Jersey, сегодня – Exxon). Turkish Petroleum закончит свое существование, а Standard Oil of New Jersey станет ведущим акционером Aramco. Послевоенный нефтяной расклад на Ближнем Востоке хорошо виден из предложенной схемы (иллюстрация 47).

Иллюстрация 47. Совместные владения Международного нефтяного картеля (МНК) дочерними обществами и филиалами на Ближнем Востоке*

Вторым (после нефтяного передела мировой ресурсной базы) важнейшим итогом этой войны (а может, первым) станут Бреттон-Вудские соглашения, кодифицировавшие пространство «общего» долга и одновременно положившие начало Третьей мировой (холодной) войне за русскую нефть (не подконтрольный модели источник глобального кредита). Фултонская речь Черчилля прозвучит через два месяца после отказа СССР ратифицировать Бреттон-Вудские соглашения.

После крушения СССР (цивилизационная аннигиляция советского проекта, признание Россией себя «слабопроектной» территорией освоения доминантной моделью отношений) казалось, что наступил реальный конец Истории. Корпоративный мир окончательно пришел на смену миру национальных интересов и приоритетов. Показалось, что «новый порядок» (Novus ordo seclorum) – на века.

Однако, как мы и писали, в субъектной среде рыночная онтология не работает, тут не «Библия» нужна, а Smith & Wesson. Первым прецедентом крушения мира Corporate State (легализация «супергосударства») станет война во Вьетнаме (со стороны СССР был Афганистан). Дальше – больше: Югославия, Ирак, Ливия…

Drang nach Osten модели (вестернизация мира) наберет новый ход. Важная деталь: если человеческая цивилизация двигалась с Востока на Запад, то «модель» идет в обратном направлении. Война в Сирии и на территории Украины остановит (или затормозит) это движение. Nation State откажется добровольно уходить из жизни. Мир замрет в новой стратегической паузе. Впрочем, это отдельный и долгий разговор уже для второй книги…

Список таблиц

Таблица 1. Потребление нефтяной энергии, 2021 год (в млн барр/сутки)

Таблица 2. Потребление нефти на душу населения, 2021 год (в барр/год)

Таблица 3. Добыча нефти в Российской империи и в США с 1898 по 1901 год (в млн барр.)

Таблица 4. Экспорт нефти в Российской империи и в США с 1898 по 1901 год (в млн барр.)

Таблица 5. Добыча нефти в России и в США в соотношении с общими объемами мировой добычи (в %)

Таблица 6. Объем предвыборных сборов республиканской и демократической партий США по годам (в тыс. долл.)

Таблица 7. Экспорт нефти в России и в США с 1898 по 1901 год с указанием процентной доли экспорта России по отношению к доле экспорта Standard Oil (в млн барр.)

Таблица 8. Объемы потребления керосина в разных странах в 1904 году

Таблица 9. Мировая финансовоя иерархия на конец 1918 года – процентное соотношение долга к довоенному богатству высчитано самостоятельно (в млрд долл.)

Таблица 10. Доля закупок Англией (платежи по всем закупкам Антанты шли через Англию) оборонной продукции в США за доллары (в % по отношению к общему уровню закупок)

Таблица 11. Долги союзников перед США на февраль 1922 года (в млн долл.)

Таблица 12. Военная динамика экономики США в 1916–1920 годах

Таблица 13. Индекс изменения мировой системы цен с 1913 по 1920 год (в %)

Таблица 14. Американская оценка перед заключением Версальского договора, декабрь 1918 года (млрд долл.)

Таблица 15. Число забастовок в разных странах с 1914 по 1921 год

Таблица 16. Иностранные инвестиции США, декабрь 1930 года (в млн долл.)

Таблица 17. Мораторий Гувера и «политические долги», июнь 1931 года (в тыс. ф. стер.)

Таблица 18. Доходы и расходы федерального бюджета США с 1932 по 1945 год (в млн долл.)

Таблица 19. Американский экспорт нефти и нефтепродуктов в 1929–1936 годах (в тыс. долл.)

Список графиков

График 1. Растущий разрыв между ежегодным объемом мировой добычи нефти и объемом разведанных запасов с 1930 по 2050 (прогноз) год.

График 2. Рост и падение добычи нефти в Российской империи с 1885 по 1913 год.

График 3. Великая дефляция (за точку отсчета в 100 пунктов на вертикальной оси принят показатель предвоенного 1913 года).

График 4. Динамика ВВП США и Британской империи (по паритету покупательной способности в долл. 1990 года).

График 5. Динамика ВВП США, Британской империи, Французской империи, Японской империи и Германии (по паритету покупательной способности в долл. 1990 года).

Список иллюстраций

Иллюстрация 1. Памятник на могиле Джона Дэвисона Рокфеллера на кладбище Лейк-Вью, Кливленд, штат Огайо.

Иллюстрация 2. Обелиск «Игла Клеопатры», установленный в 1877 году в Центральном парке, Нью-Йорк.

Иллюстрация 3. Обложка романа Гарри Грэя The Hoods, вышедшего в 1952 году.

Иллюстрация 4. Портрет Джона Дэвисона Рокфеллера, 1911 год (фотограф Дж. М. Эдмондсон).

Иллюстрация 5. Изображение одного доллара Greenback, впервые выпущенного в 1862 году (с портретом Сэлмона Чейза).

Иллюстрация 6. Карта железной дороги New York & Erie, 1855 год.

Иллюстрация 7. Портрет Джейсона Гулда, 1909 год (архив Библиотеки Конгресса США).

Иллюстрация 8. Портрет Джеймса Абрама Гарфилда, 1881 год (коллекция Brady-Handy).

Иллюстрация 9. Камфиновая лампа (слева) и керосиновая лампа (справа).

Иллюстрация 10. Карта распределения национального богатства (на душу населения) в США по данным 9-го ценза, 1872 год.

Иллюстрация 11. Карта распределения голосов по штатам США в ходе президентских выборов 1880 года.

Иллюстрация 12. Дом семьи Рокфеллеров, Ричфорд, штат Нью-Йорк.

Иллюстрация 13. Первый офис компании Standard Oil.

Иллюстрация 14. Первый трубопроводный насос мощностью в 10 лошадиных сил, принадлежащий компании Reed & Cogswell.

Иллюстрация 15. Устав Standard Oil, подписанный акционерами (Джоном Д. Рокфеллером, Генри М. Флаглером, Сэмюэлем Эндрюсом, Стивеном В. Харкнессом и Уильямом Рокфеллером), 1870 год.

Иллюстрация 16. Схема штата Пенсильвания, в котором проектировался первый нефтепровод (заштрихованная область показывает район проектирования нефтепровода).

Иллюстрация 17. Акция компании Standard Oil, выпущенная 1 мая 1878 года.

Иллюстрация 18. Гравюра «Пожар на Pennsylvania Railroad и в Union Depot», 11 августа 1877 год (гравер М. Б. Лейзер – журнал Harper’s Weekly).

Иллюстрация 19. Карта Северной Тихоокеанской железной дороги, 1900 год (архив Библиотеки Конгресса США).

Иллюстрация 20. Рисунок «Паника. Набег на Четвертый национальный банк, Нассау-стрит, 20» [The Panic – Run on the Fourth National Bank, No. 20 Nassau Street] (Иллюстрированная газета Фрэнка Лесли, 4 октября 1873 года, стр. 67).

Иллюстрация 21. Статья о скандале в компании Crédit Mobilier, газета The Sun, 4 сентября 1872 года (архив Нью-Йоркской публичной библиотеки).

Иллюстрация 22. Установка для переработки нефти в керосин, созданная братьями Дубиниными в 1823 году.

Иллюстрация 23. Обложка книги Д. И. Менделеева «Нефтяная промышленность в северо-американском штате Пенсильвании и на Кавказе», 1877 год.

Иллюстрация 24. Первая страница книги М. И. Ушакова «Нефтяная промышленность в России», 1912 год.

Иллюстрация 25. Акция Компании Суэцкого канала [La Compagnie Universelle du Canal Maritime de Suez], выданная 1 января 1889 года.

Иллюстрация 26. Вид с высоты птичьего полета на Всемирную колумбийскую выставку, Чикаго, 1893 год (архив Библиотеки Конгресса США).

Иллюстрация 27. Транссибирская магистраль на карте Российской империи 1896 года (материалы Департамента торговли и мануфактур Российской империи – картографическое заведение А. Ильина).

Иллюстрация 28. Карта Китайско-Восточной железной дороги 1903 года (материалы Министерства путей сообщения Российской империи).

Иллюстрация 29. «Великий пожар в Баку. Нефтяная скважина в огне» [The Great Fire at Baku. A Petroleum Oil Well in Flames], фотография из британского журнала The Sphere, 6 апреля 1901 года – стр. 231.

Иллюстрация 30. Дом Ипатьевых, в подвале которого был расстрелян император Николай II с семьей и прислугой, Екатеринбург, 1918 год (архив Государственного центрального музея современной истории России).

Иллюстрация 31. Портрет Уильяма Пула (1821–1855), известного как Билл Мясник, – актер Дэниел Дэй-Льюис воссоздал образ Билла в исторической драме Мартина Скорсезе «Банды Нью-Йорка» (2002).

Иллюстрация 32. Судья К. М. Лэндис машет пером на Дж. Д. Рокфеллера, сидящего на свидетельской трибуне, во время судебного разбирательства по делу Standard Oil 6 июля 1907 года.

Иллюстрация 33. Карта с обозначением штатов, в которых располагаются университеты Лиги плюща [The Ivy League].

Иллюстрация 34. Ключ «Фи Бета Каппа» [Phi Beta Kappa], старейшего и почетного студенческого общества (братства) в США, основанного 5 декабря 1776 года.

Иллюстрация 35. Карта Багдадской железной дороги, соединяющей Босфор с Персидским заливом (архив Библиотеки Конгресса США).

Иллюстрация 36. Карта владений Османо-американской девелоперской компании, или Концессии Честера [Chester concession], в Турции, 1923 год (журнал «Азия»).

Иллюстрация 37. Карта раздела Турции по соглашению Сайкса – Пико на британскую, французскую, русскую и международную зоны оккупации, 1916 год.

Иллюстрация 38. Примеры плакатов, рекламирующих Облигации свободы [Liberty Bonds] в 1917–1918 годах.

Иллюстрация 39. Члены ку-клукс-клана на параде в Северной Вирджинии, 18 марта 1922 года (архив Библиотеки Конгресса США) – стр. 405.

Иллюстрация 40. Движение средств частных займов и военных долгов после Первой мировой войны по плану Дауэса.

Иллюстрация 41. Корпоративная структура Iraq Petroleum Company Limited и связанных с ней компаний.

Иллюстрация 42. Джозефина Бейкер танцует чарльстон в Фоли-Бержер, Париж, 1926 год.

Иллюстрация 43. Очередь безработных в бесплатную столовую, Чикаго, февраль 1931 года (Национальный архив США, Колледж-Парк).

Иллюстрация 44. Замок Акнакарри (Лохабер, Шотландия), где был создан Международный картель.

Иллюстрация 45. «Красная линия», ограничивающая деятельность Turkish Petroleum.

Иллюстрация 46. Рекламный плакат британской компании «Русские нефтяные продукты» [Russian Oil Products] с торговыми связями в СССР, около 1924 года.

Иллюстрация 47. Совместные владения Международного нефтяного картеля (МНК) дочерними обществами и филиалами на Ближнем Востоке.

Список источников

Адамов Е. А. Раздел Азиатской Турции: по секретным документам б. министерства иностранных дел. М.: Литиздат НКИД, 1924.

Анохин П. Биология и нейрофизиология условного рефлекса. М.: Медицина, 1968.

Бор Н. Атомная физика и человеческое познание. М.: Иностранная литература, 1961.

Гофман К. Нефтяная политика и англо-саксонский империализм. Л.: Нефтяное изд-во НТУ ВСНХ СССР, 1930.

Грамши А. Тюремные тетради. М.: Изд-во политической литературы, 1991.

Гудериан Г. Воспоминания солдата. Смоленск: Русич, 1999.

Гулишамбаров С. Нефтяная промышленность Соединенных Штатов Северной Америки в связи с промышленным развитием страны: с приложением карты распределения нефтяных месторождений и нефте- и керосинопроводов в Соединенных штатах, а также сравнительные таблицы русских и иностранных мер и весов. СПб.: Департамент торговли и мануфактур, 1894.

Ергин Д. Добыча. М.: ДеНово, 2001.

Ерусалимский А. Внешняя политика и дипломатия германского империализма в конце XIX века. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1951.

Жирнов Е. Без оказания помощи организации нефтепромышленники нисколько не гарантированы от всевозможных неожиданностей // Коммерсантъ Власть. 2017. 10 июня.

Кант И. Критика чистого разума / пер. с нем. и предисл. Н. Лосского. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1907.

Крутаков Л. Нефть: война и мир. М.: ИД Дейч, 2015.

Крутаков Л., Макушкин А. Изменения приняты // Коммерсантъ Власть. 2015. 30 ноября.

Лазарев М. Современное положение русской нефтяной промышленности и нефтяного экспорта (Доклад, читанный 1 и 8 февраля 1889 года в Обществе для содействия русской промышленности и торговле, при участии членов Императорского русского технического общества, с приложением к нему.) СПб.: Тип. И. Н. Скороходова, 1889.

Ленин В. И. Полное собрание сочинений в 55 т. М.: Госполитиздат, 1958–1975. Т. 22, 27, 28, 44, 52.

Лефевр В. Рефлексия. М.: Когито-Центр, 2003.

Либберт Э. Основы общей биологии. М.: Мир, 1982.

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 9. М.: Госполитиздат, 1957.

Менделеев Д. Нефть в североамериканском штате Пенсильвании и на Кавказе. СПб.: Тип. т-ва «Общественная польза», 1877.

Миланович Б. Глобальное неравенство в цифрах: на протяжении истории и в настоящее время. М.: ИД Высшей школы экономики, 2014.

Першке С., Першке Л. Русская нефтяная промышленность, ее развитие и современное положение в статистических данных. Тифлис: Тип. К. П. Козловского, 1913.

Пикетти Т. Капитал в XXI веке. М.: Ад Маргинем Пресс, 2016.

Покровский М. Русская история с древнейших времен. Т. 5. М.: Изд-во т-ва «Мир», 1913.

Поланьи К. Великая трансформация: политические и экономические истоки нашего времени. СПб.: Алетейя, 2002.

Пьюзо М. Крестный отец. СПб.: Кристалл, 2000.

Раваш Г. Из истории румынской нефти. М.: Гостоптехиздат, 1958.

Рагозин В. Нефть и нефтяная промышленность. СПб.: Тип. т-ва «Общественная польза», 1884.

Разумнова Л. Трансформация мирового рынка нефти в условиях финансовой глобализации. М.: Изд-во ГОУ ВПО «Российский государственный университет нефти и газа имени И. М. Губкина», 2010.

Скальковский – Вешнякову 20 ноября – 2 декабря 1892 г. (ЦГИА СССР, ф. 37, оп. 66, д. 2176, л. 9).

Сталин И. В. Сочинения. М.: Госполитиздат, 1946–1951. Т. 5, 10, 13.

Троцкий Л. К вопросу о перспективах мирового развития (Доклад 28 июля 1924 года) // Правда. 1924. 5 августа.

Троцкий Л. О современности лозунга «Соединенные Штаты Европы» // Правда 1923. 30 июня.

Троцкий Л. Разоружение и Соединенные Штаты Европы // Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). 1929. 4 октября.

Туз А. Всемирный потоп: Великая война и переустройство мирового порядка, 1916–1931 годы. М.: Изд-во Института Гайдара, 2019.

Ушаков М. Нефтяная промышленность в России: лекции, читанные в 1911/12 учеб. г. на С.-Петербургских высших коммерческих курсах М. В. Побединского. СПб.: Тип. В. Д. Смирнова, 1912.

Фицджеральд Ф. С. Великий Гэтсби. М.: Эксмо, 2022.

Фурсенко А. Нефтяные тресты и мировая политика: 1880-е годы – 1918 год. М.; Л.: Наука, 1965.

Шенкман И., Когон М. Экспортные возможности России: статистико-экономический очерк. М.: Н.К.В.Т., 1922.

Шредингер Э. Что такое жизнь? Физический аспект живой клетки / пер. с англ. Ю. Данилова. М.; Ижевск: НИЦ «Регулярная и хаотическая динамика», 2002.

Abrahamson J. L. The American Home Front: Revolutionary War, Civil War, World War I and World War II. Colorado Springs: Patrick Henry University Press, 1983.

Adler S. The Uncertain Giant, 1921–1941: American Foreign Policy Between the War. N. Y.: Macmillan, 1965.

Arendt H. The Origins of Totalitarianism. San Diego – N. Y.; London: A Harvest/HBJ Book Harcourt Brace Jovanovich, 1979.

Badem C. The Ottoman Crimean War (1853–1856). Leiden & Boston: Brill, 2010.

Baker R. S., Dodd W. E. The Public Papers of Woodrow Wilson. N. Y.; London: Harper & brothers, 1925–1927.

Baker R. S. Woodrow Wilson and the World Settlement, vol. 3. N. Y.: Doubleday, Page & Co, 1922.

Bernanke B. The Macroeconomics of the Great Depression: A Comparative Approach // Money, Credit, and Banking. 1995. № 1. Vol. 27. February.

Bernstorff J. H. My Three Years in America. New York: Charles Scribner’s Sons, 1920.

Blum J., Cameron R., Barnes T. G. The European World: A History (2d ed.). Boston: Little, Brown and Company Boston, 1970.

Boemeke M., Feldman G. and Glaser E. (ads) The Treaty of Versailles: A Reassessment After 75 Years. Cambridge, U. K.: Cambridge University Press; Washington: German Historical Institute, 1998.

Boyce R. The Great Interwar Crisis and the Collapse of Globalization. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2009. Plan. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1976.

Brands H. W. American Colossus: The Triumph of Capitalism 1865–1900. New York: Random House, 2010.

Brenner A., Day B., Ness I. The Encyclopedia of Strikes in American History. London; New York: Routledge, 2015.

Broadberry S. and Harrison M. (eds) The Economics of World War I. Cambridge and New York: Cambridge University Press, 2005.

Burk K. Britain, America and Sinews of War, 1914–1918. London: George Allen & Unwin, 1985.

Campbell Ch. S. Special Business Interests and the Open Door Policy. New Haven: Yale University Press, 1951.

Carmikal J. H. Oil Industry Seen in Price Quandary. New York Times (January 25, 1949).

Chamberlain J. Farewell to reform: The rise, life and decay of the progressive mind in America. Chicago: Quadrangle Books, 1965; McCaleb W. F. Theodor Roosevelt. New York: Albert & Charles Bony, 1931.

Chernow R. The House of Morgan: An American Banking Dynasty and the Rise of Modern Finance. New York: Atlantic Monthly Press, 1990.

Chernow R. Titan. The Life of John D. Rockefeller, Sr. London: Warner Books, 1998.

Churchill W. S. The Aftermath. New York: Charles Scribner’s Sons, 1929.

Churchill W. S. World Crisis, vol. 2. New York: Charlles Scribner’s Sons, 1923; Ludendorff E. My War Memories, 1914–1918. London: Hutchinson & Co, 1919.

Churella A. J. The Pennsylvania Railroad. Vol. 1: Building an Empire, 1846–1917. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2012.

Cirilli K. Trump builds his political machine. The Hill, 8 January, 2015.

Clark J. S. The Oil Century: from the Drake well to the conservation era. Norman: University of Oklahoma Press, 1958.

Clemenceau G. Grandeur and Misery of Victory. New York: Harcourt, Brace & Co, 1930.

Clementel E. La France et la politique economique interalliee. New Haven: Yale University presse, 1931.

Cohrs P. O. The unfinished peace after World War I: America, Britain and the stabilisation of Europe, 1919–1932. Cambridge and New York: Cambridge University Press, 2006.

Collings H. The United States in Relation to the European Situation: «The Annals of the American Academy of Political and Social Science» (July 1926), vol. 126.

Cravath P. D. Preliminary Suggestions Regarding Indemnities (December 1918, Doc. 62), by Burnett P. M. «Reparation at the Paris Peace Conference» (vol. 1). New York: Columbia University Press, 1940.

Crawford J. B. The Credit Mobilier of America. Its Origins and History. Boston: Calkins & Co, Publishers, 1880.

Croly H. D. Marcus Alonzo Hanna: His Life and Work. New York: The Macmillan Company, 1912.

Danzer G. A., Klor De Alva J. J., Krieger L. S., Wilson L. E., Woloch N. The Americans Reconstruction to the 21st Century. California: McDougal Littell / Houghton Mifflin, 2001.

Daunton M. Just Taxes: The Politics of Taxation in Britain, 1914–1979. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

Davis J. S. Recent Developments in World Finance. The Review of Economics and Statistics, vol. 4, no. 2 (April 1922).

DeGolyer E. L., MacNaughton L. Twentieth Century Petroleum Statistics. Dallas: DeGolyer and MacNaughton, 1946.

Demko D. Léon Bourgeois: Philosophe de la solidarité. Paris: Edimaf, 2002.

Denny L. America Conquers Britain. New York and London: Alfred. A. Knopf, 1930.

Denny L. We Fight for Oil. New York: Alfred A. Knopf, 1928.

Dudley D. Economic Development of the North Atlantic Community. Historical Introduction to Modern Economics. New Jersy: Prentice-Hall, Inc., Englewood Cliffs, 1967.

Dulles E. L. The French Franc, 1914–1928: The Facts and their Interpretation. New York: Macmillan Company, 1919.

Dulles E. L. The French Franc, 1914–1928: The Facts and their Interpretation. New York: Macmillan Company, 1929.

Dunn A. W. From Harrison to Harding: A Personal Narrative, Covering a Third of a Century, 1888–1921. New York & London: G. P. Putnam’s Sons, 1922.

Earle E. M. The Secret Anglo-German Convention of 1914 regarding Asiatic Turkey, Political Science Quarterly, vol. 38, № 1, March 1923.

Earle E. M. Turkey, The Great Powers, and The Bagdad Railway: A Study in Imperialism. New York: The Macmillan Company, 1924.

Elwell-Sutton L. P. Persian oil: A Study in Power Politics. London: Lawrence and Wishart Ltd., 1955. (Из доклада Комиссии Адмиралтейства, 9 апреля 1914 г.)

Falasca-Zamponi S. Fascist Spectacle: The Aesthetics of Power in Mussolini’s Italy. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1997.

Feis H. Petroleum and American Foreign Policy. Stanford University Press, 1944.

Feldman G. D. The Great Disorder: Politics, Economics, and Society in the German Inflation, 1914–1924. Oxford: Oxford University Press, 1993.

Feldman G. D. The Great Disorder: Politics, Economics, and Society in the German Inflation, 1914–1924. Oxford, New York: Oxford University Press, 1997.

Ferrier R. W., Bamberg J. H. The History of the British Petroleum Company. New York: Cambridge University Press, 1982.

Fink C. The Genoa Conference: European Diplomacy, 1921–1922. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1984.

Fisher I. The Debt-Deflation Theory of Great Depressions // Econometrica. 1933. October. № 4.

Flandreau M. (ed.) Money Doctors: The Experience of International Financial Advising, 1850–2000. London and New York: Routledge, 2003.

Flynn T. J. God’s Gold: The Story of Rockefeller and His Times. New York: Quinn & Boden Company, 1932.

Fortune P. (September – October 2000) Margin Requirements, Margin Loans, and Margin Rates: Practice and Principles – analysis of history of margin credit regulations – Statistical Data Included. New England Economic Review. Archived from the original on 2012-05-27.

Friedman M., Schwartz A. The Monetary History of the United State. 1867–1960. Princeton University Press, 1963.

Fullerton W. M. Problems of power. New York: Charles Scribner’s Sons, 1915.

Galbraith J. K. The Great Crash, 1929. Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 1955.

Gallagher J., Robinson R. The Imperialism of Free Trade // The Economic History Review. Second series. VI. No. 1. New Jersy: John Wiley & Sons, Inc., 1953.

Geisst C. R. The Last Partnerships: Inside the Great Wall Street Dynasties. New York: McGraw-Hill, 2001.

Geisst C. R. Wall Street. A History. New York: Oxford University Press, 1997.

George D. L. The Great Crusade: Extracts from Speeches Delivered During the War. New York: George H. Doran Company, 1918.

Géraud A. A New German Empire: «The Story of the Bagdad Railway». In the Nineteenth Century, vol. 75, 1914; Report of the Bagdad Railway Company, 1903.

Gerretson F. C. History of the Royal Dutch. Vol. I. Leiden: E. J. Brill, 1957.

Gerretson F. C. History of the Royal Dutch. Vol. II. Leiden: E. J. Brill, 1958.

Geyikdağı V. N. The Modern World-System III. The Second Era of Great Expansion of the Capitalist World-Economy, 1730–1840s. San Diego: Academic Press, 1989.

Gibb G. S., Knowlton E. H. The Resurgent Years 1911–1927. History of Standard Oil Company (New Jersey). New York: Harper and Brothers, 1955.

Giddens P. Birth of the Oil Industry. New York: Arno Press, 1972.

Giddens P. The American Petroleum Industry: Its Beginning in Pennsylvania! New York: Newcomen Societe, 1959.

Gilbert C. American Financing of World War I. Westport: Greenwood Publishing Corporation, 1970.

Glad B. Charles Evans Hughes the Illusions of Innocence: A Study in American Diplomacy. Urbana and London: University of Illinois Press, 1966.

Glasner D., Cooley T. Business Cycles and Depressions: An Encyclopedia. New York; London: Garland Publishing, Inc., 1997.

Guderian H. Erinnerungen eines Soldaten. Heidelberg: Kurt Vowinkel Verlag, 1951.

Halder F. The Halder War Diary, 1939–1942. New York: Presidio Press, 1988; Гальдер Ф. Военный дневник (июнь 1941 – сентябрь 1942). М.: Астрель, 2010.

Hall W. H. The Near East: crossroads of the world. New York: Interchurch press, 1920.

Hansen A. H. The Sequence in War Prosperity and Inflation: «The Annals of the American Academy of Political and Social Science» (May 1920), vol. 89.

Hawke D. F. John D. The Founding Father of the Rockefellers. New York: Harper & Row, 1980.

Henriques R. Marcus Samuel: First Viscount Bearsted and Founder of the «Shell Transport and Trading Company», 1853–1927. London: Barrie and Rockliff, 1960.

Higham J. Strangers in the Land: Patterns of American Nativism, 1860–1925. New Brunswick: Rutgers University Press, 1955; MacLean N. K. Behind the Mask of Chivalry: The Making of the Second Ku Klux Klan. Oxford: Oxford University Press, 1994.

Higham C. Trading with the enemy: an exposé of the Nazi-American money plot, 1933–1949. New York: Delacorte Press, 1983.

Hilderbrand R. C. Dumbarton Oaks: The Origins of the United Nations and the Search for Postwar Security. Chapel Hill, North Carolina: University of North Carolina Press, 2001.

Hitler A. Zweites Buch. Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 1968.

Hobsbawm E. The Age of Empire: 1875–1914. New York: A Division of Random House, Inc., 1989.

Hollander J. C. Certificates of Indebtedness in Our War Financing: «The Journal of Political Economy» (November 1918), vol. 26, no. 9; Snyder C. War Loans, Inflation and the High Cost of Living: «The Annals of the American Academy of Political and Social Science» (January 1918), vol. 75; Barton Hepburn A., Hollander J. H. and Anderson B. M. Discussion of Government’s Financial Policies in Relation to Inflation: «Proceedings of the Political Science in the City of New York» (June 1920), vol. 9, no. 1.

Horn M. Britain, France, and the Financing of the First World War. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2002.

Horner T. W. Ohio’s Kingmaker: Mark Hanna, Man and Myth. Athens (Ohio): Ohio University Press, 2010.

Jackson T. K. The encyclopedia of New York City (2nd edition). New York: Yale University Press, 2010.

Jastrow M. The War and The Bagdad Railway. Philadelphia and London: J. B. Lippincott Company, 1917.

Jeffery K. The Military Correspondence of Field Marshal Sir Henry Willson, 1918–1922. London: Bodley Head for the Army Records Society, 1985.

Johnson E. and Moggridge D. (eds) The Collected Writings of John Maynard Keynes (vol. 16). London: Macmillan & Co, 1971.

Josephson M. The Robber Barons: The Great American Capitalists, 1861–1901. New York: Harcourt, Brace & World, 1962.

Katz P. M. From Appomattox to Montmartre: Americans and the Paris Commune. Cambridge, Massachusetts, and London: Harvard University Press, 1998.

Kaufman B. I. The Oil Cartel Case: A Documentary Study of Antitrust Activity in the Cold War Era. Westport: Greenwood Press, 1978.

Kennedy D. M. Freedom from Fear: The American People in Depression and War, 1929–1945. New York: Oxford University Press, 1999.

Kennedy D. M. Freedom from Fear: The American People in Depression and War, 1929–1945. New York: Oxford University Press, 2001.

Kennedy P. The Rise and Fall of the Great Powers. New York: Random House, 1987.

Keynes J. M. National Self-Sufficiency. The Yale Review. Vol. 22, 1933.

Keynes J. M. The Collected Writings of John Maynard Keynes (vol. 16). London: Macmillan, 1971–1989.

Keynes J. M. The Economic Consequences of the Peace. London: Macmillan & Co, 1920.

Keynes J. M. The General Theory of Employment, Interest and Money. London: Macmillan, 1936.

Krikke J. Till debt do us part, AsiaTimse, November 15, 2022. URL: https://asiatimes.com/2022/11/till-debt-do-us-part-2/.

Krugman P. The Mitt-Hawley Fallacy. New York Times (March 4, 2016).

Laue Th. H. Sergei Witte and the Industrialization of Russia. New York; London: Columbia University Press, 1963.

Laurent É. La face cachée du pétrole: L’enquête. Paris: Plon, 2006; Лоран Э. Нефть: ложь, тайны, махинации. М.: Столица-Принт, 2008.

Leffler M. P. The elusive quest: America’s pursuit of European stability and French security, 1919–1933. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1979.

Lenin V. I. «Left-Wing» Childishness and The Petty-Bourgeois Mentality (Collected Works, vol. 27, February – July 1918). Moscow: Progress Publishers, 1972.

Liberman P. Does Conquest Pay? The Exploitation of Occupied Industrial Societies. Princeton: Princeton University Press, 1996.

Lindeman E. C. Wealth & Culture: A Study of One Hundred Foundations and Community Trusts and Their Operations During the Decade 1921–1930. New Brunswick, New Jersey: Harcourt, Brace and Company, Inc., 1936.

Link W. Die Amerikanische Stabilsierrungspolitik in Deutschland 1921–1932. Dusseldorf: Droste Verlag, 1970.

Link A. S. (et al.) The Papers of Woodrow Wilson (vol. 43, June 25 – August 20, 1917). Princeton, New Jersy: Princeton University Press, 1983.

Link A. S. (et al.) The Papers of Woodrow Wilson (vol. 53, 1918–1919). Princeton, New Jersy: Princeton University Press, 1986.

Ludendorff E. My War Memories, 1914–1918. London: Hutchinson & Co, 1919.

Lundberg F. America’s 60 Families. New York: Vanguard Press, 1937.

Maier C. S. In Search of Stability: Explorations in Historical Political Economy. Cambridge and New York: Cambridge University Press, 1987; Herf J. Reactionary Modernism: Technology, Culture and Politics in Weimar and the Third Reich. Cambridge and New York: Cambridge University Press, 1984.

Manns L. D. Dominance in the Oil Industry: Standard Oil from 1865 to 1911. In Market Dominance: How Firms Gain, Hold, or Lose It and the Impact on Economic Performance, ed. Rosenbaum, David I. (Praeger, Westport: 1998).

Marquand D. Ramsay MacDonald. London: Jonathan Cape, 1977.

Martin B. F. France and the Après Guerre, 1918–1924: Illusions and Disillusionment. Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1999.

Maunsell F. The Mesopotamian Petroleum Field // The Geographical Journal. Vol. IX. London: The Royal Geographical Society, 1897.

Mayer A. J. Politics and Diplomacy of Peacemaking: Containment and Counterrevolution at Versailles, 1918–1919. New York: Alfred A. Knopf, Inc., 1967; Mazower M. Dark Continent: Europe’s Twentieth Century. London: Allen Lane, 1998.

McFerson J. M. Battle Cry of Freedom: The Civil War Era. Oxford: Oxford University Press, 1988.

McNeil W. American Money and the Weimar Republic: Economics and Politics on the Eve of the Great Depression. New York: Columbia University Press, 1986.

Meinecke F. Machiavellism: The Doctrine of Raison d’Etat and its Place in Modern History. New Haven: Yale University Press, 1962.

Meltzer A. H. A History of the Federal Reserve, vol. 1. Chicago and London: University of Chicago Press, 2003.

Montagu G. The Rise and Progress of the Standard Oil Company. New York: Harper & Brothers, 1903.

Morrow J. H. The Great War in the Air: Military Aviation from 1909 to 1921. Washington and London: Smithsonian Institution Press, 1993.

Naoko S. Japan, Race and Equality: The Racial Equality Proposal of 1919. London and New York: Routlege, 1998.

Nevins A. Study in Power. John D. Rockefeller. Industrialist and Philanthropist. New York; London: Charkes Scribner’s Sons, 1953.

Nouailhat Y.-H. France et Etats-Unis: août 1914 – avril 1917. Paris: Publications de la Sorbonne, 1979.

O’Brien F. W. (eds) Two Peacemakers in Paris: The Hoover-Wilson Post-Armistice Letters, 1918–1920. College Station and London: Texas A&M University Press, 1978.

Orde F. British Policy and European Reconstruction after the First World War. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

Organski A. F. K., Kugler J. The War Ledger. Chicago: University of Chicago Press, 1980.

Pamuk Ş. The Ottoman Empire and European capitalism, 1820–1913: trade, investment, and production. New York: Cambridge University Press, 1987.

Peskin A. Garfield: A Biography. Ohio: Kent State University Press, 1978.

Pettigrew R. F. Triumphant Plutocracy: The Story of American Public Life from 1870 to 1920. New York: Academy Press, 1921.

Pigou A. C. Aspects of British Economic History, 1918–1925. London: Macmillan, 1947.

Platt D. C. M. Economic Factors in British Policy during the «New Imperialism». Past and Present. Vol. 39 (1968).

Plessy v. Ferguson, 163 U.S. 537 (1896).

Polanyi K. The great transformation // Foreword by Robert M. MacIver. New York: Farrar & Rinehart, 1944.

Puzo M. The Godfather. New York: G. P. Putnam’s Sons, 1969.

Rae J. The Sociological Theory of Capital. New York: The Macmillan Company, 1905.

Redlich F. The Molding of American Banking. Men and Ideas (1781–1910). New York: Hafner, 1951.

Rhodes J. F. History of the United States from the Compromise of 1850: 1872–1877 (vol. 7). New York: The Macmillan Company, 1906.

Rhodes B. D. Reassessing «Uncle Shylock»: The United States and the French War Debt, 1917–1929. «The Journal American History» (vol. 55, no. 4, March, 1969).

Richardson H. C. West from Appomattox. The Reconstruction of America after the Civil War. New Haven & London: Yale University Press, 2007.

Ritter G. Staatskunst und Kriegshandwerk (vol. 3). Munich: R. Oldenbourg, 1954–1968.

Rochester A. Rulers of America: A Study of Finance Capital. New York: International Publishers, 1936.

Rockefeller J. D. Random Reminiscences of Men and Events. New York: Doubleday, Page & Company, 1909.

Rodgers D. T. Atlantic Crossings: Social Politics in a Progressive Age. Cambridge, Massachusetts: Belknap Press of Harvard University Press, 1998.

Roosevelt T. The Works of Theodore Roosevelt: American ideals. New York: P. F. Collier & Son, 1897.

Roskill S. W. Naval Policy Between the Wars. Vol. 1: The Period of Anglo-American Antagonism, 1919–1929. New York: Walker and Company, 1968.

Ross L. Debts, Revenues and Expenditures and Note Circulation of the Principal Belligerents // «The Quarterly of Economics». Vol. 34. No. 1. Nov. 1919.

Rothbard M. A History of Money and Banking in the United States. Alabama: Ludwig Von Mises Institute, 2002.

Rothbard M. N. Man, Economy, and State with Power and Market. Princeton; New York: William Volker Fund, and D. Van Nostrand, 1962.

Safire W. Safire’s Political Dictionary. New York: Random House, 1978.

Sarolea C. The Anglo-German Problem. London, Edinburg, Dublin, Leeds, Melbourne and New York: Thomas Nelson and Sons, 1912.

Savage S. Roosevelt: The Party Leader, 1932–1945. Lexington: University Press of Kentucky, 1991.

Scheck R. Politics of Illusion: Tirpitz and Right-Wing Putschism, 1922–1924 (German Studies Review, vol. 18, no. 1). Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1995.

Schierbrand W., Klaussmann A. O. The kaiser’s speeches, forming a character portrait of Emperor William II. New York and London: Harper & Brothers Publishers, 1903.

Schlesinger S. C. Act of Creation: The Founding of the United Nations. Boulder, Colorado: Westview Press, 2003.

Schmitt C. Positionen und Begriffe, im Kampf mit Weimar-Genf-Versailles 1923–1939. Hamburg: Hanseatische Verlagsanstalt, 1940.

Schortemeier F. E. Rededicating America: Life and Recent Speeches of Warren G. Harding. Indianapolis: The Bobbs-Merrill Company, 1920.

Schuker S. A. The End of French Predominance in Europe: The Financial Crisis of 1924 and the Adoption of the Dawes. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1976.

Schulz G. Konrad Adenauer 1917–1933: Dokumente aus den Kölner Jahren. Köln: SH-Verlag, 2007; Erdmann K. D. Adenauer in der Rheinlandpolitik nach dem Ersten Weltkrieg. Stuttgart: Historische Kommission bei der Bayerischen Akademie der Wissenschaften, E. Klett Verlag, 1966.

Segal G. John D. Rockefeller. Anointed with Oil. Oxford: Oxford University Press, 2001.

Self R. C. Britain, America and the War Debt Controversy: The Economic Diplomacy of an Unspecial Relationship 1917–1941. London: Routledge, 2006.

Self R. Perception and Posture in Anglo-American Relation: The War Dent Controversy in the «Official Mind», 1919–1940. «The International History Review» (29, no. 2), 2007.

Siegel J. For Peace and Money: French and British Finance in the Service of Tsars and Commissars. Oxford: Oxford University Press, 2014.

Silber W. L. When Washington Shut down Wall Street: The Great Financial Crisis of 1914 and the Origins of America’s Monetary Supremacy. Princeton, New Jersy: Princeton University Press, 2007.

Silverman D. Reconstruction Europe after the Great War. Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 1882.

Silverman D. P. Reconstructing Europe after the Great War. Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 1982.

Skidelsky R. John Maynard Keynes: Hopes Betrayed, 1883–1920 (vol. 1). London: Macmillan, 1983.

Skrabec Q. The 100 Most Significant Events in American Business: An Encyclopedia. Denver, Colorado: ABC–CLIO, LLC, 2012.

Snowden C. A. History of Washington. The Rise and Progress of an American State (vol. 3). New York: The Century History Company, 1909.

Sobel R. Panic on Wall Street: A History of America’s Financial Disasters. Washington: BeardBooks, 1999.

Sobel R. The Great Bull Market: Wall Street in the 1920s. New York: Norton, 1968.

Soutou G.-H. L’Or et le sang: Les buts de guerre économiques de la Première Guerre mondiale. Paris: Fayard, 1989.

Stephanson A. Manifest Destiny: American Expansionism and the Empire of Right. New York: Hill and Wang, 1995.

Strachan H. Financing the First World War. New York: Oxford University Press, 2004.

Strachan H. The First World War. Vol. I: To Arms. Oxford, New York: Oxford University Press, 2001.

Stubbs K. D. Race to the Front: The Material Foundations of Coalition Strategy in the Great War. Westport: Praeger, 2002; Gibson M. W. British Strategy and Oil, 1914–1923 (PhD thesis.). Glasgow: University of Glasgow, 2012.

Suttie A. Rewriting the First World War: Lloyd George, Politics and Strategy 1914–1918. London: Palgrave Macmillan, 2005.

Thimme A. Gustav Stresemann: Legende und Wirklichkeit. Historische Zeitschrift (vol. 181), 1956.

Timberlake R. H. Monetary Policy in the United State: an intellectual and institutional history. Chicago: The University of Chicago Press, 1993.

Tischauser L. Jim Crow Lows. Santa Barbara, California: Greenwood, 2012.

Tooze A. Wages of Destruction: The Making and Breaking of the Nazi Economy. London: Allen Lane, 2006.

Torrey G. E. Romania and World War I. Portland, Iaşi: Center for Romanian Studies, 1998.

Tramerye P. The world-struggle for oil. New York: A. A. Knopf, 1924.

Turner A. Keynes, the Treasury and French War Debts in the 1920s. «European History Quarterly» (vol. 27, no. 4, October, 1997).

Tylecote F. The Long Wave in the World Economy. London; New York: Routlege, 1992.

Ullman R. H. Anglo-Soviet Relations, 1917–1921. Vol. 1. New Jersey: Princeton University Press, 1962.

Vann Woodward C. Reunion and Reaction: Compromise of 1877 and the End of Reconstruction. Oxford: Oxford University Press, 1951.

Watterson H. Marse Henry an autobiography. New York: George H. Doran Co, 1919.

White R. Railroaded. The Transcontinentals and The Making of Modern America. New York; London: WW Norton & Company, 2011.

White S. The Origins of Détente: The Genoa Conference and Soviet-Western Relations, 1921–1922. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

Williams B. H. Economic Foreign Policy of the United State. New York; London: McGraw-Hill book Company Inc., 1929.

Williamson H. F. The American Petroleum Industry, 1899–1959. Evanston, Illinois: Northwestern University Press, 1963.

Wilson W. Congressional Government: A Study in American Government. Boston: Houghton, Mifflin and Company, 1889.

Wilson W. A World League for Peace. Speech January 22, 1917. Miller Center. URL: https://millercenter.org/the-presidency/presidential-speeches/january-22-1917-world-league-peace-speech.

Woodhouse H. American Oil Claims in Turkey (in «Current History», vol. XV). New York: The New York Times Company, 1922.

Wormell J. Management of the National Debt in the United Kingdom, 1903–1932. London: Routledge, 2000.

Wrigley C. Lloyd George and the Challenger of La bour: The Post War Coalition, 1918–1922. Hemel Hempstead: Harvester Wheatsheaf, 1990.

Wrigley C. J. (ed.) The First World War and the International Economy. Cheltenham, UK, Northampton, Massachusetts: Edward Elgar Publishing, 2000.

Yearwood P. Guarantee of Peace: The Leage of Nations in British Policy, 1914–1925. Oxford, New York: Oxford University Press, 2009.

Примечания

1

Polanyi K. The great transformation // Foreword by Robert M. MacIver. New York: Farrar & Rinehart, 1944.

2

Ibid.

3

Ibid.

4

Бор Н. Атомная физика и человеческое познание. М.: Иностранная литература, 1961.

5

Кант И. Критика чистого разума / пер. с нем. и предисл. Н. Лосского. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1907.

6

Либберт Э. Основы общей биологии. М.: Мир, 1982.

7

Шредингер Э. Что такое жизнь? Физический аспект живой клетки / пер. с англ. Ю. Данилова. М.; Ижевск: НИЦ «Регулярная и хаотическая динамика», 2002.

8

Krikke J. Till debt do us part, AsiaTimse, November 15, 2022. URL: https://asiatimes.com/2022/11/till-debt-do-us-part-2/.

9

Ibid.

10

Управление энергетической информации США. URL: https://www.eia.gov/.

11

Там же.

12

Источник: https://kartologia.ru/spisok/strana-naseleniye.html.

13

Krikke J. Till debt do us part // AsiaTimse, November 15, 2022. URL: https://asiatimes.com/2022/11/till-debt-do-us-part-2/.

14

Высчитано на основе данных British Petroleum.

15

Источник: Hughes GSR Inc.

16

Здесь и далее расчет будет проводится по калькулятору: https://www.in2013dollars.com/1860-dollars-in-2017?amount=1.

17

Все цифры взяты из публикаций местной газеты The Plain Dealer.

18

The New York Times, October 10, 1880.

19

Peskin A. Garfield: A Biography. Ohio: Kent State University Press, 1978.

20

Rockefeller J. D. Random Reminiscences of Men and Events. New York: Doubleday, Page & Company, 1909.

21

Giddens P. The American Petroleum Industry: Its Beginning in Pennsylvania! New York: Newcomen Societe, 1959.

22

Ергин Д. Добыча. М.: ДеНово, 2001.

23

Giddens P. The American Petroleum Industry: Its Beginning in Pennsylvania! New York: Newcomen Societe, 1959.

24

Фицджеральд Ф. С. Великий Гэтсби. М.: Эксмо, 2022.

25

Kennedy P. The Rise and Fall of the Great Powers. New York: Random House, 1987.

26

Timberlake R. H. Monetary Policy in the United State: an intellectual and institutional history. Chicago: The University of Chicago Press, 1993.

27

Пикетти Т. Капитал в XXI веке. М.: Ад Маргинем Пресс, 2016.

28

Watterson H. Marse Henry an autobiography. New York: George H. Doran Co, 1919.

29

Vann Woodward C. Reunion and Reaction: Compromise of 1877 and the End of Reconstruction. Oxford: Oxford University Press, 1951.

30

Tischauser L. Jim Crow Lows. Santa Barbara, California: Greenwood, 2012.

31

Brands H. W. American Colossus: The Triumph of Capitalism 1865–1900. New York: Random House, 2010.

32

Plessy v. Ferguson, 163 U.S. 537 (1896).

33

McFerson J. M. Battle Cry of Freedom: The Civil War Era. Oxford: Oxford University Press, 1988.

34

Giddens P. Birth of the Oil Industry. New York: Arno Press, 1972.

35

Фицджеральд Ф. С. Великий Гэтсби. М.: Эксмо, 2022.

36

Dudley D. Economic Development of the North Atlantic Community. Historical Introduction to Modern Economics. New Jersy: Prentice-Hall, Inc., Englewood Cliffs, 1967.

37

Segal G. John D. Rockefeller. Anointed with Oil. Oxford: Oxford University Press, 2001.

38

Ергин Д. Добыча. М.: ДеНово, 2001.

39

Chernow R. Titan. The Life of John D. Rockefeller, Sr. London: Warner Books, 1998.

40

Segal G. John D. Rockefeller. Anointed with Oil. Oxford: Oxford University Press, 2001.

41

Здесь и ниже расчет дается по калькулятору: https://www.in2013dollars.com/1860-dollars-in-2017?amount=1.

42

Williamson H. F. The American Petroleum Industry, 1899–1959. Evanston, Illinois: Northwestern University Press, 1963.

43

Ергин Д. Добыча. М.: ДеНово, 2001.

44

Hawke D. F. John D. The Founding Father of the Rockefellers. New York: Harper & Row, 1980.

45

Ергин Д. Добыча. М.: ДеНово, 2001.

46

Hawke D. F. John D. The Founding Father of the Rockefellers. New York: Harper & Row, 1980.

47

Ibid.

48

Churella A. J. The Pennsylvania Railroad. Vol. 1: Building an Empire, 1846–1917. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2012.

49

Hawke D. F. John D. The Founding Father of the Rockefellers. New York: Harper & Row, 1980.

50

Nevins A. Study in Power. John D. Rockefeller. Industrialist and Philanthropist. New York; London: Charkes Scribner’s Sons, 1953.

51

Proceedings of the Special Committee on Railroads, appointed under a resolution of the Assembly to investigate alleged abuses in the Management of Railroads chartered by the State of New York (Vol. I, 1879). Internet Archive. New York State Legislature. 1879.

52

Josephson M. The Robber Barons: The Great American Capitalists, 1861–1901. New York: Harcourt, Brace & World, 1962.

53

Hawke D. F. John D. The Founding Father of the Rockefellers. New York: Harper & Row, 1980.

54

Flynn T. J. God’s Gold: The Story of Rockefeller and His Times. New York: Quinn & Boden Company, 1932.

55

Nevins A. Study in Power. John D. Rockefeller. Industrialist and Philanthropist. New York; London: Charkes Scribner’s Sons, 1953.

56

Ibid.

57

Ibid.

58

Ibid.

59

Ibid.

60

Brenner A., Day B., Ness I. The Encyclopedia of Strikes in American History. London; New York: Routledge, 2015.

61

Nevins A. Study in Power. John D. Rockefeller. Industrialist and Philanthropist. New York; London: Charkes Scribner’s Sons, 1953.

62

Skrabec Q. The 100 Most Significant Events in American Business: An Encyclopedia. Denver, Colorado: ABC–CLIO, LLC, 2012.

63

Glasner D., Cooley T. Business Cycles and Depressions: An Encyclopedia. New York; London: Garland Publishing, Inc., 1997.

64

Nevins A. Study in Power. John D. Rockefeller. Industrialist and Philanthropist. New York; London: Charkes Scribner’s Sons, 1953.

65

Puzo M. The Godfather. New York: G. P. Putnam’s Sons, 1969; Пьюзо М. Крестный отец. СПб.: Кристалл, 2000.

66

Анохин П. Биология и нейрофизиология условного рефлекса. М.: Медицина, 1968.

67

Лефевр В. Рефлексия. М.: Когито-Центр, 2003.

68

Nevins A. Study in Power. John D. Rockefeller. Industrialist and Philanthropist. New York; London: Charkes Scribner’s Sons, 1953.

69

Friedman M., Schwartz A. The Monetary History of the United State. 1867–1960. Princeton University Press, 1963.

70

Rothbard M. A History of Money and Banking in the United States. Alabama: Ludwig Von Mises Institute, 2002.

71

Chernow R. Titan. The Life of John D. Rockefeller, Sr. London: Warner Books, 1998.

72

Rothbard M. A History of Money and Banking in the United States. Alabama: Ludwig Von Mises Institute, 2002.

73

Hobsbawm E. The Age of Empire: 1875–1914. New York: A Division of Random House, Inc., 1989.

74

Ibid.

75

Kennedy P. The Rise and Fall of the Great Powers. New York: Random House, 1987.

76

Glasner D., Cooley T. Business Cycles and Depressions: An Encyclopedia. New York; London: Garland Publishing, Inc., 1997.

77

Kennedy P. The Rise and Fall of the Great Powers. New York: Random House, 1987.

78

Platt D. C. M. Economic Factors in British Policy during the «New Imperialism». Past and Present. Vol. 39 (1968).

79

Tylecote F. The Long Wave in the World Economy. London; New York: Routlege, 1992.

80

«Report of the Select Committee on the Pacific Railroad and Telegraph» US House of Representatives, 34th Congress, 1st Session, No. 358. August 16, 1856.

81

Richardson H. C. West from Appomattox. The Reconstruction of America after the Civil War. New Haven & London: Yale University Press, 2007.

82

White R. Railroaded. The Transcontinentals and The Making of Modern America. New York; London: WW Norton & Company, 2011.

83

Rhodes J. F. History of the United States from the Compromise of 1850: 1872–1877 (vol. 7). New York: The Macmillan Company, 1906.

84

Крутаков Л., Макушкин А. Изменения приняты // Коммерсантъ Власть. 2015. 30 ноября.

85

New York and the Panic of 1873. The New York Times, October 14, 2008.

86

Hobsbawm E. The Age of Empire: 1875–1914. New York: A Division of Random House, Inc., 1989.

87

Arendt H. The Origins of Totalitarianism. San Diego – N. Y.; London: A Harvest/HBJ Book Harcourt Brace Jovanovich, 1979.

88

Geisst C. R. Wall Street. A History. New York: Oxford University Press, 1997.

89

Snowden C. A. History of Washington. The Rise and Progress of an American State (vol. 3). New York: The Century History Company, 1909.

90

Geisst C. R. The Last Partnerships: Inside the Great Wall Street Dynasties. New York: McGraw-Hill, 2001.

91

Katz P. M. From Appomattox to Montmartre: Americans and the Paris Commune. Cambridge, Massachusetts, and London: Harvard University Press, 1998.

92

Panic. Excitement on Wall Street. Suspension of Jay Cooke & Co. The New York Times, September 19, 1873.

93

The King of Frauds. How Credit Bought its Way Through Congress. The New York Sun, September 4, 1872.

94

Crawford J. B. The Credit Mobilier of America. Its Origins and History. Boston: Calkins & Co, Publishers, 1880.

95

Sobel R. Panic on Wall Street: A History of America’s Financial Disasters. Washington: BeardBooks, 1999.

96

Пикетти Т. Капитал в XXI веке. М.: Ад Маргинем Пресс, 2016.

97

Keynes J. M. National Self-Sufficiency. The Yale Review. Vol. 22, 1933.

98

Fisher I. The Debt-Deflation Theory of Great Depressions // Econometrica. 1933. October. № 4.

99

Ibid.

100

Rae J. The Sociological Theory of Capital. New York: The Macmillan Company, 1905.

101

Keynes J. M. The General Theory of Employment, Interest and Money. London: Macmillan, 1936.

102

Rothbard M. N. Man, Economy, and State with Power and Market. Princeton; New York: William Volker Fund, and D. Van Nostrand, 1962.

103

Bernanke B. The Macroeconomics of the Great Depression: A Comparative Approach // Money, Credit, and Banking. 1995. № 1. Vol. 27 February.

104

Speech, Bernanke. Deflation. November 21, 2002. U.S. Federal Reserve Bank. Archived. URL: https://www.federalreserve.gov/boardDocs/speeches/2002/20021121/default.htm.

105

The depression of 1929 is the wrong model for the current economic crisis. The Chronicle of Higher Education, 2008. URL: https://www.chronicle.com/.

106

Jennifer 8. Lee. New York and the Panic of 1873 // The New York Times. 2008. October 14.

107

Университет Вирджинии, Миллер Центр. URL: https://millercenter.org/.

108

Там же.

109

Ергин Д. Добыча. М.: ДеНово, 2001.

110

Nevins A. Study in Power. John D. Rockefeller. Industrialist and Philanthropist. New York; London: Charkes Scribner’s Sons, 1953.

111

Менделеев Д. Нефть в североамериканском штате Пенсильвании и на Кавказе. СПб.: Тип. т-ва «Общественная польза», 1877.

112

Pamuk Ş. The Ottoman Empire and European capitalism, 1820–1913: trade, investment, and production. New York: Cambridge University Press, 1987.

113

Badem C. The Ottoman Crimean War (1853–1856). Leiden & Boston: BRILL, 2010.

114

Foreign Investment in the Ottoman Empire: International Trade and Relations, 1854–1914. London; New York: I. B. Tauris Publishers, 2011.

115

Geyikdağı V. N. The Modern World-System III. The Second Era of Great Expansion of the Capitalist World-Economy, 1730–1840s. San Diego: Academic Press, 1989.

116

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 9. М.: Госполитиздат, 1957.

117

Покровский М. Русская история с древнейших времен. Т. 5. М.: Изд-во т-ва «Мир», 1913.

118

Крутаков Л. Нефть: война и мир. М.: ИД Дейч, 2015.

119

Ергин Д. Добыча. М.: ДеНово, 2001.

120

Жирнов Е. Без оказания помощи организации нефтепромышленники нисколько не гарантированы от всевозможных неожиданностей // Коммерсантъ Власть. 2017. 10 июня.

121

Лазарев М. Современное положение русской нефтяной промышленности и нефтяного экспорта: (доклад, читанный 1 и 8 февраля 1889 года в Обществе для содействия русской промышленности и торговле, при участии членов Императорского русского технического общества, с приложением к нему). СПб.: Тип. И. Н. Скороходова, 1889.

122

Министерство финансов. Народное хозяйство в 1913 году. Петроград: Тип. Редакции периодических изданий Министерства финансов, 1914.

123

Ергин Д. Добыча. М.: ДеНово, 2001.

124

Министерство финансов. Народное хозяйство в 1913 году. Петроград: Тип. редакции периодических изданий Министерства финансов, 1914.

125

Жирнов Е. Без оказания помощи организации нефтепромышленники нисколько не гарантированы от всевозможных неожиданностей // Коммерсантъ Власть. 2017. 10 июня.

126

Polanyi K. The Great Transformation: The Political and Economic Origins of Our Times. Boston: Beacon Press, 1944; Поланьи К. Великая трансформация: политические и экономические истоки нашего времени. СПб.: Алетейя, 2002.

127

Известия Императорского общества содействия русскому торговому мореходству. Вып. 37. Статьи по вопросу о мерах для развития русского торгового мореходства. М.: Типо-лит. В. Ф. Рихтер, 1894.

128

Рагозин В. Нефть и нефтяная промышленность. СПб.: Тип. т-ва «Общественная польза», 1884.

129

Известия Императорского общества содействия русскому торговому мореходству. Вып. 37. Статьи по вопросу о мерах для развития русского торгового мореходства. М.: Типо-лит. В. Ф. Рихтер, 1894.

130

Ушаков М. Нефтяная промышленность в России: лекции, читанные в 1911/12 учеб. г. на С.-Петербургских высших коммерческих курсах М. В. Побединского. СПб.: Тип. В. Д. Смирнова, 1912.

131

Сталин И. Заключительное слово по докладу об очередных задачах партии и национальном вопросе на X съезде РКП(б) // Сочинения. Т. 5. М.: Госполитиздат, 1947.

132

Petroleum in Bulk and the Suez Canal // Economist. 1895. January 9.

133

Жирнов Е. Без оказания помощи организации нефтепромышленники нисколько не гарантированы от всевозможных неожиданностей // Коммерсантъ Власть. 2017. 10 июня.

134

ЦГИА СССР, ф. 1458, оп. 1, д. 1335, л. 1–5. (Здесь и далее цитирование государственных архивов будет приводиться с использованием работ Александра Фурсенко «Нефтяные войны (конец XIX – начало XX в.)» и «Нефтяные тресты и мировая политика». – Л. К.)

135

Gerretson F. C. History of the Royal Dutch. Vol. I. Leiden: E. J. Brill, 1957.

136

Ibid.

137

Ергин Д. Добыча. М.: ДеНово, 2001.

138

Gerretson F. C. History of the Royal Dutch. Vol. I. Leiden: E. J. Brill, 1957.

139

Henriques R. Marcus Samuel: First Viscount Bearsted and Founder of the «Shell Transport and Trading Company», 1853–1927. London: Barrie and Rockliff, 1960.

140

Ергин Д. Добыча. М.: ДеНово, 2001.

141

Ермолов – Вешнякову 10/22 октября 1892 г. (ЦГИА СССР, ф. 37, оп. 66, д. 2176, л. 1–2).

142

Скальковский – Вешнякову 20 ноября – 2 декабря 1892 г. (ЦГИА СССР, ф. 37, оп. 66, д. 2176, л. 9).

143

The New York Times. 1886. April 5.

144

Донесение Р. Розена 25 марта – 6 апреля 1886 г. (ЦГИА СССР, ф. 574, оп. 4, д. 315, л. 179).

145

Э. Нобель – фон Ласки (директору Петербургского Международного банка) 19 апреля – 1 мая 1889 г. (ЦГИА СССР, ф. 626, оп. 1, д. 121, л. 41а).

146

Вестник финансов, промышленности и торговли. 9–21 июля 1985 г.

147

Объяснительная записка к уставу Русско-Китайского банка (ЦГИА СССР, ф. 560, оп. 28, д. 600, л. 42).

148

Petroleum Facts and Figures. New York, 1959.

149

Гулишамбаров С. Нефтяная промышленность Соединенных Штатов Северной Америки в связи с промышленным развитием страны: с приложением карты распределения нефтяных месторождений и нефте- и керосинопроводов в Соединенных Штатах, а также сравнительные таблицы русских и иностранных мер и весов. СПб.: Департамент торговли и мануфактур, 1894.

150

Новое обозрение. 1893. 14 сент.

151

Першке – Маркову 25 февраля – 9 марта 1893 г.: материалы по истории СССР. Т. 6. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1959; Першке С., Першке Л. Русская нефтяная промышленность, ее развитие и современное положение в статистических данных. Тифлис: Тип. К. П. Козловского, 1913.

152

Бакинский биржевой комитет – Витте 4–16 июня 1893 г. (ЦГИА СССР, ф. 268, оп. 2, д. 1128, л. 53–57).

153

Витте – Сипягину 31 августа – 12 сентября 1893 г.: материалы по истории СССР. Т. VI. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1959.

154

Монополии и иностранный капитал в России: сб. ст. Вып. 4. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР (Ленинградское отделение), 1962.

155

Вестник финансов, промышленности и торговли. 20 марта – 1 апреля 1894 г.

156

Ушаков М. Нефтяная промышленность в России: лекции, читанные в 1911/12 учеб. г. на С.-Петербургских высших коммерческих курсах М. В. Побединского. СПб.: Тип. В. Д. Смирнова, 1912.

157

Сохранившиеся экземпляры договоров хранятся в фонде товарищества «БраНобель» (ЦГИА СССР, ф. 1458, оп. 1, д. 188, л. 23–24, 27–28).

158

ЦГИА СССР, ф. 1458, оп. 1, д. 188, л. 4946.

159

Донесение Карела 30 апреля 1895 г. U.S. Consular Reports. Vol. 48.

160

Там же.

161

Донесение Джонсона 19 Х 1897: U.S. Consular reports. Vol. LVI.

162

Донесение Монагана 20 VII 1896: U.S. Consular reports. Vol. LII.

163

ЦГИА СССР, ф. 1152, оп. XII, д. 144, л. 65.

164

Эрбет – Аното 20 V 1895 (Documents diplomatiques français, I ser., t. XII).

165

Жерар – Аното 20 VIII 1895 (Documents diplomatiques français, I ser., t. XII).

166

Рутковский – Романову 29 IV 1896, Охочинский – Рутковскому 11 VII 1896 (ЦГИАЛ СССР, ф. 560, оп. 28, д. 581, л. 17, 27).

167

Покотилов – Витте 23 IV 1896 (ЦГИАЛ СССР, ф. 560, оп. 28, д. 18, л. 85).

168

U.S. Mineral Resources, 1899.

169

U.S. Mineral Resources, 1905.

170

Статья The Star была перепечатана в бакинской газете «Каспий» под заголовком «В когтях у Рокфеллера», 26 сентября 1897.

171

Макс Райс – Ковалевскому 26 января / 8 февраля 1898 г. (ЦГИА СССР, ф. 20, оп. 7, д. 179, л. 5).

172

Горный департамент – Департаменту торговли и мануфактур 5/17 августа 1897 г. (ЦГИА СССР, ф. 37, оп. 66, д. 2470, л. 11).

173

U.S. Mineral Resources, 1905. Данные по США взяты из U.S. Mineral Resources от 1905 года. Данные по России взяты у Сергея Першке (Русская нефтяная промышленность, ее развитие и современное положение в статистических данных. Тифлис: Тип. К. П. Козловского, 1913) в пудах и переведены в баррели через калькулятор (https://pronpz.ru/calculator/barrel-tonn.html) как нефть марки Urals. В силу отсутствия раскладки по товарной номенклатуре (керосин, мазут, масла), состав и итоговая плотность экспорта России неизвестна, поэтому расчет не носит документальный (доказательный) характер, но динамику он отражает безошибочно.

174

Отчет надзирателя VIII округа Управления акцизными сборами Закавказского края и Закаспийской области К. Симченко за 1899 г. (ЦГИА Грузинской ССР, ф. 370, д. 822, л. 20).

175

Обзор бакинской нефтяной промышленности за 1901 г., ч. II, Приложение. Баку: Тип. «Труд» и 1-го Тип. т-ва, 1902.

176

Отчет надзирателя VIII округа Управления акцизными сборами Закавказского края и Закаспийской области К. Симченко в 1900 г. (ЦГИА Грузинской ССР, ф. 370, д. 857, л. 220–221, 215).

177

Ленин В. И. Полное собрание сочинений в 55 т. Т. 28. М.: Госполитиздат, 1962.

178

Муравьев – Кассипи 11–23 марта 1898 г. (Архив внешней политики России, ф. Посольство в Вашингтоне, д. 864, л. 16–17).

179

Варбург – Ротштейну 5–17 января 1897 г. (ЦГИА СССР, ф. 626, оп. 1, д. 136, л. 77–78).

180

Записка Ганото 11–23 октября 1897 г. (Documents Diplomatiques Français, I ser., t. XII, Paris, 1953).

181

Ерусалимский А. Внешняя политика и дипломатия германского империализма в конце XIX века. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1951.

182

Redlich F. The Molding of American Banking. Men and Ideas (1781–1910). New York: Hafner, 1951.

183

New York Press. 1900. 22 июня.

184

Бостельман – Конкевичу 23 июня / 6 июля 1901 г. (ЦГИА СССР, ф. 323, оп. 1, д. 1135, л. 27–28).

185

Стиллмен – Ротштейну 29 июня / 12 июля 1900 г. (ЦГИА СССР, ф. 626, оп. 1, д. 434, л. 13).

186

Коммерческая переписка Русско-Китайского банка с National City Bank (ЦГИА СССР, ф. 632, оп. 1, л. 310, 532).

187

Доклад С. Гулишамбарова 23 апреля / 6 мая 1902 г. (ЦГИА СССР, ф. 37, оп. 70, д. 566, л. 23–27).

188

Gerretson F. C. History of the Royal Dutch. Vol. II. Leiden: E. J. Brill, 1958.

189

Рутковский – Витте 13–26 января 1902 г. (ЦГИА СССР, ф. 560, оп. 22, д. 249, л. 136–137).

190

Рутковский – Витте 12–25 февраля 1902 г. (ЦГИА СССР, ф. 560, оп. 22, д. 249, лл. 136–137).

191

Отчет Стивенса за 1904 г. (British Diplomatic and Consular Reports, A. S., № 3366. С. 4–5).

192

Там же.

193

Отчет Стивенса за 1903 и за 1904 гг. (British Diplomatic and Consular Reports, A. S. № 3206. С. 3; A. S. № 3366. С. 3).

194

Ленин В. И. Полное собрание сочинений в 55 т. Т. 22. М.: Госполитиздат, 1968.

195

Першке С. и Л. Русская нефтяная промышленность, ее развитие и современное положение в статистических данных. Тифлис: Тип. К. П. Козловского, 1913.

196

U. S. Mineral Resources, 1905.

197

Министерство финансов. Народное хозяйство в 1913 году. Петроград: Тип. Редакции периодических изданий Министерства финансов, 1914.

198

Записка Д. Я. Сущевского «Роль иностранцев в деле крушения ящично-жестяночного производства Батумской области», 1910 г. (ЦГИА СССР, ф. 23, оп. 17, д. 533, л. 319).

199

Записка Нобеля 12/25 июля 1906 г. «К вопросу об экспорте нефтяных продуктов» (ЦГИА СССР, ф. 23, оп. 17, д. 532, л. 351–352).

200

Интервью цитируется по перепечатке в бакинской газете «Нефтяное дело», 15 ноября, 1905.

201

Meagdealer for the Rothschilds. New York Times, December 4, 1988.

202

Анкета о забастовке рабочих предприятий и судовых команд Товарищества «БраНобель» 3/18 ноября, 1905 г. Всероссийская политическая стачка в октябре 1905 г., ч. 2. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1955 (Революция 1905–1907 гг. в России. Документы и материалы. 50 лет. 1905–1955).

203

Нефтяное дело, 15 ноября, 1905.

204

Lundberg F. America’s 60 Families. New York: Vanguard Press, 1937.

205

Jackson T. K. The encyclopedia of New York City (2nd edition). New York: Yale University Press, 2010.

206

Pettigrew R. F. Triumphant Plutocracy: The Story of American Public Life from 1870 to 1920. New York: Academy Press, 1921.

207

Individual State Descriptions: 2012. Vol. 1. No. 2. United States Census Bureau, 2013.

208

Ергин Д. Добыча. М.: ДеНово, 2001.

209

Montagu G. The Rise and Progress of the Standard Oil Company. New York: Harper & Brothers, 1903.

210

Lundberg F. America’s 60 Families. New York: Vanguard Press, 1937.

211

Horner T. W. Ohio’s Kingmaker: Mark Hanna, Man and Myth. Athens (Ohio): Ohio University Press, 2010.

212

Lundberg F. America’s 60 Families. New York: Vanguard Press, 1937.

213

Croly H. D. Marcus Alonzo Hanna: His Life and Work. New York: The Macmillan Company, 1912.

214

Horner T. W. Ohio’s Kingmaker: Mark Hanna, Man and Myth. Athens (Ohio): Ohio University Press, 2010.

215

Flinn J. T. God's Gold: The Story of Rockefeller and His Times. New York: Harcourt and Brace Company, 1932.

216

Croly H. D. Marcus Alonzo Hanna: His Life and Work. New York: The Macmillan Company, 1912.

217

Ibid.

218

Flinn J. T. God's Gold: The Story of Rockefeller and His Times. New York: Harcourt and Brace Company, 1932.

219

Croly H. D. Marcus Alonzo Hanna: His Life and Work. New York: The Macmillan Company, 1912.

220

Roosevelt T. The Works of Theodore Roosevelt: American ideals. New York: P. F. Collier & Son, 1897.

221

Safire W. Safire's Political Dictionary. New York: Random House, 1978.

222

Danzer G. A., Klor De Alva J. J., Krieger L. S., Wilson L. E., Woloch N. The Americans Reconstruction to the 21st Century. California: McDougal Littell / Houghton Mifflin, 2001.

223

Cirilli K. Trump builds his political machine. The Hill, 8 January, 2015.

224

Lundberg F. America’s 60 Families. New York: Vanguard Press, 1937.

225

Kennedy D. M. Freedom from Fear: The American People in Depression and War, 1929–1945. New York: Oxford University Press, 2001.

226

Фицджеральд Ф. С. Великий Гэтсби. М.: Эксмо, 2022.

227

Flinn J. T. God's Gold: The Story of Rockefeller and His Times. New York: Harcourt and Brace Company, 1932.

228

Lundberg F. America’s 60 Families. New York: Vanguard Press, 1937.

229

Стиллмен – Ротштейну 13/26 сентября 1900 г. (ЦГИА СССР, ф. 20, оп. 6, д. 434, л. 39).

230

Стиллмен – Ротштейну 25 октября / 7 ноября 1900 г. (Там же, л. 46).

231

Dunn A. W. From Harrison to Harding: A Personal Narrative, Covering a Third of a Century, 1888–1921. New York & London: G. P. Putnam’s Sons, 1922.

232

Horner T. W. Ohio’s Kingmaker: Mark Hanna, Man and Myth. Athens (Ohio): Ohio University Press, 2010.

233

Lundberg F. America’s 60 Families. New York: Vanguard Press, 1937.

234

Российская историческая энциклопедия. Т. 1. М.: Олма Медиа Групп, 2015.

235

Manns L. D. Dominance in the Oil Industry: Standard Oil from 1865 to 1911. In Market Dominance: How Firms Gain, Hold, or Lose It and the Impact on Economic Performance, ed. Rosenbaum, David I. (Praeger, Westport: 1998).

236

Nevins A. Study in Power. John D. Rockefeller. Industrialist and Philanthropist. New York; London: Charkes Scribner’s Sons, 1953.

237

Ibid.

238

Ibid.

239

Chamberlain J. Farewell to reform: The rise, life and decay of the progressive mind in America. Chicago: Quadrangle Books, 1965; McCaleb W. F. Theodor Roosevelt. New York: Albert & Charles Bony, 1931.

240

Lundberg F. America’s 60 Families. New York: Vanguard Press, 1937.

241

Hilderbrand R. C. Dumbarton Oaks: The Origins of the United Nations and the Search for Postwar Security. Chapel Hill, North Carolina: University of North Carolina Press, 2001.

242

Schlesinger S. C. Act of Creation: The Founding of the United Nations. Boulder, Colorado: Westview Press, 2003.

243

Nevins A. Study in Power. John D. Rockefeller. Industrialist and Philanthropist. New York; London: Charkes Scribner’s Sons, 1953.

244

Rochester A. Rulers of America: A Study of Finance Capital. New York: International Publishers, 1936.

245

Lundberg F. America’s 60 Families. New York: Vanguard Press, 1937.

246

Lindeman E. C. Wealth & Culture: A Study of One Hundred Foundations and Community Trusts and Their Operations During the Decade 1921–1930. New Brunswick, New Jersey: Harcourt, Brace and Company, Inc., 1936.

247

Ibid.

248

Rochester A. Rulers of America: A Study of Finance Capital. New York: International Publishers, 1936.

249

Грамши А. Тюремные тетради. М.: Изд-во политической литературы, 1991.

250

Lindeman E. C. Wealth & Culture: A Study of One Hundred Foundations and Community Trusts and Their Operations During the Decade 1921–1930. New Brunswick, New Jersey: Harcourt, Brace and Company, Inc., 1936.

251

Lundberg F. America’s 60 Families. New York: Vanguard Press, 1937.

252

Elwell-Sutton, L. P. Persian oil: A Study in Power Politics. London: Lawrence and Wishart Ltd., 1955. (Из доклада Комиссии Адмиралтейства, 9 апреля 1914 г.)

253

Ергин Д. Добыча. М.: ДеНово, 2001.

254

Parliamentary Debates, Commons, June 17, 1914; Ferrier R. W., Bamberg J. H. The History of the British Petroleum Company. New York: Cambridge University Press, 1982.

255

Ibid.

256

Federal Trade Commission Report on «Foreign Ownership in the Petroleum Industry», 1923.

257

Ibid.

258

The Annals. Philadelphia: American Academy of Political and Social Science, May, 1920 (перепечатка из Sperling's Journal, September, 1919).

259

National Petroleum News. October 29, 1919.

260

New York Times, January 1, 1920.

261

National Petroleum News, May 5, 1920.

262

White D. Petroleum Resources of the World The Annals. Philadelphia: American Academy of Political and Social Science, May, 1920.

263

American Petroleum Interest in Foreign Countries. Washington: U.S. Government Printing Office, 1946.

264

Ibid.

265

Tramerye P. The world-struggle for oil. New York: A. A. Knopf, 1924.

266

Ленин В. И. Полное собрание сочинений в 55 т. Т. 28. М.: Госполитиздат, 1962.

267

Записка Тильмана «О мероприятиях к поощрению ввоза в Германию русских минеральных масел» (ЦГИА СССР, ф. 20, д. 195, л. 8–9).

268

Использованы данные, приведенные в 4-й главе, добавлен пересчет в процентном соотношении.

269

«Нефтяное дело», Баку, 5 мая, 1905 г.

270

Варбург – Ротштейну 5/17 января 1897 г. (ЦГИА СССР, ф. 626, оп. 1, д. 136, л. 77–78).

271

Варбург – Ротштейну 2/14 сентября 1897 г. Там же, л. 108–114.

272

Тимирязев – Витте 29 ноября – 11 декабря 1897 г.: Материалы по истории СССР. Т. VI. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1959.

273

Frankfurter Zeitung, 24, 25, 26 ноября, 1898.

274

Резолюция Витте на статье 17/29 ноября 1897 г.: «Материалы по истории СССР», т. VI. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1959.

275

Frankfurter Zeitung, 14 декабря, 1898.

276

Ротштейн – Арону 30 мая / 11 июня 1899 г. (ЦГИА СССР, ф. 626, оп. 1, д. 370, л. 18–20).

277

Монополистический капитал в нефтяной промышленности России, 1883–1914. Документы и материалы. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1961. (Ниже будем использовать аббревиатуру МКНПР. – Л. К.)

278

Фурсенко А. Нефтяные тресты и мировая политика: 1880-е годы – 1918 год. М.; Л.: Наука, 1965.

279

Меморандум Тимирязева 14/26 января 1898 г. (ЦГИА СССР, ф. 20, оп. 7, д. 195, л. 126–139).

280

МКНПР. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1961.

281

Тимирязев (агент Министерства финансов России в Берлине) – Ковалевскому 9/21 января 1899 г.: «Материалы по истории СССР», т. VI. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1959.

282

Laue Th. H. Sergei Witte and the Industrialization of Russia. New York; London: Columbia University Press, 1963.

283

Journal of Economics History. Vol. XXIV, September, № 3, 1964.

284

Отчет надзирателя VII округа Управления акцизными сборами Закавказского края и Закаспийской области В. М. Латкина за 1901 г.: МКНПР. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1961.

285

Отчет британского вице-консула в Баку Форбса за 1900 г.: British Diplomatic and Consular Reports, A. S., № 2623.

286

Проекты Лейна и Вернера (ЦГИА СССР, ф. 37, оп. 66, д. 2658, л. 28–29, 9–12).

287

Особый журнал Комитета министров, февраль 1899 г. (ЦГИА СССР, ф. 40, оп. 2, д. 115, л. 43–44).

288

Донесение Вейнера 13/25 мая 1898 г.: МКНПР. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1961.

289

Протокол распорядительного комитета № 23, 7/19 июля 1895 г.: МКНПР. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1961.

290

ЦГИА СССР, ф. 1458, оп. 1, д. 1322, 1259, 1299.

291

Детердинг – Лейну 19 июня 1902 г.: Gerretson F. C. History of the Royal Dutch. Vol. II. Leiden: E. J. Brill, 1958.

292

Соглашение Товарищества «БраНобель» с Colonial Oil Company 4 апреля 1902 г. (ЦГИА СССР, ф. 1458, оп. 1, д. 1256, л. 90–95).

293

«Каспий», 26 сентября 1897 г.

294

Ленин В. И. Полное собрание сочинений в 55 т. Т. 27–28. М.: Госполитиздат, 1962–1969.

295

Договор о создании «Европейского нефтяного союза» 12 июня 1906 г.: МКНПР. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1961.

296

Hall W. H. The Near East: crossroads of the world. New York: Interchurch press, 1920; Report of the Bagdad Railway Company, 1910.

297

«Randbemerkungen zu einem Aufsatze Friedrich Lists über Wert und Bedingungen einer Allianz zwischen Grossbritanien und Deutschland», Alldeutsche Blätter, № 51, 18 декабря 1898.

298

Jastrow M. The War and The Bagdad Railway. Philadelphia and London: J. B. Lippincott Company, 1917.

299

Sarolea C. The Anglo-German Problem. London, Edinburg, Dublin, Leeds, Melbourne and New York: Thomas Nelson and Sons, 1912.

300

Maunsell F. The Mesopotamian Petroleum Field // The Geographical Journal. Vol. IX. London: The Royal Geographical Society, 1897.

301

Schierbrand W., Klaussmann A. O. The kaiser’s speeches, forming a character portrait of Emperor William II. New York and London: Harper & Brothers Publishers, 1903.

302

The Times, August 10, 1899; Le Temps, August 15, 1899.

303

Report of the Anatolian Railway Company, 1899.

304

Bagdad Railway Loan Contract (articles 6, 10, 22, 27), March 5, 1903.

305

Géraud A. A New German Empire: «The Story of the Bagdad Railway». In the Nineteenth Century, vol. 75, 1914; Report of the Bagdad Railway Company, 1903.

306

Адамов Е. А. Раздел Азиатской Турции: по секретным документам б. министерства иностранных дел. М.: Литиздат НКИД, 1924.

307

Earle E. M. The Secret Anglo-German Convention of 1914 regarding Asiatic Turkey, Political Science Quarterly, vol. 38, № 1, March 1923.

308

Fullerton W. M. Problems of power. New York: Charles Scribner’s Sons, 1915.

309

Earle E. M. Turkey, The Great Powers, and The Bagdad Railway: A Study in Imperialism. New York: The Macmillan Company, 1924.

310

«History of the “IPC” and Mr. Gulbenkian's Part in Its Foundation» («The International Petroleum Cartel», Staff Report to the Federal Trade Commission, released through Subcommittee on Monopoly of Select Committee on Small Business, U.S. Senate, 83d Cong., 2nd sess., Washington, 1952); Slocombe G. «The Oil Behind the War Scare», The Daily Herald, October 12 and 13, 1922.

311

Foreign Office agreement. March 19, 1914 (The International Petroleum Cartel, Staff Report to the Federal Trade Commission, released through Subcommittee on Monopoly of Select Committee on Small Business, U.S. Senate, 83d Cong., 2nd sess., Washington, 1952).

312

Williams B. H. Economic Foreign Policy of the United State. New York; London: McGraw-Hill book Company, Inc., 1929.

313

Clark J. S. The Oil Century: from the Drake well to the conservation era. Norman: University of Oklahoma Press, 1958.

314

Tramerye P. The world-struggle for oil. New York: A. A. Knopf, 1924.

315

Churchill W. S. World Crisis, vol. 2. New York: Charles Scribner's Sons, 1923; Ludendorff E. My War Memories, 1914–1918. London: Hutchinson & Co, 1919.

316

Ергин Д. Добыча. М.: ДеНово, 2001.

317

U.S. Energy Information Administration. URL: https://www.eia.gov/dnav/pet/hist/LeafHandler.ashx?n=pet&s=mcrfpus2&f=a/.

318

Gibb G. S., Knowlton E. H. The Resurgent Years 1911–1927 History of Standard Oil Company (New Jersey). New York: Harper and Brothers, 1955.

319

Камбон – Думбергу, 27 мая 1914 г.: Documents Diplomatiques Français, III ser., Paris, 1936.

320

Tramerye P. The world-struggle for oil. New York: A. A. Knopf, 1924.

321

Denny L. America Conquers Britain. New York and London: Alfred. A. Knopf, 1930.

322

Туз А. Всемирный потоп. Великая война и переустройство мирового порядка, 1916–1931 годы. М.: Изд-во Института Гайдара, 2019.

323

Burk K. Britain, America and Sinews of War, 1914–1918. London: George Allen & Unwin, 1985; Strachan H. Financing the First World War. New York: Oxford University Press, 2004.

324

U.S. Special Consular Reports. № 72, Washington, 1915.

325

Ibid.

326

Tramerye P. The world-struggle for oil. New York: A. A. Knopf, 1924.

327

Раваш Г. Из истории румынской нефти. М.: Гостоптехиздат, 1958.

328

Гофман К. Нефтяная политика и англо-саксонский империализм. Л.: Нефтяное изд-во НТУ ВСНХ СССР, 1930.

329

Ritter G. Staatskunst und Kriegshandwerk (vol. 3). Munich: R. Oldenbourg, 1954–1968.

330

Torrey G. E. Romania and World War I. Portland, Iaşi: Center for Romanian Studies, 1998.

331

Раваш Г. Из истории румынской нефти. М.: Гостоптехиздат, 1958.

332

Клемансо – Вильсону 15 декабря 1917 г.; Bérenger H. Le pétrole et la France. Paris: E. Flammarion, 1920; Ludwell D. We Fight for Oil. New York; London: A. A. Knopf, 1928.

333

Туз А. Всемирный потоп: Великая война и переустройство мирового порядка, 1916–1931 годы. М.: Изд-во Института Гайдара, 2019; Ullman R. H. Anglo-Soviet Relations, 1917–1921. Vol. 1. New Jersey: Princeton University Press, 1962.

334

Ludendorff E. My War Memories, 1914–1918. London: Hutchinson & Co, 1919.

335

Soutou G.-H. L’Or et le sang: Les buts de guerre économiques de la Première Guerre mondiale. Paris: Fayard, 1989.

336

Туз А. Всемирный потоп: Великая война и переустройство мирового порядка. 1916–1931 годы. М.: Изд-во Института Гайдара, 2019.

337

Ленин В. И. Полное собрание сочинений в 55 т. Т. 44. М.: Госполитиздат, 1970.

338

The New York Times. 1917. November 13.

339

Woodhouse H. American Oil Claims in Turkey (in «Current History», vol. XV). New York: The New York Times Company, 1922.

340

President Wilson’s address to a joint session of the Congress of the United States, January 8, 1918, setting forth the famous Fourteen Points of a durable peace. Quoted from James Brown Scott, President Wilson’s Foreign Policy (New York, 1918).

341

Туз А. Всемирный потоп: Великая война и переустройство мирового порядка, 1916–1931 годы. М.: Изд-во Института Гайдара, 2019.

342

Wilson W. A World League for Peace. Speech January 22, 1917. Miller Center. URL: https://millercenter.org/the-presidency/presidential-speeches/january-22-1917-world-league-peace-speech.

343

Ibid.

344

Gallagher J., Robinson R. The Imperialism of Free Trade // The Economic History Review. Second series. VI. No. 1. New Jersy: John Wiley & Sons, Inc., 1953.

345

Campbell Ch. S. Special Business Interests and the Open Door Policy. New Haven: Yale University Press, 1951.

346

Baker R. S., Dodd W. E. The Public Papers of Woodrow Wilson. N. Y.; London: Harper & brothers, 1925–1927.

347

Bernstorff J. H. My Three Years in America. New York: Charles Scribner’s Sons, 1920.

348

Baker R. S., Dodd W. E. The Public Papers of Woodrow Wilson. N. Y.; London: Harper & brothers, 1925–1927.

349

Stephanson A. Manifest Destiny: American Expansionism and the Empire of Right. New York: Hill and Wang, 1995.

350

Statistical Abstract of the United States, 1921. Washington: U. S. Government Printing Office, 1922.

351

Churchill W. S. The Aftermath. New York: Charles Scribner’s Sons, 1929.

352

Schmitt C. Positionen und Begriffe, im Kampf mit Weimar-Genf-Versailles 1923–1939. Hamburg: Hanseatische Verlagsanstalt, 1940.

353

Chakrbarty D. Provincializing Europe: postcolonial thought and historical difference. New Jersey: Princeton University Press, 2000.

354

Троцкий Л. О современности лозунга «Соединенные Штаты Европы» // Правда. 1923. 30 июня.

355

Hitler A. Zweites Buch. Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 1968.

356

Naoko S. Japan, Race and Equality: The Racial Equality Proposal of 1919. London and New York: Routlege, 1998.

357

Yearwood P. Guarantee of Peace: The Leage of Nations in British Policy, 1914–1925. Oxford, New York: Oxford University Press, 2009.

358

Nouailhat Y.-H. France et Etats-Unis: août 1914 – avril 1917. Paris: Publications de la Sorbonne, 1979.

359

Morrow J. H. The Great War in the Air: Military Aviation from 1909 to 1921. Washington and London: Smithsonian Institution Press, 1993.

360

Meltzer A. H. A History of the Federal Reserve, vol. 1. Chicago and London: University of Chicago Press, 2003.

361

Ross L. Debts, Revenues and Expenditures and Note Circulation of the Principal Belligerents // «The Quarterly of Economics». Vol. 34. No. 1. Nov. 1919.

362

Horn M. Britain, France, and the Financing of the First World War. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2002.

363

Nouailhat Y.-H. France et Etats-Unis: août 1914 – avril 1917. Paris: Publications de la Sorbonne, 1979.

364

Broadberry S. and Harrison M. (eds) The Economics of World War I. Cambridge and New York: Cambridge University Press, 2005.

365

Burk K. Britain, America, and the Sinews of War, 1914–1918. Boston and London: George Allen & Unwin, 1985; Strachan H. Financing the First World War. Oxford, New York: Oxford University Press, 2004.

366

Троцкий Л. К вопросу о перспективах мирового развития (Доклад 28 июля 1924 года) // Правда. 1924. 5 августа.

367

Cravath P. D. Preliminary Suggestions Regarding Indemnities (December 1918, Doc. 62), by Burnett P. M. «Reparation at the Paris Peace Conference» (vol. 1). New York: Columbia University Press, 1940.

368

Lundberg F. America’s 60 families. New York: The Vanguard Press, 1937.

369

Link A. S. (et al.) The Papers of Woodrow Wilson (vol. 53, 1918–1919). Princeton, New Jersy: Princeton University Press, 1986.

370

Falasca-Zamponi S. Fascist Spectacle: The Aesthetics of Power in Mussolini's Italy. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1997.

371

Троцкий Л. Разоружение и Соединенные Штаты Европы // Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). 1929. 4 октября.

372

Туз А. Всемирный потоп: Великая война и переустройство мирового порядка, 1916–1931 годы. М.: Изд-во Института Гайдара, 2019.

373

Там же.

374

Feldman G. D. The Great Disorder: Politics, Economics, and Society in the German Inflation, 1914–1924. Oxford, New York: Oxford University Press, 1997.

375

Ibid.

376

Leffler M. P. The elusive quest: America’s pursuit of European stability and French security, 1919–1933. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1979.

377

McNeil W. American Money and the Weimar Republic: Economics and Politics on the Eve of the Great Depression. New York: Columbia University Press, 1986.

378

Туз А. Всемирный потоп: Великая война и переустройство мирового порядка, 1916–1931 годы. М.: Изд-во Института Гайдара, 2019.

379

Там же.

380

Cohrs P. O. The unfinished peace after World War I: America, Britain and the stabilisation of Europe, 1919–1932. Cambridge and New York: Cambridge University Press, 2006.

381

Silber W. L. When Washington Shut down Wall Street: The Great Financial Crisis of 1914 and the Origins of America's Monetary Supremacy. Princeton, New Jersy: Princeton University Press, 2007.

382

Strachan H. The First World War. Vol. I: To Arms. Oxford, New York: Oxford University Press, 2001.

383

Horn M. Britain, France, and the Financing of the First World War. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2002.

384

Chernow R. The House of Morgan: An American Banking Dynasty and the Rise of Modern Finance. New York: Atlantic Monthly Press, 1990.

385

Keynes J. M. The Collected Writings of John Maynard Keynes (vol. 16). London: Macmillan, 1971–1989.

386

Wormell J. Management of the National Debt in the United Kingdom, 1903–1932. London: Routledge, 2000.

387

Link A. S. (et al.) The Papers of Woodrow Wilson (vol. 43, June 25 – August 20, 1917). Princeton, New Jersy: Princeton University Press, 1983.

388

Skidelsky R. John Maynard Keynes: Hopes Betrayed, 1883–1920 (vol. 1). London: Macmillan, 1983.

389

Ibid; Burk K. Britain, America and the Sinews of War. Boston: George Allen & Unwin, 1985.

390

Туз А. Всемирный потоп: Великая война и переустройство мирового порядка, 1916–1931 годы. М.: Изд-во Института Гайдара, 2019.

391

Link A. S. (et al.) The Papers of Woodrow Wilson (vol. 43, June 25 – August 20, 1917). Princeton, New Jersy: Princeton University Press, 1983.

392

Lenin V. I. «Left-Wing» Childishness and The Petty-Bourgeois Mentality (Collected Works, vol. 27, February – July 1918). Moscow: Progress Publishers, 1972.

393

Maier C. S. In Search of Stability: Explorations in Historical Political Economy. Cambridge and New York: Cambridge University Press, 1987; Herf J. Reactionary Modernism: Technology, Culture and Politics in Weimar and the Third Reich. Cambridge and New York: Cambridge University Press, 1984.

394

Туз А. Всемирный потоп: Великая война и переустройство мирового порядка, 1916–1931 годы. М.: Изд-во Института Гайдара, 2019.

395

Там же.

396

Там же.

397

Wilson W. Congressional Government: A Study in American Government. Boston: Houghton, Mifflin and Company, 1889.

398

Rodgers D. T. Atlantic Crossings: Social Politics in a Progressive Age. Cambridge, Massachusetts: Belknap Press of Harvard University Press, 1998.

399

Stubbs K. D. Race to the Front: The Material Foundations of Coalition Strategy in the Great War. Westport: Praeger, 2002; Gibson M. W. British Strategy and Oil, 1914–1923 (PhD thesis.). Glasgow: University of Glasgow, 2012.

400

Self R. C. Britain, America and the War Debt Controversy: The Economic Diplomacy of an Unspecial Relationship 1917–1941. London: Routledge, 2006.

401

Keynes J. M. The Collected Writings of John Maynard Keynes (18 October 1916), vol. 16. London: Macmillan & Co., 1971–1989.

402

Silverman D. Reconstruction Europe after the Great War. Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 1882.

403

Collings H. The United States in Relation to the European Situation: «The Annals of the American Academy of Political and Social Science» (July 1926), vol. 126.

404

Hollander J. C. Certificates of Indebtedness in Our War Financing: «The Journal of Political Economy» (November 1918), vol. 26, no. 9; Snyder C. War Loans, Inflation and the High Cost of Living: «The Annals of the American Academy of Political and Social Science» (January 1918), vol. 75; Barton Hepburn A., Hollander J. H. and Anderson B. M. Discussion of Government's Financial Policies in Relation to Inflation: «Proceedings of the Political Science in the City of New York» (June 1920), vol. 9, no. 1.

405

Hansen A. H. The Sequence in War Prosperity and Inflation: «The Annals of the American Academy of Political and Social Science» (May 1920), vol. 89.

406

Abrahamson J. L. The American Home Front: Revolutionary War, Civil War, World War I and World War II. Colorado Springs: Patrick Henry University Press, 1983.

407

Gilbert C. American Financing of World War I. Westport: Greenwood Publishing Corporation, 1970.

408

Ibid.

409

Ibid.

410

Wrigley C. J. (ed.) The First World War and the International Economy. Cheltenham, UK, Northampton, Massachusetts: Edward Elgar Publishing, 2000.

411

Davis J. S. Recent Developments in World Finance. The Review of Economics and Statistics, vol. 4, no. 2 (April 1922).

412

George D. L. The Great Crusade: Extracts from Speeches Delivered During the War. New York: George H. Doran Company, 1918.

413

Link A. S. (et al.) The Papers of Woodrow Wilson (vol. 53, 1918–1919). Princeton, New Jersy: Princeton University Press, 1986.

414

Wrigley C. J. (ed.) The First World War and the International Economy. Cheltenham, UK, Northampton, Massachusetts: Edward Elgar Publishing, 2000.

415

Baker R. S. Woodrow Wilson and the World Settlement (vol. 3). N. Y.: Doubleday, Page & Co, 1922.

416

Boemeke M., Feldman G. and Glaser E. (ads) The Treaty of Versailles: A Reassessment After 75 Years. Cambridge, U. K.: Cambridge University Press; Washington: German Historical Institute, 1998.

417

O'Brien F. W. (eds) Two Peacemakers in Paris: The Hoover-Wilson Post-Armistice Letters, 1918–1920. College Station and London: Texas A&M University Press, 1978.

418

Soutou G.-H. L’Or et le sang: Les buts de guerre économiques de la Première Guerre mondiale. Paris: Fayard, 1989.

419

Clementel E. La France et la politique economique interalliee. New Haven: Yale University presse, 1931.

420

Clemenceau G. Grandeur and Misery of Victory. New York: Harcourt, Brace & Co, 1930.

421

Keynes J. M. The Economic Consequences of the Peace. London: Macmillan & Co., 1920.

422

Suttie A. Rewriting the First World War: Lloyd George, Politics and Strategy 1914–1918. London: Palgrave Macmillan, 2005.

423

Johnson E. and Moggridge D. (eds) The Collected Writings of John Maynard Keynes (vol. 16). London: Macmillan & Co, 1971.

424

Yearwood P. J. Guarantee of Peace: The League of Nations in British Policy 1914–1925. Oxford: Oxford University Press, 2009.

425

Meinecke F. Machiavellism: The Doctrine of Raison d'Etat and its Place in Modern History. New Haven: Yale University Press, 1962.

426

Mayer A. J. Politics and Diplomacy of Peacemaking: Containment and Counterrevolution at Versailles, 1918–1919. New York: Alfred A. Knopf, Inc., 1967; Mazower M. Dark Continent: Europe's Twentieth Century. London: Allen Lane, 1998.

427

Silverman D. Reconstruction Europe after the Great War. Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 1882.

428

O'Brien F. W. (eds) Two Peacemakers in Paris: The Hoover-Wilson Post-Armistice Letters, 1918–1920 (Hoover to Wilson, 11 April 1919). College Station and London: Texas A&M University Press, 1978.

429

Russian-American Relations, March, 1917 – March, 1920 (Documents and Papers, doc. 73). New York: Harcourt, Brace and Howe, 1920.

430

Silverman P. Reconstructing Europe after the Great War. Harvard: Harvard University Press, 1982.

431

Keynes J. M. The Collected Writings of John Maynard Keynes (vol. 16). London: Macmillan & Co., 1971–1989.

432

Ibid.

433

Cravath P. D. Preliminary Suggestions Regarding Indemnities (December 1918, Doc. 62), by Burnett P. M. Reparation at the Paris Peace Conference (vol. 1). New York: Columbia University Press, 1940.

434

Flandreau M. (ed.) Money Doctors: The Experience of International Financial Advising, 1850–2000. London and New York: Routledge, 2003; Schmitt C. Positionen und Begriffe im Kampf mit Weimar-Genf-Versailles, 1923–1939. Hamburg: Hanseatische Verlagsanstalt, 1940.

435

Gilbert C. American Financing of World War I. Westport: Greenwood Publishing Corporation, 1970.

436

Martin B. F. France and the Après Guerre, 1918–1924: Illusions and Disillusionment. Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1999.

437

Daunton M. Just Taxes: The Politics of Taxation in Britain, 1914–1979. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

438

Wrigley C. Lloyd George and the Challenger of La bour: The Post War Coalition, 1918–1922. Hemel Hempstead: Harvester Wheatsheaf, 1990.

439

Wrigley C. J. (ed.) The First World War and the International Economy. Cheltenham, UK, Northampton, Massachusetts: Edward Elgar Publishing, 2000; Historical Statistics of the United States. Washington: Bureau of the Census, 1961.

440

Keynes J. M. The Collected Writings of John Maynard Keynes (vol. 16). London: Macmillan & Co., 1971–1989.

441

Keynes J. M. The Economic Consequences of the Peace. London: Macmillan & Co., 1920.

442

White S. The Origins of Détente: The Genoa Conference and Soviet-Western Relations, 1921–1922. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

443

Schortemeier F. E. Rededicating America: Life and Recent Speeches of Warren G. Harding. Indianapolis: The Bobbs-Merrill Company, 1920.

444

Higham J. Strangers in the Land: Patterns of American Nativism, 1860–1925. New Brunswick: Rutgers University Press, 1955; MacLean N. K. Behind the Mask of Chivalry: The Making of the Second Ku Klux Klan. Oxford: Oxford University Press, 1994.

445

Pigou A. C. Aspects of British Economic History, 1918–1925. London: Macmillan, 1947.

446

Jeffery K. The Military Correspondence of Field Marshal Sir Henry Willson, 1918–1922. London: Bodley Head for the Army Records Society, 1985.

447

Roskill S. W. Naval Policy Between the Wars. Vol. 1: The Period of Anglo-American Antagonism, 1919–1929. New York: Walker and Company, 1968.

448

Rhodes B. D. Reassessing «Uncle Shylock»: The United States and the French War Debt, 1917–1929. «The Journal American History» (vol. 55, no. 4, March, 1969).

449

Turner A. Keynes, the Treasury and French War Debts in the 1920s. «European History Quarterly» (vol. 27, no. 4, October, 1997).

450

Link W. Die Amerikanische Stabilsierrungspolitik in Deutschland 1921–1932. Dusseldorf: Droste Verlag, 1970.

451

Liberman P. Does Conquest Pay? The Exploitation of Occupied Industrial Societies. Princeton: Princeton University Press, 1996.

452

«MacDonald on Ruhr». The Times, 12 February 1923; Mr. MacDonald on Ruhr «Success». The Times, 26 September 1923.

453

Marquand D. Ramsay MacDonald. London: Jonathan Cape, 1977.

454

Schuker S. A. The End of French Predominance in Europe: The Financial Crisis of 1924 and the Adoption of the Dawes. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1976.

455

Martin B. F. France and the Après Guerre, 1918–1924: Illusions and Disillusionment. Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1999.

456

Papers Relating to the Foreign Relations of the United States, 1923. Vol. II. Washington: United States Government Printing Office, 1938.

457

Boyce R. The Great Interwar Crisis and the Collapse of Globalization. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2009. Plan. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1976.

458

Dulles E. L. The French Franc, 1914–1928: The Facts and their Interpretation. New York: The Macmillan Company, 1929.

459

Leffler M. P. Elusive Quest: America’s Pursuit of European Stability and French Security, 1919–1933. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1979.

460

Feldman G. D. The Great Disorder: Politics, Economics, and Society in the German Inflation, 1914–1924. Oxford: Oxford University Press, 1993.

461

Schuker S. A. The End of French Predominance in Europe: The Financial Crisis of 1924 and the Adoption of the Dawes Plan. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1976.

462

Tooze A. Wages of Destruction: The Making and Breaking of the Nazi Economy. London: Allen Lane, 2006.

463

Polanyi K. The Great Transformation: The Political and Economic Origins of Our Times. Boston: Beacon Press, 1944; Поланьи К. Великая трансформация: политические и экономические истоки нашего времени. СПб.: Алетейя, 2002.

464

Self R. Perception and Posture in Anglo-American Relation: The War Dent Controversy in the «Official Mind», 1919–1940. «The International History Review» (29, no. 2), 2007.

465

DeGolyer E. L., MacNaughton L. Twentieth Century Petroleum Statistics. Dallas: DeGolyer and MacNaughton, 1946.

466

Organski A. F. K., Kugler J. The War Ledger. Chicago: University of Chicago Press, 1980.

467

При составлении графика использованы данные, собранные, по свидетельству J. Adam Tooze, руководителем экономического отдела ОЭСР Агнусом Мэддисоном (Agnus Maddison).

468

Clemenceau G. Grandeur and Misery of Victory. New York: Harcourt, Brace & Co. 1930; Demko D. Léon Bourgeois: Philosophe de la solidarité. Paris: EDIMAF, 2002.

469

Туз А. Всемирный потоп: Великая война и переустройство мирового порядка, 1916–1931 годы. М.: Изд-во Института Гайдара, 2019.

470

Royal Institute of International Affairs The Problem of International Investment, 1937. London: Frank Gass & Co. Ltd, 1937.

471

McNeil W. American Money and the Weimar Republic: Economics and Politics on the Eve of the Great Depression. New York: Columbia University Press, 1986.

472

Higham C. Trading with the enemy: an exposé of the Nazi-American money plot, 1933–1949. New York: Delacorte Press, 1983.

473

Report of the Investigation of I. G. Farbenindustrie A. G., prepared by division of Investigation of Cartels and External Assets Office of Military Government, U.S. [OMGUS] (Germany). November, 1945.

474

An Ambassador of Peace. Lord D’Abernon’s Diary. (Vol. II. The Years of Crisis June 1922 – December 1923). London: Hodder & Stoughton Limited, 1929.

475

Soutou G.-H. L’Or et le sang: Les buts de guerre économiques de la Première Guerre mondiale. Paris: Fayard, 1989.

476

White S. The Origins of Détente: The Genoa Conference and Soviet-Western Relations, 1921–1922. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

477

Ibid.

478

Fink C. The Genoa Conference: European Diplomacy, 1921–1922. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1984.

479

Orde F. British Policy and European Reconstruction after the First World War. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

480

Siegel J. For Peace and Money: French and British Finance in the Service of Tsars and Commissars. Oxford: Oxford University Press, 2014.

481

Silverman D. P. Reconstructing Europe after the Great War. Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 1982.

482

Self R. C. Britain, America and the War Debt Controversy: The Economic Diplomacy of an Unspecial Relationship, 1917–1941. Abingdon: Routledge, 2006.

483

Scheck R. Politics of Illusion: Tirpitz and Right-Wing Putschism, 1922–1924 (German Studies Review, vol. 18, no. 1). Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1995.

484

Dulles E. L. The French Franc, 1914–1928: The Facts and their Interpretation. New York: Macmillan Company, 1919.

485

Foreign Relations of the United States. The Lansing papers, 1923.

486

Schulz G. Konrad Adenauer 1917–1933: Dokumente aus den Kölner Jahren. Köln: SH-Verlag, 2007; Erdmann K. D. Adenauer in der Rheinlandpolitik nach dem Ersten Weltkrieg. Stuttgart: Historische Kommission bei der Bayerischen Akademie der Wissenschaften, E. Klett Verlag, 1966.

487

League of Nations Treaty series: Publication of Treaties and International Engagements Registered with the Secretariat of the League of Nations (vol. 26).

488

«The International Petroleum Cartel», Staff Report to the Federal Trade Commission, submitted to the Subcommittee on Monopoly of the Select Committee on Small Business U.S. Senate (83d Cong., 2nd sess.). Washington: U.S. Government Printing Office, 1952.

489

Ibid.

490

Feis H. Petroleum and American Foreign Policy. Stanford University Press, 1944.

491

Телеграмма председателя совета директоров Standard Oil of New Jersey Альфреда Бедфорда Чарльзу Гринуэю, 26 июня 1922 года (Материалы The International Petroleum Cartel).

492

Телеграмма Ч. Гринуэя А. Бедфорду, 27 июня 1922 года (Материалы The International Petroleum Cartel).

493

The International Petroleum Cartel, Staff Report to the Federal Trade Commission, submitted to the Subcommittee on Monopoly of the Select Committee on Small Business U.S. Senate (83d Cong., 2nd sess.). Washington: U.S. Government Printing Office, 1952.

494

Kaufman B. I. The Oil Cartel Case: A Documentary Study of Antitrust Activity in the Cold War Era. Westport: Greenwood Press, 1978.

495

Ibid.

496

U.S. Congress, Senate, Committee on Foreign Relations, Committee Print The International Petroleum Cartel, The Iranian Consortium and U.S. National Security (Washington, D. C.).

497

Leffler M. P. The Elusive Quest: America’s Pursuit of European Stability and French Security, 1919–1933. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1979.

498

Glad B. Charles Evans Hughes the Illusions of Innocence: A Study in American Diplomacy. Urbana and London: University of Illinois Press, 1966.

499

Adler S. The Uncertain Giant, 1921–1941: American Foreign Policy Between the War. N. Y.: Macmillan, 1965.

500

Thimme A. Gustav Stresemann: Legende und Wirklichkeit. Historische Zeitschrift (vol. 181), 1956.

501

Архив Нью-Йоркской фондовой биржи: http://www.nyse.com/about/history/timeline_trading.html.

502

Sobel R. The Great Bull Market: Wall Street in the 1920s. New York: Norton, 1968.

503

The Economist, 11 June, 1932.

504

Galbraith J. K. The Great Crash, 1929. Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 1955.

505

Fortune P. (September – October 2000) Margin Requirements, Margin Loans, and Margin Rates: Practice and Principles – analysis of history of margin credit regulations – Statistical Data Included. New England Economic Review. Archived from the original on 2012-05-27.

506

Galbraith J. K. The Great Crash, 1929. Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 1955.

507

Kennedy D. M. Freedom from Fear: The American People in Depression and War, 1929–1945. New York: Oxford University Press, 1999.

508

Blum J., Cameron R., Barnes T. G. The European World: A History (2d ed.). Boston: Little, Brown and Company Boston, 1970.

509

Kennedy D. M. Freedom from Fear: The American People in Depression and War, 1929–1945. New York: Oxford University Press, 1999.

510

Fisher I. The Debt-Deflation Theory of Great Depressions. Econometrica (№ 4), October, 1933.

511

Миланович Б. Глобальное неравенство в цифрах: на протяжении истории и в настоящее время. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2014.

512

Tooze A. Wages of Destruction: The Making and Breaking of the Nazi Economy. London: Allen Lane, 2006.

513

Yearwood P. Guarantee of Peace: The League of Nations in British Policy, 1914–1925. Oxford: Oxford University Press, 2009.

514

«The Nation: Farley Wins». Time (August 31, 1942).

515

Savage S. Roosevelt: The Party Leader, 1932–1945. Lexington: University Press of Kentucky, 1991.

516

U.S. Bureau of Economic Analysis (U.S. Department of Commerce). URL: https://stats.areppim.com/archives/insight_usxbudget_hist_rev1.pdf (превышение доходов над расходами подсчитано самостоятельно. – Л. К.).

517

Krugman P. The Mitt—Hawley Fallacy. New York Times (March 4, 2016).

518

Banking Act of 1933, commonly called Glass-Steagall. URL: https://web.archive.org/web/20150428033924/http://www.federalreservehistory.org/Events/DetailView/25.

519

При составлении графика использованы данные, собранные, по свидетельству J. Adam Tooze, руководителем экономического отдела ОЭСР Агнусом Мэддисоном (Agnus Maddison).

520

Polanyi K. The Great Transformation: The Political and Economic Origins of Our Times. Boston: Beacon Press, 1944; Поланьи К. Великая трансформация: Политические и экономические истоки нашего времени. СПб.: Алетейя, 2002.

521

Report by the Departments of State, Defense and the Interior on Security and International Issues Arising from the Current Situation in Petroleum – January 1953. U.S. Congress, Senate, Committee on Foreign Relations, Hearings, Multinational Corporations and United States Foreign Policy, Part VIII (Washington, D. C., 1975).

522

Туз А. Всемирный потоп: Великая война и переустройство мирового порядка, 1916–1931 годы. М.: Изд-во Института Гайдара, 2019.

523

The International Petroleum Cartel, Staff Report to the Federal Trade Commission, released through Subcommittee on Monopoly of Select Committee on Small Business, U.S. Senate, 83d Cong., 2nd sess., Washington, 1952.

524

Разумнова Л. Трансформация мирового рынка нефти в условиях финансовой глобализации. М.: Изд-во ГОУ ВПО «Российский государственный университет нефти и газа имени И. М. Губкина», 2010.

525

The International Petroleum Cartel, Staff Report to the Federal Trade Commission, released through Subcommittee on Monopoly of Select Committee on Small Business, U.S. Senate, 83d Cong., 2nd sess., Washington, 1952.

526

DeGolyer E. L., MacNaughton L. Twentieth Century Petroleum Statistics. Dallas: DeGolyer and MacNaughton, 1946.

527

American Petroleum Interest in Foreign Countries. Washington: U.S. Government Printing Office, 1946.

528

The International Petroleum Cartel, Staff Report to the Federal Trade Commission, released through Subcommittee on Monopoly of Select Committee on Small Business, U.S. Senate, 83d Cong., 2nd sess., Washington, 1952.

529

Frankel P. H. Essentials of Petroleum: A Key to Oil Economics. New York: A. M. Kelley Publishers, 1969.

530

The International Petroleum Cartel, Staff Report to the Federal Trade Commission, released through Subcommittee on Monopoly of Select Committee on Small Business, U.S. Senate, 83d Cong., 2nd sess., Washington, 1952.

531

Carmikal J. H. Oil Industry Seen in Price Quandary. New York Times (January 25, 1949).

532

The International Petroleum Cartel, Staff Report to the Federal Trade Commission, released through Subcommittee on Monopoly of Select Committee on Small Business, U.S. Senate, 83d Cong., 2nd sess., Washington, 1952.

533

Ibid. На основе отчетов Standard Oil Export Corporation, Export Petroleum Association и Федеральной торговой комиссии США (данные по 1936 году представлены на основе отчетов Commerce and Navigation с 1 января по 31 июня. – Л. К.).

534

Ibid.

535

Там же.

536

The International Petroleum Cartel, Staff Report to the Federal Trade Commission, released through Subcommittee on Monopoly of Select Committee on Small Business, U.S. Senate, 83d Cong., 2nd sess., Washington, 1952.

537

Ергин Д. Добыча. М.: ДеНово, 2001.

538

Ленин В. И. Полное собрание сочинений в 55 т. Т. 52. М.: Госполитиздат, 1970.

539

Шенкман И., Когон М. Экспортные возможности России: статистико-экономический очерк. М.: Н.К.В.Т., 1922.

540

Denny L. We Fight for Oil. New York: Alfred A. Knopf, 1928.

541

The International Petroleum Cartel, Staff Report to the Federal Trade Commission, released through Subcommittee on Monopoly of Select Committee on Small Business, U.S. Senate, 83d Cong., 2nd sess., Washington, 1952.

542

Сталин И. О задачах хозяйственников // Сочинения. Т. 13. М.: Госполитиздат, 1951.

543

Там же (т. 10).

544

Laurent É. La face cachée du pétrole: L’enquête. Paris: Plon, 2006; Лоран Э. Нефть: ложь, тайны, махинации. М.: Столица-Принт, 2008.

545

Halder F. The Halder War Diary, 1939–1942. New York: Presidio Press, 1988; Гальдер Ф. Военный дневник (июнь 1941 – сентябрь 1942). М.: Астрель, 2010.

546

Guderian H. Erinnerungen eines Soldaten. Heidelberg: Kurt Vowinkel Verlag, 1951; Гудериан Г. Воспоминания солдата. Смоленск: Русич, 1999.

547

Там же.

548

Hitler A. Zweites Buch. Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 1968.

549

Сборник действующих договоров, соглашений и конвенций, заключенных с иностранными государствами (вып. V). М.: Народный комиссариат по иностранным делам, 1930.

Content

Леонид Крутаков
Нефть и мир. «Семь сестер» – дом, который построил Джон

От автора

Пролог

Глава 1. Первая нефтяная война

Цена вечности

Где все началось, там и закончилось

Мечты сбываются

«Ты охотник или дичь. или действуешь, или устало плетешься сзади»

Бумажный стандарт

Ставка на черное

Экономика войны

Смерть ей к лицу?

Глава 2. Империя

Тайна первого миллиона

На зов трубы

Где тонко, там и рвется

«Наш план» – «Кливлендская резня»

Путь к господству

Игры на выбывание

Уничтожение непокорных

Глава 3. Вперед, Standard! Вперед!

Доминантный прорыв

Первый финансовый пузырь

Эмпирика модели

Системный изъян

Принципы действия

Три урока долгой депрессии

Глава 4. Зона русской конкуренции

Приоритетная задача

Нефтяное варварство России

Секрет первой русской приватизации

Еврейский вопрос России

Рокфеллер против Ротшильдов

Национальный нефтяной картель России

Война по шпалам

Вторжение Standard Oil в Россию

Вторая нефтяная (Русско-японская) война

Глава 5. Standard умер. Да здравствует standard!

Однажды в Америке

Политтехнолог империи

Охота на дракона

«Во благо всего человечества…»

Глава 6. Первая правоустанавливающая война

Скрытый конфликт Англии и США

«Нефтяные Балканы» Америки

Нефтяной капкан для Германии

Английский прорыв «русского фронта»

И вновь по шпалам…

На нефтяной волне

От Москвы до Британских морей…

«Открытые двери» к мировому господству

Глава 7. «Дипломатия доллара»

«Весь мир насилья мы разрушим…»

Вновь украденная победа

Смирительная рубашка для Европы

«Ничего личного, только бизнес…»

«Финансовый термидор»

Глава 8. Drang nach osten

«Добрым словом и револьвером»

От Great War до Great Depression

От Great Depression к Great State

Протоколы «нефтяных мудрецов»

Нефтяной фронт двух мировых войн

Список таблиц

Список графиков

Список иллюстраций

Список источников

Примечания