Царевич Алексей: Золото Стеньки

Глава 1

Смерть мне к лицу

Иногда я подрабатывал репетитором, чтобы подготовить невинных чад к адским вступительным экзаменам в институт — разумеется, по своему профилю, по истории. Обычно это было просто, хотя я сразу прямо говорил родителям, что научить человека истории невозможно, если он сам не хочет её знать. Но я никогда не отказывался, даже если случаи были сложными — как на этот раз. Ко мне обратились в апреле, когда до экзаменов осталось всего три месяца.

Скорее всего, эти люди попробовали всё, что можно, и я оставался их последней надеждой. Но их отпрыск наверняка оказался слишком ленив и туп, история была ему до одного места, в институт он точно не поступит, а, значит, мне придется вернуть часть денег за репетиторство… Но если с экзаменами не складывалось, я и так возвращал примерно половину, хотя моей вины, как правило, было немного. Но такой подход позволял наработать хоть какую-то репутацию, что в наше неспокойное время ценится даже больше, чем деньги, хотя деньги, конечно, мне нравились. Но сам процесс обучения таких недорослей — дело не слишком напряжное, ученик часто будет манкировать нашими встречами, я смогу занять свободное время дописыванием диссертации, так что у меня, наверное, выйдет баш на баш. Ну а если случиться то самое чудо — благодарные родители могут и сунуть пару «франклинов» дополнительно.

Они жили почти в центре, на Лесной, так что добираться туда было легко, я даже не стал садиться на трамвай у «Белорусской», так дошел — в моем возрасте это было просто. Хороший дом из светлого кирпича, второй подъезд — с металлической дверью и кодовым замком, такие ставили только самые продвинутые жители столицы. Я прошел мимо парочки парней самого неприятного вида, постаравшись не подбираться к ним слишком близко — никогда не знаешь, чего ждать от этих кожаных курток и спортивных штанов с тремя белыми полосками. Ещё и кепки — погода радовала, хотя, конечно, пока что было далеко не лето. Они на меня, кажется, даже не покосились, и я спокойной добрался почти до подъезда. И в этот момент что-то ударило меня в правую лопатку, и я по инерции прошел немного вперед и не упал лишь потому, что уперся головой в стенку рядом с кодовым замком. Лишь после этого я услышал хлопок, который был совсем не похож на звуки выстрелов, которые я слышал в кинофильмах.

Больше всего меня удивило, что я не умер, поскольку сразу понял, что те ребята были наемными киллерами. Киллеры были на слуху, про них рассказывали в газетах и по телевизору, хотя на мой вкус эти рассказы больше напоминали сводки боевых действий, ведущихся прямо в городе. Причем убивали не только представителей криминального бизнеса, а буквально всех, кто чем-то помешал — жизнь человеческая оказалась очень дешевой по нынешним временам. Пару лет назад убили какого-то журналиста, который начал слишком глубоко копать, а в прошлом марте застрелили Листьева — даже мне было жалко этого усатого и улыбчивого телеведущего, который одним своим видом располагал к себе. [1]

Но я был жив — хотя должен был быть мертв. В новостях киллеры были жестоки, неуловимы, безжалостны и дьявольски точно стреляли. Они не могли кого-то ранить, их цели умирали сразу и навсегда. Но доставшаяся мне пуля лишь бросила меня вперед, рана чертовски сильно болела, а спина покрывалась чем-то мокрым и липким, и это явно была не испарина, а кровь. Я даже сумел обернуться — чтобы увидеть двух парней рядом с собой.

— Это не он, — как-то неуверенно сказал тот, что пониже. — Ты чё сразу палить начал?

Высокий подошел поближе, всмотрелся в моё лицо и повернулся к напарнику.

— Да, левый какой-то… ну а чё, сказали же — в семь, а сейчас как раз семь, я часы недавно сверял по радио.

— И чё делать?

Голова у меня становилась всё тяжелее и тяжелее, но это их «чё» раздражало неимоверно. Они ещё и матерились, как сапожники — или даже хуже, потому что делали это на редкость бездарно, — но именно использование этого разговорного сокращения вместо нормального местоимения заставляло меня цепляться за жизнь. Иначе, наверное, я бы давно сполз на грязный асфальт и нашел бы позу, в которой мне было бы не так больно.

— Я хер его знаю… Эй, пацан, ты кто?

Это он меня спрашивает, идиот. Вот только я вряд ли тебе отвечу, твой приятель мне легкое прострелил, мне бы воздуха для очередного вдоха собрать, а не рассказывать свою родословную. Да и зачем вам моя родословная? Стреляй ещё раз — и хватит отвлекаться, вы же свою цель упустите…

Словно в ответ на мою просьбу где-то недалеко взрыкнул мотор машины, взвизгнули тормоза, кажется, открылась дверь — и раздался чей-то крик:

— Батя, назад!

Мои киллеры развернулись — и тут же открыли стрельбу куда-то назад. Но они явно опоздали — мотор буквально взревел, унося объект их охоты с места покушения.

— Я попал, попал! — кричал тот, что пониже. — Сука! Уходят!!

— В хер ты попал! — возражал ему высокий. — Закрыли его, всё, нам писец… Валим, валим!

Его напарник действительно побежал куда-то, а вот высокий задержался, как-то неуверенно оглянулся на меня, поймал мой взгляд — и внезапно выпустил в мою сторону все оставшиеся патроны. Ровно три штуки. Две отрикошетили от стены и с визгом куда-то улетели. А последняя…

Я очень надеялся, что она прилетела мне прямо в голову, хотя по большому счету мне уже было на это плевать. Потому что я всё-таки умер.

* * *

Смерть была очень странным местом. Совсем недавно меня занимали вполне обыденные вещи. Например, сегодня я в очередной раз посидел в пыльных запасниках архива древних актов — так называлось собрание книг, свитков и кучи разрозненных бумажек, написанных в России за несколько веков и чудом сохранившихся до наших дней, чтобы аспирантам было где черпать материалы для своих исследований. Для чего-то иного этот архив категорически не был предназначен, потому что только вчерашний студент способен сделать глубокомысленный вывод из записи о том, что «за бораны дана два рубли 25 ал за хмел дано 7 рублев две гривны на Сяму». Профессору — и тем более доценту — уже невместно соображать, насколько дорого оценены «бораны» и что означает приписка «на Сяму». Ну а аспиранту сам бог велел задаваться этими вопросами и хоть как-то отвечать на них — если он хочет остепениться и тоже стать доцентом, а потом — и профессором.

Мне эта бумага попалась давным-давно, но из головы никак уходить не хотела. Правда, темой моей диссертации была «Женская половина московского государева двора в официальном церемониале и частной жизни», к которой эти «бораны» никак не пристегнуть. Конечно, при известном желании я бы и их использовал, хотя на защите они вызвали бы ненужные вопросы со стороны членов комиссии, которые на этом «хмеле» собаку съели. К тому же мой научный руководитель и наш заведующий кафедрой профессор Комиссаренко такую инородную вставку точно не пропустил бы. Чистоту исследований он соблюдал не хуже тех ребят в Гражданскую войну, название профессии которых и стало основой его фамилии.

Ну а мне конфликт с ним был совсем не нужен. В аспирантуре я оказался случайно. Учился не сказать что хорошо, но после получения диплома, который, разумеется, был синего цвета, передо мной в полный рост встала проблема армии. Военком, кажется, даже хищно облизывал свои острые акульи зубы, когда я принес ему свой военный билет лейтенанта запаса, где была записана специальность «командир стрелкового взвода». Я его интерес не разделял, хотя про Чечню узнал лишь через год, когда про штурм Грозного в новогоднюю ночь трубили по всем телеканалам.

Ну а тогда я фигурально выражаясь приполз на коленях к нашему декану, выставил на стол пяток бутылок «Рояля» и слезно попросил о содействии. Декан вошел в положение — хотя, допускаю, моя щедрость тоже произвела на него впечатление, — и после трех экзаменов я оказался аспирантом кафедры истории России средневековья и раннего нового времени. Правда, завкафедрой был не в восторге — ничем иным тему своей диссертации я объяснить не мог, — но смирился, и мы с ним даже нашли общий язык, пусть на это и потребовался целый год. А больше всех был расстроен военком, который лишился перспективного призывника-офицера, но и его удалось умилостивить всего лишь двумя бутылками всё того же «Рояля». В цену этих бутылок, кстати, входило исчезновение моего личного дела из архива военкомата, для чего меня запустили в эту святая святых на целых десять минут — и, кажется, даже не подглядывали, когда я судорожно прятал тощую папочку в сумку.

Но это было давненько даже по новым временам. Я уже прижился среди сотрудников кафедры, научился ловко мастрячить отчеты, которые были потребны для получения грантов, и пусть львиную их долю забирали профессора и доценты, но и нам, аспирантам, кое-что перепадало. Ещё я готовил абитуриентов к вступительным экзаменам в альма-матер, причем был среди них на хорошем счету и меня даже иногда рекомендовали знакомым. Потраченные когда-то на «Рояль» деньги я давно вернул с большой лихвой.

Но теперь я был мёртв, хотя мертвым себя не чувствовал, пусть некоторая тяжесть на плечах присутствовала и что-то давило в ногах. Ещё я ничего не видел — вокруг была кромешная тьма — и не слышал, словно мне в уши вставили ватные беруши. Даже запахов не было, а уж они-то всегда должны быть, я ещё ни разу не встречал мест, в которых ничем не пахло.

Потом я всё же собрался с мыслями, открыл глаза, ощутил буйство серого и золотого цветов, услышал запахи ладана и горячего воска, а заодно почему-то навоза, и уловил тонкий треск фитилей горящих свечей. К такому жизнь меня точно не готовила.

* * *

Правда, теперь я не валялся мертвым у дверей второго подъезда номенклатурного дома на Лесной улице. Я стоял на коленях на холодном каменном полу, а моя рука касалась какого-то надгробия — про это я прочитал прямо на нем, с некоторым трудом осознав, что надпись сделана причудливой славянской вязью. Там было сказано буквально следующее: «Лета 7178 года марта в 3 день в пятом часу того дня преставися раба божия благоверныя государыня царица и великая княгиня Мария Ильинична и погребена того ж месяца марта в 5 день».

С минуту я смотрел на эту надпись, пытаясь понять, что происходит, потом вспомнил — старое летоисчисление, в котором к году от Рождества Христова прибавлялась странная цифра 5509. То есть это 1669 год, время царствования царя Алексея Михайловича, время героинь моей диссертации. Правда, я чаще использовал данные о дворе Ивана IV Грозного, про который было больше источников, но и этого царя краем зацепил. Ну а Мария Ильинична — это Милославская, первая жена Алексея, которая как раз «марта в 3 день» и в 1669 году и померла. Дело было вскоре после родов, новорожденный ребенок, дочка, тоже не выжила…

Я резко оборвал себя и заставил думать о том, почему я вижу это надгробие. Но понятного ответа на это не было, поэтому я поднял голову и уставился на богатое убранство самого настоящего собора. Я стоял на коленях у самой стенки, а в нескольких метрах от меня, полускрытый колонной, находился алтарь, у которого стоял настоящий священник, читавший огромную и древнюю на вид книгу, лежащую на пюпитре. «Псалтирь», — всплыло в памяти.

«Часослов», — поправила память.

В этот момент я натурально испугался. Моя память никогда со мной не разговаривала, она просто была. Я складывал туда всё увиденное, услышанное и прочитанное, что-то, конечно, забывал, что-то умудрялся достать даже спустя годы, хотя в последнее время ловил себя на том, что всё хуже могу вспомнить своё собственное детство, лишь отдельные и яркие моменты — яркие для меня-сегодняшнего, а не для меня-ребенка. Но моя память никогда не отвечала на мои вопросы — любое воспоминание из неё приходилось добывать потом и кровью, причем своими же собственными. В противном случае я и в институте, наверное, был бы отличником. Когда случилась такая-то битва? Тогда-то и тогда-то. И всё — довольные преподаватели ставят заслуженную «пятерку», а мой диплом на глазах краснеет и краснеет, пока не приобретает столь желанный для зубрил и будущих карьеристов вид.

Ничего этого, разумеется, в моей жизни не было. Я зубрил науки, как и мои сокурсники, что-то после этой зубрежки оставалось в голове и могло помочь на экзамене. Но частенько мне приходилось натужно лить воду, чтобы изобразить перед экзаменатором глубокое знание предмета. Конечно, сейчас я знал, что студентам невозможно обмануть преподавателя — просто в некоторых случаях те проявляют определенную снисходительность, но по своим причинам, никак не связанным с налитой в ответ водой.

«И что это было?»

На этот раз никакого ответа не поступила. Память — моя собственная, та самая, которую нужно периодически напрягать — подсказывала, что ничего не было. Я получил пару пуль, когда шел к очередному ребенку, желающему стать историком, после чего на пару секунд потерял органы чувств и оказался здесь, рядом с могилой Марии Милославской.

Эта могила — вернее, саркофаг с останками царицы — должна была находится в подвале Архангельского собора, куда в тридцатые годы были перенесены захоронения всех великих княгинь и цариц из некрополя в Вознесенском соборе на территории одноименного монастыря. Я был в этой крипте, но лишь однажды, и мне там до одури не понравилось. Правда, ходить туда второй раз и не было нужды — все могилы давно описаны и сфотографированы, чего для моих целей было вполне достаточно. Возможно, потом, когда и если мне придется писать докторскую, я смогу добиться разрешения обследовать с десяток саркофагов лично, но до этого мне нужно нормально описать их жизнь, а потом защитить свою диссертацию перед высоколобыми профессорами и доцентами.

Или уже не нужно?

Я затравленно оглянулся. Крышка каменного гроба находилась вровень с полом, и рядом с ней была такая же могилка Евдокии Лукьяновны, государыни царицы и великой княгини. Мне снова потребовалось напрячься, чтобы вспомнить, что это вторая жена царя Михаила Федоровича — как и Мария Ильинична, она родила много детей, но большинство умерло во младенчестве, выжило четверо — три дочери и сын, ставший царем Алексеем Михайловичем. Я подумал, что это забавно, когда теща и невестка лежат рядом — и испугался этой мысли.

А потом я обратил внимание на свою руку, которая была вовсе не моей. Я, конечно, не очень старый человек, но эта рука была слишком молодой даже для меня. Да и вообще — свои руки люди обычно знают лучше всего, потому что видят их постоянно, хоть и не придают увиденному никакого значения. Я тоже хорошо помнил, как выглядят мои пальцы — и то, что я увидел, не имело ничего общего с тем, что хранилось в моей памяти. Да и перстни, похожие на печатки «новых русских», я никогда не носил — а тут явно и золото, и рубины с изумрудами были настоящими; у меня бы просто не нашлось столько денег, чтобы купить такую роскошь. И лишь потом до мозга дошло, что рука эта одета во что-то необычное — рукав из тяжелой на вид плотной парчи, расшитый золотом, в котором ладонь казалась ещё меньше.

— Царевич, если ты всё, надо идти, учитель Симеон ждать не любит…

Голос был самым обыкновенным, но раздался слишком внезапно. Я вздрогнул и оглянулся.

* * *

За моей спиной мялся мальчик лет пятнадцати самого простецкого вида, в древнем кафтане и в шапке с красным верхом, такие на картинках из рукописей обычно носили стрельцы или какие-нибудь небогатые дворяне.

Мальчишка заметил мой взгляд и громко, совершенно не стесняясь священника, сказал:

— Царевич, торопиться бы надобно, часы уже четверть отбили, Симеон ругаться будет…

«Царевич?»

В мозгу тут же появился ответ: да, царевич, сын и наследник царя, уже введенный в думу и заменяющий отца, если его нет в Москве.

Это ничего не объясняло, только ещё больше всё запутывало. Я оторвал руку от надгробья и повертел ею перед глазами. Да, это не моя рука. Вторая — в точно таком же рукаве — тоже не была моей. Я глянул вниз — кафтан с длинными полами малинового цвета и вышивкой золотом, огромные, с драгоценными камнями, пуговицы, и широкие штаны синего цвета, заправленные в невысокие малиновые же сапожки с острыми носами. Я так никогда не одевался — и даже представить не мог, что мне доведется это носить.

В этот момент мою память заполнили воспоминания — чужие и даже чуждые. Я — царевич, меня зовут Алексей, а моего отца — Алексей Михайлович, два месяца назад, в феврале, мне исполнилось пятнадцать лет, и я был очень горд, что мне доверяли вполне взрослые вещи вроде присутствия на заседаниях Боярской думы. Говорить я, правда, там не говорил, но сам допуск говорил о многом. О чем именно — я понял не до конца, потому что эти воспоминания всё же не были моими. К тому же я точно знал, что я не был царевичем Алексеем, меня и звали иначе, и на заседания думы никогда не пускали — не только боярской, которая сотни лет не собиралась за неимением бояр, но и обычной, Государственной.

Я чуть покачнулся и вынужден был снова схватиться за надгробие царицы — как выяснилось, моей матери. Только я точно знал, что моя мать была жива, она не была царицей, да и отец не был царем.

«Что происходит?»

На этот раз ответ последовал совсем на другой вопрос, который я не задавал, но, видимо, имел в виду. Меня ждет Симеон, литвин родом из Полоцка, учитель царских детей и придворный поэт, знает языки, грамматику, арифметику и философию, умеет составлять астрологические таблицы и складывать стихи. В общем, по меркам семнадцатого века — не меньше академика РАН с обязанностями советника первого лица государства. Да уж, заставлять такого ждать себе дороже. Вот только я всё ещё не понимал, какого дьявола тут происходит?

В поисках поддержки я посмотрел на спину священника — и понял, что и его я знаю — это протоиерей Галактион, грек из Константинополя, который приехал в Россию по какой-то надобности, остался, прижился в Вознесенском монастыре и уже добрый десяток лет считается русским, хотя язык до сих пор знает плохо. А книга перед ним — Часослов, сборник дневных молитв.

Я помотал головой.

— Царевич…

— Ерёмка, заткнись, — неожиданно для себя рявкнул я — и сам испугался своей властности.

А тот как-то привычно сжался.

Имя мальчишки само всплыло в памяти, как и способ обращения с ним. Был он кем-то вроде денщика и товарища для игр при юном царевиче — верные люди нужны всем, и лучше, если они будут расти вместе с наследником. Впрочем, Ерёмка был прав — надо идти. Я не знал, что случилось, как я оказался тут, в этом соборе, но если всё это мне не мерещится, если я не валяюсь в забытьи в каком-то морге, то лучше вести себя естественно. То есть хотя бы примерно так, как ожидают от царевича. Потому что в ином случае этот кошмар может закончиться сожжением меня на костре, а я не был уверен, что смогу пережить это и просто очнусь в холодном поту в больничной палате.

Я уже начал подниматься на ноги, когда вспомнил ещё одну, но очень важную деталь. Причем вспомнил не из череды воспоминаний неведомо кого — я подозревал, что они исходят от настоящего Алексея Алексеевича, который, наверное, слишком ушел в себя во время молитвы на могиле матери. Нет, я вспомнил это сам, поскольку внимательно изучал генеалогическое древо дома Романовых за интересующий меня период. У Алексея Михайловича и Марии Милославской было тринадцать детей; двое из них в будущем были царями — Федор сам по себе, по праву старшинства после смерти отца, а Иван был соправителем Петра, причем под кураторством Софьи, своей родной сестры. А Алексей… Алексей умер в январе 1670 года, немного не дожив до своего шестнадцатого дня рождения.

Я всё ещё надеялся, что всё это не наяву, что я вскоре приду в себя, в противном случае это выглядело бы слишком жестоко. Мало того, что я оказался не клёвым Петром Первым, а каким-то никому не известным Алексеем, про которого во всех источниках я встретил, кажется, всего пару слов. Так ещё и этому Алексею — и мне вместе с ним — было суждено умереть через год от неизвестной болезни.

Я не хотел умирать, ни во сне, ни наяву. Поэтому я решительно встал, повернулся к мальчишке, который уже держал какую-то меховую кучу, в которой я опознал шубу, походящую царевичу по рангу.

— Ерёмка, веди меня к учителю!

[1] Дмитрия Холодова из «Московского комсомольца» взорвали в октябре 1994-го, Листьева убили в марте 1995-го.

Глава 2

Трудности перевода

Наверное, сейчас я был самым лучшим врачом во всем Русском царстве, а то и в мире, хотя и не мог диагностировать ни одну болезнь, кроме банального насморка. Но я знал, что аспирин — это ацетилсалициловая кислота, которая содержится в различных малинах. Знал и то, что для прививки от оспы нужно собрать жидкость из оспенных волдырей на коровьем вымени; правда, я не собирался экспериментировать на себе, так как с точным знанием механизма у меня были серьезные проблемы, но у меня под рукой имелся Ерёмка, которому всё равно некуда деваться. К тому же я был уверен в эффективности этого средства. [1]

Но я не знал, от чего умер этот царевич Алексей, в учебниках про него писали путано — то ли долго болел, то ли сразу откинул коньки, никакой определенности. Вставая с колен я прислушался к своему новому телу, но ничего не болело, никаких неприятных ощущений не было, кроме, пожалуй, небольшого чувства голода. Новая память подсказала, что царевич Алексей ел последний раз вчера вечером, а сегодня с утра сразу отправился в Вознесенский собор, чтобы помолиться на могиле матери, по которой безумно скучал. У меня родилась гипотеза, что он и помер от голода, увлекшись очередной молитвой, но потом я отбросил эту мысль — вряд ли царь допустил бы, чтобы его старший сын ушел из жизни так бездарно.

Вообще в истории Руси царевичам с именем Алексей не слишком везло, а единственным исключением был нынешний царь Алексей Михайлович, который спокойно унаследовал своему отцу и даже сумел просидеть на троне тридцать с лишним лет. Но этот, в теле которого оказался я, помер в неполные шестнадцать лет, ещё один был замучен Петром Первым в казематах Петропавловской крепости по подозрению в заговоре, а третий закончил жизнь в подвале Ипатьевского дома. В целом можно было считать, что это имя проклято на три четверти и не слишком обольщаться своей будущей судьбе.

Вот про мать этого царевича я знал. Причину смерти Марии Милославской потомки определили как «родильная горячка». Говоря простыми словами — кто-то из повивальных бабок или немцев-врачей занес заразу в ослабленный женский организм; в будущем это могли вылечить, но требовались антибиотики и хирургическое вмешательство, которые тогда были недоступны даже в просвещенной Франции. Гораздо проще не допускать заболевания — достаточно элементарной гигиены для докторов и широкого использования простейших антисептиков, которые можно делать прямо тут, в России семнадцатого века. Но до таких инноваций дошли только через двести лет, так что у несчастной Марии и её восьмой дочери, которую успели окрестить Евдокией, шансов не было никаких.

У царевича могло быть что угодно. Банальная сердечная недостаточность, которую найти на ощупь невозможно, но которая как мина замедленного действия, поскольку сердце может не выдержать и остановиться в любой момент. Какое-нибудь внутреннее воспаление, которое через несколько месяцев даст о себе знать. Наконец, его могли тупо отравить чем-то незаметным — и я не был уверен, что в горячечном бреду соображу потребовать много-много воды и заставлю отогнать от меня иноземных докторов, которые соберутся по капле выдавливать из меня всю кровь. Да и не факт, что это поможет — кажется, таким способом можно только от некоторых ядов спастись, а, например, от цианидов уже нет.

Я, конечно, собирался трепыхаться, потому что помнил поговорку про воду и лежачий камень. Смириться с будущей судьбой было легче всего. Память царевича у меня была, с её помощью я уж как-нибудь год продержусь, а потом отойду в мир иной с чистой совестью — наверняка причастие у меня будет принимать сам местный патриарх, как его там — да, точно, Иоасаф, Никон сейчас в опале. Ещё и в монахи примут, с них станется.

Но можно попробовать повести себя иначе. Посмотреть вокруг, понять, откуда исходит опасность, сменить обстановку — я чисто физически ощутил спертый воздух собора, и желание оказаться где-нибудь на природе захлестнуло меня с головой. Я мысленно согласился с собой — поездка на условную дачу не помешает. Сейчас в Кремле тесно, Теремной дворец плохо вмещает всю многочисленную царскую семью, а скоро Алексей Михайлович посватается к Нарышкиной — и станет ещё теснее… Правда, царь с молодой женой чаще будут жить в Преображенском дворце, но что если я займу его раньше? Надо будет что-то соврать, чтобы получить разрешение — и придумать ложь, которая выглядела бы правдой, надо как можно быстрее… Я задумался было, но Еремка накинул мне на плечи богатую атласную шубейку и сбил с мысли. Я едва снова не рявкнул на него, но лишь кивнул с благодарностью. Не время ругаться на людей, которые ко мне приближены — память услужливо подсказывала, что царевич был человеком мягким и даже чересчур добрым.

* * *

Атласная шуба Алексея была тяжелой, и в ней я чувствовал себя неприятно. Из памяти Алексея я выудил сегодняшнюю дату — пятнадцатое апреля, но это по старому стилю. А если переводить на привычный мне календарь, то выходил уже самый конец второго месяца весны, в моем будущем особо отчаянные уже чуть ли не в майках бегали. Но в семнадцатом веке идти даже по Кремлю без подобающей одежды и с непокрытой головой было, видимо, решительно невозможно, ещё заподозрят в какой-нибудь ереси, от такое и царские дети не застрахованы. Ерёмка, кстати, оделся много скромнее и легче — у меня в памяти всплыло название «зипунок», тут же исправленное внутренним Алексеем на ещё более странное «охабень».

На паперти Вознесенского собора я окончательно уверовал, что оказался в теле царевича за три с половиной сотни лет до своего рождения. Это был не тот Кремль, который я знал относительно хорошо, с его дворцами — Большим, Теремным и концертным, — с Царь-пушкой и Царь-колоколом и входом в Грановитую палату.

Я же поначалу даже не узнал места, где мы находимся — и лишь потом, посмотрев налево от церкви, которую моя память назвала церковью святого Георгия, я увидел хоть что-то знакомое. Это была башня с воротами, очень похожая на Спасскую, которая определенно не могла быть Спасской, но была именно ею. Те же форма и цвет и, наверное, расположение, а всё остальное… Всё остальное осталось в будущем. На башне и часы были — большие, со странным циферблатом, разделенным на двадцать четыре части, на которых было около восьми часов утра. Я читал про эти часы, их убрали, когда Петр купил где-то в Европе нормальный механизм, тот, что бил каждые пятнадцать минут и в XXI веке. Но сейчас даже до Петра оставалась года три, а до часов — больше тридцати. И я замер, не в силах сдвинуться с места и оторвать взгляд от этого свидетельства глубокой старины.

В моем времени все строения в этой части Кремля давно снесли под корень, вместе с монастырями и церквями, а на освободившемся месте построили здание, которое называли странно — 14-й корпус Кремля. Саркофаг царицы, у которого я осознал себя в этом времени, ещё в тридцатые оказался в подвале Архангельского собора — вместе с могилами остальных цариц и великих княгинь. Новое здание было убогим и устаревшим, кажется, его собирались вот-вот сносить, и у нас на кафедре некоторые особо деятельные ученые очень рвались покопаться в фундаментах Чудского и Вознесенского монастырей. Я их энтузиазма не разделял — по моим представлениям, строили тогда капитально, а культурный слой на месте этого корпуса наверняка перекопан метров на десять в глубину.

Ерёмка чуть тронул меня за локоть, намекая, что пора бы поторопиться, и я величаво — во всяком случае, я старался сделать это именно так — кивнул и двинулся дальше, мимо Георгия, по не слишком широкой улице, ограниченной каменным зданием с одной стороны и забором с другой. Я только и мог, что мысленно задавать вопросы типа «что это» — и получать ответы. Чудов монастырь, снесенный в тридцатых вместе с Вознесенским; двор Морозовых; двор князей Черкасских, которых сейчас возглавляет некий Михаил Алегукович; церковь Благовещения, такая же небольшая, как и церковь святого Георгия, — часть Крутицкого подворья.

Ивановскую площадь я узнал сам — сейчас она была больше похожа на площадь, чем в моё время. Колокольня стояла одна, без притулившегося у неё Царь-колокола; три церковки — Николы Гостунского, Александра Невского и Черниговских чудотворцев; здание приказов — царь вроде задумал перестроить эти столетние развалюхи, но пока судьи, дьяки и подьячие теснились в этом покосившемся от времени убожестве.

Узкий проход на Соборную площадь — и знакомые мне храмы: Архангельский и Успенский. Красная лестница в Грановитую палату и старый дворец Алексея Михайловича, от которого в моё время остался только спрятанный во дворе Большого Кремлевского дворца Теремной дворец. Мы прошли через Красные ворота, перед Спасом на Бору свернули вправо и по Постельной лестнице поднялись сразу на второй этаж — или на первый по здешней нумерации; первый был подклетью и для жилья не использовался. Прошли по открытой террасе вдоль всего этажа, вошли в низкую дверь и, наконец, оказались у ещё одной двери, у которой Ерёмка отступил в сторону. Его в комнаты Симеона Полоцкого почему-то не пускали — память царевича молчала, но мне было не до этого. Да и объяснение, наверное, самое простое — сословное же общество.

— Жди здесь, — бросил я и толкнул дверь.

Она не открылась. Я чертыхнулся про себя и потянул её за тяжелую чугунную ручку.

* * *

Внутри было пусто. Большой массивный стол, заваленный бумагами и книгами — вид у всего этого был очень подходящим для архива древних актов, но я сомневался, что смог бы найти там хоть что-то из этого, хотя и не мог полностью исключать разные совпадения. Черненая доска на смешных ножках, на которой написана какая-то цифирь; рядом на чем-то вроде высокого табурета — грязная тряпка и кусок мела неправильно формы. Самого Симеона не было. На всякий случай я заглянул в следующую комнату, но и там никого не нашел.

Я подошел к доске, взял мел и провел неровную линию. Это был природный минерал, рисовал он плохо, но при известном трудолюбии пользоваться им было можно. В будущем его смешивали с чем-то — я забыл, с чем именно — и придавали форму брусочков, которые не крошились и не слишком сильно пачкали пальцы. Я положил мел на место и попробовал отряхнуть пальцы; потом всё же не выдержал и вытер их тряпкой. Получилось, но не слишком хорошо.

Я со скепсисом посмотрел на заваленный рукописными бумагами стол, за содержимое которого ученые с моей кафедры многое могли отдать. Но я подавил желание покопаться в этих залежах — рукописный церковнославянский язык не был моим коньком, я смог бы, наверное, разобрать эти каракули, но на это мне потребовалась бы уйма времени. Правда, была надежда на память царевича, который читать и писать умел на приличном уровне, а также в какой-то степени знал латинский и польский языки, которые были для меня настоящей загадкой.

Я всё-таки взял один листок, лежавший отдельно. На нём оказалась написана арифметическая задача: лошадь съедает воз сена за месяц, коза — за два месяца, овца — за три месяца. Нужно было узнать, за какое время все эти животные вместе сожрут этот воз. Я вспомнил, как много лет назад изучал на курсе математики интегралы по окружности и дифференциальные уравнения второго порядка, и хмыкнул. Такую задачу я наверняка решил, если бы учился в четвертом или пятом классе обычной школы. Но после университета с преобладанием гуманитарных наук я вынужден был признать поражение.

Пришлось насиловать свою новую память — Алексей решал эту задачу несколько раз и хорошо знал ответ: шесть одиннадцатых долей месяца. Я всё же напрягся и перевел это в более привычные мне единицы — получилось чуть больше половины месяца. [2]

Кстати, решение там было записано — округлым детским почерком. Память подсказала, что это писал Федор Алексеевич; этому царевичу сейчас было восемь лет, и его уже допустили до изучения арифметики. Это означало, что он покончил с букварем, а также умел читать Псалтирь и «Деяния святых апостолов». Ну и писать научился. Скоро ему предстоит изучать Закон Божий в его новой, никонианской редакции, известную сейчас географию, а также Лицевой летописный свод. Царевич Алексей с год назад окончил весь курс у Симеона и теперь учился в чем-то вроде аспирантуры — они обсуждали принятые на Боярской думе решения и думали, можно ли было их улучшить. Ну и тренинг по языкам и Закону Божьему не забывали.

Я положил лист с задачей обратно на стол и задумался. На латинском языке я знал несколько крылатых фраз и выражений, а этого явно было мало. С польским дела обстояли совсем плохо — он у меня был на уровне «бобр курва» и «пшепрашам пани»; ещё я уверенно мог сказать «бардзо дзекуе». Для письменных текстов, наверное, можно было использовать память царевича, а вот для разговоров… Я было начал искать на столе хоть какой-нибудь польский текст, чтобы проверить свою догадку, но быстро оставил эту идею. Если повезет, мне это не потребуется, а если не повезет… В общем, мне в любом случае надо пока держаться подальше и от этой аспирантуры в частности, и от учителя царевича в целом.

Симеон всё не появлялся, и я осторожно раскрыл самую большую книгу, которая оказалась тем самым Псалтирем. Буквы были знакомые, они складывались в слова, и я смог разобрать: «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых и на пути грешных не ста». Наверное, я путал ударения, но мне это было простительно — устный церковнославянский мы проходили мимо, да и письменный был у нас факультативным, хотя чего-то я нахватался, когда работал в архивах.

Псалтирь открыл ещё одну проблему — я не знал ни одну молитву. Вернее, память услужливо подсовывала несколько, но я не был уверен, что смогу уверенно воспроизвести эти странные слова и предложения в нужном темпе и не опозориться. А молиться тут надо часто, это вам не Москва двадцать первого века, где можно даже в церковь не ходить годами — и никто слова дурного не скажет. Я немного покатал на языке идею подбить Алексея Михайловича на установление религиозной свободы, но быстро выбросил эту мысль из головы — Тишайший-то он Тишайший, но темы религии с ним лучше не касаться. Во всяком случае — не с моими знаниями и убеждениями.

* * *

Дверь скрипнула, я оглянулся — Симеон. Он вежливо склонился в поклоне.

— Благословение Господне да пребудет с тобой, царевич, — сказал этот не старый ещё человек.

Ему в этом году должно было исполниться сорок; умрет он через десять лет в пятьдесят. Но в моих учебниках я видел гравюры с его изображением — на них этот Симеон выглядел, как столетняя развалина. В действительности всё было не так страшно, хотя монашеские одеяния и добавляли ему несколько лет. Да и на свои парсуны он был не слишком похож.

— Благодарю тебя, отче Симеон. Извини за опоздание, я молился на могиле матери.

Сказал — и посмотрел ему прямо в глаза. Он отвел взгляд.

— Богоугодное дело, грех не простить. Готов ли ты к уроку?

— Нет, отче, не готов, — признал я.

Он всё же вскинул голову — видимо, Алексей ни разу так не отвечал.

— Отчего же?

— Во время молитвы было мне видение, — охотно ответил я.

Придумать какую-то вескую причину для своего отъезда из Кремля за отведенное время я смог с трудом, да и то лишь потому, что вспомнил — нынешний царь был очень религиозным человеком. Регулярные поездки на богомолья, щедрые пожертвования церквям и монастырям, скрупулезное следование всем постам и запретам, молитвы, молитвы и ещё раз молитвы сделали его очень восприимчивым ко всякого рода мистической чепухе. Я даже где-то читал, что он очень внимательно прислушивался к разного рода юродивым, устами которых якобы говорил сам бог. Причем у него всё это было с юности, когда он очень рано потерял отца и остался один в окружении бояр, которые могли предать в любой момент. Ну а сейчас у царя за спиной было ещё и двадцать лет церковного раскола, что вряд ли заставило его быть чуть большим реалистом, чем это допустимо нормами семнадцатого века.

Именно поэтому я и решил всё списать на видение, которое якобы посетило меня, пока я молился на могиле матери. Конечно, это был прямой обман — молился не я, а царевич, я ни слова молитвы не произнес после того, как оказался в этом времени, да и Мария Ильинична не была мне матерью, но вряд ли царь сможет уличить меня во лжи. Раскрывать перед ним свою личность было бы высшей формой безумия, до которого мне было очень и очень далеко. Ну а Симеон Полоцкий должен подтвердить или опровергнуть жизнеспособность моей придумки — и местный академик не подвел.

Он странно посмотрел на меня и осенил крестным знамением — на что я с готовностью перекрестился.

— Уверен ли ты, что видел именно видение от бога, а не бесы на тебя пелену накинули?

— Мне сложно об этом судить, отче, — я потупился, изображая смущение. — Но это видение получилось слишком важным, чтобы я мог не обращать на него внимания.

Симеон пожевал губы и всё-таки спросил:

— Ты откроешь мне, что увидел, царевич?

— Не могу, отче, — с легким сожалением в голосе сказал я. — Прежде мне надо потолковать с государем. Если он даст соизволение…

Помнится, в хорошей комедии Гайдая наши современники, попав ко двору государя Иоанна Васильевича Четвертого Грозного, легко освоились в незнакомой обстановке, да и их речь все понимали без затруднений. Но я знал, что всё будет совсем иначе — и уже во время прогулки с Ерёмкой убедился, что мои подозрения вполне обоснованы.

Кремль сейчас не был закрытой территорией. Конечно, в Теремной дворец или в Спас на Бору попасть могли далеко не все, но любой желающий мог войти в эту крепость через любые из четырех ворот, посетить любой монастырь, любую церковь и любое подворье и даже наведаться в гости к кому-нибудь из бояр, если его, конечно, ждут хозяева. В Кремле имелись торговые лавки и пара харчевен, а государевы кабаки, где народ весело напивался, пополняя казну, стояли прямо за воротами. Про один из них царевич знал, да и я припомнил — знаменитый в узких кругах «Сапожок» — стоял перед Кутафьей башней, рядом с храмом Николая Чудотворца в Сапожке. Впрочем, сыну царя появляться в таких местах было неуместно.

И весь этот люд голосил — как говорили, на всю Ивановскую. Громко, никого не стесняясь, посетители излагали свои взгляды на жизнь и на собеседников, ругались или братались, радовались и огорчались. В принципе, они делали всё то же самое, что и мои современники из конца двадцатого века, только слегка вычурно. С тем, что дошло до нас в письменных источниках, конечно, общего было мало, больше это напоминало чуть измененный слог пушкинских произведений, но для меня сейчас главным было то, что тут использовали другие слова и обороты — частично забытые, частично изменившие значения. Впрочем, сейчас язык тоже был живым и подвижным, так что если не произносить длинных речей, никто никаких изменений в стилистике царевича не заметит — или даже не обратит внимания. К тому же память подсказала, что Алексей подолгу общался только с пятью людьми, и один из них — то есть его мать — был уже мертв.

Ещё одним собеседником, если так можно было его назвать, был Ерёмка, который, в принципе, знал своё место и в высокие материи не лез. Память подсказала, что Алексей знал — того расспрашивают о делах царевича, этим занимались ближние бояре царя, Федор Михайлович Ртищев и Алексей Никитич Трубецкой. Первый был главным советником Алексея Михайловича и по должности был обязан знать мысли наследника; второй возглавлял приказ Большого дворца и тоже должен был быть в курсе, что творится во вверенном его попечению хозяйстве. Впрочем, вряд ли они смогли накопать на Алексея какой-либо компромат — тот только входил в возраст, на заседаниях Боярской думы лишнего не говорил, а с Ерёмкой общался исключительно по своим мальчишечьим делам.

Другими конфидентами царевича была ещё одна пара мальчишек, которых к Алексею определили для игр и для защиты — Иван, правнук заслуженного старика-боярина Никиты Ивановича Одоевского, и ещё один Иван — сын боярина Дмитрия Алексеевича Долгорукова, знаменитого тем, что его первой женой была Ирина Ильинична Милославская, старшая сестра Марии Ильиничны. Впрочем, этот Иван был рожден четвертой женой Долгорукова, некой Прасковьей Исканской, про которую Алексей почти не знал; кажется, эта Прасковья уже умерла.

Иваны эти были ребятами сильными, но беседовать с ними Алексею было некогда — всё отпущенное им время отнимали занятия по боевой, так сказать, подготовке, с деревянными саблями и копьями. Ему эти занятия не слишком нравились, а, соответственно, не слишком нравились и эти мальчишки. Впрочем, у них был шанс когда-нибудь войти в ближний круг царя, если бы Алексей пережил своего отца, но у Федора, Ивана и Петра были свои ближники. Иванов, наверное, тоже спрашивали о царевиче — как минимум отцы должны были этим заниматься, — но вряд ли они могли сказать что-то внятное. Правда, о своем умении обращаться с мечом, пусть и деревянным, я был не лучшего мнения, но считал, что это дело будущего, которого у меня может и не быть.

Ну и пятым собеседником Алексея был как раз Симеон Полоцкий — этот знал царевича как облупленного, знал его уровень во всех науках, и мне точно нужно было сократить своё общение с ним. Сейчас у меня получилось его удивить, но вряд ли я смогу готовить подобные заготовки для каждой встречи с ним.

Ещё одной проблемой были разные обращения к различным персонам, и ради этого я серьезно напряг память царевича. Всё оказалось не слишком сложно, но мне надо было зазубрить это, как молитву «Отче наш» — которую я пока знал только с подсказками от Алексея. Но в первом приближении я местный этикет освоил на твердую четверку. Например, Симеона допускалось называть «отче», хотя монахом он не был — но был наставником и учителем; эти слова тоже использовались, но реже. Обращение к царю зависело от ситуации. Наедине или во время чего-то, похожего на личное общение, я мог называть его «батюшка». Никаких «царей», упаси боже, и уж тем более Алексеев Михайловичей! Это сразу бы обозначило меня как чужака, обычая не знающего, а, значит, вызвало бы вопросы. Ну а на людях или когда я говорил о царе с третьими лицами, то должен был обозначать отца Алексея как «государя».

Всех остальных допускалось называть по должности или по титулу — боярин, князь, стольник, дьяк, — если, конечно, я смогу сообразить, кто и кем служит. Проще всего — по имени-отчеству, чтобы и уважение высказать, и дистанцию соблюсти. Они ко мне, кстати, обращались также — царевич или Алексей Алексеевич. Алексеем меня дозволялось звать только матери, но эта глава жизни царевича была в прошлом. Всё это было частью местного политеса, и это я ещё не брался за глубину поклонов! Хотя, наверное, проще всего было игнорировать всех, кроме Алексея Михайловича и патриарха, который тоже жил тут, в Кремле, на собственном подворье, как я и делал во время прогулки.

Услышав мои слова, Симеон сразу потух — видимо, ему очень было интересно знать, что же мне такого привиделось на могиле царицы, но добиваться ответа от меня он не мог.

— Вот как, царевич… — сказал он неторопливо. — И всё же, не могу не спросить: о чем же было это видение?

Я мысленно улыбнулся.

— О будущем, отче. Всего лишь о будущем.

[1] Если не вдаваться в частности, то первые вакцинации в XVIII века именно так и проводили — ножом вскрывали оспенные пузырьки на вымени и тем же ножом делали надрез на коже человека. Тогда более распространенным был способ передачи болезни от тех, кто уже переболел и выздоровел — подопытных, например, заворачивали в простыни, пропитанные потом больных, они заражались, но болезнь протекала значительно легче. Смертность при этом способе (он называется вариоляция) составляла 2%, по тем временам это считалось допустимым. Вакцинацию от коров придумал в 1796 году английский врач Эдвард Дженнер, который потом положил жизнь, чтобы доказать успешность своего метода. Но поголовную вакцинацию в Европе (и в России тоже) ввели уже в начале XIX века.

[2] Если вам интересен способ решения, то нужно все возы привести к шести месяцам, как ближайшему числу, которое делится на 1, 2 и 3 нацело. Получится, что скот за полгода сожрет 11 возов, что и дает на один воз — 6/11 месяца.

Глава 3

Как царь с сыном

Царь ворвался в мои палаты где-то часа через два — скорее всего, это было даже весьма оперативно по местным меркам. Наверное, я должен был сразу пойти к нему, но вспомнил, что у него сейчас заседание чего-то типа комиссии по новгородским делам, поэтому лишь передал через стольника просьбу сообщить, когда «отец» освободится, а сам отправился в свои покои на третьем этаже. Правда, я был уверен, что Симеон не успокоится, доберется до царя самолично и передаст ему сказанные мной слова о «видении». Видимо, так и было — слова Алексея Михайловича не оставляли в этом никаких сомнений.

— Сын! — проревел Алексей Михайлович на всю Ивановскую. — Сын! Иди сюда!! О чем мне талдычит этот книжник? Это правда⁈

Разумеется, я подбежал, склонился в поклоне и, не поднимая головы, пробормотал:

— Не могу знать, государь, — я по-прежнему стоял, уставившись в пол. — Я же не слышал, что именно он говорил.

Царь внезапно сделал пару шагов вперед, отбросил свой посох, который с глухим стуком грохнулся на пол — и был тут же подхвачен Ерёмкой, — схватил меня за плечи и с силой притянул к себе.

— Алёшка! Отвечай, когда родитель тебя спрашивает!!

В таком положении особенно не повозмущаешься — Алексей Михайлович совсем не походил на царя Тишайшего, в его руках была серьезная сила, а на поясе висел длинный кинжал, который в любой момент мог быть пущен в дело. Впрочем, он, наверное, и без оружия справился бы с моим нынешним тщедушным телом, которое пока набирало мышечную массу, да и вообще — «чем тебя породил, тем и убью», как говорил один литературный герой, живший, кстати, не так и давно.

— Государь… батюшка… если речь о Симеоне и видении на могиле матушки, то я всё расскажу, только поставь меня…

Царь вдруг послушался. Оставил мои плечи в покое, отступил на шаг и чуть вытянул шею, чтобы впиться в меня своими черными глазами.

— Говори! — приказал он.

— Да, государь… только… Ерёмка! — крикнул я. — Отдай государю посох — и вон отсюда! Дверь в покои прикрой и стой с другой стороны. Если Иваны придут, пусть тоже помогают. Никого сюда не пущать!

Царь одобрительно качнул головой и немного расслабился. Он даже с видимым удовольствием принял у испуганного мальчишки свой посох и проводил того взглядом — впрочем, возможно, он просто не доверял слуге и хотел лично убедиться, что дверь будет закрыта плотно. Но меня и это не устроило.

Покои царевича состояли из нескольких комнат. Небольшие сени, в которые можно было попасть с внешнего яруса — через эти двери и ворвался ко мне царь, — вели в помещение вроде прихожей, где можно было снять верхнюю одежду и даже поесть. Тут имелся стол, были лавки и стояла кадка с водой. Именно тут я и ждал прихода отца своего Алексея.

А дальше была целая анфилада из трех комнат; царевич спал в дальней, в следующей обычно ночевал Ерёмка и там же хранились запасы царевичевых платьев. А самая ближняя к прихожей выполняла функцию рабочего кабинета. Тут имелся стол, подобие библиотеки, запас бумаги и чернил с перьями, хранились какие-то записи, сделанные Алексеем во время различных диспутов и заседаний Боярской думы. Оружие лежало тут же — вполне боевое, от сабли и изогнутого степного лука с запасом стрел до небольшой пищали малого калибра, которая могла бы заменить собой пушчонку моего времени. В общем, помесь арсенала и рабочего места.

Я прикрыл дверь в сени, а потом пригласил царя пройти дальше, в этот самый арсенал. Он недовольно покрутил головой, но повиновался.

— Что-то ты тянешь, сын… — недовольно сказал он. — Говорить не хочешь?

Я пропустил его вперед, закрыл и эту дверь, а потом повернул в ней массивный ключ, который небрежно бросил на стол, прямо на пачку бумаг.

— Нет, батюшка, всего лишь опасаюсь, что слова мои не в те уши попадут, для которых предназначены, — ответил я. — Но здесь, надеюсь, меня никто не услышит, кроме тебя.

— Такая серьезная тайна тебе досталась?

Я кивнул.

— Садись, государь, — предложил я, показывая на единственный во всех покоях стул, похожий на трон.

Возможно, когда-то этот стул принадлежал самому Алексею Михайловичу — в царском дворце ничего не выбрасывали, а передавали по старшинству. Он снова покрутил головой, но повиновался и привычно, обыденно, сел, откинувшись на неудобную прямую спинку и вытянув ноги.

Я присел на краешек стоявшей рядом лавки и тихо сказал:

— Государь, видение мне было о будущем…

Он с недоумением посмотрел на меня, а потом рассмеялся.

— Алексей! Переходи к делу, иначе этот посох я использую по назначению. Про видение мне Симеон сказал.

— Я и не сомневался, — я чуть склонил голову, но тут же снова посмотрел царю в глаза. — Так вот. Я видел будущее, и это будущее мне не понравилось. В нем нет меня.

* * *

Я видел, что Алексей Михайлович хотел что-то спросить, но не стал этого делать, а просто уставился на меня, ожидая продолжения. Я же намеренно держал паузу — не мхатовскую, конечно, но близкую к ней. Наконец царь не выдержал, вскочил со стула и навис надо мной.

— Н-ну? — пророкотал он.

— Да это всё, государь.

Он устало плюхнулся обратно на стул.

— Рассказывай — и как можно подробнее.

— Это сложно передать словами, — осторожно начал я. — Я был в Вознесенском соборе, у могилы матушки, молился…

— Что за молитва? — буркнул царь.

— Поминальная, — пояснил я. — «Упокой, Господи, душу рабы Твоей Марии Ильиничны и рабы Твоей Евдокии Алексеевны…». За сестру я тоже молился, пусть она не там лежит.

— Ясно… дальше, — бросил он.

— Молился, значит, а потом словно вспышка в голове, как трут разом вспыхивает, — эту аналогию я искал, наверное, минут пятнадцать. — И всё стало понятно. Матушка скоро призовет нас.

— Нас?

— Сначала Симеона, а потом и меня, — ответил я.

— И Симеона? — лицо царя чуть потемнело.

Его тревогу я понимал хорошо. Из десяти живых детей Алексея Михайловича было шесть девочек. Старшие сестры Алексея — уже взрослые девки, Евдокии не так давно исполнилось девятнадцать лет, а Марфе в этом году должно было стукнуть семнадцать. В других условиях их бы уже выдали замуж, вот только Россия сейчас находилась в настоящем кольце врагов, и равных партий царевнам найти было невозможно; насколько я помнил, они так и остались старыми девами, хотя и прожили долгую жизнь — обе скончались уже во время правления Петра.

Были ещё четыре младшие сестры — одиннадцатилетняя Софья, Екатерина десяти лет, Мария, которой в январе исполнилось девять, и семилетняя Феодосия. До своей смерти Алексей Михайлович так и не успел озаботиться их браками, Милославские не имели возможности что-то решать за царя, а Нарышкинам эта проблема оказалась не близка. Самая интересная жизнь ожидала Софью, которая несколько лет фактически правила страной, пока не проиграла борьбу Петру. Остальные дочери Тишайшего царя как-то лавировали между разными партиями и сумели сохранить жизнь и не оказаться в монастыре. Только Мария уже в преклонном возрасте посидела в Шлиссельбургской крепости во время следствия по делу царевича Алексея, но Петр так и не придумал, в чем её можно обвинить. Кажется, её даже не пытали, хотя заключение ей явно на пользу не пошло — она скончалась незадолго до своего единокровного царственного брата.

Братьев у Алексея было меньше. Двое из них — восьмилетний Федор и трехлетний Иван — в будущем смогут надеть на себя царскую корону, но счастья это ни первому, ни второму не принесет. Федор умрет в двадцать лет, запомнившись в основном сожжением Аввакума со товарищи, а Иван окажется соправителем Петра, не имеющим реальной власти. Четырехлетний Симеон скончался этим летом, а Алексей — в будущем январе.

К Симеону лично я никаких чувств не испытывал, а вспомнил его исключительно из шкурных соображений. Дело в том, что я разработал целый план спасения своего тела, который мог и увенчаться успехом — не со стопроцентной вероятностью, но я хотел быть уверенным, что сделал всё возможное. Составной частью этого плана было видение на могиле царицы, о котором обязательно должен узнать царь. Но если я сумею выжить, а Симеон через несколько месяцев отойдет в мир иной, моя жизнь может превратиться в постоянные шепотки за спиной — мол, царевич с чернокнижниками связался, перевел свою смерть на брата, не пожалел родную кровь. Мне это было не нужно, поэтому имя Симеона и прозвучало.

— И Симеона, — подтвердил я. — Его она позовет этим летом, меня в следующем году.

— И что, этому зову нельзя будет сопротивляться? — глухо спросил царь.

— Я не знаю, батюшка, — я скорбно склонил голову, всем своим видом выражая крайнюю печаль.

Это было нетрудно, мне и в самом деле очень хотелось жить.

— Молитвы святых отцов? — он не спрашивал, а рассуждал. — Патриарх здесь, бросим клич по городам и весям, иконы чудотворные…

Я хотел ввернуть пословицу «на Бога надейся», но не решился. Вместо этого я сослался на европейский опыт.

— У французов, государь, есть такая поговорка — aide toi et le ciel t’aidera, помогай себе, и небеса помогут тебе, — сказал я. — Молитва патриарха Иоасафа может помочь, но я не уверен, что это видение — свидетельство проклятия. Возможно, так матушка предупредила меня, а через меня — и тебя, государь. [1]

Царь задумался, даже не обратив внимания на мои лингвистические упражнения, хотя французского языка Алексей вроде бы знать был не должен. Впрочем, сейчас век Франции, так что какие-то знания царевичу его учитель мог и передать, да и французы в Москве периодически появлялись.

Раздумья заняли несколько минут.

— И что ты предлагаешь, сын? — спросил он наконец.

* * *

Признаться, я ждал этого вопроса, и обдумывание ответа на него заняло большую часть отведенных мне на уединение двух часов. Нельзя сказать, что мой план был гениальным; но он был простым, добротным, а, главное — его выполнение ничего царю не стоило. И это, на мой взгляд, было основной составляющей успеха.

— Я не могу не поверить в такие предвестия, государь, — я снова склонил голову, якобы отдавая дань памяти царице. — Даже если это мне привиделось — например, из-за того, что я утомился, готовясь к урокам, — всё равно лучше посчитать, что такое может произойти, и принять меры, чем смиренно дожидаться провидения.

Алексей Михайлович кивнул.

— Верно говоришь, сын. Продолжай.

— Я не знаю, государь, как будет выглядеть призыв матушки, — произнес я. — Долгая болезнь? Скорая смерть? Это может быть всё, что угодно. Спастись от этого — я не могу считать, что человек выше божественного промысла. Но если посчитать, что этот призыв сильнее всего проявляется у могилы матушки, а чем дальше от него, тем он слабее…

— Ты хочешь покинуть кремлевские палаты? — перебил меня царь.

— Да, — с облегчением выдохнул я. — Уехать подальше. Если я прав, это поможет. Если не прав… в этом случае нам с Симеоном не поможет ничто. Молитвы… я и сам буду молиться постоянно, в самом плохом случае это хотя бы поможет моей и брата душам. Но если расстояние важно… Я не хочу пренебрегать этой возможностью. Если, конечно, у тебя, батюшка, нет других предложений.

Алексей Михайлович снова задумался. Он ничего не говорил, но мне ход его мыслей был ясен — царь очень хотел посоветоваться с кем-то доверенным, хотя бы с самыми ближними боярами. Ещё ему хотелось поговорить об этом деле с тем же патриархом, пусть к Иоасафу, сменившему два года назад на церковном престоле Никона, царь относился с легким пренебрежением, как к временщику — это я знал точно. Послушать совета Симеона Полоцкого, которого почитал за мудреца, или своих сестер — дочери царя Михаила Федоровича были живы и вполне деятельны. Особенно царь уважал Татьяну, к словам которой прислушивался, хотя и не во всем им следовал. Но он также понимал, что моя информация попросту опасна для него самого и для всей царской семьи, и никто из посторонних не должен знать то, что я ему сообщил.

В этом времени подобные откровения могли привести к серьезным последствиям, слухи о проклятии, нависшем над царской семьей, очень быстро заставят местную чернь вспыхнуть и устроить бунт. А в скором времени ожидается восстание Стеньки Разина — кажется, он уже взял богатых «зипунов» у персов и даже утопил княжну в набежавшей волне, так что готов и дальнейшим свершениям. Два таких события подряд смутят разумы подданных очень качественно. Одних шепотков о том, что Бог отвернулся от царя, вполне хватит для приличного государственного кризиса. Даже если к бунту не присоединятся стрельцы, которые легко поднимались неосторожным словом, то всегда есть бояре. Соберут, например, очередной Земский собор — и всё, прощай Романовы, всех выживших распихают по монастырям или придушат во избежание рецидива. [2]

Кроме того, кто-то может и помочь божественному провидению — а это заговоры, возможные покушения, от которых будет сложно отбиться в условиях застроенного и заселенного боярскими семьями и целыми монастырями Кремля. У царя, конечно, есть Приказ тайных дел, но он пока — всего лишь зародыш будущих спецслужб, функции которых сейчас размазаны тонким слоем по всем приказам первого ранга. Так что никаких тебе, Алексей Михайлович, контрразвездки, политического сыска и прочих удовольствий, которыми могли похвастаться монархи будущего, руководители Советского Союза или независимой России. А заложниками во всем этом веселье обязательно станут царские дети.

— Нет, — царь покачал головой, — других предложений у меня нет. И куда ты хочешь уехать сам и увезти Симеона?

Это я тоже обдумал — с помощью посильной помощи памяти Алексея. Сам я, к моему стыду, плохо помнил, какие из дворцов в ближайшем Подмосковье уже построены, а которые пока что находятся лишь в планах.

— Преображенский дворец, государь, — сказал я. — В нем уже можно жить, он приспособлен под житье круглый год, и находится достаточно далеко от Кремля, но и доехать оттуда в случае нужды можно быстро. Если и это не поможет… — я не указал, что речь о смерти Симеона, но мы оба поняли, что не было сказано, — я готов поехать в Кириллов, на Белозеро. Или в Прилуцкий монастырь, что на Вологде. Если там в Смуту сберегли казну, может, и жизнь царевича сберечь смогут. [3]

Алексей Михайлович позволил себе улыбнуться.

— Да, ты верно это сказал, сын — они тогда сберегли всё, что им доверили, могут и теперь сберечь, — произнес он. — Место там святое, никаких проклятий на той земле быть не может. Но… Преображенский дворец и в самом деле лучше. Не стоит тебе сейчас далеко уезжать, разговоры пойдут, особенно если ты не один поедешь, а с Симеоном.

— Государь, может, сестер старших с нами послать? — предложил я. — Евдокию или Марфу или их обеих? А ещё можно старших царевен, если они с нами будут, никто не посмеет плохое заподозрить.

— Анну с вами отправлю, — чуть жестче, чем надо, сказал царь. — Евдокию или Марфу или обеих… Думаю, можно. Что-то ещё нужно?

— Стрельцы, — робко сказал я. — Сотни хватило б.

Царь рассмеялся. Хохотал он долго, увлеченно, а закончил — как обрубил.

— Стрельцы… — эхом повторил он. — И зачем тебе стрельцы в Преображенском дворце? От чего они тебя там оберегать будут?

— Не меня, государь… вернее, не только меня, — сказал я. — Всех нас, царских детей и сродственников. Если матушка предупреждала не о хвори, а о злоумышлении людском, то стрельцы помогут и эту напасть отвратить. К ним бы ещё дьяка толкового…

Царь рассмеялся, но на этот раз это заняло у него значительно меньше времени. Я понимал, что прошу слишком многого — сотня стрельцов это по нынешним временам та сила, с которой в Преображенском и окрестностях никто сладить не сможет. А если к ним присовокупить дьяка с полномочиями, например, судьи какого-нибудь пока не существующего Преображенского приказа, то я вполне мог диктовать свою непреклонную волю всем окрестным селам и монастырям. К тому же я и сам как уже подведенный к власти царевич мог кое-что, хотя и далеко не всё.

Алексей Михайлович всё это прекрасно понимал. Но лично для него мои игры в армию были не опасны. С сотней стрельцов я бы даже до Кремля не дошел, если бы задумал недоброе, не говоря уж про какие-нибудь осады и прочие неприятности. Но он не мог понять, зачем мне такая сила и против кого я собираюсь её направить. И почему-то не хотел спрашивать у меня напрямую.

Но я решил помочь — нехорошо оставлять царя в неведении, тем более что ему за всё это платить.

— Это не только безопасности ради, государь, — признался я. — Это ещё и для моей учебы. Хочется попробовать командовать настоящими войсками… если вдруг война, мне же всё равно придется, а я даже на смотрах ни разу не был. Заодно и побываю.

Это объяснение Алексея Михайловича устроило.

— Добро, — согласился он. — Только дьяка я тебе не дам. Дам сына Трубецкого, стольника, он и у поляков пожил, и у нас успел себя проявить. Человек верный, в Киеве себя хорошо показал, в черных мыслях не уличен, и с войсками дела имел. Ему тоже будет полезно поучиться и поучить. Когда думаешь отбывать?

Это я тоже уже продумал.

— Голому собраться — только подпоясаться, государь, — я изобразил улыбку. — Я готов хоть завтра, но как твоя воля будет.

Алексей Михайлович внимательно посмотрел на меня.

— Хорошо, я дам наказ. Трубецкого ещё вызвать надо, он в поместье у отца. В Преображенский я весть пошлю, пусть готовятся тоже. Ну а как всё устроится, тогда и ты отправишься.

И повернулся ко мне спиной — не прощаясь, словно я не находился в теле его сына.

— Государь! — крикнул я в эту спину.

Царь остановился, медленно развернулся, посмотрел недовольно.

— Что?

— В Коломне стоит фрегат «Орёл», — сказал я, и он кивнул: — Я слышал, что его собираются вести в Астрахань…

— Да, это так, — подтвердил царь. — Через две седмицы отправится, флаг на нем уже поднят.

— Пусть он останется на зиму в Нижнем Новгороде, государь. Не надо ему идти в Астрахань.

Алексей Михайлович задумался.

— Видение? — спросил он.

— Нет, государь, — я чуть мотнул головой. — Предчувствие. [4]

— Хорошо, я подумаю об этом.

И всё-таки вышел, подождав, пока я справлюсь с замками.

[1] Aide toi et le ciel t’aidera — в принципе, аналог русской «на Бога надейся, а сам не плошай». В 1824-м эта поговорка стала девизом антимонархистов либерального толка, которые особого следа в истории не оставили. Вместо «Бога» использовано слово «le ciel» — небо, в одном из значений — Небеса.

[2] Легенда о княжне, дочери командующего флотом Мамед-хана астаринского, которую Разин захватил после победы в битве у Свиного острова — не более, чем легенда, хотя однозначно это утверждать невозможно. Сама битва имела место в июле 1669 года, после чего Разин вернулся на Дон с богатой добычей и начал мутить воду среди казаков.

[3] Спасо-Прилуцкий Димитриев монастырь — мужской монастырь Вологодской епархии. По одной из легенд, в нем также хранилось «Приданное Софии» — та самая «Библиотека Ивана Грозного», которую на Русь привезла София Палеолог. Находится в пятистах километрах от Москвы, доехать можно за неделю или чуть больше (в реалиях XVII века).

[4] Первый русский корабль европейского типа, на вооружении 22 пищали (так тогда называли пушки), в основном шестифунтовые. В первое плавание ушел 7 мая 1669 года, добрался до Астрахани и перезимовал там. По одной из версий, казаки Разина сожгли его летом 1670 года; по другой — сжигать не стали, но и использовать не смогли, а из-за последующих событий в Москве стало не до «Орла», корабль спокойно гнил несколько лет и был разобран в 1680-м, уже при Федоре Алексеевиче.

Глава 4

Водопровод против династии

— Я предлагаю Звенигород. Восстановим удел, там только государственные земли, дума согласится. Там и покажет царевич свои умения.

Боярин Ордин-Нащокин стукнул посохом по полу и сел на лавку, чуть толкнув своего соседа — боярина Алексея Никитича Трубецкого. Тот покосился на обидчика, но промолчал, хотя и нахмурился. Я подумал, что лет сто назад такой толчок мог легко закончиться поножовщиной, но сейчас боярство уже не то, нет в них прежней злости, самых буйных ещё в Смуту всех вывели.

Заседание ближней думы шло уже четвертый час, и мне было до безумия скучно. Уехать из Кремля быстро не удалось, хотя видит Бог — я стремился к этому изо всех сил. Но царь внезапно решил сделать всё, как положено — то есть официально выделить в моё управление удел, в который я и мог бы отъехать с каким-то подобием двора. В этот двор можно было включить и Симеона, и сестер, и тетку царевича, так что такой поезд ни у кого вопросов не вызовет. Да и сотня стрельцов придется к месту — должна же быть у удельного правителя хоть какая-то дружина, пусть и выделенная отцом?

Проблема была в том, что никаких удельных княжеств на Руси не имелось уже лет восемьдесят. Последнее, в Угличе, было выделено царем Федором Иоанновичем его единокровному брату Димитрию — что и привело к преждевременной смерти юного царевича и стало поводом для последующей Смуты, в пламени которой Угличское удельное княжество и сгорело без следа.

Царь никаких удельных княжеств восстанавливать не хотел. Для меня он создавал Преображенский удел, который даже в самых смелых фантазиях с княжеством сравниться не мог. В него входило лишь несколько сел на правом берегу Яузы, вдоль её притока Хапиловки и Стромынской дороги — знакомые мне Черкизово и Измайлово, мелкое сельцо Богородицкое, деревушка Меленки, а также села Введенское и Покровское. Последние два, насколько я смог разобрать, находились примерно там, где в будущем появятся казармы Семеновского полка и одноименное село. В общем, это был эдакий квадрат со сторонами примерно километров по пять — от Яузы на восток, до современных мне станций метро Щелковская и Первомайская. Дворца в Измайлово ещё не было, а Преображенский дворец находился на правом берегу реки, ломая идеальную геометрическую фигуру своим уродским выступом.

Я с предложением царя согласился — мне главное было вырваться из Кремля. Но бояре решили обдумать это предложение со всех сторон, причем это был не полный состав думы, а некий ближний круг, в который входили только доверенные советники царя. Предложение Алексея Михайловича в целом никаких возражений не вызвало — хочет испытать сына, так и пусть. Но размер удела показался им маловатым — негде, мол, развернуться, как говорила героиня одного фильма. Поэтому они предлагали выделить мне дополнительно ещё несколько деревенек, разбросанных там и сям по русским землям. Я заранее был в ужасе от необходимости мотаться по разным концам государства в попытках как-то управиться с этим хозяйством, а потому делал Алексею Михайловичу страшные глаза, на что он лишь понимающе кивал.

Ордин-Нащокин высказался, пожалуй, самым радикальным образом, но я хорошо понимал его мотивы. Он был старым карьеристом, который свою жизнь связал с Тишайшим, но лишь два года назад царь удостоил его боярским титулом — за подписание с поляками Андрусовского договора. Сейчас он был одновременно министром иностранных дел, наместником нескольких областей и хранителем «царственной большой печати». Насколько я помнил, у него было несколько проектов, которые здорово опережали своё время — вроде учреждения банка, который ссужал бы торговцев, или создания свободной экономической зоны во вверенном его заботам Пскове. Даже «Орёл» появился именно его трудами — и благодаря ему был доведен до ума. В общем, государев человек до мозга костей, интуитивно понимающий, что России жизненно необходимы перемены.

Но всё упиралось в характер царя. Алексей Михайлович от Нащокина устал — у царя это случалось, периодически он отдалял одних и приближал других. Новый фаворит был известен всем, в том числе и Афанасию Лаврентьевичу — это был Артамон Сергеевич Матвеев, который был лет на двадцать моложе предшественника. Что удивительно — оба слыли западниками, оба имели примерно одинаковые взгляды на будущее, так что смысл замены этого шила на это мыло я не понимал. Матвееву, кстати, это возвышение впрок не пойдет — после смерти Алексея Михайловича он оказался в опале, вернут его к двору только в 1682 году, но приедет он как раз к стрелецкому бунту и станет одной из первых его жертв. Но свою воспитанницу Наталью Нарышкину он царю подсунуть успеет.

В целом мне нравились оба эти деятеля, но предложение Ордин-Нащокина я собирался отвергнуть. Звенигород сейчас — захолустный городишко, в котором все подходящие царевичу жилые хоромы уже пришли в негодность. А заниматься ещё и возрождением провинции мне не хотелось категорически.

Матвеев ничего не говорил, лишь усмехался задумчиво в бороду и косился на царя. Если чужая память меня не обманывала, сейчас он всеми мыслями был не здесь, а на Украине, где князь Ромодановский уже утвердил Глуховские статьи, на долю Матвеева выпала борьба с волнениям среди левобережных казаков. Работы Матвееву хватит до конца года — разобраться с различными гетманами в круговерти интересов крымского хана, османского султана и польского короля будет весьма непросто. Но он справится — и после возвращения займет место Ордин-Нащокина.

Молчал и Федор Михайлович Ртищев, который был дядькой царевича — но он сразу поддержал царя и больше ничего говорить, видимо, не желал, наблюдая, как я выкручусь из этой ситуации. Возможно, он просто верил в мои способности.

— Не стоит делить царство, Афанасий Лаврентьевич, — мягко сказал царь. — Да и Алексей не готов на цельное княжество. Поэтому и выделяем ему четыре села, пусть управляется, а мы посмотрим, что из этого выйдет. Через год снова соберемся и подведем итог его правления.

Бояре заулыбались — им нравилось, что их мнение учитывается, и что царь не просто продавливает своё ценное мнение, но и выслушивает их слова.

— И всё-таки, государь, может, послушаем, что царевич скажет? Вдруг ему по нраву придется? — Ордин-Нащокин снова приподнялся, но в центр Грановитой палаты выходить не стал — и сразу после своей недлинной речи снова бухнулся на скамью, опять задев Трубецкого.

Царь чуть наклонил голову, посмотрел на меня — и сказал:

— А действительно. Решаем его судьбу, а самого Алексея даже не спросили. Что думаешь, сын?

* * *

Насколько я понимал, всё будет, как хочет Алексей Михайлович, но формулу «царь указал и бояре приговорили» соблюдут неукоснительно. Но он прав. Я должен сказать своё не веское слово, чтобы бояре убедились в моей полной никчемности и разошлись в полном удовлетворении. Ведь всегда приятно знать, что твой начальник, пусть и будущий — настоящий дурак.

Я мысленно вздохнул, вышел в центр палаты, развернулся, поклонился царю, потом направо, налево — тут тоже были свои процедуры, как в Государственной думе моего времени. Правда, никакого ограничения по времени для выступлений не было — я, например, мог говорить хоть неделю, и эти взрослые мужи должны сидеть тут и слушать любую ахинею, которую мне угодно будет нести. Правда, я был уверен, что в этом случае в происходящее вмешается царь — превращать заседания думы в цирковое представление вовсе не в его интересах.

— Государь, — ещё один поклон. — Бояре. Спасибо, что решили выслушать меня, — и снова поклон, на этот раз общий. — Есть такой способ, чтобы научить человека плавать — бросить его на глубокое место. Выплывет — значит, так тому и быть. Не выплывет — не судьба.

Царь улыбнулся, да и бояре повеселели, Трубецкой даже что-то сказал Матвееву, что сидел рядом.

— Интересная мысль, — кивнул Алексей Михайлович и поощрил: — Продолжай.

— У государей тоже такое случается, — сказал я. — Французский Луи стал королем в пять неполных годов. Сам бы он ни за что не смог управлять всем государством — благо, нашлись добрые советчики, которые и Луи наставили на верный путь, и Фронду прижали.

Снов одобрительные шепотки — король-солнце как раз сиял во всю мощь своего великолепия, а его противостояние с оппозицией было хорошо известно на Руси, спасибо приезжим немцам.

— Мой дед Михаил Федорович венчался на царство в семнадцать лет. Мой отец, Алексей Михайлович, — очередной поклон в сторону итальянского трона, — начал править в шестнадцать. Но это были обстоятельства чрезвычайные, и если есть возможность их избежать, то лучше до такого не доводить. Но наследник, — я скромно приложил руку к сердцу, — должен быть готов в любой момент. У меня великолепные учителя, — благодарный взгляд в сторону Симеона Полоцкого, который тоже сидит здесь, среди бояр и князей. — Вот уже два года я внимательно слушаю, что говорят умные люди на думе. В конце концов, передо мною пример государя нашего, Алексея Михайловича, который был лишь на год старше меня, когда на него возложили ответственность за всю Россию. Но сейчас я должен попробовать сам — не страной управлять, а хотя бы несколькими селами. Это и есть то глубокое место, куда государь решил меня бросить — по моей личной просьбе. Выплыву — значит, я готов быть наследником. Утону — значит, мне нужно учиться усерднее и слушать бояр и государя внимательнее. Но чтобы я мог потом учиться и слушать, место не должно быть слишком глубоким, иначе государю придется искать нового наследника. Поэтому, Афанасий Лаврентьевич, я не могу принять удельное княжение — для Алексея Алексеевича этого много, а для наследника царя Русского — мало. А небольшой удел будет самое подходящее место, чтобы я мог опробовать разные приемы управления и не наломать слишком много дров. Да и Преображенский удел ближе к Москве, чем Звенигород, будет с кем посоветоваться в случае нужды. И ещё…

Я замолчал и обвел взглядом всех собравшихся, причем сознательно пропустил царя. Лишь с Ртищевым мы переглядывались чуть дольше, чем с другими, но он в конце лишь одобрительно кивнул.

— И ещё — всего два века назад удельные князья Звенигородские принесли кровь на наши земли. Помните Шемяку?

И снова посмотрел на всех, поняв: они помнили и, кажется, слишком хорошо — для событий, которые для этого времени были настоящей седой стариной.

— Не стоит поднимать мертвых и бередить старые раны.

У меня тоже был посох, которым я с удовольствием и стукнул по полу, давая понять, что закончил дозволенные речи. И вернулся на свое место по правую руку царя.

* * *

Как я мог подготовиться к нынешнему заседанию, если понятия не имел, как оно будет происходить? Да очень просто, примерно так, как я готовился к защите диссертации — то есть прикидывал, какие могут всплыть вопросы и заготовить на них достойные ответы. Самым очевидным было предложение возродить систему удельных княжеств — я не знал, кто первым это скажет, но раз уж слово «удел» прозвучало, добавить к нему «княжество» было просто-напросто логично. Ну а самым разумным ответом я посчитал исторические экскурсы и ссылки на свою несостоятельность в качестве правителя. С экскурсами в прошлое проблем у меня не было — всё же я пять лет учил всё это, и даже в датах путался не слишком сильно. Но недостающее я без зазрения совести добывал из памяти царевича.

Лишь упоминание Дмитрия Шемяки — единственного великого князя московского, который не был похоронен в Архангельском соборе — вызывало у меня сомнения, но и оно прошло без проблем. Кажется, бояре припомнили, как их предки тогда «переметывались» от одного участника междоусобицы к другому и не могли выбрать правильную сторону до самого победного финала, в результате которой трон сохранил Василий Васильевич царь Темный.

Но эффект смазал тот же Ордин-Нащокин. Стоило мне лишь вернуться на свое место, как он выскочил на середину палаты и громогласно заявил, что снимает своё предложение, как поданное без подобающих случаю размышлений. Старый опытный лис вовремя понял, в какую сторону начал дуть ветер — но я не был уверен, что это как-то изменит его судьбу.

Честно говоря, я бы переманил его к себе, этот человек мог пригодиться и в моем «малом» дворе, и при моём правлении. Вот только в отставку Алексей Михайлович отправит его не прямо сейчас, а только через два года, никакого «малого» двора мне не полагается по статусу, да и вообще — чтобы загадывать так далеко, мне нужно сделать одно очень важное дело. Да, правильно — выжить.

* * *

Заседание малой думы закончилось закономерно — той самой формулой про указания царя и приговор бояр. Собирать большой состав Боярской думы ради такого никчемного дела никто не собирался, но всё происходило в рамках нынешних процедур. Да и кто мог оспорить решение Алексея Михайловича и самых влиятельных бояр? Разве что какой-либо самоубийца, но на таковых и внимания можно не обращать.

Теперь у меня имелось бумажное свидетельство моего нового статуса — с царской подписью и печатью. Грозный документ по нынешним временам, которым старосты сёл ничего противопоставить не смогут. Я стоял в палате, рассматривая его, а рядом тёрся Симеон Полоцкий, который явно не знал, как вступить в разговор.

— Что-то беспокоит тебя, отче? — спросил я, заканчивая разглядывать подлинную печать царя Тишайшего и сворачивая указ в трубку.

— Нет-нет, что ты, царевич! — воскликнул он. — Просто подумал… ты уже третий день не приходишь на занятия, а после отъезда твоя учёба остановится совсем… Вот и задумался, как быть?

Я тоже задумался, но ненадолго — память царевича всё ещё была к моим услугам, и нужную аналогию я нашел быстро.

— А ты, отче, считай, что я на богомолье отъехал, — я с трудом подавил усмешку. — Прошлый год мы с государем в лавру ездили, три месяца я без обучения был.

— Да-да, было дело, — мелко закивал Симеон бородой. — Но после я проверял, у тебя всё в памяти осталось.

— Верно, — важно кивнул я. — Это оттого, что я не только о пустяках в поездке думал, но и о том, как и с чем к тебе вернусь. Ты лучше подбери мне книжек правильных, чтобы было что в Преображенском почитать. Вряд ли там огромная библиотека, дворец-то новый, необжитой…

— Алексей дело говорит, — вмешался в наш разговор царь. — Иди, Симеон, займись этим делом.

Алексей Михайлович подождал, пока учитель не покинул палату, и внимательно посмотрел на меня.

— Ну что, сын, всё по-твоему сделано?

— По правильному, государь, — поправил я — такая вольность тут допускалась. — Этот удел — хорошее место, чтобы попробовать всякое… Но, как ты понимаешь, больше всего меня сейчас заботит другое.

Я заметил, как навострили уши стоявшие поодаль Нащокин и Матвеев, и всё же усмехнулся.

— Понимаю, Алексей, всё так, меня это тоже заботит… Но на это всё божья воля, патриарху я уже просьбу передал и по монастырям разослал весть. Пусть молятся божьи люди, может, поможет.

— Может, государь, — я перекрестился и поклонился. — Могу я идти? Хотелось бы завтра поутру и отправиться.

— Торопишься? Молодой Трубецкой только через неделю будет, — чуть улыбнулся царь. — Не боишься один?

— Этого не боюсь, — вернул я улыбку. — Мы эти дни на обустройство потратим — сам же знаешь Анну Михайловну.

Со мной поначалу отправлялась только тётка и маленький Симеон — ну и мой ближний круг. Всем остальным требовалось время, чтобы собраться — то ли с мыслями, то ли с имуществом.

— О да, знаю-знаю, — улыбнулся царь. — Ладно, так тому и быть. Стрельцов дам кремлевских, да ещё десяток из Стремянного приказа, и командиром к ним Григория Ивановича Попова. Раз уж опасения есть — лучше них никто не справится.

— Попова? — я покопался в памяти, но там ничего не было, хотя царь почему-то считал, что я должен его знать. — Кто это и чем известен?

— Тебе, наверное, ничем, — царь потрепал меня по голове. — А вот остальные его хорошо знают. На польской войне его десяток прямо чудеса творил, если нужно знать, где неприятель и что он злоумышляет — надо Попова и его людей посылать, они всё сделают. Я посмотрел-посмотрел, да и забрал их к себе поближе. Он уже навыки свои передал кое-кому, а сам от безделья мается в слободе. Вот и пусть немного развлечется. Но предупреждаю — если он мне понадобится, уедет от тебя по первому моему слову, а тебе я замену дам. Поговори с ним, как в Преображенский доберетесь, он плохого не посоветует.

В принципе, уже кремлевские стрельцы были царским подарком. Как и прочие стрелецкие приказы, кремлевские получали довольствие из Стрелецкого приказа, но в приоритетном порядке, а ещё им сверху кое-что докидывал царь. По сути это была его личная гвардия — что-то вроде мушкетеров короля из романов Дюма. Полк — вернее, приказ, полками стрельцы начнут считаться чуть позже — был большой, в нем состояло около двадцати отдельных сотен, вооружен и устроен по образцу западных военных компаний, так что его огневая мощь могла смести любого супостата, которому не посчастливится встретить этих бойцов в чистом поле.

Ну а стремянные стрельцы — это личная и персональная охрана, а также, если я правильно понял слова царя, много ещё кто. Круглосуточно, правда, они охранять мою тушку не смогут, но поговорить с этим Поповым, наверное, стоит — хотя бы для того, чтобы выходить к народу безбоязненно.

— Благодарю, государь.

Я низко поклонился, и развернулся на выход.

Видя, что царь освободился, к нему подскочил Трубецкой с ворохом бумаг — видимо, какой-то подьячий ждал под дверью палаты, пока заседание не закончится. Мне было не очень интересно, чем именно собирался озадачить царя глава Дворцового приказа — я полагал, что такое хозяйство требует неусыпного внимания.

— Государь, не откажи роспись свой поставить, вот тут и вот тут…

Подьячий крутился тут же, а потом расторопно подставил спину, на которую этот ворох и лёг. Ну да, царя надо ловить тепленьким, ведь наверняка речь идет о деньгах.

— Это на что такая сумма потребна? — услышал я недовольный вопрос Алексея Михайловича и невольно сбавил шаг.

— Так трубы, государь, — объяснил Трубецкой, — свинцовые трубы. Опять водовод прохудился, не в нижние фонтаны вода поступает, а под стену льется. Менять надобно.

— Дорого… — пробормотал царь.

Я оглянулся — он всё-таки ставил свой вензель на нужных бумагах, которые, судя по всему, были требованиями к казне о выдаче денег. Ну да, водопровод дело нужное и современное, но денег на его содержание уходит прорва. Вот только…

Мне что-то не давало покоя, и лишь на самом пороге палаты я осознал, что именно.

Свинцовые трубы.

Я едва не кинулся назад, чтобы расспросить Трубецкого об этом звере, но память мне всё подсказала и без урона чести царевича. Кажется, я нашел ещё одну причину срочно покинуть Кремль и оказаться как можно дальше от него на неопределенный срок.

Наверное, только шоком из-за попадания в тело царевича Алексея можно было объяснить то, что я забыл про свинцовые трубы кремлевского водопровода. Лет сорок назад, в тридцатых годах этого века, Михаил Федорович позвал в нашу страшную Московию какого-то шотландца-инженера. Тот, разумеется, приехал, получил причитающийся ему гонорар — и построил в Кремле диво дивное и чудо чудное. Конечно, это были не те краны в ванной комнате и на кухне, к которым я привык в своем времени, всё было значительно проще. Теперь в бывшей Свибловой башне имелся иностранный механизм, который с помощью старой клячи заполнял водонапорный бак, а уже из него по системе труб вода подавалась в различные хозяйственные постройки Кремля, а также в несколько разбросанных тут и там фонтанов. В принципе, ничего плохого в этом изобретении не было — я даже был готов смириться с тем, что башня, названная в честь бояр из рода Свибло, теперь чаще упоминалась как Водовзводная. В конце концов, эти бояре дали название целой подмосковной деревушке — и хватит с них, тем более что они исчезли два века назад. [1]

Вот только шотландец по современной ему моде использовал трубы и емкости из свинца — самого простого в обработке металла, который сейчас был ещё и самым доступным. То есть все обитатели Кремля вот уже четыре десятилетия пили воду со свинцом, о вреде которого знал даже я, человек от химии максимально далекий. Причем там было превышение предельно допустимой концентрации этого элемента в сто, кажется, раз.

Правда, я ничего не слышал о том, что при обследовании царственных остатков находили признаки свинцового отравления, но я и не искал специально, а в общем доступе такие сведения не попадались. Вот про ртуть писали — якобы от этого ещё царь Грозный помер. А про свинец — молчок. Но я не решился рисковать и ещё больше уверился, что мне надо пожить некоторое время подальше от Кремля и его свинцовых труб.

Я даже нашел у своего тела «свинцовую кайму» — слава Богу, это был один из ранних симптомов отравления, так что до наглядного проявления беды в виде безвременной кончины ещё оставалось время. Симеона я пока не видел, как и остальных своих братьев и сестер, но предполагал, что и у них может быть что-то подобное, царь, насколько я смог заметить, не залезая ему в рот грязными пальцами, этой участи избежал — но было непонятно, надолго ли. До смерти Алексея Михайловича оставалось всего семь лет — а он был ещё относительно молод.

В пользу моей теории о том, что за ранние смерти царевичей и царевен отвечала именно кремлевская вода, говорило и то, что Анна, например, скончалась в четыре года, да и Симеона конец ждал именно в этот срок — а это и был один из кризисных возрастов. Отмеченные современниками умственные расстройства Федора и Ивана тоже можно списать на свинец — впрочем, тут надо делать поправку на то, что все мемуаристы были в восторге от Петра, а его предшественников принижали, как могли. Во всяком случае, Симеон Полоцкий на ум и сообразительность юного Федора не жаловался.

Сам Петр мог избежать свинцовой опасности лишь потому, что с детства чаще жил как раз в Преображенском дворце, а не в Кремле — насколько я помнил, первые Потешные войска у него появились в четыре года. Да и потом, после переезда династии в Петербург, неожиданные смерти царских детей прекратились сами собой — их казнили, они умирали от оспы или чего-то подобного, но эти болезни были понятными и вопросов не вызывали. Конечно, к тому времени и медицина добилась определенного прогресса, но всё равно не дело, когда из тринадцати царских детей четверо мрут детьми, а ещё двое считаются идиотами.

Кстати, заметить голубоватый налет на деснах было нелегко. Местные зеркала искажали картинку, и если с показом целого тела они худо-бедно справлялись, то заглянуть за губу мне не удавалось довольно долго — пока всё тот же Ерёмка не притащил откуда-то ручное зеркало в массивной раме.

В общем, я посчитал, что если нас с Симеоном вывести из-под удара токсичного металла, то это может помочь — хотя в случае с братом я сомневался, что ещё не поздно. Впрочем, свежий воздух и деревенская природа не помешают и ему.

И мне было немного жаль, что я не могу объявить о вреде свинца на всю Ивановскую — мне как минимум никто не поверит, а могут ещё и высмеять, что для царского сына подобно смерти. Так что я решил пока что спасти себя — и Симеона, если получится, — ну а потом уже внедрять гигиенические стандарты XX века в этом отсталом времени.

[1] У этих бояр были вотчины по Яузе, одно из них стало селом Свиблово, которое сейчас — одноименный район Москвы. Сам род прервался в 1438 году. Свибло — разумеется, прозвище, которое означает «косноязычный». Шотландца звали Христофор Галовей (Christopher Galloway).

Глава 5

В поисках Ньютона

Я бы не смог ответить на вопрос, когда именно смирился с тем, что стал царевичем в семнадцатом веке от Рождества Христова. Кажется, это случилось во время разговора с царем, который оказался не парсуной в старинной рукописи. Алексей Михайлович был вполне живым человеком, у которого были и достоинства, и недостатки, и который искренне любил своего сына. Да и не только его — он и свою умершую жену любил также искренне, и всех остальных детей. Думаю, и Нарышкину он будет любить точно так же, и детей от неё, совершенно не думая, что приближая к себе ещё одну дворянскую фамилию, закладывает основы потрясений, которые начнутся вскоре после его смерти.

Насколько я понял, царь сейчас и вовсе не думал о том, что когда-нибудь умрет. У него имелось огромное количество планов, в которых смерть кого-либо вовсе не учитывалась. По Сибири рыскали вольные казаки, которые присылали в Москву образцы добытых в самых глухих краях горных пород — стране нужно было серебро и золото, причем своё, а не привозное из Европы. Нужно было железо хорошего качества и в достаточном количестве — это сразу даст такой подъем производства, что есть приличный шанс успеть на поезд европейской промышленной революции. Нужны драгоценные камни, нужны цветные металлы, нужны восточные пряности, нужны хорошие ткани и своё стекло. Всё это было и сейчас, но в таком количестве и такой выделки, что сердце кровью обливалось, если сравнивать импортные вещи и отечественные.

И всё это было нужно буквально вчера — на хребте государства смертельным грузом висел общий дефицит всего и вся, даже грамотных людей — и тех не хватало. В Англии умные люди уже создали Лондонское королевское общество, прямо сейчас Ньютон изобретает свои три закона робототехники или что-то подобное и подставляет голову яблоку. Я всерьез, хоть и очень недолго, думал опередить мудрого англичанина и забрать лавры первооткрывателя закона о всемирном тяготении для Россию, но потом решил не влезать в это — во всяким случае пока. А во Франции уже натворил дел Блез Паскаль, Пьер Ферма придумал свою теорему, а Рене Декарт произнес знаменитую фразу «мыслю, следовательно, существую». Я даже помнил, как это будет на латыни! [1]

Ещё были Рембрандт и прочие «малые голландцы», произведения которых сейчас легко приобрести для какого-нибудь прообраза Эрмитажа. Вот только в последующие века Москва горела так часто, что тащить за тридевять земель недешевые полотна, чтобы они тут погибли в огне — затея совершенно бессмысленная и идиотская. Да и нет сейчас специалистов-музейщиков, тот же «Ночной дозор» наверняка порежут на куски, которые развесят в коридорах Теремного дворца, как бы я этому ни сопротивлялся. Или и вовсе начнут в эти куски заворачивать селедку — и мне заранее было больно физически от возможной утраты шедевров. Ну а со своими рембрандтами в России дела обстояли неважно, хотя я был уверен — талантов тут море, но все они были заняты чем угодно, только не созданием произведений искусства. [2]

Во Франции не так давно умер знаменитый Сирано де Бержерак, Ларошфуко ещё был жив, хотя его «Максимы» уже изданы — мне было даже интересно, как отреагирует царь, если я закажу этот томик для внеклассного чтения. Правда, французским я владел, как и полагается аспирантам, со словарем, но знал этот язык гораздо лучше польского. Ну а английский я точно знал, правда, сейчас англичане говорят совсем не на том пиджине, на котором я мог изъясняться. Кстати, и Шарль Перро ещё должен быть жив — кажется, он умер уже в восемнадцатом веке. Думаю, «Сказки матушки Гусыни» вполне развлекут маленького Симеона во время вынужденного пребывания в Преображенском дворце. [3]

Впрочем, обо всем этом я рассуждал умозрительно. Когда-нибудь потом я обязательно выпишу научные трактаты из Европы и ознакомлюсь с нынешним положением дел в различных областях знаний, после чего и подумаю, куда смогу применить обрывки своих воспоминаний. Потом, наверное, стоит начать переписку с различными умными людьми вроде того же Декарта, и буду их с высоты своего положения учить их уму-разуму на все талеры спонсорских денег — я не собирался тратить слишком много, но ученым золотых гор и не надо. Была у меня мысль завести на Руси ещё и Академию наук, но у нас даже славяно-греко-латинской школы ещё не было, хотя Полоцкий жив и деятелен, так что будущих Невтонов и быстрых разумов Платонов пока обучать было негде, не говоря уже об обычных Ломоносовых.

Посылать отроков в Европу подобно Петру? Опасный путь, там было столько невозвращенцев, что диву даешься, как эта инициатива принесла хоть какие-то плоды. Нет уж, пусть у нас учатся, а учителей мы им выпишем, заодно дурных идей не нахватаются. Кажется, ту школу пропагандировал сам Симеон Полоцкий — вот и пусть покажет, способен ли собрать хоть кого-то, кроме богословов. Жаль, Магницкий ещё не родился — но ничего, наверное, и без него найдется, кому скомпилировать существующие знания по математике. Но за мальчишкой присмотреть придется. [4]

* * *

Откровенно говоря, 1669 год мне дико не понравился. Нет привычных мелочей, которые, как оказалось, здорово облегчали жизнь в конце двадцатого века. Неудобная одежда, которую замучаешься надевать и снимать. Обувь, в которой левый сапог ничем не отличается от правого. Какие-то щеточки из жесткой вонючей щетины и кислый порошок как замена цивилизованной зубной щетке и зубной пасте. Про жирную еду я уже даже не вспоминал — почти привык находить на столе подходящие мне блюда, хотя тут не было ни картошки, ни помидор с огурцами. Зато была черная икра и осетрина первой свежести — и их было много. Мне ещё повезло, что я оказался тут вскоре после Пасхи и не в пост — иначе я быстро сошел бы с ума, пытаясь разобраться со всеми ограничениями. Сейчас же я мог это сделать в спокойном режиме и без спешки.

В целом, я понемногу приспосабливался. Вспомнил Суворова и просил слуг почаще выдавать мне щи и кашу, которые суть мать наша, добавлял к этому меню ту же осетрину и пару расстегаев, и наедался без долгого сидения за столом. Я быстро научился ловко определять время по солнцу, а отдельные дни соотносить с различными святыми — это оказалось несложно. Научился ориентироваться в переходах дворца, не обращаясь к памяти царевича, и пользоваться помощью слуг.

У меня почему-то даже хандры не было, когда я окончательно решил, что всё происходящее мне не кажется, что я застрял в семнадцатом веке надолго, если не на всю жизнь. Просто немного защемило сердце и стало жаль несчастного царевича, который неизвестно куда подевался. В моё тело он попасть не мог — те киллеры всё-таки оправдали название своей профессии и прикончили меня, похоже, качественно. Впрочем, если имел место банальный обмен — до 1996 года оставалось больше трех веков, так что сознание царевича появится там очень нескоро.

А ещё мне не понравились царевичевы тетки, которые вышли нас провожать поутру в субботу, 24 апреля. Знать их из памяти своего предшественника — одно, а видеть и слышать воочию — совсем другое. Были они суетливыми и говорливыми, такими, как царь, круглолицыми, и очень, очень взрослыми — самой младшей, Татьяне Михайловне, сейчас уже было за тридцать, а старшая Ирина родилась на пару лет раньше своего царственного брата. И их всех волновал лишь один вопрос, который первой озвучила Анна Михайловна:

— Алешенька, это же не ссылка?

Алексей Михайлович провожать нас не пришел — то ли просто молился, то был занят чем-то государственным, — так что вопрос, можно сказать, остался внутри семьи. Но я на всякий случай подошел поближе к тетке царевича и понизил голос:

— Конечно, нет, тётушка, не ссылка, — я улыбнулся. — Государь не стал бы ссылать меня в Преображенский дворец, он слишком близко от Москвы. Если бы я настолько серьезно провинился, меня бы ждали кельи Кириллова монастыря или чего похуже.

— Дай Бог, Алёшенька, дай Бог, — она мелко перекрестилась несколько раз и забормотала молитву.

Её сестры повторили этот жест и тоже низко склонили головы, повернувшись в сторону Спаса на Бору. Мне пришлось последовать их примеру, и даже сонный Симеон, которому всё происходящее активно не нравилось, попытался перекреститься, но запутался в последовательности движений. Я воспользовался случаем, чтобы перестать изображать из себя невесть что и погладил пацаненка по шапке.

— Ничего, Сенька, прорвемся, — прошептал я так, что меня никто не услышал, кроме меня самого. — Мир ещё узнает, на что мы способны.

И первым пошел к карете.

* * *

Кремль, конечно, уже не спал — или спал, но далеко не весь. Но во внутренний двор к Спасу и в этом времени пускали не всех, так что от Постельного крыльца мы отправлялись малым составом. Нам выделили самую настоящую карету — немецкой выделки, поменьше царской, её использовали как раз для передвижения различных персон из царской семьи — своего рода разъездная машина. Тянула её четверка разномастных лошадей, а на облучке рядом с кучером сидел нарядно одетый по такому случаю Ерёмка.

Сверху кареты и сзади, на багажном месте, были нагромождены привязанные веревками сундуки с нашим добром. Я хотел взять вещей по минимуму — как привык, когда ездил куда-либо в своем времени, но память Алексея упрямо твердила, что надо брать всё и малой кровью обойтись не удастся — царевич должен везти столько, сколько потянут лошади. Поэтому с помощью слуг я упаковал почти весь гардероб, хотя и надеялся никогда его не использовать. Анна Михайловна с Симеоном тоже прибарахлились на славу, так что карета напоминала кучу сундуков на колесиках.

На заднике прицепились оба Ивана — сейчас они охраняли ценный груз и чувствовали себя незаменимыми членами свиты царевича.

Ну а я ехал внутри кареты. У неё имелись настоящие дверцы с медными ручками замков, небольшие окна, закрытые мутным стеклом — на память сразу приходило слово «слюдяное», — и пара неудобных диванов обшитых алым бархатом и с золотыми нитками. Я сидел по ходу движения и безуспешно пытался хоть что-то рассмотреть сквозь слюду, напротив меня клевал носом Симеон, которого придерживала за плечи сестра царя, а рядом с ними примостила пышно одетая карлица. Этого народца в царском дворце было много — они служили кем-то вроде шутов, хотя сейчас такое занятие не поощрялось. Я был уверен, что своих карлиц привезут и сестры царевича, которых с нами не было. Так-то они не возражали недолго пожить на окраине Москвы, но им на сборы требовалось время, и они должны были прибыть в Преображенское много позже.

Ну а дополняли наш кортеж стрельцы Стремянного приказа во главе с десятником Поповым — все на конях из царских конюшен, специально выделенных для такого случая. Два стрельца с пиками, на которых были укреплены яркие красные флажки, ехали впереди. Позади гурьбой скакали ещё восемь всадников; пищалей у них тоже не было, но парочка была вооружена луками с запасом стрел. Этот десяток составлял всё моё охранение, а заодно служил чем-то вроде проблесковых маяков и милицейского сопровождения, которое будет отгонять нерасторопынх горожан.

Я не знал, почему царь из трех своих сестер выбрал именно Анну. Про неё я почти ничего не помнил, хотя какие-то сведения мне в моих изысканиях и попадались. Её имя иногда встречалось на страницах разных донесений, но для диссертации все они были бесполезны. Больше всего активности она проявила во время противостояния Софьи и Петра, а умерла вскоре после победы племянника. В моем будущем её саркофаг тоже стоял в крипте Архангельского собора, я даже натыкался как-то на него, но кроме пустой по смыслу надписи на крышке он ничем не выделялся. Сейчас же этой круглолицей и полноватой — возможно, из-за пышных одежд — женщине было под сорок; она родилась через год после брата. Из памяти царевича я знал, что она ухаживала за ним, когда он был возраста Симеона, но сам он этот период своей жизни помнил плохо. Ну а я с Анной Михайловной пересекся только при посадке в карету.

Я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Со стороны, наверное, это выглядело как молитва, но на самом деле молиться мне было не о чем и некому.

* * *

За эти дни я понял, что и в этом времени мои отношения с Богом вряд ли сложатся хорошо. У себя в будущем я не оказался захвачен всеобщим религиозным помешательством, студенты в массе своей этой мании избежали. Правда, в силу будущей профессии мне не нравилась тенденция по передаче церкви бывших храмов, но даже с этим я готов был смириться — всё равно в них от старины не осталось ровным счетом ничего, кроме места расположения. А, например, восстановление Храма Христа Спасителя вызывало у меня чисто научный интерес — было любопытно посмотреть, как он выглядел в натуральном виде, поскольку строители обещали восстановить внешний облик один к одному.

Но сейчас в Кремле церквей и храмов было великое множество, больше необходимого, на мой вкус. Они стояли на каждом углу и на каждом перекрестке, отдельно, в пристройках и встроенные в здания и монастыри. Все — с золочеными куполами и крестами, на которые было необходимо постоянно совершать крестное знамение. Местные делали это, кажется, неосознанно, я и сам по примеру прочих крестился постоянно, нарабатывая привычку и благодаря бога, что в своей жизни успел застать массовое воцерковление прежних атеистов, а потому знал нужную последовательность для правой руки. Ну и три перста у меня складывались сами собой — к концу XX века раскольническое двоеперстие осталось в далеком прошлом.

С этой точки зрения отдаленный Преображенский дворец выглядел приемлемым паллиативом. Церковь, конечно, имелась и там, куда же без этого непременного атрибута семнадцатого века — собственно, дворец и был назван по храму Спаса Преображения, а не по другим соображениям, сейчас с именованиями было попроще. Но вроде эта церковь была всего одна, что меня полностью устраивало. Ведь это означало, что и священник там был всего один, и он точно не был патриархом, который имел право задавать всякие вопросы даже детям царя. Вопросов я не особо опасался, но хотел избежать их настолько, насколько это возможно — хотя бы в первое время.

Ну а остальным обитателям этого дворца, я надеялся, до моих занятий дела не будет — сельская жизнь и в моё время требовала полного погружения в процесс, а сейчас они, наверное, и вовсе работают в поте лица от восхода до заката, и им не до какого-то там царевича.

Отдаленные монастыри в Кириллове и в Вологде я назвал по наитию, но мне повезло — царю не понравилась идея отослать сыновей, которых коснулся придуманный мною «призыв царицы», подальше и в святые места. Всё же в этом времени монастыри были местом тяжелого труда, а не точкой на туристической карте, где можно найти кафе и лавку с церковными товарами и вкусными пирожками. В целом в монастыри, особенно отдаленные, чаще ссылали неугодных персон, а я таковой стать ещё не успел. Поэтому Преображенский дворец был выгоден и мне, и царю — я оказывался вне кремлевских стен, а царь не попадал под град критики за то, что отправил в изгнание старшего сына и наследника. Какое такое изгнание? Тут по прямой — верст пять и дорога наезженная имеется. Да даже пешком — час ходьбы, если мне взбредет в голову такая блажь.

* * *

Была и ещё одна причина, по которой я выбрал Преображенский дворец. Я хорошо знал, что смог сделать на базе Преображенского царь-реформатор Петр Первый. Немного Потешных войск, ставших верной гвардией будущего императора и проводником его воли. Зародыш флота — но это дело будущего, на сегодняшний день достаточно одного «Орла», если царь прислушается к моей просьбе. Зародыши будущих государственных институций, которые заменят нынешние приказы, которые существуют вопреки, а не благодаря, и полностью зависят от личности назначенного думой боярина и его способностей. Ну и контакты с иностранцами из Немецкой слободы, что находится чуть южнее Стромынской дороги, по которой идет путь в Преображенский дворец.

Конечно, все занятия Петра времен его пребывания в Преображенском я не потяну. Тот уже был царем, пусть и с ограниченными правами, под надзором Софьи и её любовника Василия Голицына, а, значит, мог в какой-то мере распоряжаться всем государственным бюджетом, который к концу 1680-х годов наполнился ещё и нерчинским серебром. Мне же до этого было далеко. Царь выдал мне содержание на ближайший год — пара тысяч рублей серебром в виде четырех тяжелых, хоть и небольших сундучков, которые ехали в карете рядом со мной. [5]

Ещё мне было выделено что-то вроде кредитной линии — я мог набрать в царских подвалах товаров на двадцать тысяч рублей. Выглядело прилично, это почти полтора процента всего дохода, который сейчас собирают за год с русских земель. Кроме того, в мою пользу должны были идти и доходы с деревень моего удела. Но всё равно на все петровские дела этого не хватит даже по самым оптимистичным прикидкам.

Впрочем, я считал, что мне этих денег должно хватить, если не шиковать. К тому же у меня было несколько задач, которые вообще ничего не стоили. Например, наладить контакт со стрельцами, чтобы в один прекрасный момент не столкнуться с тем же стрелецким бунтом, когда вооруженные люди будут убивать моих слуг, а от меня требовать уступок и денег. В терминах будущего это называлось рэкет, и я успел начитаться о нем и увидеть в кино. Даже про убийство ближнего своего я тоже кое-что мог рассказать. В общем, мне хотелось избежать любого знакомства с этой областью человеческих взаимоотношений.

Так что посланная со мной в Преображенский дворец сотня стрельцов — это мои контакты с армией, которые нужно налаживать уже сейчас, пока военные не думают бунтовать, а верно служат батюшке моего нынешнего тела. Со мной отправятся и братья с сестрами — их поддержка тоже может понадобиться, особенно тогда, когда мне предстоит сменить Алексея Михайловича на троне русского царства. До смерти царя ещё восемь лет, но лучше раньше, чем никогда, а потом оказаться в настоящем безвоздушном пространстве и наедине с Нарышкиными, которыми всеми силами будут проталкивать своего Петра. Поэтому со мной едут и мои нынешние ближники — два Ивана и один Ерёмка. Пусть они постукивают своим родственникам, но в какой-то момент я поставлю их перед выбором и самолично определю степень их лояльность. Не сегодня и не завтра, а, может, через несколько лет — но это будет точно. И если за моей спиной будут стоять стрельцы с мушкетами, то этим ребятам придется ответить на мой вопрос честно и однозначно.

Ну и близость Немецкой слободы грела душу. Пусть швейцарец Жак Лефорт ещё слишком юн, он и в голландскую армию вступит чуть позже, года через три, а в Россию приедет незадолго до смерти Алексея Михайловича. Пусть Анна Монс, любовница моего царственного брата, ещё не родилась, хотя её родители, кажется, уже обживают тот домик, что сохранился до моего времени. Впрочем, в слободе наверняка найдется некоторое количество людей, согласных поучить великовозрастного царевича уму-разуму и через это получить мохнатую лапу в высших эшелонах русского государства. Ездить туда можно часто — плевое расстояние, даже по меркам семнадцатого века. К тому же эта слобода — настоящее окно в Европу, ведь до появления Петербурга-на-болотах ещё тридцать с лишним лет.

Ну и в первую очередь мне нужно просто выжить.

[1] XVII век действительно был веком стремительного развития науки. Ньютон открыл закон всемирного тяготения около 1666 года — правда, опубликовал его только через 20 лет, в 1687-м. Кроме того, тот же Ньютон долго ругался с Робертом Гуком, который сформулировал этот закон более четко, а становиться ещё одним участником ученого спора — не царевичево дело. Кстати, закон Бойля — Мариотта (произведение давления газа на его объём постоянно) тоже уже открыт. Гук, Бойль и Мариотт были членами Лондонского королевского общества, прообраза Академии наук, созданного в 1660 году. Паскаль умер в 1662-м, Ферма — в 1665-м, Декарт — в 1650-м, и их труды были известны современникам, так что и заслуги приписать себе не получится.

[2] Рембрандт, кстати, умер в октябре 1669-го, а свой «Ночной дожор» (вернее, «Выступление стрелковой роты капитана Франса Баннинга Кока и лейтенанта Виллема ван Рёйтенбюрга») он написал в 1642-м.

[3] «Максимы» и «Мемуары» Ларошфуко действительно были изданы в 1660-х, а вот со сказками герой поторопился — первую версию книги Перро выпустил только в 1697 году.

[4] Созданием славяно-греко-латинской академии озаботился только в 1680-х (то есть после смерти Симеона Полоцкого) его ученик и последователь печатник Сильвестр Медведев. Леонтий Филиппович Магницкий (автор «Арифметики Магницкого») родился в июне 1669 года. Сведения о его детстве очень разнятся — то ли сын крестьянина, то ли племянник архимандрита из Ниловой пустыни.

[5] Плотность серебра 10,5 кг/дм³, 20 кг влезут в ларец размером 10×10×20 см. 2000 рублей в серебряных копейках — это примерно 80 кг; вес одной копейки — 0,4 грамма.

Глава 6

Удел всему голова

Юрий Петрович Трубецкой мне понравился. В Преображенский дворец он прибыл на неделю позже остальной моей свиты, но сейчас время было такое, неспешное. Он зимовал в вотчине, в усадьбе Гребнево, где-то за современным мне Щелково, насколько я понял по его рассказу. Пока царь продиктовал свою волю, пока писцы всё оформили, пока отправили послание, пока сам Юрий Петрович собрался, пока доехал до Преображенского — дней десять как корова языком слизнула. [1]

Ему было всего двадцать пять лет, а Трубецкому-старшему он приходился внучатым племянником. В Смуту два брата оказались по разные стороны баррикад — Алексей Никитич поддержал законную власть, то есть помогал Минину и Пожарскому, потом присягнул избранному царю Михаилу Федоровичу, стал боярином, и, продравшись через недоверие окружающих, добрался до должности начальника приказа Большого дворца и вернул себе Трубецкое княжество. Кроме того, ему выделили бывшие годуновские палаты в самом Кремле — целый квартал между Никольской и Чудовской улицами, где обитало несколько сот дворовых слуг. Немалая сила в здешних условиях, если её применить по назначению. Но Трубецкому-старшему царь доверял, а тот платил ему буквально собачьей преданностью.

Второй брат Юрий Никитич оказался, как писал один поэт, не отцом, а сукою. Поддержал поляков, вместе с ними пережил московскую осаду и в 1612-м бежал в Польшу, где, в принципе, устроился неплохо, даже потомство оставил. Но один его сын умер бездетным; у второго родился сын, но этот сын очень быстро стал круглым сиротой, на владения которого начали разевать рот местные магнаты. Драться с ними за наследство вроде бы своей семьи русский Трубецкой не стал, внука двенадцати лет из Польши вывез и даже пристроил к делам в России. Юрий тогда был хоть и мал, но соображение уже имел — он быстро понял, какой ему выпал шанс, выучил русский язык, получил чин стольника, даже возглавлял первую сотню царских стольников на различных мероприятиях и уже вплотную подошел к тому, чтобы и самому стать боярином. Ещё он считался специалистом по Малороссии. Я был уверен, что его назначение ко мне — это такая проверка со стороны царя перед окончательным решением дальнейшей судьбы молодого князя.

Едва соскочив с коня и бросив поводья слуге, Юрий Петрович глубоко мне поклонился, а после полагающихся случаю приветствий, спросил:

— Царевич, для какой надобности меня отправили сюда?

* * *

Вопрос был закономерный. На месте Трубецкого я бы тоже хотел знать, почему царь выдернул меня из моего дома и заставил ехать ублажать одного из царевичей. Да, этот царевич вроде уже официально объявлен наследником, иногда сидит в Боярской думе, но для члена царской свиты это выглядело если не опалой, то очень близко к тому. Тем более что хоть местничество уже почти изжило себя, но на него ещё оглядывались. И я понимал, что если мой ответ князя не устроит, он может и взбрыкнуть — а Алексей Михайлович даром что Тишайший, но головы рубить умеет.

— Не откажешься ли прогуляться, Юрий Петрович? — я сделал приглашающий жест в сторону недалекой Яузы.

Преображенское мне тоже понравилось. Дворец стоял парадным фасадом к Стромынской дороге, на невысоком холме; рядом с ним золотился купол церкви Спаса Преображение, а на задах сейчас заканчивали строительство деревянной церкви Воскресения Христова, предназначенной для слуг. Вид был тоже замечательный — от самой дороги дворец отделялся остатками сосновой рощи, которая продолжалась к северу, в сторону Собакиной пустоши, а справа, на той стороне Яузы, далеко раскинулся низменный заливной луг, который заканчивался домами монастырской части села Черкизово. Насколько я помнил, в недалеком будущем этот луг застроят Солдатскими слободами, где будут жить солдаты Преображенского полка.

Построенный дворец был деревянный, крепко стоящий на каменном подклете Г-образной формы. По меркам этого времени он был весьма обширный — множество теремов, множество комнаток, большие подвалы, места для конюшни, карет и телег, запасы фуража в амбарах. И почти постоянный перестук топоров — дворец всё ещё достраивался, в нем что-то менялось и появлялось. Впрочем, та жилая часть, которую занял я со своей свитой, и та часть, что была отведена для женской половины, были готовы, а на топоры я перестал обращать внимание уже на второй день. Всё равно строители старались не попадаться царевичу на глаза, а я и не искал встреч с ними.

Здесь уже был зародыш будущего парка — высажены кусты, проложены несколько дорожек, одна из которых вела к пристани на Яузе. Именно на неё я и указывал Трубецкому.

Тот с сомнением посмотрел на речку, которая не внушала никакого уважения, на меня, который его, видимо, тоже не пугал, и всё же склонился с легком поклоне.

— Как прикажешь, царевич, — сказал он.

И пошел по этой дорожке так, что мне пришлось бы его догонять.

Разумеется, бежать за князем мне было невместно. Поэтому я остался стоять, где стоял, подождал, пока он не удалится шагов на пятнадцать — и крикнул:

— Юрий Петрович!

Трубецкой резко остановился, повернулся ко мне, и я заметил, что по его лицу пошли красные пятна — то ли от злости, то ли от смущения. Но он быстро сориентировался и вернулся обратно, снова склонив голову.

— Простите, царевич, задумался.

— Бог простит, и я прощаю, — я мысленно хмыкнул от этой формулы. — Юрий Петрович, когда я предложил прогуляться, я не имел в виду ничего иного — просто прогулка, неспешная ходьба под разговор. Посмотри, какие красивые здесь виды! Разве они располагают к тому, чтобы спешить?

— Пожалуй, нет, царевич.

— На том и порешим, — согласился я. — Пойдем, князь?

И на этот раз первым сделал шаг.

* * *

— Красиво здесь, — сказал я. — Довелось тут бывать?

— Да, пять лет тому сопровождал государя, — ответил Трубецкой и указал рукой: — Того крыла ещё не было, только строили.

— Да, тут быстро всё меняется, в прошлом году и дорожки этой не было, — отозвался я. — Мне здесь нравится, князь. Простор есть, которого нет в Кремле. Там всё стенами ограничено, вокруг слишком много всего, и народец в тесноте бегает. Теремной дворец сумели выстроить, но и в нем уже тесновато. А сюда тебя, Юрий Петрович, прислали за мной приглядывать, чтобы я не учудил чего. Это я отвечаю на твой вопрос, хотя мог бы и не делать этого.

В этом времени были простые нравы. Сделал одолжение — скажи об этом внятно. Я бы мог проигнорировать вопрос Трубецкого, но не стал. Мне хотелось, чтобы молодой князь не слишком тяготился порученным ему делом. К тому же если он станет более расположен ко мне — тем лучше, разумный соратник нужен всем. Правда, этот задел на будущее был нужен только в том случае, если мои усилия по излечению не окажутся тщетными.

— Понимаю, царевич… — он, кажется, всё же так смущался — снова покрылся красными пятнами. — Но почему Преображенское?

— Так сложилось, князь, не ищи здесь каких-то хитростей, — я немного подумал, и решил всё-таки частично открыться — в данном случае это будет к месту. — Дело в том, что в Кремле мне быть сейчас нельзя, государю я свои резоны изложил, и он счел их вескими. Преображенский же дворец находится ближе всего, и в нем можно жить. Сюда также приехала царевна Анна Михайловна, царевны Евдокия и Марфа позже приедут, но они присматривают за царевичем Симеоном, и вряд ли будут вмешиваться в здешние дела. От тебя, Юрий Петрович, я жду другого. Посмотри вон туда, — я указал на противоположный берег, и он послушно посмотрел в ту сторону. — Там сейчас луг, за ним село Черкизово. Чуть на юг будет Измайлово, там есть мануфактура по выделке льна и стекольный завод. Дальше на юг вдоль берегов Яузы ещё два села, сельцо и две деревни. Теперь эти земли — вместе с селами и деревнями, заводами и мануфактурами, а также со всем дорогами, лесами и полями составляют Преображенский удел, которым управляю я. Но посмотри на меня.

— Да, царевич?

Кажется, он уже понял, к чему я клоню, но не перебивал, слушал внимательно.

— Ты, князь, эту зиму жил в поместье своего деда. Одно село, несколько прудов, где ловят рыбу, рыбные промыслы, небольшая ткацкая фабрика, как говорят за границей, на деле — сарай, где собраны десяток мастериц. Сейчас тебе предложено взять на себя заботу обо всём уделе и всемерно помогать мне в делах его управления. Ты, конечно, волен отказаться и вернуться в своё Гребнево. Только учти, что я предложил государю создать для удела Преображенский приказ, указ об этом будет со дня на день… фактически, нужна только фамилия того, кто это приказ возглавит. Так что мне передать Алексею Михайловичу? Готов ли ты взять на себя такую ношу?

Я не смотрел на князя. Мой взгляд бродил по невеликой речке и по пустому берегу Яузы, где не было ни одного человека — им тут сейчас и делать нечего, трава ещё не выросла, а водопои для скота находятся чуть ниже по течению, за Стромынкой, где подход к воде не затруднен небольшим холмом.

Трубецкой молчал не очень долго, но мне понравилось, что он всё же обдумал предложение, а не согласился сразу.

— Почту за честь, царевич, — наконец сказал он и чуть склонил голову.

В принципе, это действительно была честь для него. Трубецкой-младший сейчас носил чин стольника — достаточно высокий в придворной иерархии, но вовсе не уникальный, хотя благодаря родственнику потихоньку продвигался вверх, поскольку царь его выделял среди прочих. Пару лет назад он был в числе тех, кто обживал Киев, перешедший к России по Андрусовскому миру — пусть временно, но я точно знал, что нет ничего более постоянного, чем временное. К тому же полякам вскоре станет не до возвращения одного из своих малых городов, пусть и такого важного, и они удовлетворяться небольшой суммой в серебре, потому что им нужно будет снаряжать армию против турецкого султана. В Киеве Трубецкой себя, похоже, проявил хорошо, а целый год в усадьбе Гребнево можно было считать чем-то вроде отпуска — пока государь не придумает ему новое дело.

Ну а приказ — это приказ, пусть и новый. Головами в них назначались обычно члены Боярской думы, но случались и исключения, но, как правило, это назначение означало, что стольника или обычного дворянина ждет скорое повышение, которое целиком зависит от того, как он справится с поставленной задачей. В данном случае Трубецкому явно светил боярский титул — и царь решил проверить, не был ли успех в Киеве делом случая, от самого молодого стольника не зависящего.

Собственно, поэтому я и не ждал от Трубецкого отказа — я уже понял, что здешние служивые люди хорошо разбирались в нюансах того или иного предложения, и если карьерные перспективы были направлены в нужную сторону — соглашались без особых раздумий.

— Честь оказывают достойным, — с легкой ноткой пафоса сказал я.

Сейчас такой подход ценился.

— Я докажу, что достоин, — он снова обозначил поклон. — И в управлении уделом и в сбережении тебя, царевич. Вот только…

— Вот только что?

— Большую ли сумму тебе выделил государь на ближайший год? — настороженно спросил князь.

— Весь доход с сёл удела, — ответил я, описав рукой широкую дугу примерно в нужном направлении. — Прошлый год они давали около десяти тысяч рублей серебром. Ещё немного у меня с собой в монетах — две тысячи рублей, если быть точным. Можно ещё в Кремле взять товаров на двадцать тысяч. Надеюсь, этого хватит на всё, но и бездумно тратить деньги я не намерен. Хотя некоторые задумки имеются.

Князь внезапно остановился, поднял глаза к небу и зашевелил губами, словно что-то подсчитывая — об этом говорили и его руки, князь периодически загибал то один, то другой палец, а то и несколько вместе. Я подумал, что смогу научить его более простому счету — и это будет платой за его услуги.

— Мне придется тебя огорчить, царевич, — с сожалением сказал он. — Прошлый год был неудачный везде, недоимки все забрали в марте, тогда же ещё по десятине взяли для малороссийских дел. Так что от этих сёл ты что-то серьезное увидишь только на будущий год, а в этом — слёзы одни. Товары из Кремля… Да, это может помочь, если что-то масштабное делать.

Я чуть улыбнулся и жестом пригласил Трубецкого идти дальше. Мы уже почти дошли до деревянных мостков.

— Посмотри вон туда, Юрий Петрович, — я указал рукой вниз по течению реки. — Сейчас там уже соорудили летние мостки — десяток лодок, деревянный настил шириной в одну телегу, никаких перил, а караваны в Москву и из неё едут по очереди. Я туда сходил третьего дня, очень познавательное зрелище — за какой-то час стал очевидцем трех драк за право проезда, ругань висит в воздухе постоянно, а все берега разбиты колесами в жидкую грязь, да так, что лошадям помогают всем миром. При мне одна повозка с этого, так сказать, моста, соскользнула, лошадь спасти смогли, вовремя разрезали постромки, а вот возница так и утоп, кажется, только в Покровском и выловили… Как думаешь, князь, сколько можно заработать, если поставить тут каменный мост и брать по копейке с лошади?

Тариф на проезд я назвал просто так, я его предварительно не прикидывал, но примерно посчитал, что за час лишь в одну сторону по тому подобию моста, который есть сейчас, пробирается около ста телег — и одноконных, и двуконных. Если они спокойно будут ехать в обе стороны, да ещё и перестанут тратить время на спуск и подъем к реке, то потенциальную прибыль я оценил рубля в три-четыре. И, видимо, промахнулся.

— За каменный мост, царевич, стоит брать не меньше двух алтын, а то и гривенник, — слегка покровительственно заметил Трубецкой, сразу увеличивая доходы с моста в десять раз. — Только каменный мост — это дорого… половину из того, что тебе выделил государь, придется выделить.

— Гривенник много для окрестных крестьян, — не согласился я. — Копейку будут платить без споров, а десять — уже попробуют обхитрить сторожей. Даже так за день получается около тридцати рублей, так что траты на мост вернутся за месяц… край — за два. А потом мы будем получать сплошную и чистую прибыль. Если, конечно, осилим строительство.

Я всё же посмотрел на Трубецкого. Он был весь в думах — я даже пошутил про себя, что князь пытается понять, что значит «чистая прибыль». Впрочем, я был уверен, что это понятие ему хорошо знакомо.

— Мост придется делать высоким, чтобы корабли смогли проходить, — сказал он. — Иначе государь не одобрит строительство.

— Ограничить высоту мачт, — я чуть повел плечами, — или пусть снимают их перед проходом. Всё равно тут под парусами никто не ходит, только на вёслах.

Корабли по Яузе шли не слишком часто, но встречались в виде небольших караванов. На время их прохода наплавной мост на Стромынке раздвигался, что в итоге приводило к большим заторам и ещё большей ругани, которая долетала от дороги даже до дворца. Собственно, это было одной из причин, по которой мне и хотелось устроить в своем уделе нечто, похожее на цивилизацию.

— Да, так возможно… — пробормотал Трубецкой.

— А ещё можно вдоль реки дорогу устроить, чтобы не на вёслах корабли шли, а быки их тянули, — докинул я предложение. — Сейчас на берегу эти быки только увязнуть смогут. И дорогу замостить, а то после дождя это не дорога, а одна сплошная грязь. Кстати, Юрий Петрович, ты же бывал в Немецкой слободе?

* * *

Конечно, я прикидывал свои расходы. Сам дворец оплачивали царские приказы — собственно, Алексей Михайлович потому и согласился на мой переезд, что за Преображенское в любом случае надо было платить, жил я там или не жил. И стрельцы в любом случае должны были отрабатывать свою зарплату — без меня они сидели бы в Кремле и понемногу спивались. Правда, мне придется оплачивать все расходы на мои желания, но денег вроде должно было хватить даже на мост и небольшой участок мощеной дороги. Ещё и осталось бы на полноценные учения со стрельбой моей стрелецкой сотни.

В общем, я смотрел в будущее с определенным оптимизмом, и даже сомнения Трубецкого в том, что я смогу получить со своего удела запланированный доход не слишком меня огорчили.

— Хочешь у немцев взять в долг, царевич? — князь заметно посмурнел. — Они интерес большой закладывают, и не отдать нельзя… хотя через год с этим, думаю, проблем не будет. Но уж больно много отдавать придется, сердце кровью обливается…

— Нет, зачем? — удивился я. — Никаких долгов, жить будем по средствам. В слободу я по другому поводу хочу попасть.

Вообще в Москве было несколько иноземных слобод — мест, так сказать, компактного проживания иностранцев. Кто-то приезжал на время — чаще по торговым делам, кто-то обитал постоянно. Были греки, поляки и татары в Замоскворечье, шотландцы на Воронцовом поле, был целый посольский двор на Тверской, да и мелкие общины россыпью там и сям. В 1652-м царю эта череполосица надоела, и он организовал на берегу Яузы рядом с Басманной слободой Немецкую слободу, которую назвали Новой — старая находилась за устьем Яузы на Болвановке и была полностью разрушена во время Смуты.

В этой слободе сейчас обитали не только жители германских государств, но и голландцы, и швейцарцы, и французы, и англичане со шведами — в общем, целый интернационал, который представлял собой кусочек Европы в центре дикой Московии. Во всяком случае, именно так Немецкая слобода подавалась в наших учебниках; упоминалось также, что москвичи ходили туда, как на экскурсии — посмотреть, как живут «настоящие иностранцы». В принципе, они уже не были такой уж и диковинкой, с Европой Россия торговала с давних времен, так что обе стороны успели присмотреться и составить определенное впечатление друг о друге. У россиян оно напоминало, пожалуй, любопытство посетителей зоопарка; «немцы» отвечали тем же, но по возвращении на родину, когда умеющие держать перо рассказывали своим соотечественникам о диких нравах московитов.

Меня в Немецкой слободе ничего конкретного не интересовало. Правда, мне хотелось посмотреть оружие, которое там продавалось — причем не сабли и прочие острые игрушки, они меня не привлекали. Я вообще надеялся никогда не попасть в ситуацию, когда мне потребуются навыки фехтования. А вот огнестрельное было мне интересно — образцы вооружения, имеющегося у моих стрельцов, привели меня в настоящий ужас. Ружья весом килограмм в восемь для пятнадцатилетнего подростка были тяжеловаты; стрелять я опасался, поскольку был уверен, что отдачей меня снесет метров на пять назад. Пистолеты только что были много легче, но сам процесс заряжания и выстрела у этих фитильных убожеств заранее наводил на меня тоску. Вот мне и хотелось посмотреть, что могут предложить торговцы в этой слободе — может, у них есть нечто более современное и не такое страшное. Ну и ещё я собирался посмотреть на Западную Европу в миниатюре своими глазами.

Ещё меня интересовали различные лекарственные средства, хотя и не надеялся на что-то прорывное — сейчас тут максимум можно было найти различные вытяжки из целебных трав. Ну и вообще хотелось ознакомиться с местными медицинскими достижениями. Я пока лечился по собственному разумению. Например, я точно знал, что для вывода ядов из организма нужно пить как можно больше жидкости и потеть. Именно этим мы с Симеоном и занимались — для нас постоянно варили компоты из сушеных фруктов, а раз в день я требовал горячих ванн.

Из-за этих процедур я выдержал однодневную войну с царевной, которая не поняла моей задумки и была уверена, что я решил уморить брата. Но когда я выяснил, что эти бабы с женской половины в нарушение моих инструкций просто растирают царевича мокрыми простынями, то натурально вышел из себя и орал на тётку, избегая только мата из будущего. Мне удалось её напугать — последующие внезапные проверки никаких отступлений от методики не выявили, так что я надеялся, что вмешался вовремя, и Симеон выживет. Сейчас он был забавным карапузом, и мне не хотелось, чтобы его жизнь внезапно прервалась; к тому же он не выглядел смертельно больным, хотя та самая «свинцовая кайма» у него присутствовала, но не ярко выраженная. У царевны этой каймы, кстати, вовсе не было, но разбираться в причинах мне было недосуг — то ли на женской половине не пили воду из-под кремлевских кранов, то ли ещё почему.

С этим царственным женским коллективом мне вообще хотелось разъехаться по разным концам Русского царства, чтобы не пересекаться даже в страшном сне. Были они склочные, сварливые, вечно чем-то недовольные, на окружающих смотрели свысока — в общем, эдакие жены новых русских из моего времени. Ко мне они, конечно, относились с пиететом, но явно вынуждено. И в какой-то момент я понял, что мою так и не написанную диссертацию нужно выбрасывать на помойку целиком — она и на десятую часть не отражала действительную обстановку на женской половине царского дворца. Но глубоко вникать в проблемы царевен мне было недосуг — и я был счастлив, что они как-то сами разбирались с трудностями своей жизни, не привлекая меня.

— Царевич… — как-то неуверенно ухмыльнулся Трубецкой. — Нешто решил там девку для утех найти? Во дворце мало молодых холопок?

Судя по всему, князь ходил туда исключительно для того, чтобы развлечься в борделях — непременных спутниках европейского шика.

Мне пока было не до плотских утех — слишком много всего свалилось на меня сразу после попадания в это время. У царевича некоторый опыт имелся, он пару раз занялся чем-то очень похожим на секс с сенными девушками, которых к нему явно подсылали специально; эти девушки были разными — и сразу после ночи, проведенной в покоях Алексея куда-то исчезали. У него не было особых предпочтений — да и откуда им взяться? А вот у меня они имелись, и ни одна из дворовых девиц в Преображенском под мои не слишком строгие требования не подходила. К счастью возраст царевича позволял пока не набрасываться на всё, что шевелится, так что я и не торопился.

— Одно другому не мешает, — парировал я. — Если время и монеты останутся, можно будет и к девкам прицениться. Но пока что меня интересует оружие и лекарства. Остальное… остальное тоже интересует, но не так сильно.

— Оружие? Где оружие там продается — знаю, надо в лавку купца Мейерса зайти, у него хороший выбор, — ухмылка сползла с его лица. — Про лекарства не знаю, надо спрашивать.

— Спросим, Юрий Петрович, — подтвердил я. — Думаю, стоит договориться так. Эту неделю обживаемся, а потом съездим и к немцам, посмотрим, чем они смогут меня удивить.

[1] Гребнево — это нынешнее Фрязино. Усадьба, что стоит там сейчас, ничего общего с поместьем XVII века не имеет, всё было построено в первой трети XIX века.

Глава 7

Образец для подражания

В воспоминаниях о Москве времен Алексея Михайловича приезжие иностранцы особенно выделяли русские бани — позже это дало повод зубоскалам скопом записать всю Европу в грязное, застоявшееся и залитое духами болото. Про сам город они писали мало, отмечая лишь длинные стены и камень с кирпичом для Кремля.

Я на эту Москву немного поглядел. Что-то увидел через слюдяные окошки кареты, но основную информацию получил, забравшись с Ерёмкой на колокольню Ивана Великого — по нынешним временам это был самый высокий небоскреб мегаполиса, каковой считали стольный град всё те же иностранцы, да ещё и стоящий на вершине холма. И впечатление у меня сложилось не самое лестное — сказать «деревня деревней» значит очень сильно польстить Москве семнадцатого века.

Застройка Кремля на общем фоне выглядела образцом планирования, но хаосом от неё пахло очень заметно. Впрочем, это было хотя бы понятно — места мало, желающих много, вот и выкручивались, как могли, а могли не очень хорошо. Поэтому всюду глаз натыкался на разномастные стены, выкрашенные грязной побелкой, здания, построенные в разных архитектурных стилях. Нормальный человек, вкусив этой тесноты и пестроты, очень хотел вырваться на простор. Нормальным, похоже, был я один — Еремка, которого я спросил напрямую, в Кремле чувствовал себя как рыба в воде, а потому его поездка в Преображенский дворец не прельщала. Впрочем, за царевичем он был готов хоть в огонь, хоть в воду — и такая преданность заслуживала вознаграждения. Я ему даже копеек местных отсыпал, расчувствовавшись, пусть отнесет мамке, вдове боярского сына, сложившего голову на польской войне.

Худо-бедно можно было принять застройку Китай-города — это было торговое место, кое-где разбавленное обширными боярскими дворами, чернь рядом с Кремлем не селилась. Но и тут всё было не слава богу — на этом ограниченном пространстве уместился огромный гостиный двор, посольская гостиница, а церковники даже несколько монастырей сумели впихнуть.

Ну а за стенами Кремля и Китай-города творился сущий бедлам, который лишь немного упорядочивали вылетные трассы этого времени, то есть улицы, которые вели к дорогам важнейших направлений — на Тверь, на Дмитров, на Ярославль, на Смоленск, на Владимир. Вся остальная застройка подчинялась принципу слобод — живут в районе, например, бронники, их домишки понатыканы впритык друг к другу, а вокруг — пустое место для посевов и выпаса скота, потому что бронникам и их семьям надо чем-то питаться. И попробуй чужой пройти по этим полям — пришибут, имени не спросив, да и прикопают тут же, чтобы удобрения сэкономить. И таких слобод в Москве — больше сотни, правда, часть из них находится за границами Земляного города, но это больше относится к стрелецким поселениям, которые, по сути, были пригородными сёлами со своими покосами и посевами.

И всё это было выстроено без какого-либо генерального плана — просто когда-то царь выделил под конкретную отрасль местной промышленности земельку, а потом это вошло в традицию, которая сильнее закона. Ну а что там слобожане строят внутри слободы, как прокладывают улицы и переулки — никого и никогда не волновало, жители почти всё делали сами — выбирали себе начальство, устраивали пожарные команды, отстраивались заново, если эти команды не справлялись с огнем. Ну и плодились и размножались, из-за чего отведенные одной семье участки становились всё меньше и меньше, а количество срубов превышало все разумные пределы.

Ну и во время инспекционной поездки по подведомственным сёлам я вдоволь насмотрелся на быт крестьянских хозяйств семнадцатого века. В принципе, всё выглядело не очень плохо, эти села и деревни даже выглядели зажиточными — неплохие рубленные дома, большие участки при них, много коров и лошадей, не говоря про мелкий скот и курей с гусями, так и норовившими кинуться под колеса моей кареты и под копыта коней сопровождавших меня стрельцов. Даже сами крестьяне выглядели вполне довольными жизнью — хотя я не исключал, что им под угрозой плетей было велено улыбаться и махать. С другой стороны, царские сёла и много позже считались привилегированным местечком, а большинство проблем были вызваны жадностью как раз приказчиков.

Мне эти люди сразу показались подозрительными, но Трубецкой посоветовал не торопиться — пусть, мол, привыкнут к тому, что у них теперь другой руководитель, сидящий относительно близко, а не в далеком Кремле. Но позже, видимо, придется начинать настоящие репрессии, выясняя, кто и сколько украл, куда дел и по чьему приказу действовал. Князь со мной согласился, добавив от себя, что за такими ребятами нужен постоянный присмотр — иначе начинают борзеть и перестают видеть берега. Конечно, говорил он не так, но смысл оставался тот самый.

Честно говоря, я с трудом понимал, во что ввязываюсь. Удел мне был нужен не особо, я бы удовлетворился одним проживанием во дворце. Но у царя, наверное, были какие-то свои резоны поступить так, которыми он со мной не поделился. Впрочем, в обиде я не был. Во время поездки я убедился, что Петру было из кого составлять свои потешные полки — недорослей в сёлах было много, и всех их ждала одна судьба — продолжать дело отцов, то есть копаться в земле. Причем нормальный надел мог быть только у одного из сыновей, а остальным — что община выделит. Выделяла, как правило, немногое. Так что если я заберу несколько сотен человек, чтобы они под руководством стрельцов занимались шагистикой и огненным боем по шведской методике, то у меня будет собственная гвардия, особенно если хватит денег на её содержание. Но это надо было много и нудно считать — мне не хотелось затевать это дело без точного понимания, чем я буду оплачивать свои игрушки.

Сами же деревеньки нагоняли тоску — те же дома уже давно потемнели и покосились, огороды частично заросли бурьяном, центральная — и часто единственная — улица была кривой и косой, потому что народ обычно строился исключительно в соответствии со своими представлениями о прекрасном. Кто-то пытался захватить побольше землицы, кто-то знал меру, но в итоге дорога через село превращалась в какой-то слалом. В Введенском меня даже укачало — это село ещё и повторяло все мельчайшие изгибы реки Хапиловки, на берегу которой оно стояло. Ну и никакого мощения — в Черкизово мы попали сразу после дождя и потом долго искали место, где можно безопасно выйти из кареты, не рискуя по уши окунуться в местную лужу.

Деньги, что дал мне царь, я собирался частично потратить на обустройство этих деревенек — привести в порядок дороги, устроить несколько мостов понадежнее. По рекам Сосенка, Хапиловка и Родна корабли не плавали, только рыбацкие лодочки, так что там я собирался ограничиться обычными мостами из бревен потолще. Ну а дороги… конечно, к моим услугам был опыт тех же древних римлян, тракты которых и сейчас могли использоваться по прямому назначению, но это было безусловно очень и очень дорого. К тому же с камнем имелись определенные проблемы, хотя что-то добывали совсем недалеко — под Переславлем и под Дмитровом. Но основные каменные рудники находились на Волге и выше — в Вологде и в Белоозере, а доставка оттуда выходила поистине золотой. Впрочем, надо сначала узнать цены, а уже потом отвергать саму возможность — хотя в приоритете у меня не сельские дороги, а Стромынка.

Ещё можно было рынок организовать, чтобы из других волостей продавцы и покупатели приезжали — такой подход сразу дает прирост наличности, особенно если не настаивать на запредельных пошлинах. Это мы с Трубецким тоже обговорили, но он взял время подумать — дело оказалось для него новым, и он хотел просчитать риски и возможную прибыль.

В этом времени уже существовало большое торжище у обители преподобного Макария, которое пока не перебралось в Нижний Новгород. Но потом товары всё равно в массе своей шли в Москву, хотя что-то оставалось и на долю Архангельска, где копились грузы для англичан и голландцев, и Смоленска, через который лежал путь в Польшу. Впрочем, сейчас этот путь был не самым основным — в Европе не так давно отгремела Тридцатилетняя война, германские княжества пытались прийти в себя, а Польша вообще с трудом вынесла войну со шведами и с Россией. Впрочем, именно через неё шли контакты с Западной Европой, хотя был и запасной путь — через шведскую Ригу и дальше по морю.

Мой удел подходил для небольшого рыночка самим расположением — между двух торных дорог, на Владимир с Нижним и на Ярославль и дальше на Архангельск, и рядом с Немецкой слободой, где могли найтись заинтересованные торговцы. Но его потенциал тоже упирался в наличие нормальных путей сообщения, то есть в деньги. Но я смотрел в будущее с определенным оптимизмом.

Ну и всегда была опция устроить коллективизацию за много лет до советской власти, хотя такие изобретения, скорее всего, не поймут ни сами крестьяне, ни бояре, ни царь, что может аукнуться нам с Трубецким серьезными неприятностями. В общем, я решил не рубить сплеча, а сперва посмотреть, можно ли обойтись чуть меньшей кровью.

По сравнению с Москвой и с моими селами Немецкая слобода была примером порядка и немецкой педантичности.

* * *

— Как тебе немцы, царевич? — весело спросил Трубецкой.

Думаю, он всё понял по моему взгляду и слегка разинутому рту. Немецкую слободу я рассматривал с восхищением, дико, прямо до боли в висках желая устроить нечто подобное в выделенном мне уделе. Широкая улица, которая носила название Главной — неофициально, конечно, до официальных названий улиц оставалась прорва времени. От неё уходили переулки — ровные, широкие, две кареты легко разъедутся. Всё вымощено камнем, который, конечно, не самый хороший материал для тротуаров, но для семнадцатого века, пожалуй, вполне передовой. И здания — те самые, что мелькали в репортажах по телевидению из центра немецких или французских городов в моем будущем, когда репортеров заносило в исторические центры, где заботливо сохранялась воссозданная старина. Всё выстроено из обтесанного камня и коричневых кирпичей — дорого и богато. Но все попавшие в обойму иностранцы деньги имели, так что их форс был оправдан. Они и флигели, которые даже в Кремле строили из дерева, делали из камня. И стекла — никакой слюды, только настоящее прозрачное стекло. И черепица на крышах.

Я даже специально сделал крюк, чтобы посмотреть на дом Анны Монс — она, конечно, ещё не родилась, но само здание стояло на месте, относительно новое, почти с иголочки. И оно нисколько не напоминало самоё себя из конца двадцатого века — позднейшие перестройки всё же давали о себе знать. Кажется, при реконструкции наши архитекторы ориентировались на то, каким был этот дом в начале XVIII века, до которого было ещё лет тридцать, а за такой срок любой хозяин пару раз ремонт да затеет. Я был уверен, что и Петр, закрутив с Анной роман, приложил руку к позднейшим перестройкам — ну или просто давал на них деньги. Быть царской любовницей во все времена считалось счастливой долей.

Людей тут много. Ходят, раскланиваются друг с другом. Одежда — та, в которую при Петре насильно переодели всю русскую знать, «платья иноземного кроя». Камзолы, короткие штаны, массивные башмаки с огромными пряжками, чулки, кружевные жабо и треуголки. Всё это даже на вид было гораздо удобнее тех одежд, которые я вынужден был напяливать каждый день. Моя душа рвалась в ближайший магазин, а честно полученные от царя копейки жгли карман, требуя потратить их на эту красоту.

Я пока держался — хотя моё лицо говорило за меня.

— Внушает, — я попробовал сказать это равнодушно. — Было бы неплохо что-то такое устроить у Преображенского, а то опять настроят изб, как Бог на душу положит, потом дорогу также проложат. А люди там уже селятся…

— Надо подумать, — кивнул князь. — Мысль здравая. Только из камня вряд ли построимся, там в десять рублей не уложиться.

Три рубля стоили готовые срубы, которые привозили в Москву крестьяне из окрестностей Москвы, а готовый дом целиком, с крышей, окнами, дверями и каким-то подобием фундамента, обходился в десять. Ставился он быстро, в случае нужды также быстро заменялся новым, а на выданные мне наличные я мог выстроить пару деревушек, ещё и на церковь осталось бы. Правда, заводить у себя ещё одного церковника мне не хотелось, но это было бы правильным поступком — во всяком случае, когда станет понятно, что я смог выжить. Пусть только в глазах царя, который знает, что может случиться — пусть не настоящую правду, а то, что я выдал за таковую, но хрен редьки не слаще.

— Камень дело будущего, — философски ответил я. — Надо подумать над нормальными мостами, вот на них денег жалеть не буду.

Во время нашей с князем беседы он рассказал, а я и сам вспомнил. Сейчас во всей Москве был лишь один каменный мост, да и то незаконченный — его пытался соорудить возле Кремля Михаил Федорович, но после его смерти проект прикрыли, поскольку денег в казне не было. Так и стоял этот недострой памятником русской нищете.

В Немецкой слободе мостов не было. Выезд отсюда был один — Главная улица продолжалась дальше и сворачивала налево, в Басманную слободу, которая в Земляном городе продолжалась Покровкой. В зимнее время тут был своего рода «дублер» Стромынки, но сейчас, почти летом, чтобы попасть к немцам, надо было добраться до Красного села и по проселку перейти на Измайловскую дорогу. На Руси все дороги так или иначе вели в Москву. Я собирался эту ситуацию немного исправить, хотя бы в вверенном мне уделе — обустроенные поперечные связи между дорогами были нужны, как воздух.

— Не хватит, — после секундного размышления заявил Трубецкой.

Я лишь кивнул — мне и так было это понятно.

— Идем к оружейнику твоему, посмотрим, что дают, — сменил я тему.

* * *

— Marta, breng nog twee mokken en een kan bier! — громко прокричал Мейерс куда-то вглубь своего дома.

Был этот купец дороден телом и в заметных годах — я бы дал ему лет пятьдесят, если не больше. Одет он был в синий камзол с черным шейным платком, постоянно суетился без нужды, а Трубецкого узнал и даже обнял, как близкого товарища. По-русски он говорил с легким акцентом, который и заметить нелегко — видно было, что этот торговец живет в России долго и к стране проживания относится предельно серьезно. Впрочем, я не исключал, что он тут ещё и шпионом подрабатывает — но то дела житейские по нынешним временам.

Ко мне Иоганн Мейерс отнесся с подобающим пиететом, но держался с определенным достоинством. Царевичем не обзывал, но господином — да. Впрочем, Трубецкой у него тоже был господином, а мы на пару — господами. Думаю, он ко всем потенциальным клиентам так относился. Когда Юрий Петрович объяснил ему цель визита, он сразу запер дверь, чтобы нас не побеспокоили — и предложил выпить по чашечке «кафе»; Трубецкой зачем-то шепнул мне, что это «кофий» на голландский манер, но это я и так знал. В Кремле иноземным напитком пока не увлекались, так что мне было даже любопытно, чем сейчас травят себя в западных странах.

Ну а скрасить ожидание «кафе» Мейерс предложил кружкой-другой самого настоящего голландского пива — его варил тут же, в слободе, соотечественник оружейника, некий Мартин Марселис. Мы согласились, хотя Трубецкой с легким сомнением посмотрел в мою сторону — но я кивнул, хотя и понимал, что князь ходит по очень тонкому льду. Сам я решил так — вряд ли кружка пива всерьез ухудшит состояние здоровья тела, которым я пользуюсь, а если и так, то лучше пусть этот ужас уже закончится, а мой разум продолжит своё путешествие дальше.

Сидели мы прямо в магазине — с развешанным на стенках и разложенным по столам товаром. Чуть в стороне была высокая стойка — скорее всего, под ней Мейерс хранил деньги на текущие расходы и для сдачи. У него за дверью, которая выходила на Главную улицу слободы, находился охранник — разбойничьего вида мужик, который, впрочем, тоже был «немцем», причем именно из германских княжеств. Сейчас компанию ему составляла наша карета, а также прикомандированные к ней шесть стрельцов и обязательный Ерёмка. Так что за нашу безопасность я не волновался. Меня больше беспокоило то, что среди товара я не находил ничего, что тронуло бы моё сердце — всё те же мушкеты и пищали, пистолеты и тяжелые шпаги и сабли, которые я вполне мог посмотреть, не отъезжая далеко от Преображенского дворца.

Мейерс тут неплохо устроился — клиентов он ожидал за большим круглым столом, на стуле с высокой спинкой. Этот стул достался мне, а купец с Трубецким удовлетворились обычными табуретами. Поэтому я не сразу увидел Марту, которая доставила дополнительную посуду и дополнительное пиво. А когда увидел — оторопел.

Это была молодая девушка, скорее всего, ровесница царевича Алексея. Разглядеть можно было только лицо — тонкое, чуть вытянутое, с аккуратным носиком и яркими, чуть припухлыми губами. Остальное было скрыто под одеждой — чепец на голове, полностью скрывающий прическу, и утянутое на талии пышное платье «в пол» скромной сероватой расцветки с выцветшими когда-то синими цветочками. Руки тоже было видно — тоже тонкие, с проглядывающими косточками и венами. На нас она не смотрела, скромно подошла, сервировала стол и тут же ушла, под ещё один крик Майерса, которым он требовал у девушки не забыть приготовить три порции «кафе».

Я чуть шею не сломал, пытаясь проводить Марту взглядом, а когда решил всё же сохранить себе жизнь, нашел силы небрежно спросить у хозяина:

— Это твоя дочь, господин Мейерс?

— Что вы, что вы! — он экспрессивно замахал руками. — Я убежденный холостяк, господин Алексей! А это дочь моего давнего друга, который попал в Москве в очень и очень неприятную ситуацию. Помочь выпутаться из неё я не могу, но могу присмотреть за Мартой, пока он сам разбирается со своими делами. Ведь вы, господа, знаете этих ростовщиков — увидят такое сокровище и сразу же заставят внести её в качестве оплаты!

— А что за неприятная ситуация, в которую попал ваш давний друг? — спросил я.

В принципе, история, наверное, была вполне обычной для этого времени, но Марта была до степени смешения похожа на мою однокурсницу Ленку.

* * *

Ленку я знал с первого курса, но она меня первые два года нашей совместной учебы не впечатляла абсолютно — девчонка как девчонка, у нас в группе учились и более красивые, и более умные, и более милые. Наверное, эти два года у неё была какая-то своя жизнь, о которой я ничего не знал. На учебу в Москву она приехала из-под Костромы, из городка со смешным названием Буй; я вдруг вспомнил, что как раз в тех краях обитал когда-то известный проводник Иван Сусанин, спасший основателя нашей династии от отряда поляков. Впрочем, Ленку в коварных намерениях никто не подозревал и, кажется, даже не дразнил, когда мы проходили это время по истории Руси.

Мы же с ней сошлись после второго курса. Наш завкафедрой получил от начальства в качестве поощрения целый выводок школьников из какого-то исторического кружка; этих школьников он должен был вывезти в Абхазию и познакомить с тем, как проходят настоящие раскопки. Самому возиться с подрастающим поколением ему не хотелось, а у нашей группы как раз подошла пора летней практики, и его выбор почему-то пал на меня и на Ленку. Причину я так никогда и не узнал, но когда выяснил, как всё устроено на кафедре, предположил, что это был простой жребий. То есть он натурально забросил листочки с фамилиями всех студентов, подходящих под определенные параметры, в какой-нибудь древнегреческий динос — такие сосуды на кафедре имелись, пусть и не очень ценные, — а потом достал оттуда двух неудачников. Своего рода естественный отбор в действии — остальные студенты проходили практику в московских музеях, пару раз в неделю делая выписки из пыльных каталогов.

Я не особо расстроился, Ленка, как она заявляла — тоже. Правда, копать мы должны были ближе к горам, рядом с селом Хуап, где в пещере Мачагуа обнаружили стоянку людей эпохи среднего палеолита, а не рядом с морем. Но от этого Хуапа, как нам пояснили знающие люди, регулярно ходил автобус до села, которое стояло прямо на Сухумском шоссе, а уже в этом селе был прекрасный каменистый пляж. «Только тапочки купите резиновые, иначе ноги собъете», — посоветовали нам.

Тапочки мы с Ленкой купили, а подружились уже в поезде, когда выяснили, что юные историки — это физически больно. Они, правда, были не намного моложе нас — девятиклассники, которым оставался год до выбора жизненного пути, но дури в каждом из них было столько, что не в каждом студенте можно найти даже после пары стаканов крепкого вина. Завкафедрой благоразумно взял себе билет в купейный вагон и ехал отдельно, а мы весело проводили сутки пути в заполненной живыми и очень деятельными обезьянками плацкарте, где вместе с нами мучилась молодая проводница, у которой тоже была практика.

Впрочем, в Абхазии всё нормализовалось. Когда нам соединенными усилиями удалось расселить школьников по палаткам и в первом приближении наладить быт, то выяснилось, что мы значительно выносливее. После дня в раскопе эти здоровые парни и девки буквально валились с ног от усталости, а мы с Ленкой были ничего — бодрячком. Кроме того, уже через пару дней, убедившись, что эти школьники не собираются разносить стоянку пещерных людей по камешку, завкафедрой начал нас периодически баловать — то есть отпускать в тот самый поселок на трассе, где можно в полной мере ощутить южное солнце и море. Да и местные жители, знавшие, видимо, что у нищих студентов нет никаких денег, бесплатно снабжали нас фруктами и угощали шашлыком. Так что нет ничего удивительного, что мы с Ленкой сошлись ближе, чем друзья.

Это было похоже на пребывание в райском саду с полным фаршем — то есть с полностью дармовой едой и сопутствующим грехопадением. А закончилось всё в один момент и очень страшно. В Абхазии началась война, местный археолог, который курировал нашу группу от Абхазского государственного музея, стал комиссаром батальона спецназа и ушел создавать абхазскую армию, а нашей разношерстной команде надо было как-то выбраться из этого рая, который на наших глазах начал превращаться в ад.

Думаю, нам повезло, что мы обитали к западу от Сухуми, но до сих пор не знаю, сколько удачи нам потребовалось, чтобы в Гудауте сесть на один из последних поездов, следующих в сторону России, и проскочить до грузинского десанта в Гаграх. Конечно, потом нам пришлось делать пересадку в Сочи, куда нас довезли буквально Христа ради, нам не хватило денег на билеты, поскольку за время практики цены снова выросли… Но в конце концов мы оказались в Москве, где я начал планировать нашу совместную с Ленкой жизнь.

Вот только никакой жизни не получилось. Она легко со мной общалась — всё же совместные испытания сближают; мы даже сходили пару раз прогуляться и посидели в кафе, после чего я заслужил поцелуй. Но ничего большего не было — видимо, что было в Абхазии, остается в Абхазии. А уже к Новому году у неё появился парень, о чем она мне гордо и рассказала, как какой-нибудь подружке. Я её даже поздравил, хотя настроение у меня тогда было — врагу не пожелаешь, я и сессию сдавал с огромным трудом, не понимая, зачем мне всё это нужно. Но как-то справился с собой, сумел переварить эти странные отношения и продолжил жить дальше — уже без Ленки.

Она тогда всё же выскочила замуж — за такого же приезжего, как и она сама. Они обитали в отдельном блоке общаги, быт был, понятное дело, менее чем устроен, цены скакали, как призовые лошади, так что ещё через год она осталась одна, но с маленьким ребенком на руках и со следами серьезных проблем на лице и теле. От нас она отстала на год, потом, кажется, и вовсе перевелась на другой факультет, и я так и не узнал, сумела ли Ленка получить диплом и что вообще с ней стало. Я надеялся, что она нашла своё место в жизни.

В общем, Ленка была моей душевной раной, которая давно заросла, но изредка ещё побаливала, особенно при плохой погоде. Поэтому я не мог смотреть на Марту, как на потенциальную Анну Монс — мой рассудок не вынес бы постоянного лицезрения очень знакомого лица, которое вызывает вполне понятные чувства.

Но ни Мейерс, ни Трубецкой не были в курсе моей предыдущей жизни и полученных уроков, а потому после моего вопроса оба уставились на меня — один с непонятным предвкушением, а другой — с явной опаской.

— Герр Маейрс, так что за неприятная ситуация, в которую попал ваш давний друг? — поторопил я купца.

И подмигнул Трубецкому, который, кажется, окончательно уверовал в то, что сражен красотой юной девушки и собираюсь завести свою собственную Анну Монс.

Глава 8

Кофе по-английски

Пиво оказалось так себе — или я просто не привык к местным вкусам, поскольку ни в Кремле, ни в Преображенском этот напиток не использовался. Ожидание «кафе» затянулось, как и рассказ о судьбе отца Марта, но он меня неожиданно увлек.

Герр Густав Дорманн был старым воякой, который успел застать Тридцатилетнюю войну, повоевав сразу за несколько армий, тем более что это особой сложности не представляло. В той войне участвовало столько германских герцогств, княжеств, курфюршеств и имперских городов, что можно хоть раз в год переходить из-под одного стяга под другой и всё равно кто-то окажется обделенным. Потом участвовал в первой англо-голландской войне — на стороне голландцев, разумеется, в польском Потопе — на стороне шведов. Потом в датско-шведской — уже на стороне датчан и в чине лейтенанта кампании наемников. [1]

Во второй англо-голландской войне Дорманну повоевать не удалось, поскольку боевые действия шли в основном на море, а он к кораблям относился не слишком положительно. Ну а в позапрошлом году он отказался выступать под знаменами Испании против Франции, что всерьез озадачило власти Соединенных провинций. [2]

После их вопросов Дорманн подхватил жену и дочь и погрузился на ближайший корабль и поселился в вольном городе Гамбурге, где ему не понравилось. Из Гамбурга он переехал в не менее вольный город Любек, и там ему не понравилось ещё сильнее — узнав о талантах герра Дорманна, местные власти решили забрать его уже в свою армию, которую собирали, опасаясь реакции соседних герцогств на попытку возрождения Ганзейского союза. Из Любека он бежал буквально в чем был, без гроша в кармане, добрался до Риги, где вспомнил, как положительно отзывался о далекой страшной Московии его старый приятель, давно поселившийся в её столице — мол, там перед иностранцами открыты все пути, только служи, и будут у тебя всегда гульдены в карманах. Дорманн посоветовался с женой, послушал, что говорят в городе — и решился. Да и то — московиты вроде давно уже не воевали со шведами, да и свою многолетнюю свару с поляками тоже смогли завершить, так что издалека эта Московия смотрелась очень привлекательным и мирным государством. К тому же Дорманн не без оснований рассчитывал на чин полковника или его заместителя, так что у него была надежда, что он нашел то место на земле, где сможет прожить остаток своих дней.

Но Рига оказалась не слишком гостеприимным место — портовый город, много проезжих, а также встречных и поперечных. Супруга Дорманна умерла от скоротечной горячки, там он её и похоронил, решившись последовать совету друга. До Москвы он добрался зимой 1669 года, снял небольшой домик в Немецкой слободе и вручил свои патенты судье Рейтарского приказа князю Никите Ивановичу Одоевскому. Тот прошение принял благосклонно — на Руси сейчас ценились специалисты, знакомые с военным делом западноевропейских стран, — но предложил подождать решения царя.

Ожидание затянулось — войн действительно не планировалось, а армия мирного времени, если так можно назвать существование Русского государства в кольце врагов, много специалистов не требовала. К тому же Дорманн запрашивал четыреста рублей в год — весомая сумма для государственного бюджета, так что Одоевскому было о чем поразмышлять. Но во время ожидания пришлый голландец сделал то, чего от него Мейерс даже не ожидал — сел за игральный стол и проиграл целое состояние.

Какие-то накопления у Дорманна имелись, так что за проигрыш он расплатился, но залез в серьезные долги — около четырех тысяч рейхсталеров. Деньги для него пришлось собирать по всей слободе, многие отказывали, когда узнавали, сколько именно он задолжал, но многие давали из уважения к Мейерсу, понимая, никогда своих монет не увидят. Сам Мейерс занял другу две тысячи, но он мог себе позволить подобную благотворительность.

Про талеры я знал и в будущем, а здесь выяснил и подробности. Это был имперский «рубль» — серебряная монета весом в тридцать грамм, аналоги которой ходили по всей Европе. Алексей Михайлович пытался внедрить их на Руси — на иноземную монету наносили русское клеймо, получая ефимок, — но талер не соответствовал рублю, который был счетной единицей и оценивался в сорок или сорок два грамма серебра. Затея тогда не взлетела, хотя ефимки и сейчас попадались в обороте. [3]

Конечно, это была не катастрофа. В принципе, Дорманн мог расплатиться с кредиторами лет за десять — если, конечно, ему повезет не сложить голову в походах и вернуться домой с богатой добычей. Но царь пока его на службу не принял, а Одоевский лишь разводил руками. Мейерс подозревал, что до Кремля дошли слухи о том, что голландец оказался в долгах, и Дорманна «дожимали», надеясь, что он согласится на меньшую зарплату.

— Теперь Густав мыкается, пытаясь хоть что-то заработать… а я взял на себя заботы о его дочери, чтобы снять с него хоть эту тяжесть, — закончил свой рассказ купец. — Мы оба надеемся, что получится удачно пристроить Марту замуж, но потенциальные женихи тоже в курсе ситуации и не готовы взять на себя такие долги.

Он снова посмотрел на меня с явной надеждой, но я проигнорировал этот взгляд.

— А что тот шулер? — спросил я. — Его нельзя привлечь к ответственности, если доказать, что он играл нечестно?

— Никак нельзя, господин царевич!! — Мейерс даже непочтительно замахал руками. — Густав сам сел с ним играть, хотя его и предупреждали… хмель придает храбрости, но уничтожает осторожность. Да и уехал он… собрал деньги, купил товары и уехал. Сейчас, наверное, с выгодой распродался в Англии, там в цене пенька и сукно, все только и говорят о новой войне…

Я задумался, но никаких мыслей по поводу этой истории у меня так и не возникло. Моя наличность была более чем скромной, а если я задамся целью выкупить Густава из кабалы, то мне придется идти на поклон к царю, который меня пошлет, заодно усомнившись в рассудке наследника. Или же на это дело придется спустить — другого слова тут и не подберешь — весь годовой доход с выделенного мне удела, да ещё и где-то взять недостающее.

«Где-где, в Немецкой слободе», — ехидно прокомментировал эту идею внутренний голос.

Но на это я не был готов. Да и никто на моем месте не стал бы вмешиваться в дела, где задействованы суммы, которые выходят за мои же возможности. Но Мейерс, кажется, на что-то надеялся — наверное, на природную щедрость всех королей, царей и принцев, которые в реальности были скупы, как тот самый рыцарь.

— Хорошо, — кивнул я. — Герр Мейерс, не покажете ли нам свой товар? Интересуют легкие нарезные мушкеты или что-то вроде. Можно без украшений, мне нужно боевое оружие.

* * *

Мейерс хорошо уловил перемену моего настроения и засуетился. Опустошенный под рассказ о Густаве кувшин пива отправился под стол, а второй, в котором оставалась ещё половина, отставлен на конторку вместе с кружками. Ну а на стол легли первые образцы, которые совершенно не произвели на меня впечатления.

Стрелецкая пищаль сейчас весила примерно восемь килограммов. На мой взгляд, даже просто носить её было невозможно — во всяком случае, достаточно долго, — а уж применять… Сотник моих стрельцов Андрей Семёнович Коптев предложил мне «пальнуть», но я вежливо отговорился, пообещав, правда, что когда-нибудь и как-нибудь обязательно продемонстрирую свои снайперские таланты. Собственно, для этого мне и нужно было что-то более-менее современное, легкое и, желательно, иноземное.

На творения русских мастеров у меня надежд не было никаких. Доброго железа в наших краях пока что не водилось, даже Тульские заводы пробавлялись тем, что нашли поблизости. Причем месторождений быо много. Курская магнитная аномалия уже наполовину находилась под защитой Белгородской засеки, но первую руду там начали добывать только при СССР. Что-то вроде было на Урале, но там плотно сидели Строгановы, которые трепетно оберегали свои секреты и секреты своих земель. Я читал, что они и серебро со своих уральских рудников имели, но не показывали его, потому что понимали: царь сразу наложит на эту роскошь свои загребущие лапки. Впрочем, никаких подтверждений этого не имелось, хотя у меня была идея взять побольше стрельцов и каких-нибудь западных рудознатцев, чтобы на месте проверить все слухи и сплетни. Правда, ссориться сейчас со Строгановыми, которые держали Россию за горло соляной торговлей, было, пожалуй, очень непредусмотрительно.

В общем, ручное огнестрельное оружие у нас делали, но лишь то самое, которое по восемь килограмм с достаточно быстрым износом стволов. Иностранцы на русской службе предпочитали что-то своё — они покупали его на собственные деньги, потому что казна обеспечивала их исключительно продукцией отечественных предприятий. Вот для таких приверед и держал лавку в Немецкой слободе уважаемый герр Мейерс — да и не он один. Но его кандидатуру предложил мой персональный князь, и я решил не подвергать сомнению знания Трубецкого — мне всё равно, а ему будет приятно.

В принципе, Мейерс не подвел. У него имелись и русские пищали, но их он лишь продемонстрировал как образцы, сразу же отложив в сторону, понимая, что мне они не нужны. Шведские мушкеты были чуть легче, но всё равно, на мой вкус, тяжелые — около семи килограмм.

Мне понравились кавалерийские карабины — короткие, ухватистые и действительно легкие, если, конечно, сравнивать не с автоматом Калашникова, а с пищалью стрельцов. В принципе, шестикилограммовая и не слишком длинная труба меня почти устраивала — я понимал, что ничего лучше я здесь и сейчас не смогу получить. Стоил этот карабин на наши деньги около пяти рублей, что Трубецкой посчитал вполне нормальной и даже низкой ценой. В принципе, за гладкоствольную пищаль казна платила по четыре рубля, так что я вынужден был с ним согласиться.

Пистолеты мне приглянулись значительно больше, хотя если содрать с них серебряные детали, это были обычные пугачи, которыми мы с приятелями развлекались в босоногом детстве. Но всё же это было оружие высочайшего для сегодняшнего средневекового дня класса — с кремнёвым замком, который пока лишь отвоевывал позиции у колесцовых и фитильных предшественников. К тому же эти пистолеты можно было держать в одной руке, а продавались они парой, хоть и дороже карабина — за восемь рублей.

В итоге я взял всего по пять штук — с деньгами расставаться не хотелось, но я понимал необходимость передоваого вооружения. С такими игрушками мои стрельцы смогут — после соответствующей тренировки и подготовки — делать по три-четыре выстрела в минуту, а сейчас их огневая мощь ограничивалась одним выстрелом раз в две минуты. Освоить кремниевые замки русская промышленность была пока не в состоянии — там тоже нужно было доброе железо, хотя бы на пружины, и его обработка по повышенным стандартам.

И как раз к концу нашей сделки в комнату снова вошла Марта — она несла на подносе три пиалы, которые пахли очень и очень знакомо.

«Кафе».

— Marta, dank je wel, je mag nu gaan, — сказал Мейерс, подождал, пока девушка не скрылась, и повернулся к нам: — Кафе, господа, опробуйте, Марта умеет готовить его по английской методе.

* * *

Нормальный кофе я пробовал — в Москве моего времени он появился сразу везде и был, в принципе, доступен. Если не привередничать, то кофе в самом разном виде можно было купить и в «макдональдсе», очереди в который уже исчезли. Поэтому я хорошо представлял вкус этого напитка и даже предвкушал, что попробую нечто знакомое и привычное — этого мне очень не хватало.

Реальность оказалась очень сурова к аспиранту, оказавшемуся в изучаемой эпохе. «Кафе по английской методе» было похоже на гущу, которая остается в кружке, если заварить помолотые зерна простым кипятком; у нас такое обычно сразу выкидывали в мусор. Но Мейерс с Трубецким сначала привычно выхлебали небольшое количество жидкости, которое можно было описать, как «сироп из сажи» или «эссенцию из вареных ботинок», а потом с помощью ложечек поели немного собственно гущи. Мне пришлось последовать их примеру, хотя аромат у этого варева наводил на мысль не о кофе, а каких-то заморских специях. Кажется, этот запах был следствием долгого путешествия кофейных зерен из Африки в Европу в трюмах кораблей, битком набитых различными пряностями — я где-то читал об этом, но подробностей не помнил. Память, кстати, услужливо молчала — Алексей, похоже, никакого «кафе» никогда в жизни не пробовал.

Отставив пиалу в сторону, я задумчиво посмотрел на образцы холодного оружия, отметив испанскую прямую шпагу — что-то такое носили знаменитые мушкетеры из романов Дюма, — и перевел взгляд на купца.

— Герр Мейерс, скажи, а этот ваш друг, который попал в долги…

— Да, господин царевич? — он тоже с готовностью отставил пиалу в сторону. — Что ты хотел спросить?

— Хотел, герр Мейерс… этот ваш друг… насколько он опытный военный? Знаком ли с тактикой европейских армий, может ли его опыт быть полезным в России?

Мейерс надолго задумался, но я его не торопил. Он явно понял, что я всё-таки могу помочь несчастному Густаву, но и понимал, что расхваливать боевые качества Дорманна по полной программе было решительно нельзя — откровенное вранье быстро будет разоблачено, а это может бумерангом ударить и по респектабельному купцу и его российскому бизнесу. А этот бизнес, будем говорить прямо, был очень прибылен — например, прямо сейчас я оставил здесь шестьдесят пять полновесных рублей, что соответствовало годовому доходу какого-нибудь небедного боярского сына.

Конечно, такие дни у герра Мейерса случаются не часто, но оружие у него хорошее, а менять его в эту эпоху приходится часто. Ну а если его лавку знает Трубецкой, то, наверное, клиенты у него есть, в том числе и состоятельные. Трубецкие, например, точно не бедствовали — помимо собственно Трубчевска и вотчины в Гребнево у них были в собственности подмосковные сёла Копнино и Очаково, а также наделы в воронежских и переславских землях. А если бы семье удалось сохранить у себя владения по реке Ваге, то они могли бы спорить богатством с самими Романовыми. Но Вага ушла от Трубецких после смерти Дмитрия Тимофеевича — боярина, вовремя переметнувшегося к победителям во время Смуты, который сумел стать одним из главных советников Михаила Федоровича. [4]

Так что ответ Мейерса был очень взвешенным и точным.

— Густав воевал около четверти века, половину своей жизни, — сказал он. — Он выжил во время войн, а это уже говорит о его талантах, его привлекали и в мирное время. Чаще всего он имел дело с частными кампаниями — сам командиром не был, на это у него не хватало авторитета, но как заместитель, лейтенант, он зарекомендовал себя только с положительной стороны. Умеет организовать вербовку, фуражировку, снабжение, знаком с организацией армейских магазинов — вы, думаю, знаете, господа, что сейчас в Европе это очень востребованное умение. Конечно, снабжение не на армию, а лишь на свой отряд, но таких специалистов вообще мало, а нужный опыт есть далеко не у всех. В общем, я бы мог его порекомендовать, господин царевич — если вы задумали организовать собственный отряд и хотите быть уверенным, что у ваших воинов всегда будет что поесть и из чего стрелять.

Он снова придвинул к себе пиалу с «кафе» и ткнул туда ложечкой. Посмотрел на добытый коричневый комочек, бросил ложку обратно и в сердцах произнес:

— Марта всё же не умеет готовить «кафе»! Простую пищу — пожалуйста, чай — всегда. А это лакомство у неё получается просто отвратительно!

— Почему же ты заставляешь её переводить дорогой продукт? — усмехнулся Трубецкой.

— Да всё надеюсь, что научилась… но она даже по-русски говорит так, что нужен переводчик, и «кафе» ей не дается. Но я не теряю надежду! Господин царевич, вы сможете помочь бедному Густаву?

Герр Мейерс всё же не выдержал и спросил меня напрямую. Я мог и не отвечать, отделавшись общими словами — мол, попрошу Одоевского ускорить прием Дорманна на службу, — но мне почему-то не хотелось. Правда, и просто выплатить за голландца его долги я не мог — у меня просто не имелось столько наличности, а брать товары в счет того самого кредита и пытаться расторговаться ими было попросту глупо. Тот кредит вообще имело смысл использовать только для того, что в другом месте будет невозможно найти или это обойдется слишком дорого. Ну и ждать, пока мой удел не принесет нужную сумму, мне тоже не хотелось — я был уверен, что смогу придумать, как использовать умения Дорманна прямо сейчас.

— Знаешь, герр Мейерс, я мог бы сказать: нет, не помогу, и это было бы самой правдивой правдой, — сказал я, ковырнув ложечкой кофейную гущу. — У меня нет столько денег, чтобы выплатить за герра Дорманна его долги и привязать его к себе долговой распиской на неопределенное время, пока я не посчитаю, что он закрыл свои обязательства. Устроить его на службу в один из рейтарских полков? Государь наверняка знает о склонности герра Дорманна к играм…

— Он не склонен! — невежливо перебил меня Мейерс и тут же склонил голову. — Прости, господин, не со зла. Густав вовсе не игрок, хотя, конечно, иногда соглашается кинуть кости, но это у нас на родине считается весьма приличным развлечением для любого сословия. Поэтому могу тебя уверить, что более такого не повторится! [5]

— Никогда не говори никогда, герр, — улыбнулся я. — Я же могу попросить гарантий, и что ты будешь делать, если твой любезный Густав снова усядется за игорный стол? Поэтому оставим эту тему. Но главное ты, надеюсь, понял — в глазах государя невинные привычки герра Дорманна лишь порочат его кандидатуру. Но я всё же хочу поучаствовать в его судьбе, правда, на взаимовыгодной основе. Думаю, если он сможет посетить Преображенский дворец через… скажем, завтра, то я смогу предложить ему способ избавиться от долговых обязательств и даже немного заработать, хотя бы на достойное приданное дочери. Подойдет такое, герр Мейерс?

Разумеется, он согласился — да и посмотрел бы я на того, кто бы смог отказаться от подобного предложения, сделанного сыном царя.

— Хорошо, — кивнул я. — А мне от тебя нужна будет ответная услуга. Знаешь ли ты что-нибудь о растении из Америки, которое французы называют земляными яблоками? Если не ошибаюсь, на их языке название этого растения звучит как pommes de terre. Испанцы называют его patata, а португальцы — batata.

Мейерс ненадолго задумался.

— Да, я знаю это растение, — кивнул он. — У нас в Нидерландах его использовали для украшения садов. Вы хотите его купить? И сколько нужно?

Я прикинул размеры заливного луга на другом берегу Яузы, получил вполне приличную цифру в четырнадцать гектаров и усмехнулся.

— Знаешь, герр Мейерс, я бы приобрел триста пудов… у меня очень большой сад. И не поскупился бы — по рублю за пуд готов заплатить. Кажется, это достойная цена?

Он что-то прикинул в уме:

— Да, господин царевич, вполне достойная, — согласился он. — Я бы даже сказал — царская.

* * *

С Мейерсом мы расстались друзьями. Он приглашал заезжать ещё, обещал пригласить какого-то Патрика, у которого «кафе» получается выше всяких похвал. Мы, разумеется, пообещали — а потом загрузились в карету и поехали обратно в Преображенское.

И только тогда Трубецкой с некоторым напряжением сказал:

— Царевич, надеюсь, вы не приняли слишком близко к сердцу историю этой девушки и её отца?

Я ждал чего-то подобного, поэтому не стал ходить вокруг и около.

— Думал об этом, князь, но судьба девушки не так печальна, как видится на первый взгляд, — ответил я. — С другой стороны, ты, наверное, заметил, что она мне понравилась.

Трубецкой напряженно кивнул. Думаю, мысленно он уже прикидывал, как будет оправдываться перед царем за то, что повез царевича к немцам и не смог удержать от опрометчивых поступков типа влюбленности в первую встречную девицу вовсе не знатного происхождения.

— Но это вовсе не означает, что у меня есть на эту Марту какие-то особые планы, — кажется, князь чуть расслабился. — Да и не особых тоже нет. В принципе, я буду рад, если ей удастся выйти замуж за русского дворянина и родить русских детей. Но вряд ли мы с тобой будем искать Марте жениха, не так ли?

— Не так ли, — эхом откликнулся Трубецкой. — Хотя есть у меня на примете один увалень, сын соседского помещика… ему и кофий вряд ли понадобится, но не знаю, как он на эту Марту посмотрит — уж больно тоща.

— Это от голландской пищи, — с видом знатока сказал я. — На наших расстегаях быстро фунты в нужных местах наберет. Но мы отвлеклись, князь, личная жизнь Марты не так интересна, как то, для чего мне понадобился её отец.

— Он задолжал четыре тысячи талеров, — напомнил князь. — Это огромная сумма.

— Я помню, — улыбнулся я. — И помню, что у меня таких денег нет, даже если прямо сейчас продать весь удел… ну допустим, что государь позволит мне такой поступок. Но я знаю, где такие деньги можно взять. Сколько времени нужно, чтобы добраться от Москвы до Астрахани с сотней стрельцов?

[1] Датско-шведская война 1657–1659 годов — это часть так называемой Первой Северной войны, когда Швеция воевала на три фронта — против Польши (тот самый Потоп), против России и против Дании.

[2] Это так называемая Деволюционная война 1667−68 годов, связанная с толкованием наследственных законов. Велась между Испанией и Францией, но на стороне Испании выступали и голландские провинции.

[3] В те годы в ходу были только серебряные копейки, которые имели переменный вес. В 1535-м, после денежной реформы Елены Глинской, новгородская копейка весила 0,68 грамма (то есть рубль — 68 г). За XVII век вес копейки неуклонно уменьшался; в описываемое время она весила примерно 0,4 г (рубль — 40 г), а к концу столетия было уже 0,28 г — рубль наконец-то стал примерно равен талеру. Ну а потом пришел Петр и ввел новые стандарты.

[4] Дмитрий Тимофеевич Трубецкой в Смутное время был стольником, служил у Шуйского, но в 1608-м перебежал в Тушино к Лжедмитрию II, где стал боярином и даже возглавил тамошнюю Боярскую думу. Со Лжедмитрием был до гибели этого самозванца, потом с Заруцким и Ляпуновым организовал Первое ополчение, которое пыталось, но не смогло выбить из Москвы поляков. Когда к Москве двинулись Минин с Пожарским, Трубецкой сохранил что-то типа нейтралитета, но под самую развязку всё же присоединился к ним и стал одним из освободителей России от интервентов. Следует отметить, что он также выдвигал свою кандидатуру на пост царя, потратил много денег на рекламу, но проиграл Романову. Вагу (эта река впадает в Северную Двину на полпути от Архангельска до Великого Устюга и устья Сухоны) Трубецкой «отжал» как раз в период безвластия, но не смог обеспечить нужное голосование на Земском соборе. В итоге Романовы признали эту землю в его личной собственности, но в роду Трубецких Вага не осталась. Алексей Никитич — двоюродный брат Дмитрия Тимофеевича, а Юрий Петрович ему приходится двоюродным внуком.

[5] Мейерс не врёт — в те годы в Европе не играли только больные и калечные. Блез Паскаль и Пьер Ферма разрабатывали теорию вероятностей как раз для любителей бросать кости; правда, их выкладки (до которых они дошли в 1630−40-х) стали известны только в 1679-м, но уже в 1650-е некоторые законы этой теории независимо установил и обнародовал Христиан Гюйгенс (как раз голландец).

Глава 9

Поймать Разина

Я сидел на берегу Яузы, прямо напротив будущего картофельного поля, и ловил рыбу. Длинная палка из орешника вместо бамбука, леска, сплетенная из конского волоса, достаточно тонкая, чтобы удовлетворить меня, и грубый крючок из железа. Ну и червяки, которых накопал на заднем дворе Еремка — возможно, не сам, а с помощью местных мальчишек, которых тут крутилась целая прорва.

Сидел я, как настоящий царь — мне вынесли расписной стул с высокой спинкой, а на берегу реки соорудили целый помост из струганных досок, который зачем-то накрыли очень качественным ковром. Отбиваться от всего этого я не стал, хотя и подумал, что слишком непродуктивно отвлекать ценные трудовые ресурсы на такую безделицу, как рыбалка. Но тут был мой удел, я был чем-то вроде удельного князя, и даже рыбалка в моем исполнении являлась государственным делом. Правда, я подозревал, что все вокруг считали, что негоже царевичу марать себя такой низкой работой — ему о вечном нужно думать, а не рыбку тягать, — но боялись сказать мне это в лицо. Даже Трубецкой промолчал. Но о вечном я думал со вчерашнего дня, баланс у меня категорически не хотел сходиться, и я сбежал на Яузу, чтобы немного успокоиться и отдохнуть, привычным для жителя двадцатого века образом.

Государственность моей рыбалке обеспечивали стрельцы охраны — их было четверо, и они расположились лагерем поодаль. Рядом со мной удил рыбу непременный Еремка, а чуть сбоку дрались на деревянных мечах два Ивана, которые явно были недовольны, что царевич их избегает. Ещё тут же, на берегу, прогуливались сестры и тетка Алексея вместе с маленьким Симеоном, а также со служанками, которые могли им понадобиться хотя бы в теории. В общем, это был настоящий светский раут, а не рыбалка, которую сложно было назвать успешной.

Поймал я не слишком много. В деревянной бадейке с водой плескались пяток карасиков, что-то неопознанное — кажется, окуньки, пара больших, с ладошку, карпа. Любой окрестный пацан наловит столько за десяток минут, если возьмет обычный бредень и найдет подходящую заводь. Даже Еремка меня опередил — так и тягал рыбешек одну за другой, не пропуская ни одной поклевки и громко комментируя каждый свой успех. Я его не приструнивал — мне даже нравилась непосредственность этого парнишки.

Но мне рыбалка нравилась. В той своей жизни, которая прервалась по вине неизвестных мне киллеров, я иногда выбирался на канал, чтобы поймать рыбешку-другую рядом с такими же любителями клёва. Есть ту рыбу, правда, категорически не рекомендовалось, но окрестные коты считали её вполне съедобно. Рядом с моей бадейкой величаво сидели два живших во дворец кота — они косились на улов Ерёмки, но тот их сразу приструнил, и больше они не рисковали. Мне в этих котах нравилось то, что они не пытались воровать — но и кормили их при дворцовой кухне от пуза, так что, наверное, всё было по законам природы.

В принципе, уже пора было сворачиваться. Я сидел на Яузе два часа, если судить по солнцу. По часам судить не получалось — часы, которые я приобрел в Немецкой слободе, остановились в какой-то момент. Это был некий механизм со стрелками, который стоил дорого, но был неудобным в обращении. Я собирался эти часы разобрать, чтобы посмотреть, до чего додумались здешние мастера, и был заранее уверен, что увиденное мне не понравится. Кажется, нормальные хронометры, которые можно носить с собой — это уже следующий, восемнадцатый век, а я оказался на сто лет раньше. [1]

Но мне надо было дождаться появления герра Дорманна, а также возвращения из Кремля Трубецкого — он решил пообщаться со знакомыми из приказов, чтобы попытаться понять, насколько моя затея разумна и выполнима. Я и сам был не уверен, что идея сработает, а потому ждал его с некоторым нетерпением.

— Царевич, ты проиграл, — раздался его голос.

Наконец-то вернулся.

— Еремка, прими удилище, — я встал и властно протянул снасти своему ближнику. — Здравствуй, князь. Я не соревновался, так что и не проиграл, зато удовольствие получил. Давай прогуляемся вон туда, к дороге и обратно. А то засиделся на одном месте… Есть новости?

— Да, мне удалось узнать в приказах, какие были донесения о Разине…

* * *

Про Стеньку Разина я помнил. В школе нам рассказывали, что он — народный герой, который воевал со злыми боярами за благо простых крестьян. Его восстание иногда так и называли — Крестьянская война, хотя казаки, с которых всё и началось, к крестьянам всегда относились свысока. Но партия приказала, историки ответили «есть», и получилось что получилось. Когда с партией покончили, я учился на втором курсе, так что успел застать переосмысление этого периода в истории страны. Разин всё ещё оставался героем, он всё ещё беспокоился о благе народном, но теперь всё оказывалось не так однозначно. Емельян Пугачев, кстати, прошел тот же самый путь. Впрочем, переименовывать названные в их честь улицы, площади и городки вроде бы не стали.

Но сейчас я был самым что ни есть «злым боярином». Конечно, какая-то угроза имелась только в том случае, если мне удастся прожить дольше отведенного срока. Восстание Разина начнется лишь весной 1670-го, через несколько месяцев после смерти царевича Алексея, которая случилась в январе. Но даже если мы сможем пересечься, лично мне беспокоиться не о чем — хотя восстание охватило огромные территории, до Преображенского дворца оно точно не добралось, а войска бунтовщиков были разбиты на дальних подступах к Москве.

Но я точно знал, что любое чрезвычайное происшествие в государстве приводит к непредвиденным расходам, когда деньги забираются из тех статей, на которые они были предназначены, и всё заканчивается очередной штурмовщиной. То есть латать дыры в бюджете царь и его дума будут в том числе и за мой счет — и всё, никаких тебе, Алексей, мостов на Яузе и тарифов на проезд, никаких тебе Потешных полков или каменных домов в Преображенском селе. Сиди на солнышке, лови рыбу, а о больших делах даже не думай.

Мне такое будущее не нравилось, мне хотелось иметь в сундуках столько рублей, чтобы оплата моих прихотей была чуть ли не автоматической — сколько нужно, столько и выделю. Конечно, в реальной жизни так не бывает, но я хотел стремиться именно к чему-то похожему на бесконечные патроны в компьютерных играх. Поэтому мне нужно было как-то утихомирить Разина и его варнаков, чтобы они тихо сидели у себя на Дону, беспокоили крымских татар, а также обороняли доверенный им рубеж от нашествия черкесских племен.

Проблема была в том, что изначально я не мог вспомнить правильную последовательность событий. Персидский поход Разина для меня был чем-то мифическим — его упоминали в учебниках, но без лишних подробностей, а большая часть известной мне информации содержалась в известной песне о той самой персидской княжне, которой была уготована страшная смерть в набежавшей волне. Но что-то мы всё-таки проходили мимо, что-то рассказывали лекторы, что-то я читал уже позже, и окончательно всё это сошлось в одной точке только во время неспешного потягивания пива в лавке голландского купца Мейерса в Новой Немецкой слободе.

Вспомнил я, правда, не слишком много, но достаточно для первоначального планирования. Бунтовать Разин начал ещё два года назад — поругался с казачьей старшиной Донского войска, собрал ватагу у Паншина городка, что стоял неподалеку от переволоки на Волгу, после чего и отправился в поход за зипунами. На Волге грабил купеческие караваны, но этого ему показалось мало, он сумел обойти Астрахань с многочисленными стрельцами, перебрался на Яик, захватил там Яицкий городок, гарнизон казаки перерезали, потом остались на зимовку. В 1668-м эта банда уплыла на юг Каспийского моря, чтобы разорять персидское побережье — именно в этот период и была набрана основная добыча, весьма богатая. Персы через год опомнились, послали мощный флот — я даже вспомнил, что их адмирала звали Мамед-хан, — но этот флот был разинцами разгромлен в битве у острова со смешным названием Свинной; кажется, это случилось уже летом, но точной даты я не помнил — вроде бы везде упоминался июль. Пресловутая княжна, кстати, была дочерью Мамеда, которую отец неизвестно зачем потащил в морскую битву.

Ну а потом Разин вернулся на Дон, где с помощью добытого золота сумел снарядить весьма грозное войско, которое и стало ядром для восставших крестьян. То есть вывод напрашивался однозначный — нужно было остановить казаков где-то на волоке из Волги в Дон; кажется, он переправлялся рядом с Царицыным.

Но я находился в определенном смятении. Просто пойти к Алексею Михайловичу и заявить, что Разина из Персии на Дон пускать нельзя, я не мог — с чего бы царю снова верить в мои откровения? Я и про «Орла» вспомнил как раз в приложении к Разину — мне хотелось увидеть хороший российский флот за много лет до экспериментов Петра, а для этого действующий образец подходил очень хорошо. Но чтобы уцелеть, этот кораблик должен перезимовать в Нижнем или в Казани, а никак не в Астрахани.

Ещё одна проблема была во времени. Кажется, Разин будет проходить Астрахань примерно в августе, до которой от Москвы по прямой было почти полторы тысячи километров, а по существующим трактам и все две с лишним. Да и времена сейчас и в самом деле неторопливые, все перемещения на дальние расстояния осуществлялись со скоростью пешего человека, уже начался май, то есть на всё про всё нам оставалось примерно три месяца. И хотя на мой вопрос, за сколько мы доберемся до тех краев, Трубецкой ответил оптимистичной цифрой в два месяца, я всё равно не был уверен, что у нас получится успеть. К тому же надо было тратить время на убеждение царя в необходимости этой авантюры, а заодно в том, что моё участие в ней имеет смысл.

Зипуны, кстати, у Разина должны быть знатные — писали про серебро и золото в изделиях и монетах, драгоценные камни, редкие ткани, пряности, которые по нынешним временам ценились чуть ли не выше золота, а также кучу других товаров и серьезное количество пленников. Пленные меня интересовали постольку-поскольку — я не собирался заниматься работорговлей ни в каком виде, но они могли помочь мне освоить доставшийся удел. Например, резко увеличить численность подданных. А если среди них есть мастеровые люди — то ещё лучше. Ну а со знатных пленников можно было получить выкуп, что тоже шло мне в плюс. В общем, мне очень хотелось заполучить эти разинские «зипуны» — да и у Трубецкого, когда я ему немного описал то, что может войти в казну удела, загорелись глаза.

Конечно, какие-то аргументы для Алексея Михайловича у меня имелись. Развлечения Разина на Каспии и на Волге серьезно мешали намечающемуся союзу между Россией и Персией против турков и крымских татар — а это уже международная политика, причем очень высокого полета. Если русский царь и персидский Сефи II Сулейман из рода Сефевидов договорятся, то султану Мехмеду IV придется сильно постараться, чтобы разбить этот союз. Ну а если Россия сумеет обеспечить нормальную торговлю по Волге, без налетов разбойничьих шаек, то и экономика государства это очень быстро ощутит на себе. Царь, кстати, необходимость украпления на Волге и Каспии понимал хорошо и кое-что для этого делал — тот же «Орёл» был послан в Астрахань как раз на усиление тамошнего гарнизона. Вот только его советники не учли, что главная опасность угрожает со стороны Дона.

В общем, если мы с Трубецким сумеем прижучить Разина, всем будет хорошо — и России, и Персии, и царю, и шаху, и «Орлу». И мне тоже — захваченные у разинцев «зипуны» помогут мне, например, построить каменный мост не только через Яузу, но и достроить ту задумку Михаила Федоровича. Да и в целом награбленного казаками должно было хватить на любые мои желания. Ну а Густаву Дорманну участие в этом походе может позволить погасить его долги.

* * *

— Доподлинно известно, царевич, что прошлой весной Разин оставил Яицкий городок и ушел в море, с тех пор от него ни слуху, ни духу, — рассказывал Трубецкой. — В Посольский приказ доносили о больших грабежах на персидском побережье, а летом он отправлял посольскую станицу к самому шаху. Переговоры расстроил полковник Ришард Палмер…

— Англичанин? — удивился я.

— Из скоттов он, бежал, как они короля казнили, — пояснил князь. — К нам прибился, воевал против поляков под рукой князя Юрия Никитича Барятинского. А к персам его государь отправил, Палмер немного смыслит в кораблях, а шаху и того довольно.

— Любопытно, — кивнул я. — И что шах сделал?

— Станицу казнил, на казаков флот и армию выслал, — Трубецкой чуть пожал плечами. — Больше пока ничего не известно. С чего ты, царевич, взял, что Разин скоро обратно на Дон пойдет?

Я уверял его, что этим летом Разин будет в Астрахани, но никаких доказательств не представил — и не препятствовал, когда Трубецкой отправился по приказам. С одной стороны, это было недоверие мне, с другой — князь был в своем праве, он был не обязан верить мне только на слово, даже если я буду клясться мамой. Подтверждений он получить и не мог — сведения с берегов персидской державы доходили до Москвы через пень-колоду, нормальной ямской системы в том направлении не существовало, да и с дорогами были сложности — всё сообщение велось только водными путями.

— Сам посуди, Юрий Петрович, — я улыбнулся. — Вот представь, что ты Разин. У тебя сорок стругов, две тысячи казаков, полсотни орудий, какие-то пищали, сабельки, огневой припас. Царские воеводы на Волге перед тобой заискивают, а не отдают приказы, даже на разорение Яицкого городка не отреагировали. Из Донского войска иногда доходят подкрепления и припасы — но их немного, струг-другой, даже текущие потери не перекрыть. Что-то ты награбил у персов, но добыча уже тяжела, потому что воровством пробавляешься уже два года. И тут шах направляет против тебя свои войска, которых у него достаточно, а подмога сидит ближе, чем у тебя. Какие твои действия?

Трубецкой задумался.

— Вернуться на Дон и набрать войско? — предположил он.

— Именно! — воскликнул я. — Расторговаться добычей, получить новые струги, новых казаков — может, уже не из голутвенных, а домовитых. И снова отправиться за зипунами, раз ты такой удачливый атаман. Только на этот раз он пойдет не на сорока стругах, а пару сотен возьмет, чтобы шах пощады запросил заранее, узнав, какая армада движется в его направлении. И никакой скотт его не отговорит, переговоры будут, и договор будет — только не с нами, а с Разиным.

Я решил ничего не рассказывать о будущем бунте — с захватом Царицына и Астрахани, осадой Синбирска и атаками на Тамбов и Пензу. Не стоит заниматься такими предсказаниями, их никакими видениями не объяснить. К тому же я помнил, что царь и его бояре и так справились, без знания будущего. Ну а если мне удастся отобрать у Разина нынешний набор персидских зипунов, на следующий год он не сможет набрать достаточно войска и бунта вообще не будет. Или будет, но позже.

— То есть, царевич, ты считаешь, что уже к концу лета Разин вернется на Волгу?

— Я бы поступил именно так, — ответил я. — Это хорошо укладывается в последовательность его действий. Разин не хочет далеко отрываться от Дона. Там у него корни, там он и будет готовиться к следующим боям.

— Вокруг государя считают, что нужно проявить милосердие, а не нападать, — смущенно пояснил Трубецкой. — В думе опасаются, что если послать на Разина войско, Донское войско тоже отшатнется от нас и пойдет договариваться с султаном, как отшатнулись на правом берегу. Не хотят проявлять жестокость, надеются на милосердие и увещевание.

— Кто это такой… хм… милосердный? — усмехнулся я.

— Известно кто — Афанасий Лаврентьевич, — князь отвел взгляд. — Но он часто про такое говорит, особенно как про Малороссию речь заходит. Не хочет большой войны всех против всех, боится, что Дикое поле запылает по обе стороны от Днепра.

— Миролюбив старый лис, — подтвердил я. — Иногда без меры миролюбив. Но в данном случае надо отсечь больной орган, пока не стало хуже. Буду с государем говорить. А по расписанию похода что?

— У меня есть записи и росписи… — начал было Трубецкой, но я его прервал.

— Своими словами, князь. Потом твои документы посмотрю.

Мы уже дошли до Стромынки и сейчас возвращались обратно. Стрельцы разделились на пары и сопровождали нас сзади и спереди, а сбоку маячили оба мои Ивана. Охрана бдила.

— Если своими словами, то успеваем с запасом, — легко согласился Трубецкой. — Для сотни стрельцов нужно шесть-семь стругов, ещё два дощаника надо будет взять, для припасов. Грузиться лучше на Клязьме, возле Мытищинского волока, но можно и здесь, на Яузе. За три недели дойдем до Нижнего, там встретим «Орла», пополним припасы — и дальше вниз по Волге. Это ещё месяц, месяц с неделей. Дорога известная, главное — в Нижнем хорошего кормчего найти, чтобы свежие мели знал.

— Значит, если выступить прямо сейчас, то в Астрахани мы будем к концу июня?

— Выходит так, царевич.

— Рано… незачем так заранее приходить. Нужно незадолго до Разина, чтобы слух не пошел, — задумчиво сказал я.

— Согласен, так лучше… — сказал Трубецкой. — А ещё лучше — ждать его у Царицы, он наверняка на переволок там пойдет. А ловить его у волжских проток — можем и не поймать.

Я удивленно посмотрел на князя.

— Да, как-то так и нужно действовать, — выдавил я. — Но не зря говорят, что любой план хорош только до начала битвы. У нас пока информации мало…

Тут я заметил, что рядом с нами крутится Ерёмка и жестом подозвал его.

— Там это… немец приехал, наверное, тот, о котором ты говорил сегодня, — сказал мальчик. — Прогнать или поговоришь?

* * *

Густав Дорманн был совсем не похож на свою дочь — вернее, Марта была не похожа на своего отца, наверное, пошла лицом в мать. С русским языком у него было неважно, но то ли сам, то ли по совету Мейерса он озаботился толмачом, что лишь добавило ему очки в моих глазах. Дочь он тоже не взял, хотя приятель наверняка поведал о моей реакции на девушку — и это тоже я посчитал в его пользу. В общем, Дорманн мне понравился.

Он и выглядел, как настоящий европеец — серый камзол, не новый, но аккуратный и чистый, черные бриджи и черные чулки, дорожные башмаки с серебряными пряжками, шляпа с широкими полями и перевязь со шпагой. Эдакий странствующий мушкетер, только без мушкета и без синей накидки с золотыми лилиями. Даже усики с небольшой бородкой у него имелись, как у Арамиса из советского фильма, пусть он и был значительно шире и пузатей, чем актер Игорь Старыгин. Но на Портоса Дорманн не тянул никак — у него было волевое лицо, более подходящее мрачному Атосу, чем добродушному толстяку.

— Прошу сюда, в беседку, — пригласил я гостей после приветствий.

Беседкой эту конструкцию называл, кажется, только я — для всех остальных это был позаимствованный у европейцев павильон для отдыха во время прогулки. Стояла она рядом с остатками сосновой рощи к югу от дворца, и на самом деле была просто деревянным помостом с крышей на тонких столбах; в случае нужды туда ставили лавки.

Лавки там стояли и сейчас, но по моей просьбе слуги притащили тяжелый стол, на который поставили пару бутылок вина из Голландии — мне показалось, что это подходит к случаю, — а также набор закусок, который тянул на небольшой обед. Ну и писчие принадлежности имелись — всё же я собирался заниматься делами, а не просто отдыхать от трудов праведных.

Дорманн оглядел обстановку, вопросительно посмотрел на меня и сел на указанное ему место. Рядом с ним расположился переводчик, а мы с Трубецким сели напротив.

— Герр Дорманн, мне тебя рекомендовали как очень умелого и толкового военного, знакомого с вопросами снабжения и тактики, — сказал я.

— Да, это так, — он снова кивнул. — Мой опыт подтверждают патенты и лицензии, которые я передал князю Одоевскому, когда искал места в русском войске.

— Я этих бумаг не видел, поэтому буду верить тебе на слово, — продолжил я. — Но хочу задать тебе одну задачку для небольшой проверки. Итак, имеется враг. Легковооруженные воины, которые передвигаются на легких гребных шлюпах по реке. Численность — примерно полторы тысяч. Имеются установленные на шлюпах фальконеты малого калибра, фунт или полтора… количество… допустим, двадцать. Вооружение — холодное оружие, сабли, пики, копии, имеется неустановленное число фитильных мушкетов. Необходимо перехватить этот отряд в определенном месте на реке, засаду устроить можно. Сколько потребуется сил для этого?

Дорманн выслушал перевод, задал толмачу пару уточняющих вопросов, а потом надолго задумался. Я уже собрался его поторопить, когда он вновь поднял голову.

— Я могу использовать эту бумагу? — он указал на подготовленную стопку.

— Конечно, — улыбнулся я. — Она для этого и припасена. И вот — итальянские карандаши… хотя если ты предпочитаешь перо и чернила…

— Нет-нет, карандаши подойдут!

Это было ещё одно приобретение, которое я сделал в Немецкой слободе. Продавец упорно называл эту графитовую палочку «итальянским карандашом» и уверял, что им пользуются по всей Европе. На знакомый мне «кохинор» этот карандаш был похож только тем, что напоминал палочку, при этом безбожно пачкал пальцы, а чтобы писать, нужна была определенная тренировка. Но я уже попробовал возиться с гусиными перьями и здешними чернилами, так что даже такая замена показалась мне весьма адекватной. [2]

Следующие несколько минут Дорманн старательно черкал карандашиком по бумаге, и она быстро покрывалась буквами латинского алфавита, цифрами и непонятными мне значками. Наконец он провел жирную горизонтальную черту и подписал под ней несколько очередных значков и цифр.

— Господин царевич, думаю, для гарантированной победы необходимо половина тысячи мушкетеров, сотня конных драгун, пять пушек полевого калибра и пороховой припас на полчаса боя. Ещё необходимы укрепления — хотя бы два редута и две сотни… хотя нет. Ведь у этого противника нет своей конницы?

— Нет, — я покачал головой. — Конницы у него точно нет.

— Тогда копейщики не нужны, — Дорманн решительно зачеркнул одну из строк.

— А если на нашей стороне будет фрегат с двадцатью пушками калибра шесть фунтов? — я прищурился.

— Фрегат? — кажется, мне удалось его удивить. — Фрегат такой мощи… тогда можно обойтись всего тремя сотнями мушкетеров, но потребный пороховой запас вырастет многократно. Большие корабли требуют больших вложений, господин царевич.

— А без драгун обойтись не получится? — вмешался Трубецкой.

Видимо, он тоже представил проблемы перевозки целой сотни лошадей по всей Волге.

— К сожалению, господин, — Дорманн отрицательно покачал головой. — Это подвижный резерв, он может быть важен в случае прорыва неприятеля или удара не в том направлении, в котором мы ожидаем.

— Хорошо, герр Дорманн, — остановил я этот спор. — А сколько транспорта потребуется для перевозки потребной армии и припасов для неё?

Он о чем-то пошушукался с переводчиком, а потом сразу ответил:

— Для войск — около двадцати шлюпов… у вас их называют стругами. Ещё с десяток барж для коней, а также не менее пяти грузовых судов для припасов.

Я кивнул и повернулся к князю.

— Юрий Петрович, это совпадает с твоими прикидками?

Тот разложил свои листки, посмотрел на них — явно собираясь с мыслями.

— Не совсем, царевич, — сказал он. — Я не планировал брать с собой конных драгун, но «Орла» учел. С ним нам нужно около пяти сотен стрельцов и десяток пушек… впрочем, можно обойтись и пятью. Но по количеству кораблей… да, примерно так и получится. Впрочем, можно набрать в Казани служивых татар, тогда и фуража потребуется меньше. Но мы не знаем, есть у тамошнего воеводы потребное количество стругов и дощаников, да и с баржами сложно что-то сказать, возможно, проще взять от Мытищ, там точно всегда можно найти нужные корабли.

Ну да, вряд ли Дорманн был в курсе, как на самом деле обстоят дела в нашей Московии, поэтому он и закладывался на знакомых ему по Европе конных драгун. В России драгунские полки были и сейчас, но, насколько я помнил, все они обитали по окраинам — больше всего их было на Белгородской засечной черте, где им, в принципе, было самое место. Быстро подвести войска к точке прорыва, спешиться, устроить заграждение из рогаток — и перестрелять нахальных крымских татар, которые по привычке отправились шляхом за полоном и добычей. В центральных областях имелись рейтары, но использовать их против казаков Разина было, пожалуй, чрезмерно. А вот татары из-под Казани могли и пригодиться. Но для этого мне нужно было получить разрешение у царя на мою экспедицию.

— Вот что, Юрий Петрович, — я сдвинул обратно его бумаги. — Завтра отправляйся снова в Кремль, поговори там с боярином Ордин-Нащокиным и передай государю наше прошение об организации похода. Сейчас я вас оставлю, а тебя прошу — найди с герром Дорманном золотую середину. Нам нельзя просить слишком много, но и с малым числом выходить на бой не стоит. Герр Дорманн, тебе предстоит стать моим гостем на ближайшую неделю, мне нужно знать, будет ли одобрена моя затея. Если я получу разрешение, то я предложу тебе контракт на год, на четыреста рублей, а также долю в добыче. Если нет… твоё время будет всё равно компенсировано. А ты, — я посмотрел на толмача, — у тебя же нет никаких обязанностей, которые помешают и тебе тоже принять моё приглашение на ближайшую неделю?

— Нет, государь царевич, — тот встал и склонился, — только о заработке беспокоюсь.

— Если немца найму, то и у тебя будет годовой договор, о цене сговоримся, не обижу. И за эти дни заплачено будет с лихвой. Согласен на такое?

Конечно, он согласился — предложение для вольного подъячего было более чем щедрым. Впрочем, и Дорманну я пообещал зарплату чуть больше, чем он мог бы выторговать в Рейтарском приказе, а уж доля в добыче и вовсе была делом для иностранца на русской службе делом невиданным — здесь они в основном отбивали нападения врагов, а не разоряли чьи-то города и села.

[1] портативные механические часы начали делать ещё в 15 веке, в 16-м, в принципе, они уже могли быть похожи на современные, но точность хода отставала капитально, да и механизмы были капризные и часто ломались. Что-то близкое начали выпускать только в 1760-х годах. Кстати, морской хронометр, с помощью которого мореплаватели начали точно измерять долготу — это тоже середина XVIII века.

[2] «Итальянский карандаш» изобрели художники XIV века, в его состав входили графит и сажа тонкого помола, соединенные крахмальным клеем и гипсом. Привычный нам графитовый стержень в деревянной оболочке — это XVIII век.

Глава 10

Пушки вместе с маслом

Кажется, Трубецкому удалось переспорить Дорманна, и в Кремль отправилась именно его версия расписания нашего похода — хотя и немного скорректированная с учетом предложений голландца. Я же от себя отписал царю письмо, в котором очень подробно излагал причины не пускать Разина обратно на Дон и отнять у него добытые у персов «зипуны». Конечно, ничего нового я там не написал — всё это Алексей Михайлович, скорее всего, знал и без сопливых аспирантов из будущего, — но посчитал, что не лишним будет напомнить и очевидные вещи.

Основной упор я делал как раз на богатую добычу Разина. С её помощью он и сможет набрать то войско, которое в следующем году отправится баламутить волжские берега, но писать про будущий мятеж я поостерегся — царевичу было неоткуда взять подобные знания. Поэтому в моем послании Разин с большим войском снова отправлялся к персам, причем самим персам было нечего противопоставить огромной ватаге в десяток тысяч голов с пушками. Эти ребята и в наземном сражении себя проявить смогут, что наверняка не понравится шаху. Я особо вспоминал казачью посольскую станицу — раз у казаков была одна попытка договориться с Персией, ничто им не мешает попробовать ещё раз, причем с позиции силы, и тогда персы будут вынуждены прислушаться к их, а не нашим словам.

Важность устойчивой торговли с Персией, думаю, царь и сам понимал хорошо. Алексей Михайлович рулил Россией уже двадцать с лишним лет, так что он все проблемы, что одолевали страну, знал гораздо лучше меня, который лишь в учебниках об этом читал. Скорее всего, он легко мог рассказать, куда пойдут деньги, которые российские купцы получат от перепродажи персидского шелка. Но для этого надо как-то отбить у казаков охоту ходить за зипунами на Каспийское море. Да и с самим морем справиться.

Ещё я напоминал царю о своем «видении» — это было нужно, чтобы как-то обосновать моё присутствие в этом походе. Я очень надеялся, что Алексей Михайлович ещё не потерял веру в моё предсказание, и вести из дворца это в общих чертах подтверждали. Я знал, что он постоянно поминает меня в своих молитвах, а сестры Алексея рассказывали, что отец царевича теперь регулярно ходит молиться в Вознесенский собор, чего за ним раньше не наблюдалось — он предпочитал церкви, к которым можно было пройти прямо из Теремного дворца. Причем в этих молениях к нему присоединяется и патриарх — и в Кремле шептались, что Никон с Аввакумом опять задумали недоброе, от чего царь хочет защитить Русь с помощью святой молитвы. Впрочем, слухи в народе ходили постоянно, и этот был ещё добрым — я даже не исключал, что его распространяли по приказу самого государя. Ну а способ справиться с будущим я уже предложил — оказаться как можно дальше от Кремля. Так что таким нехитрым способом царь как бы помогал мне избежать исполнения смертельного пророчества.

Добыча, кстати, играла двойную роль. Первая была очевидна — лишить Разина финансирования будущих авантюр и показать всем, что это атаман не так удачлив, как о нем говорят. Но смена собственника персидских «зипунов» могла помочь тощему российскому бюджету справиться с различными угрозами, которые понятны уже сейчас. Ну а наличие в отряде царевича с Трубецким будет некой гарантией того, что добытое Разиным в Персии злато не расползется по загребущим рукам бояр и воевод на местах и пополнит казну государства, а не Донского войска.

Я не знал точной ценности награбленного казаками имущества — кажется, этот вопрос у нас никто и никогда не изучал, так что и никаких научных изысканий не проводил. В отдельных компиляциях я видел лишь какие-то частности — мол, у простых казаков из карманов драгоценные каменья вываливались, а на струге самого атамана канаты были шелковые, а паруса — камчатные. Но я очень надеялся, что персы, которых грабил Разин, были людьми небедными, а, значит, что-то и мне достанется.

Царю я внушил надежду на то же самое, и был уверен, что это его привлечет — России очень были нужны золото и серебро, нужны были давно и прочно, поскольку с самого начала правления Алексея Михайловича страна просто задыхалась без наличных денег. Отсюда произрастали все многочисленные бунты — Соляной, Медный и несколько безымянных; царь и его бояре пытались хоть как-то наполнить казну, но получалось всё хуже и хуже. Даже большой проект с ефимками служил тому же — но закончился примерно так, как и должен.

Своих месторождений драгоценных металлов у России не было, всё покупали в Европе. Да, в Нерчинске казаки уже утвердились, но Серебряную гору там найдут только лет через восемь. К тому же на те края всё ещё облизывался Китай, и нужны были две героические осады Албазина в середине 1680-х, чтобы заключенный как раз в Нерчинске договор хоть как-то закреплял забайкальские земли за Русью. Но до тех времен оставалось ещё почти двадцать лет, и я даже думал о том, что нужно уже сейчас посылать туда отряд за отрядом, чтобы на два века раньше провести границу не по горам, а хотя бы по Амуру, а ещё лучше — прихватить ещё и немного маньчжурских земель. Ещё серебро точно было на Алтае, но он сейчас даже близко не российский — там находится весьма мощное Джунгарское ханство, с которым Россия будет воевать всю первую половину восемнадцатого века, да и сейчас вассальники хана, енисейские киргизы, постоянно пробуют на прочность свежепостроенные крепости Кузнецк, Томск и Красноярск. А ведь у меня были идеи и про золото на притоках Лены или в районе будущего Магадана, но это было очень далеко — даже если сейчас послать туда старателей, они доберутся до места года через три, а когда найдут Колыму, которая, кажется, сейчас даже названия не имеет — и вовсе Бог весть.

Я помнил про два рассыпных месторождения на Урале, мне о них рассказывал мой приятель с геологического — он собирал команду, чтобы порыться на местных ручейках и при удаче натурально озолотиться. Его затея тогда не удалась, но описания у меня в памяти остались. Одно месторождение было на притоке Пышмы чуть ли не в границах Свердловска, а другое — на притоке Миасса рядом с Челябинском. Проблема была в том, что сейчас не существовало ни Свердловска — и даже Екатеринбурга не было, — ни Челябинска. Оба эти города основаны только в восемнадцатом веке, хотя место, наверное, найти можно — на карте из Разрядного приказа, копию с которой по моей просьбе сделал личный порученец царя дьяк Дементий Минич Башмаков, имелась река Чусовая. Правда, Миасса не было вовсе, да и в целом карта заканчивалась Уральскими горами, а что было дальше — неизвестно. Пустошь, злые земли, и люди с пёсьими головами нападают на неосторожных путников.

Но карта была древней, её нарисовали лет сорок назад, сибирские поселки на неё пока не нанесли, как и плавания Дежнева, Хабарова и других первопроходцев. Лучше всего был прорисован юг и запад — но это в целом понятно, поскольку именно с тех краев исходила прямая и явная угроза государству. Мне эта карта показалась не слишком привычной — пропорции были сильно нарушены, — но в целом ею можно было пользоваться, в том числе и для планирования похода на Разина. Ещё Башмаков от щедрот выдал мне разноцветную карту голландца Яна Блау — причем с легкой иронией посоветовал относиться к ней без почтения. В принципе, старый дьяк знал, о чем говорил — на этой карте Россия заканчивалась в Казани, а ниже по Волге находились тартары и парсы, то есть персы. Они же держали весь Кавказ вплоть до Таманского полуострова. [1]

Но на все изыскания возможных месторождений нужны были деньги, причем в очень больших количествах. И не факт, что эти изыскания быстро дадут эффект — пример освоения Нерчинска говорил, скорее, об обратном. То есть если начать сейчас — лет через двадцать-тридцать всё будет. Но не у Алексея Михайловича и не у меня, а у всё того же Петра, который потратит свалившееся на него богатство на редкость бездарно — например, на Персидский поход или на основание Петербурга.

Нынешний царь, кажется, вообще пока в сторону Сибири не смотрел — у него вызывали беспокойство поляки и казаки в Малороссии, бедовые турки и крымские татары. Ещё шведы регулярно оружием бряцали, пусть в данный момент и на дальних подступах к границам России, но и войны в Западной Европе аукались в Москве очень сильно — уменьшением торговли и, как следствие, снижением поступлений в казну.

При этом России нужен мир — и на западных, и на южных рубежах, чтобы хоть немного разобраться с последствиями польской войны и Раскола, что продолжал разделять народ страны, который совсем недавно был единым и ни о каком разделении по религиозному признаку не помышлял. Я был уверен, что надо дать всем этим реформаторам по шапке и разогнать по дальним монастырям — хотя бы для того, чтобы у них мысли в нужное русло вошли. Объявить — не свободу вероисповедания, конечно, таких новшеств тут никто не потерпит — равенство двух подходов к богослужению и заставить этого упёртого барана Аввакума как-то сблизить позиции с теми, кто проявляет больше гибкости. Или найти среди раскольников тех, кто тоже понимает необходимость компромиссов — правда, я сомневался, что это выполнимо. Судя по дальнейшим событиями, с боярыней Морозовой и самосжиганиями в срубах, на той стороне религии действуют конченые фанатики. Но всё равно не дело, когда часть населения занимается тем, что скрывает, сколько перстов складывает в крестное знамение. На этом фоне придуманный Петром Синод выглядит вполне подходящим решением.

Впрочем, даже Петр не справился — с нерчинским серебром и китайским золотом, полным доступом к государственной казне и с построенной по ранжиру страной. Неподъемное это для него дело оказалось, да и не только для него — проблему староверов даже при советской власти решить не смогли.

Но это дела далекого будущего, как я надеялся. В ближайшей перспективе мне оставалось только плыть по воле течения и ждать вестей из Кремля — царь сразу не согласился на наш поход, но и не отказал.

* * *

Я потратил отведенную нам неделю с пользой. Учил польский язык с Трубецким — самым простым методом, просто разговаривая на разные темы. Впрочем, польский семнадцатого века оказался не сильно сложным, гораздо сложнее было зарубить себе на носу, что никаких бобров местные поляки не знают.

В изучении латинского языка мне помогал местный священник отец Иоанн. Что-то я достал из памяти, что-то изучил по книгам — и вскоре, похоже, достиг уровня настоящего Алексея, потому что внезапно нагрянувший с инспекцией Симеон Полоцкий более чем удовлетворился моими знаниями. Я даже арифметику подтянул — хотя что её было подтягивать, сейчас даже «два плюс два равно четыре» считалось высшей математикой, а дроби были на уровне настоящего волшебства.

Правда, я так и не смог определить, болен ли был царевич — моё самочувствие было прекрасным, на свежем воздухе Преображенского я вообще почти что возродился из пепла, в который рассыпался сразу после попадания в это время. В теле ничего не болело и ничего не предвещало каких-то проблем в будущем. Я всё ещё занимался назначенными себе процедурами, но уже не на ежедневной основе; мелкого Симеона вообще парили в бане лишь раз в неделю — я посчитал, что организм четырехлетнего ребенка плохо приспособлен к ежедневной прожарке мокрым паром. Но ответить на главный вопрос, который меня мучил, могло, видимо, только время.

А ещё мне внезапно понравилось общаться с Густавом Дорманном, который терпеливо ждал решения своей судьбы и охотно шел на контакт. Он рассказывал случаи из своей военной практики, я вспоминал соответствующие этим войнам строки из своих учебников — и мне, в принципе, было очень интересно понимать порядок движения солдатских масс в войнах этого времени, когда всё происходило неспешно, но иногда случалось вдруг. Да и какое-то понимание современной политики европейских стран я получал — Полоцкий мне этого дать не мог, а в думе о делах заграничных было очень условное представление.

А ещё мне наконец-то удалось пострелять и провести некий смотр своего невеликого войска.

* * *

— Ба-бах!

Я поморщился. Пищали стреляли громко, в воздухе стоял кисловатый запах сгоревшего пороха, и лишь небольшой ветер сносил белесые облачка в сторону, так что мне было хорошо видно, что попасть из этих чудовищ в цель можно было только случайно. Целью были вкопанные поодаль столбы с пучками соломы, от которых иногда отлетали целые клочья — если пули в них всё же попадали. Целиться стрельцы могли очень условно, потому что стреляли, зажмурившись, что, разумеется, сказывалось на точности самым печальным образом. К тому же не могли они и делать четыре-пять залпов в минуту, как ни старались — у них на вооружении стояли фитильные ружья, которые требовали серьезной подготовки перед выстрелом.

Кремниевые мушкеты из лавки купца Мейерса показали себя гораздо лучшим оружием — у них и скорострельность, и точность были на уровне. В какой-то момент я даже пожалел, что не купил дополнительных экземпляров, польстившись на удвоенное число пистолетов. Но Трубецкой быстро опустил меня с небес на землю — порох в России выделывали заметно хуже качеством, чем за границей, так что стрельбы с иноземным огненным припасом так и останутся на недосягаемом уровне.

Пистолеты, кстати, меня порадовали. Стреляли они, конечно, недалеко — шагов на тридцать против сотни у мушкетов, — но хотя бы иногда попадали точно в цель. Правда, при некоторых условиях; нужно было твёрдо стоять на ногах и, желательно, обеспечить себе хоть какой-нибудь упор. Эдакое оружие последнего шанса, когда враг уже почти добежал до твоего строя. Как из них должны были стрелять всадники — я не понимал, а Трубецкой толком объяснить не мог, хотя в детстве видел подобные чудеса в Польше.

В России, правда, были рейтарские — сиречь конные — полки, и служившие в них мелкопоместные дворяне имели на вооружении как раз пистолеты. Но я никогда не читал в учебниках, что эти полки палили из своего оружия на полном скаку, да и память царевича на этот счет молчала. Наверное, русская армия, как обычно, шла каким-то своим собственным путем, который отличался от пути иностранцев.

Впрочем, конницы у меня не было, одна голимая пехота. Зато имелся настоящий фальконет — пушечка с тонким стволом. Из этой пушечки мы тоже постреляли — и она тоже меня не впечатлила. Полукилограммовое ядро, конечно, улетало далеко — навскидку я оценил дальность стрельбы в четыреста шагов, но на таком расстоянии оно разве что синяк могло оставить. В реальности фальконет стрелял на те же сто шагов, а заряжала его целая футбольная команда минуты три.

В общем, я уже был не так оптимистично настроен, как раньше. Мне вообще начало казаться, что мы зря нацелились бить ватагу Разина — как бы она нас не побила. Даже после всех персидских приключений численное преимущество было на стороне казаков, а не регулярных войск русского государства.

Пушечка нам перепала щедростью Ордина-Нащокина — после беседы с Трубецким тот отчего-то решил увеличить огневую мощь моей стрелецкой сотни и выдал с Пушечного приказа этот фальконет — вместо нормальной трехфунтовой пищали, которая могла заменить знаменитые шведские полковые орудия. Но эту пушечку перевозила всего лишь четверка лошадей, так что я посчитал замену вполне адекватной и использовал фальконет для тренировки личного состава.

* * *

Мои стрельцы были из кремлевских — это те самые, чьи красные кафтаны так полюбили кинематографисты в моем будущем. В этот полк брали, пожалуй, лучших из лучших, их, наверное, даже можно назвать мушкетерами короля — гвардейцы, которые должны хранить тело монарха и тех, на кого этот монарх укажет. Шпаг у них, правда, не было, на перевязи они носили сабли «польского типа» — с эфесом, который закрывал пальцы и жестко крепился к обуху. Смысла в этих саблях я не видел — чтобы использовать их в бою, стрелец должен куда-то подевать и пищаль, и бердыш, который был достаточно грозным оружием в рукопашной схватке. Чем такому неудачнику поможет короткая сабелька с узким лезвием — я решительно не понимал, но в экипировку бойцов благоразумно не влезал.

В стрелецких приказах вообще многое было построено на традициях — в них служили поколениями, а пришлых, которым удалось доказать свою нужность и полезность, первым делом вводили в свой круг, выдавая за них своих дочерей или сестер. В общем, это была закрытая каста, мало чем уступающая турецким янычарам и также любящая побунтовать, чтобы получить дополнительные привилегии.

К кремлевским стрельцам это относилось в меньшей степени, хотя без их участия вряд ли были возможны трагедии бунтов начала царствования Алексея Михайловича. Да и потом с этим сословием всё было не слава богу — одна Хованщина чего стоит, а ведь до неё не так и много осталось, меньше полутора десятка лет. В целом я смотрел на этих здоровых мужиков самого разного возраста — от безусых юношей до седых стариков — с определенной опаской и с постоянной мыслью добиться от них если не любви, то хотя бы уважения. Но они боялись только своего сотника Андрея Семёновича Коптева и немного опасались его заместителя, полусотника Артемия Шершавина.

Коптев для них был как капитан на корабле, первый после бога, и они слушались его беспрекословно. Он же знал цену себе и своим людям, знал, что от них стоит ожидать, а чего требовать не стоит ни в коем случае. Знал их возможности, в том числе и боевые — и оценивал их очень высоко. Мой план по отъему у Разина неправедно нажитых богатств Коптев принял с определенными оговорками, но операцию признал возможной — если к его сотне добавят ещё несколько и выделят «Орел» в качестве поддержки.

В принципе, такой отряд мог разогнать любых разбойников на Волге — особенно если не лениться высылать разведку и вообще смотреть, что делается в окрестностях. От внезапного нападения не защитит даже пара стрелецких приказов — тот же Разин в самом начале своего восстания спокойно разбил стрелецкий полк, который против него отправили из Астрахани берегом.

Ну а пока Коптев спокойно гонял свой молодняк — они под руководством седобородого стрельца учились ставить укрепления гуляй-города и готовиться к стрельбе, — обучал опытных стрельцов работе с артиллерией и набирал по округе провизию и припасы, которые должны помочь нам без проблем преодолеть всю великую русскую реку и вернуться обратно с победой.

* * *

Царь прибыл к нам ровно через неделю после визита Трубецкого к Ордин-Нащокину. Меня он в Кремль, видимо, вызывать опасался, помня о моём «видении», так что организовал «малый» выезд в Преображенский дворец. То есть его сопровождали всего лишь два приказа стрельцов, но без лишней мишуры вроде дудок, барабанов, развевающихся знамен и бросания цветов под колеса кареты. Впрочем, слуги где-то нашли достаточно длинный красный ковер, по которому Алексей Михайлович шествовал от этой кареты до входа в палаты. Всё это происходило очень медленно — мне даже захотелось чуть подтолкнуть царя, чтобы он двигался побыстрее.

Была уже середина мая. Половодье давно уже спало, так что мы могли выступать в любой удобный нам момент. «Орёл», насколько я знал, уже ушёл с верфей в Дединово вниз по Оке с намерением добраться до Нижнего Новгорода за три недели, на что князь лишь покачал головой — в скорость парусного фрегата он нисколько не верил, считая, что его команда будет долго осваивать это чудо заморской техники. В целом я был с ним солидарен, но хотел надеяться на лучшее. [2]

Я не знал решения, которое примет Алексей Михайлович, и что я буду делать в случае отказа. Других явных источников пополнения казны моего удела у меня на примете не имелось — разве что взять тот же струг, десяток стрельцов и поискать клады по берегам Клязьмы. В будущем их там много найдут — ничего ценного, конечно, с точки зрения бюджета хоть и небольшого, но государства, но даже гривенки времен Ивана Третьего легко пойдут в дело — серебро можно сдать в Монетный двор по весу и получить нормальную плату. Но на выкуп голландца этого, разумеется, не хватит. Впрочем, Густав и его судьба меня не особо волновала — сам дурак, что так подставился в чужой стране, пить меньше надо.

К тому же и проявить себя действительно хотелось — до моего появления здесь Алексей Алексеевич не сделал буквально ничего, чтобы хоть немного выделиться на общем фоне. Царь его, конечно, берег, но надо и свою голову на плечах иметь — попросить у отца тот же удел, попробовать себя в управлении людьми и землями, внедрить что-то новое, заморское, что сейчас с трудом пробивало дорогу в России. Я вспомнил, как читал историю постройки этого «Орла» — сколько там было разворовано денег! Хватило бы ещё на пару фрегатов и осталось бы на их оснащение. А ведь корабль, даже речной — это не только плавучая коробка из дерева, это и паруса, и такелаж, и вооружение, которого так не хватает в сухопутной армии. И пусть Россия прямо сейчас ни с кем не воюет, угроза с юга и запада никуда не делась. Татары постоянно пробуют на прочность белгородскую засеку, пытаясь пробить брешь на прежних вольных шляхах, поляки спят и видят, как отвоевывают Смоленск и левобережье украинских земель. Да и шведы — до их очередного взлета осталось не так уж и много времени.

* * *

Алексей Михайлович принял нас всех в своем кабинете — вместе со мной и Трубецким на совет пришли и Дорманн, и Коптев. С его стороны из бояр был один Ордин-Нащокин, но ещё с десяток разных дьяков, видимо, обладающих знаниями по возможным вопросам. Боярин был хмур и невесел, но что именно означает это его настроение — я не понимал, а память пасовала. Царевич всё же не слишком часто общался с этим сановником.

— Алексей, расскажи Афанасию Лаврентьевичу о своем замысле, — приказал царь. — Я уже обсуждал с ним, но мог упустить какие-то детали.

— Как пожелаешь, государь, — я склонил голову. — Афанасий Лаврентьевич, замысел простой. Я собираюсь не позволить атаману Разину уйти на Дон с добычей, которую он собрал в Персидском царстве. У меня нет цели убивать самого атамана, если добром отдаст добычу, пусть плывет дальше, вместе со своими казаками. Но если не отдаст… Тогда пусть заговорят пищали.

Ордин-Нащокин внимательно выслушал каждое моё слово и надолго замолчал. Бояре вообще любили обдумать, что и как будут говорить, только в пылу яростного спора эта привычка куда-то девалась, и за недостатком аргументов они могли и посохи свои в ход пустить, и ножи из-за голенища достать. Нащокину сейчас было за шестьдесят, но он был достаточно крепок, чтобы оттаскать оппонента за бороду.

Мы терпеливо ждали — царь, видимо, привык к такому поведению своего ближайшего советника, а нам с Трубецким ничего другого и не оставалось. Князь вообще чувствовал себя не в своей тарелке — боярином был его дядя, а не он сам, он всего лишь носил придворный чин стольника, пусть и считался в этом сословии первым среди равных. Ну а мои слова про главу приказа Преображенского дворца пока что можно было считать шуткой юмора — хотя чуть позже я собирался вернуться к этой идее более плотно. Но это зависело от успеха моей миссии по экспроприации экспроприаторов, которая, похоже, в свою очередь зависела от мнения главы Посольского приказа и хранителя царских ключей.

— Государь, царевич, стольник, — два поклона и легкое движение головы Нащокина обозначили его отношение к присутствующим. — Из-за действий Разина у нас очень сильно испортились отношения с шахом Персии, который теперь нам не доверяет. Разин не только грабил прибрежные города — на это двор шаха мог закрыть глаза, налеты разбойников там не редкость, пусть чаще это, так сказать, свои разбойники, то есть персидские бояре, решившие поправить дела за счет слабых соседей. Но он и на службу к шаху просился, а это уже совсем другое дело. Эти переговоры не состоялись, но тот факт, что шах со своими визирями рассудил, что договариваться о мире нужно не с нами, а с самим пришлым атаманом — уже дурной знак. Поэтому по правде нужно этого Разина примерно наказать.

У меня немного отлегло от сердца — Ордин-Нащокин вроде был на моей стороне.

— А что скажет казачья старшина на Дону, если мы перехватим струги Разина? — вдруг спросил царь.

— Это главная проблема, государь, — тем же спокойным тоном продолжил Нащокин. — Стенька Разин — казак на Дону известный, у него крестным отцом — Корнила Яковлев, которого другие старшины слушаются крепко. Но Корнила крутит и вертит, когда два года назад Разин уходил на Волгу и на Каспий, он давал слово, что задержит, не пустит — но не задержал и пустил. Что дальше — известно, разорение Яицкого городка, две сотни душ убитых годовальщиков и богатая добыча, взятая Разиным на персидском побережье. Доносят, что шах отправляет против него флот генерала Мамеда, и у казаков против этого флота нет ни малейших шансов — сорок больших кораблей, полсотни орудий.

Я начал понимать, к чему ведет этот скользкий дипломат. Если персы сами справятся с проблемой Разина, нет никакого смысла посылать сильный отряд под командованием самого царевича навстречу разбойному атаману — остатки ватаги способны перехватить, например, воеводы в Астрахани.

— Это может сработать, Афанасий Лаврентьевич, — я слегка улыбнулся, — если Разин примет этот неравный бой. У его казаков и у него самого уже сейчас имеется добыча, которой им хватит на много лет вперед, он может и не пойти на риск потерять всё, да и сами казаки на круге могут решить возвращаться на Дон.

— Возможно и такое, царевич, вижу, ты много думал об этом, — величаво кивнул Нащокин.

— Думал, боярин, — снова улыбнулся я. — И я понимаю, что сейчас главный вопрос в том, какая будет реакция у казачьей старшины в Черкасском, если мы всё же не пустим Разина на Дон с добычей.

Нащокин опять не торопился отвечать, хотя царь посмотрел на него с любопытством.

— Плохая будет реакция, царевич, — наконец сказал он. — Корнила, конечно, по-всякому показывает, что лоялен нам, но при этом внимательно смотрит на Крым и на правый берег. Два года назад он не пустил Разина на Азов, побоялся, что татары потом спросят. А на Волгу — пустил, не побоялся, хотя Разин зиму простоял в Паншином городке, и весь Дон знал, где его искать. Я уверен, что если мы побьем Разина, Яковлев в тот же день начнет писать крымскому хану и предлагать свои услуги. Тайно, разумеется, но в этих делах тайное всегда становится явным. А потом нам придется усмирять весь Дон, со всеми посадами голутвенных казаков на Северском Донце, Хопре и Медведице. Придется армию посылать.

— А если Разин привезет на Дон свою персидскую добычу? — вкрадчиво спросил я. — Что тогда сделают казаки? Не захотят ли присоединиться к удачливому атаману? В том году с ним пошло две тысячи, а после такого успеха он и пять, и десять легко соберет. И куда он пойдет — на разоренный персидский берег, где его ждет флот с пушками, или же попробует подняться по Волге к нашим городам? И сможем ли мы в этом случае выставить армию или же так и будем бояться, что скажет старшина и кому она напишет письма?

Алексей Михайлович внезапно рассмеялся. Мы трое вежливо улыбнулись на этот приступ веселья у государя, но смеяться вслед за ним не рискнули. Смеялся он долго, а потом подошел к Нащокину и панибратски хлопнул его по плечу так сильно, что боярин поморщился.

— Что, Афанасий, уделал он тебя? — сказал царь. — А ведь Алёшка прав — сколько мы будем осторожничать и бояться, что скажут казаки, которые должны не Руси угрожать, а оберегать её пределы от внешних врагов? Они сами, раз уж не смогли уговорить этого Разина от похода на Персию, должны были послать за ним погоню и силой оружия принудить вернуться на Дон. А если не сделали — кто же им судья? Отправь к Корниле этому послов, пусть напомнят, о чем мы с ним договор составляли, и расскажут, к чему привело самоуправство Разина. О пограбленных и убитых послах шахских пусть расскажут тоже, о ладьях патриарших и зарубленных чернецах. А потом посмотрим, будет ли он защищать своего крестника или же отдаст его на наш суд.

— Слушаюсь, государь, — Нащокин низко склонился, признавая своё поражение.

— Хорошо, с этим разобрались, — царь широкими шагами вернулся к столу, схватил какой-то листок и повернулся к нам с Трубецким: — Теперь о вашей затее. Я отписал Патрику в Севск, и вчера получил его ответ. Он считает, что даже при «Орле» четыре сотни стрельцов с ватагой Разина не справится. Нужно ещё две сотни и артиллерийский наряд, не меньше, чем на десять пушек. У него и другие соображения есть, вот, — царь отдал мне листок, — потом ознакомишься. Слушайте мою волю.

Мы низко склонили головы.

— Воеводой похода будет Юрий Петрович. Жалую тебя князь, боярином, — Трубецкой буквально переломился в низком поклоне. — На тебе вся военная справа и организация. Стрелецкому и Пушечному приказам повеления мои даны — всё потребное будет выделено за счет казны. Ещё две сотни стрельцов возьми из московских, в приказе выберут тех, кто опыт подходящий имеет. Также дарую право забрать стрельцов с городков по Волге, там выбор невелик, но есть, грамота к воеводам будет. Припасами тоже они обеспечат и запасных гребцов выделят и тягловых. Алексей, тебе быть при боярине Трубецком, смотреть и учиться, он хорошо показал себя в Киеве, надеюсь, покажет себя и против Разина, — мы с Трубецким снова склонились. — Добычу, если бог даст, поделим поровну — половину отдадите в казну, остальное пойдет в твой удел. Согласен?

— Конечно, государь, — попробовал бы я протестовать.

Чего-то подобного я и ожидал, когда говорил царю о возможной богатой добыче. Ну и Патрик был мне известен — сейчас шотландец Патрик Гордон служил полковником на Белгородской черте, но Алексей Михайлович считал его лучшим военным экспертом по самым разным вопросам. Задержка с нашим вызовом, похоже, и была связана с затеянной царем перепиской, которая повернулась в нашу сторону. Ну а Нащокин был нужен, чтобы задать мне правильные вопросы — и посмотреть, как я на эти каверзы отреагирую. Кажется, этот тест я прошел.

— Это ты Густав Дорманн из голландской армии? — царь вдруг повернулся к моему гостю.

— Это так, государь, — тот учтиво поклонился.

— Что же ты через переводчика общаешься? — недовольно пробурчал Алексей Михайлович. — Если уж решил на службу русскую поступать, будь добр и язык выучить.

— Непременно выучу, государь, — Дорманн снова поклонился. — Не было возможности заняться обучением.

— Наслышан я о твоих затруднениях, — кивнул царь. — Пока решим так — быть тебе в этом походе с половинным окладом. А по возвращении посмотрим — и на проявленные тобой умения, и на то, как язык знаешь. Согласен?

Дорманн покосился на меня, я понял его взгляд правильно и кивнул — наши договоренности от воли царя не зависят.

— Согласен, государь! — он снвоа склонился и неожиданно сказал по-русски, хоть и с сильным акцентов: — Это есть честь для меня!

Царь рассмеялся.

— Вижу, вижу, что уже стараешься. Значит, так тому и быть. Алексей, останься.

Из кабинета вышли все — в том числе и дьяки. Алексей Михайлович встал с трона, подошел ко мне и тихо спросил:

— Сын, других видений не было?

— Нет, батюшка, — кротко ответил я. — Ни разу с тех пор, как в Преображенском поселились. Симеон выглядит здоровым, да и я, признаться, чувствую себя лучше, чем в Кремле. Возможно, чем дальше я окажусь от Вознесенского собора, тем лучше, но брата везти в такой поход… я не рискну.

— И правильно, сын, не рискуй, — покладисто согласился царь. — За Симеоном приглядят, я лично дам поручение продолжать предложенные тобой процедуры.

Я поначалу задумался, кто из обитателей Преображенского дворца подрабатывает доносчиком, но потом плюнул — кандидатов, а особенно — кандидаток, было слишком много.

[1] В России того времени было не очень хорошо с картами. Имелся «Большой чертёж» времен Ивана Грозного; в начале XVII века свой «Старый чертеж» создал Федор Годунов, сын царя Бориса. На основе годуновского «чертежа» в 1620-е был нарисован «Новый чертеж», которым и пользовались до Петра, внося изменения и добавляя новые города, которые при первых Романовых основывались часто. Сибирь впервые нарисовал Семен Ремезов уже в конце XVII века, но его атласы достаточно подробны — с реками, местами переволок и прочим. В 1669-м Ремезову, кстати, было 37 лет, но он вместе с родителями и семьей сидел в ссылке в городке Березове — это на Оби и чуть южнее Северного полярного круга.

[2] Дединово — сейчас это село входит в муниципальный округ Луховицы Московской области, и сейчас никаких верфей там, разумеется, нет. Опыт с «Орлом» оказался единственным в истории этого населенного пункта.

Глава 11

Грозный флот цесаревича

Мой флот выглядел очень грозно. В него входило полтора десятка разномастных суденышков, вытянувшихся по Клязьме в длинную вереницу. Они были чем-то похожи — острые носы, корма с транцем, лавки для десятка гребцов, по пять с каждого борта, настилы спереди и сзади, мачты, паруса на которых сейчас были убраны и сложены вдоль. На двух были даже какие-то сарайчики на корме — узкие и длинные, но с окнами, затянутыми всё тем же уже поднадоевшим слюдяным стеклом. Всё это хозяйство моя армия и её главнокомандующий князь Трубецкой называли стругами — хотя по мне они больше были похожи на шлюпки-переростки.

Вооружение, правда, подкачало. Выделенный раннее фальконет мы поставили на передовой струг на специальный вертлюг; ещё две такие же пушчонки были установлены на одной лодке в середине и в конце. Трубецкой уверял меня, что это «мощь», и что нашему флоту никто не страшен. Я сомневался — особенно после пробных стрельб, когда орудийный наряд сумел попасть в мишень на берегу лишь с третьей попытки, но старался свой скепсис держать при себе. В конце концов, каждый струг нес по полтора десятка стрельцов со всеми принадлежностями, так что да — в сумме наш залп был внушительным. Правда, заряжалось это хозяйство долго, но время подумать над тактикой у нас было.

Позади основной ударной силы телепались — я долго старался, но другого слова так и не придумал — два судна, которые местные аборигены называли дощаниками. Это были грузовые баржи — в длину они вряд ли превышали те же струги, но в ширину были раза в три больше. Ещё при погрузке я выяснил, что в них влезает пять тысяч пудов — то есть тонн восемьдесят в привычных мне единицах измерения, — и, кажется, на них действительно погрузили примерно столько. Во всяком случае, телег с припасами было много.

Часть груза занимала наша артиллерия, которая на воде была простым балластом — десять шестифунтовых пищалей, которые смотрелись грозно, но немного беспомощно. Из них я стрелять не стал, поверив на слово нашему артиллерийскому начальнику — дьяку Ивану Елагину из Пушкарского приказа. Дьяк этот мне не очень глянулся — был он напыщен и горд оказанной ему честью, своих гонял в хвост и гриву, а на всех остальных поглядывал свысока. На меня тоже, но мы, слава богу, пересекались очень изредка, даже на привалах пушкари вставали отдельным лагерем чуть в стороне от нас. Ну а на воде нам и встретиться было негде — Елагин плыл на одном из дощаников вместе с подчиненными, а мне достался один из стругов, сарайчик на котором был побольше.

В принципе, сарайчик меня спасал. Внутри было что-то вроде ложа, на котором можно было хоть немного расслабиться, а если открыть окно, но и воздух был свежий, с запахом реки. Но всё равно большую часть дня я проводил на палубе, наблюдая за однообразными берегами и за рутинной работой команды, которая вряд ли могла надолго заинтересовать взыскательного зрителя. Путешествие по воде — лишь в теории хорошо, на практике это девяносто процентов скуки. Остальные десять процентов занимают привалы на берегах, когда можно прогуляться чуть дальше, чем разрешенные мне пять метров скрипучего настила.

Да, мой флот выглядел грозно. Если не знать про то, что как раз в этом году во Франции спустили на воду линейный корабль под названием «Солей Рояль» — «Королевское Солнце». Три орудийные палубы, сотня пушек самого разного калибра — от огромных 36-фунтовых до скромных 6-фунтовых, — которые выдавали бортовой залп весом в полтонны, сносивший всё на своём пути. Мои пятнадцать стругов с тремя фунтовыми фальконетами на этом фоне смотрелись не просто бледно. Честно говоря, они и вовсе никак не смотрелись. Утешало лишь то, что никакой «Солей Рояль» в Клязьму не влез бы при всём желании.

* * *

— Опять задумался, царевич? И о чем на сей раз?

Трубецкой легко присел рядом со мной на дощатый настил, тоже свесив ноги в яму для гребцов. Он на удивление легко переносил наш поход — мне сначала казалось, что он будет проявлять боярский норов, но пока новый чин на нем не сказался, хотя и радовал. Но эту радость я понимал — формально молодой князь выбрался на самую верхнюю доступную ему ступень в государственной иерархии, а дальнейшая его карьера была ограничена доступностью руководящих должностей в различных приказах, причем не всех, а избранных — например, приказа Большого дворца, который сейчас держал его двоюродный дед, или Посольского приказа. Ещё можно было отличиться на войне, но прямо сейчас никаких войн не планировалось, а усмирением Украины занимались совсем другие люди, которые вряд ли допустят Юрия Петровича к дележке этого сладкого пирога. Так что он уже увидел все плюсы работы со мной, а если выгорит наша афера с Разиным — он станет более лояльным и к другим моим затеям. Да и деньги ни для кого лишними не бывают, даже для таких магнатов, какими были Трубецкие.

— О народе, — ответил я. — Я всегда думаю о народе. Думаю, душ триста-четыреста надо в Преображенское, чтобы нормальное село там делать.

Шутку эту я повторял уже не раз, хотя шуткой это было только на первый взгляд. Я знал, что Преображенское село вскоре появится — просто по логике развития событий, ведь дворец царевича в его уделе не может стоять в чистом поле. И так вокруг этого дворца появилась некая хаотичная застройка, пока в единичных экземплярах — и этот процесс стоило возглавить, чтобы его хаос не захлестнул все мои владения. Я всё ещё не отказался от идеи устроить из этого села некий аналог Немецкой слободы с каменными домами и мощеными улицами, хотя и понимал, что всё будет упираться в деньги. Впрочем, на деревянные срубы средств у меня хватит, даже если Разин и его казаки вообще ничего из Персии не утащили.

— Хех, — крякнул князь. — Целую слободу собираешься поставить? Ещё и стрельцов рядом посетить — так и городок получится. Только если тын надумаешь строить — предупреди, я загодя государю сообщу, что ты бунт замыслил.

Укрепления в предместье Москвы действительно могли понять по-всякому — и, скорее, в нежелательную для меня сторону. Впрочем, об этом я даже не думал — в век пушек строить крепость надо с умом, а это — дополнительные деньги, которых и так не быо.

— Не хочешь стать честным рокошником? — усмехнулся я. — Ладно, пошутили, давай лучше о деле. Я действительно думал о народе. Сколько человек живет на Руси?

Трубецкой надолго задумался. Вопрос был и в самом деле непростой. Первую документированную перепись российского населения провел всё тот же неугомонный Петр, но и она была неполной, не подушной, а подворной. Ученые предполагали, что в результате составления Ревизских сказок насчитали примерно семнадцать миллионов. Сколько жило народу на территории Руси сейчас, сказать сложно — в разных источниках разброс был от десяти до тринадцати миллионов. И нельзя сказать, что Алексея Михайловича этот вопрос не интересовал — интересовал и ещё как, ведь население — это налоги и сборы, это наполнение казны и прочие сопутствующие дела. Но сейчас худо-бедно учитывали боярские и дворянские роды, а также всякий служивый люд — из них верстали войско, в том числе и поместное, а это тоже было важно. Крестьян считали дворами, но делали это там, где они не прятались, а лесов в стране было много — я бросил взгляд на заросшие берега Клязьмы, — так что мест, где укрыться, хватало. А некоторые ещё и на Дон убегали, и никто, даже казачья старшина, не мог сказать, сколько и где живет голутвенных казаков, а все реестры касались только тех, кто давно зарекомендовал себя и считался домовитым. Ну а что творилось на Урале и за Уралом — вообще было землей неизвестной, оттуда и вести доходили через пень-колоду и недостаточно быстро. Впрочем, какой-то хлипкий учет вёлся и там.

— Не знаю, — признал Трубецкой. — Спроси что полегче, царевич — про наши вотчины, например, про это смогу сказать, а за всю Русь не скажу.

— Знаю, Юрий Петрович, знаю, — кивнул я. — В этом-то и беда. Даже не в повинностях дело, хотя и это тоже важно. Вот в Швеции, например, организовали войско по призыву — столько-то человек должны выставить одного стрельца. Для этого король шведский должен точно знать, где и сколько человек у него живет, ведь от этого зависит, на какую армию он может рассчитывать, сколько ей нужно будет ружей, сколько пороха, сколько мундиров пошить надо. А он знает — и может планировать свои действия. Много в этом году набрали, много ружей заготовили — значит, можно и Польшу воевать. Мало собрали — сидим дома, маршируем и тренируемся. А у нас? Сколько мы наберем поместной конницы, случись такая надобность?

— Да полков двадцать уж соберем, — он задумчиво почесал в затылке. — Всегда собирали.

— Именно. Всегда собирали. И мы, и отцы наши, и деды, и прадеды, — сказал я. — Со стрельцами, с полками нового строя и рейтарами будет тысяч пятьдесят или около того. А в Европе уже ходят армии по сто тысяч. Чуть промедлим, перестанем двигаться вперед — и эти орды уже не промеж себя драться начнут, а к нам придут.

Мы помолчали.

— Царевич, ты хочешь всё войско на новый строй перевести? — наконец спросил Трубецкой.

* * *

В принципе, русская армия пока справлялась со своими обязанностями. На Руси имелось солидное по размерам стрелецкое войско, были и полки нового строя, от рейтаров до гренадеров. Не так давно Россия по очкам вничью отвоевала со шведами, которые своим Потопом запугали поляков до невменяемости, да и самих поляков мы сумели победить в войне, которая длилась полтора десятилетия. Ну и Сибирь, где казаки малым числом гоняли многочисленные дикие племена и отважно давали отпор даже китайцам. Там мы, кстати, уже добрались до Тихого океана, а Семён Дежнёв уже нашел мыс, который потом назовут его именем.

Вот только собственная современная армия — это безумно дорогое удовольствие, которое постоянно натыкалось на дыры в казне, недостаток мастеров и отсутствие доброго железа. В Пушечном приказе не могли выдать потребное количество орудий, а мне, например, они спихнули тот неликвид, который в войско брать категорически отказывались — перетяжеленные, разнокалиберные пищали там были попросту не нужны. Это для моих целей подходили и такие, в конце концов, мне их по дорогам не таскать, а всего лишь покатать на местных баржах. А армия требовала полковые пушки — аналог шведских трехфунтовок, которыми король Густав II Адольф едва не покорил всю Европу. Но на этот подвиг русская литейная промышленность была неспособна — она выдавала двух- и трехфунтовые «длинные» пищали, но таскать их по полю боя было тем ещё развлечением. Да и не было в том нужды — стрельцы в линиях не воевали никогда и не собирались этого делать в будущем. Всё те же традиции, которые в данном случае шли во вред всей стране.

Конечно, сейчас было не самое лучшее время для реорганизации армии, хотя именно этим занимались все страны Европы. Но им было можно — у них имелись колонии, развитая торговля и много денег. У России ничего этого не было, так что тратиться на эксперименты мы не могли. Но и ждать начала следующего века, когда тактика и вооружение армий придет в некоторое равновесие и превратится в норму на последующие сто лет, мы не могли. Стоит дать слабину — сразу же найдутся желающие попробовать нас на зуб. Не шведы — так поляки, не поляки — так крымские татары.

Я, конечно, знал, что образцом для всех станет как раз шведская армия второго Густава Адольфа. Линейные баталии и батальонные колонны с легкими фузеями, полковые пушки, обязательные каре против кавалерийских атак, налаженное взаимодействие разных родов войск. Петр со своими потешными полками столкнется с этими достижениями европейской военной мысли через тридцать лет под Нарвой — и проиграет с разгромным счетом, чтобы потом буквально за год-два пробежать тот путь, который у шведов занял десятилетия. Но нашей стране к этому не привыкать, хотя мне не хотелось очередной гонки за лидером. Сейчас у России был некоторый запас времени, хотя я подозревал, что очень небольшой. Как только мы задумаем недоброе, кто-нибудь захочет нас остановить.

И с пушками что-то надо было делать. Например, было очень плохо с артиллеристами — кто-то умел стрелять, кто-то нет, централизованного обучения не было, нужного количества мастеров тоже. Спасались наемниками из Европы, где сейчас многие кампании остались не у дел, но они стоили серьезных денег. Не зря первое, что сделал Петр после поражения под Нарвой — создал артиллерийскую инженерную школу. По-хорошему, эту школу надо создавать прямо сейчас, но мне нужно было обосновать эту идею перед царем. Я надеялся, что после этого похода смогу доказать Алексею Михайловичу необходимость подобных развлечений.

— Да бог его знает, как лучше, Юрий Петрович, бог его знает, — я безразлично пожал плечами. — Только у меня чувство, что мы пытаемся кого-то догнать, а этот кто-то слишком для нас быстр, и об этом стоит поразмыслить отдельно. Но нам нужно знать, сколько в России живет народа, и понимать, как этот народ быстро превратить в регулярную армию.

* * *

Брать из Москвы всех выделенных нам стрельцов мы не стали. Трубецкой с Дорманном что-то посчитали, прикинули — и вышло, что быстрее будет отправиться малым отрядом в две сотни стрельцов, а недостающих набрать по дороге.

«Чем больше караван, тем медленнее он идет», — рассудительно пояснил голландец, и с ним был вынужден согласиться даже князь.

Вот пушки мы взяли все — десять штук, вместе с уже готовыми лафетами, а также с запасом ядер и пороха. Хозяйство вышло тяжелым, так что под него и был выделен целый дощаник, который заодно вёз и полсотни пушкарей — в тесноте, да не в обиде.

А обычных стрельцов решили набирать в Нижнем и в Казани — и там же ещё конных татар с баржами взять. Царское повеление в эти города ушло, так что каких-то проблем я не ожидал. К тому же по данным Разрядного приказа в Царицыне сидели четыре стрелецкие сотни при четырех пушках — с учетом нашего флота это была грозная сила, которая должна была смести ватагу Разина, если та вздумает не подчиниться прямому приказу. Ну и в Астрахани кое-что имелось — ещё в прошлом году гарнизон этой южной крепости был увеличен до четырех полных приказов, а это без малого четыре тысячи воинов с мушкетами.

В общем, по моему разумению, у Разина не было перед нами ни малейшего шанса. И хотя царь напоследок пенял мне, что я решил идти сам воевать, но я не поддался на его уговоры. Конечно, сейчас такое время, что всяким царям и королям вовсе не обязательно было идти впереди войска на лихом коне — для этого генералы и полковники имелись. Но я считал, что какая-никакая слава мне не помешает — правда, я не был уверен, что слава победителя Разина мне нужна.

Да и сама идея путешествия по Русскому царству мне импонировала — хотелось посмотреть, как всё происходит на самом деле, а не в учебниках истории. Впрочем, я уже прожил в этом времени несколько месяцев и точно знал, что жизнь тут примерно такая, как и в конце XX века — за исключением деталей. Но в моих силах было сделать так, чтобы всё было чуть более похожим.

Картошку мне купец Мейерс привез — не затребованные двести пудов, конечно, но пару мешков, что обнаружились у его знакомого, смог подкинуть. Картошка эта действительно напоминала «земляные яблоки» — то есть была мелкой, зеленоватой и желания тут же отправить её на сковородку не вызывала. Но я всё же попробовал. Почистил штук двадцать клубней на кухне, удивившись толщине кожуры и изрядно переполошив дворцовую прислугу, затем сварил их в соленой воде, залил постным маслом и посыпал луком. Получилось вполне приемлемо — если, конечно, не обращаться внимания на то, что после очистки клубни размером были как крупный горох.

Трубецкой, кстати, мои кулинарные способности не оценил, хотя и отметил, что блюдо получилось съедобным. Впрочем, я решил ещё раз попробовать по осени, когда созреет мой урожай, на который я, правда, особо не надеялся.

Мы и так опоздали с посадкой — родители, которым в начале девяностых перепали стандартные шесть соток под Шатурой, сажали на своей фазенде исключительно картошку, потому что с ней и проблем меньше, и если украдут — не так жалко. Разумеется, меня тоже привлекали в качестве бесплатной рабочей силы, так что я таскался с лопатой и тяжелыми мешками по электричкам и переполненным желтым «скотовозам», вскапывал и боронил давно непаханую целину, засыпал её пеплом от сожженных веток и сажал картошку на необходимую глубину. Делали мы это на майские праздники, вместо отмененной новой властью демонстрации.

Мне пришлось заниматься картошкой уже в конце мая по нынешнему стилю — то есть фактически уже в июне, если считать по григорианскому календарю. Управляющий в Черкизово выделил мне сотку земли, прямо рядом со своей усадьбой — хотел и больше, но я отбился. Местные крестьяне под моим наблюдением всё вскопали и разрыхлили, просыпали лунки золой и смогли посадить клубни примерно так, как и положено по классике.

Самое главное, правда, начиналось уже после моего отъезда, так что пришлось назначать крайнего, то есть авторитетного наблюдателя из царской семьи. Им стала сестра Алексея Евдокия — двадцатилетняя девица, которая переносила проживание в Преображенском хуже всех, а потому отличалась почти несносным нравом. Но меня она худо-бедно слушалась, внимательно разглядывала нарисованные мною картинки с изображением картофельного куста, обещала следить, чтобы вокруг них не было сорняков — не сама, конечно, а с помощью специально обученных людей. Ну и поклялась, что раньше начала сентября никто кусты с цветами срывать не будет, как бы они не были красивы. Заодно я научил Евдокию, как проверять готовность картошки к уборке урожая — и призвал её не бояться испортить несколько кустов.

В общем, я мог надеяться, что к моему возвращению у меня будет понимание того, насколько затянется внедрение картошки в российские реалии второй трети семнадцатого века. Я рассчитывал управиться лет за десять — если, конечно, Бог даст, и я смогу выжить после неведомой хвори, которая должна отправить моё тело на тот свет.

Глава 12

Пороховой заговор

Нижний Новгород встретил нас дикой суетой на воде и какой-то посконной тишиной на высоком холме, на котором стоял Кремль. Я когда-то бывал в этом городе — он тогда ещё назывался Горьким, — но с такого ракурса мне его видеть не доводилось. Что-то похожее на мои воспоминания было, конечно — кирпичные стены, спускавшиеся к самой воде, два заметных съезда, по которым вверх и вниз тянулись вереницы телег. Вот только в самом Кремле, кажется, был застроен каждый квадратный метр — с обрыва холма смотрели бревенчатые дома и одинокий скромный дворец, который, видимо, был домом местного воеводы, князя Максима Ивановича Нащокина, какого-то дальнего родственника Ордин-Нащокина. Я об этом не подумал, а вот Трубецкой озаботился — и взял у главы Посольского приказа письмецо к местному представителю его рода.

Суета у берега стояла знатная — там вроде даже была очередь на загрузку и погрузку, все торопились, мы проплыли мимо пары громких скандалов с посыланием оппонентов по какой-то матери и хватанием друг друга за бороды, а ещё в одном месте группа товарищей сосредоточенно кого-то лупила. Поднятый местными обитателями крик сливался в один неясный шум, разобрать в котором отдельные слова было невозможно.

Для нас было выделена отдельная стоянка чуть дальше, примерно в том месте, где в будущем будет построена грандиозная Чкаловская лестница, а сейчас имелся лишь покрытый свежей травой крутой склон. Там же стоял и Орёл' — он сумел преодолеть все сложности плавания по Оке и прибыл за несколько дней до нас, хотя несколько раз садился на мель и потерял свой единственный якорь. Мы же дошли более удачно — даже мели счастливо избежали; я благодарил Провидение и лоцмана, которого где-то откопал Трубецкой — глубокого старичка, который рулил передовым стругом, а на попытку завязать разговор лишь низко кланялся, называл меня боярином и соглашался со всем, что я скажу. Его хитрость я раскусил всего лишь с третьего раза, после чего оставил этого лиходея в покое — кажется, к облегчению князя, который не знал, что я пытался выспросить. Я же всего лишь думал ещё и о Навигацкой школе, а также об учителях, которые будут учить будущих учеников. Но этот старичок явно не подходил на роль учителя, хотя на практике мог серьезно поднатаскать будущих гардемаринов.

Он и ушел также, называя меня боярином и благодаря за выплаченные в виде премии пятьдесят копеек. От путешествия по Волге этот дедок ещё в Мытищах отказался наотрез — реки, мол, не знаю, — и от помощи в возвращении обратно тоже. Так что он просто спустился на берег и как-то споро затерялся в толпе. Трубецкой предположил, что он простой наймется на какой-нибудь караван, которые постоянно шли в сторону Москвы — такие специалисты были очень востребованы.

А «Орёл» мне понравился. Изначально это был, если я правильно помнил, голландский пинас — достаточно мощное судно, способное и в линии постоять при случае, вооружение это позволяло. Конечно, русский вариант был чуть скромнее, но у него палуба четко делилась на четыре части, причем в третьей четверти можно было установить дополнительные пушки, увеличивая и без того избыточный для Волги и Каспия вес бортового залпа. Штурвала, правда, не было — на кормовой надстройке имелся длинный рычаг румпеля; я не стал это комментировать — возможно, для речных судов это нормально. Хотя более вероятным был тот вариант, что голландцы отдали «диким московитам» устаревший, но более простой и надежный проект, который было сложно сломать, а починить, наоборот — легко.

Но больше всего меня порадовал флаг, который гордо развевался на передней мачте «Орла» и на его корме — три полосы белого, синего и красного цветов с вышитым в середине золотым орлом. Я вспомнил споры, свидетелем которых был ещё студентом — многие в один голос утверждали, что новый российский флаг, сменивший красный кумач над московским Кремлем — давняя традиция нашего государства. Другие считали, что это всего лишь торговый флаг, который не стоит делать государственным. Правда, с доказательствами у обеих сторон было так себе — одни предположения, но я склонялся к тому, что какие-то исторические свидетельства существования российского триколора всё же имеются. И вот сейчас я воочию убедился, что оказался на правильной стороне того спора. [1]

Меня это почему-то необычайно взбодрило, и на борт «Орла» я взбирался с неким странным чувством причастности к чему-то великому. И даже растрогался, когда увидел выстроенную команду — отдельно голландских моряков, отдельно — стрельцов — и бравого капитана Давида Бутлера, который, кажется, очень гордился тем, что его корабль выглядит больше любого другого корабля на рейде Нижнего Новгорода.

Я не выдержал — и отдал честь, приложив руку к своей шапке с богатой отделкой. И мне было плевать, что этого жеста в это время ещё не было.

* * *

— Господин капитан говорит, что запасы на судне позволяют хоть сейчас отправляться в путь, только с пороховым зельем сложности…

Бутлеру было на вид лет тридцать с небольшим, был он бородат, но без усов, округл и выглядел слегка чванливым. Именно он по договору набирал команду для корабля в Голландии, а в Россию попал где-то за пару месяцев до первого плавания «Орла», так что с русским у него был полных швах, он успел выучить только матерные слова, да и те произносил с неизбежным акцентом. Поэтому ему от щедрот Посольского приказа выдали персонального переводчика, который в целом обеспечивал коммуникации между голландской и русской частями команды фрегата.

Зато с Густавом Дорманном они быстро нашли общий язык и долго беседовали на своем голландском, пока я кашлем не привлек их внимание к царственной особе, которая дожидается в непосредственной близости. Они даже изобразили смущение и раскаяние, но не слишком ярко выраженное. Впрочем, я не стал как-то это отмечать, а предложил перейти к делу — тогда-то и прозвучал краткий отчет о состоянии «Орла» и его готовности к дальнейшему походу.

Мы беседовали на высокой корме, в стороне от толстого рычага руля, сейчас плотно привязанного к палубе. Кроме меня, Трубецкого, переводчика и собственно Бутлера компанию нам составил его первый помощник Ян Стрёйс, которого представили как специалиста по парусному хозяйству. Насколько я разобрался — этот Стрейс заодно был и кем-то вроде боцмана, да и вообще занимался обширным хозяйством «Орла». Он как раз русский знал относительно хорошо — жил в Дединово последний, самый сложный год строительства, и сумел как-то освоиться в сложных отношениях нищих подьячих и попавших в их руки казённых денег. Собственно, именно благодаря ему корабль не утонул сразу после выхода со стапелей, а своим ходом прошел по Оке, добрался до Нижнего Новгорода и был готов двигаться дальше. Меня даже его короткая биография заинтересовала — он бывал в таких местах, от одних названий которых у местных обывателей должно было сносить крышу. Но субординация есть субординация, поэтому сейчас говорил в основном капитан, а Стрейс отделывался небольшими уточняющими комментариями и поправлял переводчика в каких-то узкоспециальных терминах, которые мне важными не казались. [2]

Но порохового зелья это не касалось — я был уверен, что стрелять «Орлу» придется, так что запас у нас должен быть хороший. Для себя я выбил столько, сколько смог — а мог я много, поскольку имел за плечами поддержку царя и Ордын-Нащокина. Но если придётся делиться с фрегатом, то всем достанется понемногу, а меня это не устраивало.

— А что воевода? — уточнил я. — Неужели отказывает?

— О, Максим Иванович очень дружелюбный человек, он и сам приезжал на корабль, очень восхищался, меня принимал в своей крепости, — ответил через переводчика Бутлер. — Он даже кушанья и напитки присылает ежедневно и в изобилии, так что в еде мы не нуждаемся. Но как только речь заходит о порохе — он тут же уверяет, что у него лишнего нет, что он ничего нам выдать не может, хоть режь его.

Последние слова Бутлер от чувств даже произнес по-русски — видимо, это выражение он уже освоил и понял его значение.

— Резать? — задумчиво сказал Трубецкой. — Можем и порезать, государь нам такое разрешение выдал. А сколько нужно зелья?

— Пудов с тысячу ещё, сейчас на три залпа полных есть, а так и на более долгий бой хватит, — вмешался Стрейс. — Я же прав — мы собираемся воевать?

Я задумчиво кивнул.

— Так точно, господин Стрейс, мы собираемся воевать. Поэтому порох у вас будет, в потребном количестве. Думаю, потом мы что-то добудем и у воевод в Казани или Царицыне. Но на Царицын надежды мало — сама крепость невелика, так что запаса там большого может и не быть. Но у вас будет, чем стрелять. И я найду, по кому.

Моя речь их обоих впечатлила.

— Рад служить вашему высочеству, — сумел выговорить Бутлер и спросил почти по-русски: — Вы есть взять «Орл» как флагман?

Я не сразу понял, о чем речь и вопросительно посмотрел на остальных участников разговора.

— Капитан спрашивает, вы дальше поплывете на «Орле»? — уточнил Стрейс.

Думать мне не пришлось. Ещё при виде корабля, горделиво стоящего на рейде Нижнего, я решил обосноваться именно на нем. Ну а потом оказалось, что и каюты там имелись в нужном количестве, и каждая из них размерами превышала тот сарай, в котором я размещался на струге. А плыть нам оставалось почти месяц, причем в отрыве от цивилизации, так что я очень хотел, чтобы моё путешествие прошло в относительно комфортных условиях — кажется, я слишком избаловался за месяц проживания в настоящем дворце.

— Да, конечно, — ответил я. — Было бы логично сделать флагманом нашего флота самый крупный корабль.

Бутлер выслушал перевод, кивнул, а потом разразился длинной речью на голландском.

— Господин капитан спрашивает, какой флаг необходимо вывесить в знак пребывания на борту сына государя, — это переводчик.

Я когда-то знал, что на флоте было очень много традиций, как бы не больше, чем у стрельцов, причем некоторые из них логичным объяснениям не поддавались. Но про флаг полностью забыл, хотя читал в книжках о море. Это как раз была одна из традиций — например, если какой-нибудь адмирал выбирал корабль для своего пребывания, то на мачте поднимался соответствующий флаг. Правда, кажется, в этом случае обходились без персонализации — не всякий адмирал оказывался удостоен собственного герба и прочих подобных регалий. Но в случае представителя царской семьи… Черт, я понял, что понятия не имею, как поступали в этом случае. Вроде бы для императора поднимали императорский штандарт, а вот как было, если на борту находился член обширной императорской фамилии? Или наследник трона?

Правда, сейчас с флагами вообще было туго — для «Орла» Алексей Михайлович придумал вот этот триколор, который пережил своё время и стал в отдаленном будущем флагом всего государства. У царя были какие-то штандарты, но про царевича никто не подумал — да и то, этих царевичей сейчас четыре штуки, каждому свой флаг изобретать непродуктивно. Так что я решил импровизировать.

Я посмотрел на голландцев, которые с нетерпением ждали, что я отвечу.

— Господа, каких-то указов про такую ситуацию не существует, — сказал я. — У нас и флота достойного до настоящего времени не существовало, так что мы вольны поступать по нашему разумению. Посему пусть будет так: белое полотнище, на нем от угла до угла косой андреевский крест синего цвета. Поднимать на… — я вопросительно посмотрел на моряков.

— Фок-мачта? — первым догадался Стрейс.

— Да, именно, простите, господа, но я плохо разбираюсь в морских терминах, — чуть улыбнулся я. — Поднимать оный флаг на фок-мачте, ниже морского флага, когда на борту находится представитель царской династии, — я немного подумал и добавил: — Если государь почтит «Орел» или другие корабли своим присутствием, то он сам и распорядится, каким штандартом об этом сообщать. Понятно?

Разумеется, мне потребовалось нарисовать эскиз флага, чтобы не было разночтений, что такое «косой андреевский крест от угла до угла». Хлопчатобумажной материи — или киндяков на местном — «черчатых, белых и лазоревых» цветов на «Орле» имелось с запасом, ну а шить матросы умели хорошо. Раз с парусами управлялись, то с каким-то флагом точно управятся. Они, вон, даже двуглавого орла изобразить сумели, пусть и страшненького.

* * *

Сразу попасть в город не получилось — надо было отправить гонца к воеводе, дождаться, пока на берегу всё подготовят к моему прибытию, а потом трястись на неуклюжем возке наверх, к кремлю, причем не просто так, а в сопровождении городовых стрельцов, которые разгоняли торговые телеги и любопытных горожан. Так мы и оказались на главной площади местного Кремля — небольшом пятачке, зажатом между Архангельским собором и дворцом воеводы. Я выбрался из возка, поклонился в сторону собору, широко перекрестился — такие жесты в этом времени ценились, хотя всё моё естество от них переворачивалось. Всё же даже двух месяцев, проведенном в этом богомольном времени, оказалось мало, чтобы превратить меня в набожного человека. Но внешне я старался всё соблюдать, как полагается.

Воевода со своими сотрудниками встречал меня у крыльца собственного дворца. Это были относительно скромные по сравнению с московскими двухэтажные палаты из красного кирпича, которые по здешней моде выкрасили белой краской. Я собирался задержаться здесь на пару дней, не больше — переживал, что что-то нас остановит на непредсказуемой Волге, и мы упустим Разина. Конечно, потом его можно найти и на Дону — наверняка он снова встанет лагерем у Паншина городка, но этот вариант я даже всерьез не рассматривал. Поссориться с казачьей старшиной в случае открытых боевых действий на Дону было легче легкого, и никакой Ордин-Нащокин ситуацию исправить не сможет.

Но проблема с порохом требовала разрешения.

Мы с местным Нащокиным раскланялись, он представил мне своего второго воеводу — то есть заместителя — Ивана Борисовича Чернеева. Про Чернеева мне вкратце рассказал Трубецкой, который был в курсе судьбы этого худородного дворянина. Младший сын небогатого помещика ничего не получил в наследство от отца, сложившего голову на Смоленской войне, но как вошел в возраст и стал новиком — его сделали подьячим и объезжим головой в Москве. Должность выглядела крутой — по меркам конца двадцатого века этот человек руководил одновременно районным отделом милиции и районной же пожарной частью. Правда, работал Чернеев не в центре, а на окраине — он следил за порядком в районе Сретенки, где сейчас обитали стрельцы, печатники и пушкари. На этой должности он особо себя не проявил, но и не воровал безбожно, всё делая в меру, поэтому спустя двадцать лет его и отправили в провинцию, заместителем к знатному боярину — кто-то должен и настоящее дело делать, а не только пузо надувать. В истории, кажется, этот Чернеев, который уже стал дьяком, не сохранился — разве что в истории Нижнего Новгорода, но я её слишком подробно никогда не изучал. Они с Нащокиным, кстати, были чем-то похожи — оба высокие, дородные, бородатые, а издалека их отличить можно было только по шапкам — горлатную боярскую ни с чем другим не перепутать.

— Добро пожаловать в моё скромное жилище, — Нащокин изобразил поклон. — Откушай, чем Бог послал!

Я представил, что нас ждет пир на несколько часов, и содрогнулся. Что такое местное гостеприимство, я уже представлял слишком хорошо — с такими пирами никакие отравители не нужны, человек сам помирает от постоянного переедания.

— Погоди, Максим Иванович, — я двумя руками взял боярина за плечи, хотя в моем исполнении это смотрелось, скорее, смешно. — Сначала о делах. Был я сейчас на «Орле», капитан жаловался, что порохового зелья ты ему в достатке не отсыпал. Как же так? Неужели государева грамота тебя миновала?

Нащокин чуть пошел пятнами.

— Так ведь, царевич, нету того зелья, совсем нету, вот те крест! — он трижды мелко перекрестился. — В мае, как вода спала, пришли воровские казаки с Ветлуги, караван торговый разграбили, всё начисто вынесли, а купцов и их слуг побили смертным боем. Вот мы и отправили стрельцов, чтобы попугать их…

— И как, попугали? — спросил я, уже примерно зная ответ.

— Да разве их найдешь⁈ — всплеснул руками воевода. — Они же не дурни какие, чтобы возле реки сидеть, в лесах у них деревенька, они станицей её называют, струги туда затащат — и ищи их да свищи. Один отряд сумели поймать — бой был целый, да и со стен обстреливали, вот и ждем, когда в приказе новое зелье сделают.

В общем, палили в белый свет, как в копеечку, ни в кого не попали, но в отчетах всё будет красиво — столько-то пороху сожгли, износ пищалей такой-то, посмотри, царь-батюшка, как мы за жизни православные радеем, подкинь нам ещё монет, а то изнищали вконец.

Воровали в этом времени все, через кого проходили государственные деньги. Воровали весело, почти без выдумки и беззаботно — просто присваивали присланные копейки себе, а дело оставалось невыполненным. Этих казнокрадов ловили, даже вешали иногда, но Алексей Михайлович явно не собирался создавать некую программу по борьбе с коррупцией — так и без дьяков с подьячими остаться можно, не говоря о том, что в воровстве и бояре замешаны, которых трогать сейчас нельзя ни под каким соусом, только отослать в дальнее поместье, лишив должностей.

Это наследие долго разгребали следующие Романовы, но так до конца и не разгребли, казнокрадство сопровождало всю династию до самого её бесславного конца. И я лично не представлял, как с этим бороться на государственном уровне. Но вот прямо сейчас — знал.

— Максим Иванович, а сколько пудов пороха лежит сейчас в городском арсенале? — вкрадчиво спросил я.

Он растерялся — я был уверен, что Нащокину до таких мелочей и дела не было. Скорее всего, он и сам не знал, были ли в реальности стычки стрельцов с речными пиратами, но советчики донесли, что зелья пожжено уйма, и надо бы у царя запросить ещё денег на восполнение. Думаю, они уже и распланировали всё, и даже решили, мешочек какого размера удовлетворит боярина, чтобы он не лез, куда не надо.

— Иван Борисович, может, вы подскажете? — я всем телом повернулся к Чернееву.

Тот стушевался, покосился на Нащокина и нехотя выдавил:

— Тысяч двадцать пудов есть, царевич… По наряду это на артиллерию на стенах и на стрелецкие пищали потребно, меньше нельзя.

Нижний Новгород когда-то находился на самой передовой линии в непрекращающейся много лет войне с Казанским и Астраханским ханствами. Но как Иван Четвертый по прозвищу Грозный подчинил эти ханства, Нижний оказался как бы в тылу. Город нашел себя в торговле — та же Казань так и не стала большой перевалочной базой для товаров из Каспийского моря или из Сибири, а вот Нижний — смог. В XIX веке ещё и железная дорога вмешалась, она долгое время заканчивалась именно здесь, на слиянии Волги и Оки, что дало такой импульс местной торговле, что она даже с московской могла соперничать.

Ну а защищаться сейчас было не от кого — разве что от тех самых воровских казаков, сиречь обычных разбойников, которые грабили всех подряд, на кого хватало сил. Насколько я знал из памяти царевича, эти разбойники не раз обсуждались на Боярской думе, места их обитания были в первом приближении известны, но с лесами Нащокин как раз не врал. Найти этих варнаков в чаще было тяжело, а победить — практически невозможно, нужна настоящая армейская операция, на которую у России в последние двадцать лет ресурсов не было. Чуть позже за дело возьмутся сами купцы, которые получат послабление от государства за такую помощь, но пока они лишь платили кровавый налог, не зная, чем закончится их плавание — большой прибылью или смертью.

Пушки, стоявшие на стенах нижегородского кремля, помочь в этом деле, конечно же, не могли — они для этого и не предназначены. Но государева роспись — это документ, пусть он и составлен чуть ли не при том же Грозном. А в этом документе четко сказано, сколько должно быть пушек, сколько при них ядер и картечи, и на сколько залпов припасено порохового зелья. И попробуй воевода нарушить хоть один пункт этих писанных при царе Горохе инструкций — накажут, даже на сан боярина не посмотрят. Может, не его самого — но дьяку Чернееву точно не отвертеться.

— Мне нужна тысяча пудов, — сказал я безо всякого выражения. — Вот грамота от государя, которая велит вам оказывать мне всяческое содействие. Сейчас пройдем в ваши палаты, Максим Иванович, и там я напишу собственный указ, по которому вы и выделите мне потребное. Возражать не советую.

Я посмотрел боярину прямо в глаза, и некоторое время мы играли в самые натуральные гляделки. Но потом рядом со мной как-то незаметно материзовался Попов с парой своих подчиненных, и Нащокин явно его узнал — по его лицу было видно, что он в курсе возможностей этих ребят и их полномочий. Так что воевода отвел взгляд и мрачно кивнул. Наверное, мне стоило торжествовать, поскольку я победил. Но это была старнная победа, от которой мне хотелось удалиться на тот же «Орёл» и отдать приказ на выдвижение. Правда, сделать этого я не мог — мой флот, только сегодня прибывший в город, нуждался в пополнении припасов, да и опытного кормчего нам нужно было найти. А будут ли мне помогать в этом местные чиновники после того, как я их в буквально смысле прогнул — бог весть, а я не знал.

[1] Строго говоря, спор не прекращен до сих пор. По одной версии (я взял её за основу), на «Орле» был как раз триколор с орлом; по другой — это был прямой андреевский синий крест, а поля наискосок были белого и красного цветов. Флаг с косым андреевским крестом на белом поле внедрил вездесущий Петр I в 1720-м, хотя в разных вариантах он применялся с начала XVIII века.

[2] Ян Янсен Стрёйс родился в 1630 году, на флот завербовался в 17 лет, плавал в африканские колонии Голландии, на Суматру и Тайвань, был в Сиаме и Японии. В 1650-х он воевал с турками за венецианцев, попал в плен, сумел освободиться, с десяток лет прожил дома, но потом поддался на предложение русских и оказался на «Орле». Правда, старшим помощником его назначил я — в реальности Стрейс был лишь парусных дел мастером, то есть ответственным за содержание и ремонт парусов во время похода. В реальной истории это путешествие снова закончилось для него пленом — в 1670-м он бежал от Разина с несколькими членами команды, был пойман дагестанцами, продан в Персию, откуда его и выкупил какой-то соотечественник. Уже в середине 1670-х он снова был в Москве, где бил царю челом о возмещении убытков, но доподлинно неизвестно, дали ему денег или по шапке.

Глава 13

Учебные стрельбы

С Нащокиным мы всё-таки поладили. Жил я в его палатах, где мне и моим людям выделили целое крыло, столовались вместе, вели какие-то ни к чему не обязывающие разговоры, так что контакт состоялся. Порох на «Орёл» нам отсыпали с запасом — видимо, воевода решил, что с царевичем лучше жить дружно, а не собачиться по такому мелкому поводу.

Жизнь его побросала изрядно — он и с поляками повоевал, и со шведами, и с калмыками — вернее, наверное, с какими-то ногайцами на юге сходился в сече. Своё сидение в Нижнем Новгороде Нащокин воспринимал как временное и надеялся получить должность в месте, более богатом на события. Торговые люди ему, как он признался, изрядно надоели — были они шумны, сварливы и поголовно грамотные, так что постоянно писали жалобы, которые ему приходилось разбирать. А вот платить подати они, разумеется, не хотели — и готовы были спорить за каждую копейку, которая причиталась от них казне. Хитрили, прятали товар, пытались сообразить что-то, очень похожее на то, о чем в мои девяностые писали газеты, но пока всё было слишком примитивно, так что власти справлялись. Я был уверен, что справлялись они с большой выгодой лично для себя, но про это говорить не стал. Тут ещё существовала система кормления — то есть этот воевода буквально воспринимал свою должность в качестве оплаты за лояльность царю и Отечеству. Прямо как в анекдоте про гаишника, который я слышал незадолго до своего попадания в это время — мол, дали пистолет и крутись, как хочешь. Вот Нащокин и крутился.

Справедливости ради — он хоть немного, но пытался упорядочить всеобщий российский бардак, причем оказался в этом весьма изобретателен. Воевода похвалился, что додумался выводить кандальных душегубов на паперть, чтобы те собирали хоть какую-то деньгу, пока их дела рассматриваются в местном приказе. Получалось хорошо по любым меркам — кандальники не сидели целыми днями взаперти, не видя солнца, а заодно обеспечивали свой прокорм и экономили казенные средства. Ещё Нащокин придумал клеймить попавших за решетку специальным пороховым клеймом с надписью «ВОР» во весь лоб; свести эти буквы было невозможно, так что они оставались на всю жизнь. Правда, как он признался, поначалу были ошибки — тогда решили клеймить всех, кого притащили приставы, и пометили несколько человек, которые по разбирательству оказались невиновными. Вышли из этой неудобной ситуации просто — сделали ещё одно клеймо и ставили перед «вор» буквы «НЕ». Я вежливо посмеялся, хотя мне было и неприятно.

А вот сотню стрельцов Нащокин мне не дал — выделил лишь полсотни, но на своих стругах. Я не настаивал, потому что доводы он привел веские. Ещё несколько лет назад в Нижнем стояли два полных стрелецких приказа, но когда началась история с Разиным, один из приказов отправили на усиление в Астрахань, а потом ещё один раздергали по волжским крепостям — в Самару, в Царицын и в недавно поставленный острог на Камышинке. Так что сейчас в городе был неполный приказ на полтысячи стрельцов, причем остались только те, кого даже царь не решился бы отправлять в другое место — пожилые, с ранениями и с многочисленными семьями. Набор, конечно, шёл, но не так быстро, как хотелось Нащокину.

Во время этих бесед боярин, сам того не ведая, сбил меня с первоначального плана перехвата Разина. Из учебников я помнил, что обратно на Дон его ватага переходила по царицынской переволоке — то ли договорившись с тамошним воеводой, то ли просто запугав гарнизон своим количеством, который не решился вступать в бой с флотом из двадцати с лишним стругов, на которых сидело до тысячи казаков. Я больше верил в версию про запугивание — именно так два года назад, перейдя с Дона по верхней камышинской переволоке, Разин спокойно прошел мимо Царицына городка, с которого даже выстрелить по его стругам не посмели. [1]

В принципе, я тех стрельцов и их воевод понимал — когда у тебя под рукой всего две сотни, вступать в бой против противника, обладающего подавляющим преимуществом и умеющего воевать и на суше, и на воде, — форменное самоубийство. Но если бы подобной логикой руководствовали защитники Албазина, не видать России никаких земель по Амуру — в том числе и нерчинского серебра. Да и в целом в истории страны было много примеров сражений против многочисленного врага, и очень редко кто сдавался без хотя бы попытки оказать сопротивление. Поэтому в Царицын я очень хотел попасть, хотя бы для того, чтобы навести в умах тамошних военачальников некое подобие понимания долга служивого сословия.

Но если мой флот начнет маячить у Царицына, то Разин, который быстро узнает об этом от купцов, может обойти мою засаду по волжским протокам и снова воспользоваться камышинской переволокой. Перехватить можно было, но мне в этом случае предстояло играть в угадайку — в низовьях Волга разделялась на множество рек, вполне проходимых для стругов. И по какому из них решит пойти наверх казачья вольница, никто мне подсказать не мог. Поэтому я начал склоняться к тому, что Разина надо ловить прямо у Астрахани,

* * *

На речных пиратов мы наткнулись незадолго до Чебоксар — сейчас этот городок насчитывал меньше тысячи обитателей, был полностью деревянным и отстраивался после очередного пожара. Заходить в него я не планировал. Припасов у нас было много, не так давно мы провели достаточно времени на суше — экипажи сходили на берег по очереди, но, кажется, все остались довольны. В общем, можно спокойно плыть дальше, но разбойники спутали мои планы.

Заметил их впередсмотрящий на «Орле», который сидел на высокой марсовой площадке грот-мачты — я уже выучил много новых слов и почти не путался в их значениях. Правда, этот глазастый парень был голландцем, так что нам пришлось подождать, пока переводчик не расскажет, о чем он так тревожно верещал.

— Говорит, тати напали на крайнюю лодку торгового каравана, на караване начали на веслах уходить, на помощь не идут.

Следует заметить, что движение на Волге было весьма оживленным, при некоторой фантазии можно было даже увидеть приметы автомобильных пробок моего времени. Вниз по течению торговцы шли, стараясь держаться самой стремнины, где скорость воды была самой высокой, а вверх по течению плыли, прижимаясь к берегам. Шли поодиночке, на больших ладьях, где обязательно присутствовала вооруженная охрана, шли в караванах, в которые собирались до сотни стругов и дощаников — этих никто не охранял, наверное, они считали, что разбойников отпугнет само количество. Но судя по всему, защищать друг друга эти караванные купцы не собирались — мол, не меня грабят, и то ладно.

Мы с Трубецким поспешили к борту, туда же прибежал капитан с переводчиком. Правда, я не сразу понял, куда надо смотреть.

— Вон там, царевич, север-север-восток, — Бутлер указал рукой на отставшую от общей вереницы лодочку. — К ней со стороны того берега баркас подошел, его плохо видно, но разбойники уже совершили абордаж…

Я увидел эту лодку, а буквально через несколько мгновений понял, что речь идет не о встрече близких друзей — две фигуры поднялись в полный рост, одна ткнула в другую длинной палкой, и та мешком свалилась в воду. И вроде бы не выплыла.

— Убил, как есть — убил, — Трубецкой перекрестился, и я повторил его жест.

— Мы можем им помочь? — спросил я у капитана.

Тот огляделся по сторонам и покачал головой.

— Никак нет, царевич, река с мелями, мы можем идти лишь по главному руслу, а там мелко, только плоскодонные ладьи или эти ваши баркасы пройдут, — Бутлер указал на струги, первый из которых шел слева от «Орла».

— Князь, не хотите развлечься? — я обернулся на Трубецкого. — Предлагаю взять один струг с пищалью и немного повоевать.

— Это можно, только я один схожу. А тебе надлежит остаться на «Орле», — напряженно ответил он. — Государь…

— Государь не узнает, — улыбнулся я. — Да и опасности никакой. У них, кажется, даже мушкета завалящего нет, одни ножи и копья.

— Копьем тоже можно убить, царевич, — напомнил князь.

— Знаю, — согласился я. — А ещё с неба может упасть камень, который убьет меня наповал. Не придумывай, Юрий Петрович, от копий меня Иваны щитами прикроют.

— Что ж… твоя воля.

* * *

Перехватить пиратов оказалось проще простого. Они, видимо, заметили наши маневры слишком поздно, и мы были метрах в ста, когда двое из них, пытавшиеся, наверное, найти что-то на захваченном судне, перепрыгнули обратно на свою лодку и быстро оттолкнули её, опустив на воду весла. Но весел у них было всего четыре, управлялись с ними двое гребцов, ещё один сидел на носу, а четвертый рулил на корме. А наш струг обладал восемью веслами, причем за ними сидели самые сильные и самые умелые стрельцы экипажа — во всяком случае, так мне пообещал их десятник. Так что наши плавательные средства начали быстро сближаться — и в какой-то момент я понял, что враги не уйдут.

Я поднес ко рту рупор, который по моей просьбе изготовили из медного листа в Нижнем — это был мой вклад в прогресс, местные пока пробавлялись приложенными ко рту ладонями. Впрочем, на приоритет я не претендовал, и если какой-нибудь иностранец уже придумал нечто подобное, я с радостью пошлю ему поздравления. Но капитан Бутлер и его помощник Стрейс смотрели на это приспособление с определенным интересом и даже попросили опробовать. Насколько я понял, им очень понравилось. [2]

— Эй, на лодке! Вёсла в воздух и не двигаться! Оружие не трогать! Работает досмотровая команда русского флота! — закричал я, радуясь самому факту того, что я могу отдавать какие-то приказы.

Меня, разумеется, не послушались — весла на лодчонке, кажется, даже начали двигаться быстрее.

— Десятник, у нас заряжен фальконет?

— Конечно, царевич, всё сделали, как положено. Недавно порох меняли.

Это тоже было моё изобретение. Держать заряды в пушках сейчас было не принято — особенно на воде, поскольку порох набирал влагу и потом просто не воспламенялся. Но после обсуждений с головами стрельцов и пушкарей мы решили, что на одном струге пушка всегда должна быть в готовности к выстрелу. Её заряжали, потом укутывали шкурами от брызг, а через какое-то время производили холостой выстрел — это было много проще и безопаснее, чем разряжать. На расход без дела ценного припаса я внимания не обращал, руководствуясь английским правилом — у короля много. Да и расход получался не таким уж и большим, меньше килограмма за день. К тому же ещё и пушкари получали некое подобие тренировок, что тоже повышало боеспособность моего флота.

— Хорошо. Стрельните им по курсу, пусть поймут, что царские стрельцы не шутят.

«Ба-бах!»

Всё же ядра из местных пушек вылетали медленно — при некоторой сноровке можно было сопроводить снаряд взглядом весь полет. Я видел, как напряжённо следит за ним сидевший впереди пират, как замерли весла — гребцы тоже гадали, куда мы целились.

Правда, я и сам не знал, куда мы попадем. С воды мы уже стреляли ещё на Клязьме — и быстро поняли, что для того, чтобы попадать, куда нужно, требуется очень много везения. Как ни странно, лучшим снайпером оказался я — мне потребовалось всего три выстрела, чтобы уловить нужные закономерности, ну а для человека, который всё детство проиграл на автоматах в «Морской бой», ничего сложного в этом не было. Но даже я попадал в цель лишь один раз из трех. Пушкари не мазали в двух выстрелах из десяти — и то в самом лучшем случае. Всё же для морской артиллерии нужны совершенно особые навыки, которыми в Русском царстве никто не обладал. Втайне я надеялся на то, что при столкновении с Разиным само наличие большого количества пушек окажется тем аргументом, который позволит обойтись без стрельбы.

Ядро подняло небольшой фонтанчик в пяти метрах от носа пиратской лодки, и это обеспечило нам победу. От неожиданности рулевой слишком резко дернул своим широким веслом, лодка почти легла на левый борт, её экипаж кучей посыпался в воду — и уже спустя несколько минут мы подходили к месту кораблекрушения. Лодка была наполовину залита водой, но тонуть вроде не собиралась, а разбойники судорожно цеплялись за борта и требовали, чтобы мы их не убивали.

Первая победа моего флота состоялась — но я ещё не решил, стоит ли как-то отмечать её для будущих поколений.

* * *

Меня удивило, что были не беглые крестьяне, а вполне местные землепашцы из расположенной на северном берегу деревни — таким немудренным способом они решили поправить свои дела. Но отпускать их было нельзя — меня бы просто не поняли ни мои спутники, ни эти разбойники — они бы посчитали такое милосердие благословением на продолжение их преступного промысла. На мой вопрос, что с ними будет, чебоксарский воевода Василий Зиновьев лишь безразлично пожал плечами:

— В железо закуем, сыск проведем, а там и решим. Может, в деревеньку их отправлю пристава, но там вряд ли что скажут.

Спорить я не стал. Как оказалось, на этот раз разбойники никого не убили, подраненный купец выплыл и после слезной просьбы присоединился к нашему отряду, чтобы без проблем дойти до Казани. Рана у него была неопасной, хотя я тот ещё доктор — но с такими проблемами народ умудрялся разбираться и без пришельцев из будущего. Может, не всегда удачно, но тут уже как повезет. Ещё я мельком подумал о семьях этих несчастных, но у меня опять же не было никакого представления о том, что с ними делать — простую помощь они не оценят, да и впрок она им явно не пойдет.

Мы лишь переночевали у причалов небольшой крепости и наутро двинулись дальше. До обеда я был очень занят — прятался на баке, в здешнем месте для курения, рядом с двумя матросами, которые дымили очень гадким табаком, и изобретал паровой двигатель.

Мне казалось, что в этом устройстве нет ничего сложного. Берешь бак с водой, под ним разводишь огонь, нагреваешь до кипения, а затем получившийся пар будет двигать поршень туда-сюда, создавая вращательное движение. Схемы паровых двигателей, причем каких-то продвинутых, использующих все имеющиеся на конец двадцатого века достижений науки, имелись в школьных учебниках, так что я просто пытался вспомнить, что же именно там было нарисовано. Но получалось плохо.

Необходим был клапан, который направит пар в нужную сторону; этот клапан должен был перемещаться синхронно с поршнем, что добавляло сложности конструкции. Ещё надо было как-то передать движение поршня вращающемуся колесу — и мне представлялось, что именно это колесо и оказывается главным элементом двигателя, хотя я не забывал и о том, что все должно быть герметично, иначе утечка пара окажется недопустимой, и никто никуда не поплывет. Уже под самый конец, когда элементы паровика уложились в одну схему, я вспомнил, что необходим предохранительный клапан — иначе паровой котел в один прекрасный момент может разорвать от внутреннего давления. Схему этого клапана я тоже видел, но выяснилось, что никаких подробностей моя память не сохранила.

В общем, в какой-то момент я с сожалением сложил листы своих набросков, чтобы вернуться к ним после возвращения в Преображенский дворец, и с тоской уставился на Волгу. Именно в этот момент ко мне и подсел Трубецкой.

— Что, царевич, опять о народе задумался? И сколько душ тебе сегодня нужно?

— Я всегда о народе думаю, — серьезно ответил я. — Вот скажи, Юрий Петрович, почему Нащокин в Нижнем или Зиновьев в Чебоксарах так осторожничают? Что они пытаются высидеть в своих крепостях, пока разбойные людишки торговых людей гоняют? Неужели сложно посадить пару сотен стрельцов на струги и пустить дозором вдоль Волги, чтобы эти тати носа не могли высунуть из своей Ветлуги? Или я чего-то не понимаю?

Трубецкой помолчал, с сомнением посмотрел на голландцев, которые о чем-то переговаривались на своем языке, не обращая на нас внимания.

— Всё ты понимаешь, царевич, и это ты правильно понял. Нужно, нужно дозор по рекам отправлять, чтобы никакие воровские казаки и беглые тягловые людишки не могли свои козни строить. Сыск проводить не абы как, а как положено — тогда и сотню этот Зиновьев в лесу не потеряет, потому что точно будет знать, куда идти и кто его там ждет. Но он один на всё, ему и от разбойников отбиваться, и порядок в крепости поддерживать, и царские указы исполнять. Поэтому он и делит дела на важные и неважные. Ограбление купцов для него — неважное. А вот роспись по стрельцам — важное, потому что от царя исходит.

Теперь уже я взял паузу. В моем времени всяких министерств и ведомств было великое множество, и пусть многие мои сограждане не понимали, зачем их столько, но какие-то функции они всё же выполняли — милиция ловила преступников, армия воевала и готовилась воевать, а другие обеспечивали работу промышленности или школ с институтами. То есть это разделение обязанностей было оправданным, не зря же подобные структуры были во всех странах — видимо, именно её в итоге признали наиболее пригодной для обеспечения нужд государства.

На Руси сейчас действовала система приказов, которая никак не была регламентирована. Если Боярская дума во главе с царем считала, что некую проблему нужно решить, то под это направление назначался специальный боярин или дьяк, а ему в помощь создавался новый приказ. Конечно, в целом какие-то приказы уже существовали много лет — как, например, Дворцовый, Пушкарский или Стрелецкий, Посольский или Конюшенный. Были и территориальные приказы — они управляли Новгородской землей, приграничьем, а также нашим русским фронтиром, то есть Сибирью. Если необходимость в приказе исчезала, он просто закрывался — совсем недавно, к примеру, был создан и вскоре закрыт Лифляндский приказ, поскольку завоевать эту Лифляндию так и не удалось.

Насколько я помнил, Петр начал ломать систему приказов чуть ли не с первого дня, как получил достаточную власть. Вернее, поначалу он попытался подстроить существующие приказы для своих нужд, но быстро понял, что ничего не выйдет. Впрочем, окончательно разбираться с этим пережитком старины выпало Екатерине Второй — недаром эту императрицу прозвали Великой.

Я же пока Великим не был, я вообще никаким не был, так что влезать в работающую хоть как-то систему и не собирался — пока об этом не упомянул Трубецкой.

— Скорее всего, именно так и обстоит дело, Юрий Петрович, — сказал я. — Но ломать не строить, приказы хоть как-то обеспечивают работу в нужном направлении. Я бы внимательно присмотрелся к тому, как управление государством осуществляется в Европе — может, стоит что-то заимствовать оттуда. Но не всё, далеко не всё… всё у нас и не приживется.

— Хорошо, что ты это понимаешь, царевич, — вздохнул он. — Когда ты собираешься объявить о цели похода?

— У Камышинской крепости, — ответ у меня был наготове. — Раньше не стоит.

Трубецкой молча кивнул.

Сейчас о том, что мы идем грабить награбленное Разиным, знали всего несколько человек — я, князь, царь и Ордин-Нащокин. Были в курсе цели экспедиции Густав Дорманн и сотник Коптев, но он, кажется, даже своим коллегам, которых было уже двое, ничего не рассказывал. Что-то знали Бурлер и Стрейс. Ну а для всех остальных царевич просто совершал моцион по Волге, знакомился с царством, которое когда-нибудь будет вверено его заботам, и с народом, это царство населяющим. Большой флот со стрельцами удивления ни у кого не вызывал — у царевича и охрана должна быть соответствующая. Правда, Нащокин, у которых я забрал стрельцов и порох, наверное, подозревал, что дело нечисто — городовые стрельцы всё же не подходили сыну царя по статусу, — но его подозрения к делу пришить ни у кого не получится. А «Орёл» вообще просто плыл в Астрахань, но о его пункте назначения знали, кажется, даже в Англии.

Я собирался раскрыть цель моего вояжа как можно позже. Крепость у реки Камышинки вполне подходила для военного совета — как раз там предстоит решить, где перехватывать ватагу Разина и как это лучше сделать. Сам я мог лишь предполагать — опыта в подобном у меня не было, а учебники истории, которые я читал в своей будущей жизни, ничем мне помочь не могли. [3]

[1] Судя по картам, в то время с Волги на Дон и обратно можно было попасть двумя путями. Первый путь использовался для того, чтобы забраться с Дона повыше на Волгу — то есть схема такая: Дон — Иловля — Камышинка — Волга в районе современного Камышина. Второй путь, насколько я разобрался, чаще использовался теми, кто плыл на Дон (и дальше в Азовское и Черное моря) из Каспия: поднимаемся по Царице, потом переволок в речку, что текла по современной балке Яблоновой и дальше по Карповке в Дон; переволок совсем короткий — там между истоками меньше 2 км, но, наверное, тащили корабли километров пять. Волок через Иловлю — километров 10. Был ещё путь через речку Тишинку, которая впадала в Дон чуть ниже Иловли, но там водораздел побольше — около 25 километров.

[2] Как ни странно, обычный рупор был официально изобретен в 1670 году англичанином Сэмюэлем Морландом. Но первое изделие этот англичанин сделал зачем-то из стекла.

[3] Крепость на реке Камышинке в описываемое время была совсем новая — её основали лишь в 1668 году, и какого-то определенного наименования у неё ещё не было, хотя волок в этом месте был известен уже много веков. Например, через него выходил с Дона на Волгу и дальше на Каму казак Ермак со своей ватагой. При Разине эту крепость сожгли, потом восстановили, Петр в тех краях собирался построить свой Волго-Донский канал, для защиты которого был насыпан Петров вал. В начала XVIII века крепость получила название Дмитриевск — по иконе Дмитрия Солунского, который привез туда Дмитриевский стрелецкий полк, а в Камышин город был переименован только в 1780 году.

Глава 14

Царевич жив

В Казани меня нагнало письмо, которое я очень ждал. Вернее, я хотел его получить ещё в Нижнем, но там до меня добрались лишь три письма от сестры Алексея Марфы, последнее из которых было датировано 16 июня. В принципе, даже оно внушало надежду — Евдокия не писала о каких-либо хворях, которые одолевали царевича Симеона, так что я не без оснований рассчитывал на лучшее.

По моим воспоминаниям Симеон должен был скончаться в июне — точную дату я запамятовал, но ориентировался на двадцатое число, которое почему-то засело в голове. Ни про июнь, ни про число я царю ничего не говорил, ограничившись неопределенным «летом» — повышенную точность в божественных вопросах нельзя объяснить никаким «видением», — но сам помнил и с некоторым отстраненным ужасом ждал вестей из Преображенского.

С сестер царевича и его тетки Анны я взял слово писать мне раз в неделю. Они и писали, но не каждая по письму, а все вместе, озадачив этим безропотную дочь царя Марфу. Впрочем, так мне было даже на руку — она скрупулезно отчитывалась о всём, что происходило во дворце, сообщала о здоровье всех его обитателей, писала и какие-то свои мысли о происходящем и выражала беспокойство за меня — вернее, за брата. Марфу волновало, как я сплю в походе, как питаюсь и не слишком ли досаждают мне вороги и советовала больше отдыхать — ведь Алексей был для них совсем слабеньким и маленьким, хотя он лишь на два года был младше. Она даже передала пару слов от Евдокии, которая отчитывалась о картошке — та проросла, её первый раз пропололи и даже зачем-то полили, потому что управляющему показалось, что земля суховата. Пришлось в ответном письме давать дополнительные инструкции.

Почта в этом времени ходила, в принципе, хорошо, особенно царская. Письма добирались до Нижнего Новгорода дней за пять. До Казани, правда, дольше — тут с ямами было плохо, почтовые мешки переваливали на корабли, но всё равно было относительно быстро. Так что когда мы встали на рейд реки Казанки — совсем небольшой, не увеличенной разливом Волги из-за настроенных при советской власти системы водохранилищ, — мне вручили сразу три письма. Два были от Евдокии, а одно — от самого царя.

Царское послание я отложил, сразу схватился за письма из Преображенского — сначала мне попалось более позднее, но и его я внимательно прочел и не нашел каких-то стенаний по безвременно ушедшему Симеону. Потом открыл предыдущее — и снова ни слова о каких-то смертях в царской семье.

После этого меня слегка отпустило. Конечно, была вероятность, что я спутал, например, июнь с июлем или всё дело в старом и новом стиле. Но мне представлялось, что четырехлетний ребенок не может умереть просто так — он должен перед этим серьезно болеть, за ним должны ухаживать многочисленные мамки и направленные из Кремля лекари-иностранцы. И поскольку ничего этого не происходило, то у меня самого появлялась неиллюзорная надежда на избавление от висящей надо мной угрозой смерти в этом юном теле. И мне было интересно, что именно помогло — простой отъезд из Кремля с его свинцовыми водами или же банные процедуры и питьё, от которого меня уже немного корёжило. Ответа на это у меня не имелось, поэтому я собирался в ближайшем будущем в Кремль не возвращаться и не прекращать регулярные посещения местных бань, что топились по-черному. Ну и пить побольше жидкостей — хуже от этого точно быть не должно. [1]

Лишь удовлетворив своё любопытство, я открыл письмо от Алексея Михайловича, прочитал его и надолго задумал. А потом отправился искать Трубецкого — решать такие вопросы в одиночку мне не хотелось.

* * *

— Повеления государя необходимо исполнять, — мрачно сказал князь, сворачивая свиток и возвращая его мне.

Он был прав. Русское царство этого времени покоилось на немногих китах, и одним из них было безусловное послушание царю. Сказал Алексей Михайлович — «прыгай», и народ тут же начинал прыгать до полного изумления. Иначе ничего не работало, и все нижестоящие это хорошо понимали.

Другой вопрос, что повеления царя должны были хоть в какой-то степени отражать чаяния того самого народа. Были ещё живы те, кто помнил, как возводили Романовых на московский престол, и те, кто точно знал, кем Романовы были до этого. Лучше всего были осведомлены, разумеется, бояре и князья, которые свои рода вели с давних времен и точно знали своё место в здешней табели о рангах. Но и простой люд ничего не забывал, а потому моментально поднимался, если чувствовал малейшую несправедливость — как было с медными деньгами, которые царской волей приравняли к серебру.

Полученное мной повеление царя было как из категории несправедливых: мне с Трубецким и приданными нам стрельцами и пушками предписывалось вернуться обратно в Москву. Причины в письме имелись, но расплывчатые — мол, на западных границах неспокойно, турецкий султан привел к покорности гетмана Дорошенко на правом берегу Днепра, и не ровен час — пойдет всеми силами на нашу Украину, а там до низовий Волги рукой подать. Формально это была забота о моей безопасности, так что придраться было не к чему. Для Алексея Михайловича я был старшим сыном, наследником и будущим главой государства, которому в плен к басурманам попадать никак нельзя.

На самом деле это было очень странное письмо.

— Интересно, кто именно нашептал государю эти строки… — произнес я, принимая письмо и пряча его за пояс — карманами я пока не озаботился, хотя собирался ещё в Преображенском.

— Ордин-Нащокин? — предположил Трубецкой.

— Сомневаюсь, — я покачал головой. — Хотя ему как раз наш поход и его цель против нутра были. Не хочет он беспокоить донских казаков, но прямо царю отказать не может. Да и согласился он, что старшина слишком много воли взяла и забыла, чья рука её кормит. Так что не он это. Но кто?

— Что толку гадать, царевич? Так и так придется поворачивать струги. «Орел»-то дальше пойдет, ему в Астрахань назначено.

— Нет, князь, не придется, — я улыбнулся.

— Никак хочешь сделать вид, что не получал письма? — Трубецкой хитро прищурился.

— Сделать можно, вот только вид будет кислый. Гонец письмо привез, воевода Шереметев его передал, а уж он молчать и покрывать нас ценой собственной жизни не будет, зачем ему это? И мне тоже врать так откровенно нельзя. Нет, придется писать государю всю правду.

Князь вопросительно посмотрел на меня, но я некоторое время отмалчивался.

— Что за правда-то, царевич? Не томи!

— Да очень простая, — ответил я. — Ты же был воеводой в Киеве? — Трубецкой кивнул. — Значит, те земли хорошо представляешь. Что должен сделать султан, чтобы напасть на левый берег?

Ответил он почти моментально:

— Взять Киев, по-другому никак.

— Вот именно, — я кивнул. — Но основная армия у османов не на Украине, даже не рядом, а в метрополии. И если он даже договорился с гетманом, одними казаками ему город не одолеть, то есть нужно вести войска, а это не месяц, а дай бог два. Итак, что мы имеем. В мае не было никаких известий о том, что султан собирается воевать наши земли — значит, решение он принял позже, уже после того, как мы отплыли из Мытищ. Отдал султан приказ в июне, к августу, если всё благополучно будет, дойдут до украинских земель, в сентябре в самом лучшем случае осадят Киев. Сколько город продержится против, например, двадцати тысяч пехоты и пятидесяти пушек?

— С месяц может, если подмоги не будет, — ответил Трубецкой после небольшого раздумья.

— Считаем, что не будет, — кивнул я. — В октябре он берет Киев… и остается там зимовать. Может, казаков и татар из Крыма отправит на левый берег в набеги, но его армия останется в Киеве, а в поход выйдет лишь в следующем году. И куда он отправится?

Я достал письмо, развернул его обратной, пустой стороной, достал карандаш, нарисовал условный угол Днепра, обозначил Крым и берег Черного моря, поставил точку там, где должен был Киев, а потом добавил несколько прямых черточек, идущих с севера до большой реки.

— Это левые притоки Днепра, — показал я на эти черточки. — Чтобы попасть хотя бы к Царицину, армии султана нужно все эти притоки преодолеть, выйти к Дону и переправиться через него. Так никто не воюет, я прав?

Трубецкой посмотрел на мою схему — и кивнул.

— Да, скорее всего он пойдет мимо рек по шляхам на Конотоп и Путивль, с угрозой Курску и Воронежу, — сказал он. — А от Воронежа может и вниз по Дону до переволок, там никто его не остановит. [2]

— Возможно, — согласился я. — Значит, если наши войска вообще не будут хоть как-то ему мешать, султан сможет оказаться у Царицына следующим летом, не раньше. К этому времени мы с тобой, князь, и с нашими стрельцами давно окажемся в Москве, а «Орел» будет там, где он будет нужнее. Именно это я и собираюсь отписать государю — спешить незачем, опасности не видим, в случае чего развернемся и отступим. И пусть султан гоняется за нами по Волге, где есть крепости с артиллерией.

— Это может сработать, — кивнул Трубецкой. — Государь всегда слушал разумные слова.

— Это, Юрий Петрович, не просто сработает, — убежденно произнес я. — Я отправлю письмо, а потом мы сразу же покинем Казань. Останавливаться в Самаре не будем, пройдем переволокой у Усы, в Саратов тоже заходить не будем. А если гонец догонит нас у Камышинской крепости — там уже поздно планы менять, сначала дело сделаем, а потом и будем перед государем ответ держать.

* * *

Наверное, больше всего меня удивили два обстоятельства. Первое — это то, с какой готовностью Трубецкой встал на мою сторону, хотя должен был понимать, что в случае разбирательств царь спросит не с меня, а именно с него. С меня взятки были гладки — да, царевич, но формально руководил нашим походом именно князь, который и должен сразу после получения государева поручения развернуть струги и плыть обратно в Москву. Но он этого не сделал — и мне было очень интересно, почему. Впрочем, пытать его на эту тему я не стал — будет время поговорить и об этом, всё равно до разрешения ситуации мне эта информация ничем не поможет.

Ну а вторым удивительным обстоятельством было то, что никаких распоряжений относительно нас казанскому воеводе не поступало. Шереметев принял нас радушно, ни в чем не отказал, припасами снабдил, даже с сотней татар с конями и баржами помог без возражений. Лишь в одном он схитрил — запрошенную сотню стрельцов попросил после нашего путешествия оставить в Камышинке. Оказалось, что ему и так надо было отправлять туда подкрепление, поэтому он решил убить двух зайцев — летом выделенные стрельцы покатаются с царевичем, а к осени прибудут к месту назначения. Ну а их семьи Шереметев обещал привезти сам, как раз ближе к сентябрю. Мне его хитрость даже понравилась — так что я согласился без особых раздумий. И только Трубецкой потом пробурчал, что за такую услугу можно было выпросить у боярина и чего побольше, а не только то, что тот и так должен был дать.

Черновик письма царю Трубецкой написал сам, и я его переписал почти без правок — лишь добавил, что прекрасно понимаю опасность, которая грозит мне лично, а потому собираюсь действовать только с предварительной разведкой и наверняка. Правда, я не очень представлял, как это реализовать, но сотня татар давала определенную надежду. В моем представлении они должны были периодически обгонять наш водный караван и смотреть, что творится впереди, но когда я описал этот порядок действий, Трубецкой мою идею высмеял, назвав нелепыми фантазиями.

* * *

Дальнейший наш путь получился слишком однообразным и скучным. Стоял разгар июля, на нижней Волге установилась сухая и жаркая погода, так что все наши струги укрылись полотняными навесами, где экипажи спасались от палящего солнца. И всё равно после полудня приходилось вставать на стоянки — благо, они уже были все разведаны и приметны. Небольшим развлечением стала переволока, но там всё было налажено и прошло без проблем — даже «Орла» местные быки спокойно вытащили на бревенчатую дорогу и без напряжения протащили все два километра. Правда, плату взяли втрое больше, чем за струг — но я даже не торговался.

Кучу свободного времени я использовал, пожалуй, даже с пользой. Завел привычку вести дневник — бумаги мы взяли с большим запасом, и не вся промокла за время путешествия, а намокшая быстро просохла под здешним солнцем. Тренировались с Трубецким в языках — я уже сносно понимал по-польски и на шведском, который князь немного знал, мог произнести несколько расхожих фраз. В латинском, правда, он был мне не помощник, но две книги, выданные мне Симеоном Полоцким, пока помогали — это были те же требники с молитвами, так что перевод у меня всегда был под рукой, в памяти настоящего царевича. Ну и сами молитвы я потихоньку учил, так что уже не ударил бы в грязь лицом, доводись мне продемонстрировать свои познания даже перед патриархом.

Ещё я продолжал заниматься изобретательством. Паровой двигатель я всё же отложил пока в дальний ящик, поскольку нужны были эксперименты и модели, для которых надо было найти рукастого мастера — я был уверен, что в Москве кто-то да подойдет под мои требования. Но были и другие направления моих научных изысканий.

Я вспомнил, как родители варили клей из муки, испортил стрельцам один чугунок, но получил состав, который меня удовлетворил — пальцы к бумаге он приклеивал почти намертво. Потом из тряпок смотал фигуру, очень напоминающую шар, зафиксировал форму шпагатом из судовых запасов, обклеил этот шар бумагой — а потом безжалостно разрезал, получив несколько деталей выкройки. Материал у меня был — думаю, встреченный мною в Казани купец из Коканда очень удивился, когда я без особого торга купил у него действительно тонкий и легкий китайский шелк, все наличные четыре погонные сажени. Из этого шелка я и создал первый в мире воздушный шар.

Получилось у меня, правда, не слишком красиво, но я убедился, что нахожусь на правильном пути. Над костром, в который я набросал сырую траву, шар быстро набрал объем, он даже сумел подняться вверх — невысоко, метра на четыре, и ненадолго. А уже через мгновение начал падать, я не успел его подхватить — и ткань неведомых китайских мастеров вспыхнула разом, лишив меня и славы от открытия, и позора от его воплощения.

Впрочем, Трубецкому идея понравилась — мы сговорились, что в Преображенском отдадим изготовление подобной игрушки в надежные руки местных портних, которые смогут правильно воплотить в жизнь мой замысел, да и с наполнением шара горячим воздухом что-нибудь придумаем.

Но с масляной лампой у меня всё получилось. Я не знал, для чего на самом деле использовался медный чайничек с длинным носиком и вычурной ручкой — скорее всего, для каких-нибудь соусов. Купил я его там же, в Казани, за смешные две копейки, поскольку он был выделки казанских же ремесленников. Ну а остальное было делом техники, немного масла внутрь, полотняный фитиль в носик, чуть подогреть опять же на костре — и вуаля, лампа зажглась и горела ровным желтоватым светом достаточно долго, правда, ничего не освещая, поскольку дело было на берегу Волги и поздним вечером, и глаза нам слепил тот самый костер. Получилось почти как в виденном мною диснеевском мультфильме — но, судя по удивлению спутников, они пока с восточной стариной знакомы не были.

Правда, и это изобретение было слегка бесполезным — на «Орле» старались как можно меньше использовать открытый огонь, который легко мог перепрыгнуть на просмоленные доски и снасти, а потому в ходу были стеклянные фонари, куда ставили свечи. Моя лампа в эти фонари не влезала категорически, но я пообещал Бутлеру, что есть и другие конструкции, которые будут безопасны для деревянного корабля. Правда, с ходу придумать хоть одну не смог — у меня в голове было устройство керосиновой лампы, но для её изготовления надо было обращаться с стеклодувам, часовщикам и медных дел мастерам, а также где-то добыть собственно керосин. По моим воспоминаниям, большие залежи нефти имелись в Баку, где не так давно воевал Разин, а из истории я помнил, что в войну нашли нефть и под Казанью — но где именно, я, разумеется, не знал. Впрочем, слово «Нефтекамск» я помнил, хотя этого города на карте России пока не имелось.

Ещё я с помощью Бутлера и Стрейса изучал устройство кораблей голландского типа, делал наброски и зарисовки — исключительно для себя, не имея целью начать немедленное строительство пинасов на Яузе, — а также выучил названия всех мачт и почти не путался с названиями парусов.

* * *

Правда, больше всего времени я уделял обдумыванию нелогичного и странного приказа царя — мне хотелось понять причины, которые побудили Алексея Михайловича вернуть заблудшего царевича в Москву, и прикинуть возможные последствия нашего праздника непослушания. Но осенило меня только перед самой Камышинской крепостью.

В отечественной историографии хронология похода Разина за персидскими зипунами была восстановлена очень условно. Считалось, что знаменитая в узких кругах битва у Свиного острова, где казаки разбили флот персов, случилась в июле этого года. Правда, никто понятия не имел, что это за остров и где он находится, да и про саму битву знали очень мало — меня, например, сейчас, после трех месяцев в этом времени очень смущал факт сцепления судов цепями. Цепи — штуки тяжелые, тащить их с собой «на всякий случай» ни один капитан или адмирал не будет. Ну а Персия, как и Россия, очень страдала от отсутствия железа — нормального качества и нормального количества. При этом струги вместе сцепляли — я сам это видел в нашем плавании, но не более двух-трех и на спокойных, знакомых участках реки. Делать подобное на море было очень странно, так что я начал сомневаться в том, что памятное мне по учебникам описание битвы правдиво.

Ну и дата этого сражения. Сразу после него, закончив с грабежом побежденного противника, Разин отправился к Астрахани. Если принять за данность, что Свиной остров находится неподалеку от Баку, то его ватаге надо было преодолеть около семисот километров — по морю, которое спокойным нравом не отличается, которое в любой момент может разнести неосторожный корабль на мелкие щепки.

Именно это случилось с самым первым российским парусником европейского типа. В 1636 году галера «Фредерик», которую голштинцы построили в Нижнем Новгороде для развития торговли с Персией, попала в шторм у Дербента, была выброшена на берег и на этом её история завершилась. Похожие проблемы были у каспийских экспедиций, которые затеял уже в начале XVIII века царь Петр — освоение Каспия было очень трудным и сопровождалось многочисленными жертвами.

В общем, я сильно сомневался, что ватага Разина смогла бы добраться до Астрахани за две-три недели, особенно учитывая то, что им нужно было хотя бы слегка подремонтировать свои струги после сражения. Поэтому я решил принять как данность, что известные мне летописцы ошибались, битва у Свиного острова случилась в начале июня, после чего казаки какое-то время приводили свой флот в порядок и сортировали добычу, а уже потом двинулись на родину.

Мы отплыли из Нижнего в самом начале июля — а за месяц в Кремле могли получить донесение о неудаче флота шахского воеводы. Разумеется, царь взволновался не на шутку: как же так, к кому я отправил своего наследника, если эти казаки смогли разметать персидский флот, то мои струги вместе с «Орлом» им будут на один зуб. Из этого волнения и появилось повеление царевичу — срочно возвращаться. Ведь неизвестно, как сработает «призыв царицы» на таком расстоянии — может и через Разина с его ватагой.

Правда, с любой точки зрения это повеление выглядело глупым. Если на Волге объявится сила, с которой Русское царство не сможет совладать, то это очень нехорошо с точки зрения государственных интересов. Поэтому гораздо логичнее было бы отправить по городам и весям приказ — дать царевичу столько стрельцов, столько стругов и столько пушек, сколько он попросит, не останавливаясь перед тем, чтобы оставлять какие-то крепости вовсе без защиты. А потом пусть этот царевич — вернее, назначенный командующим князь Трубецкой — этой армадой раздавит возгордившегося Разина и ликвидирует угрозу авторитету государя. Вот это было бы правильно, это было то, чем отличается государственный деятель от запаниковавшего отца.

Но Алексей Михайлович почему-то пошел по легкому пути, а Ордын-Нащокин либо не был поставлен в известность о приказе, либо согласился с ним, чтобы и свои цели — не ссориться с донской старшиной — достичь, и царю потрафить. В общем, я решил, что после возвращения в Москву смогу доказать царю свою правоту и отвести беду от себя и от князя.

[1] В реальной истории царевич Симеон умер 18 июня 1669 года в возрасте 4 лет; причина, как обычно в таких случаях, неизвестна. Можно предположить, что он подхватил какую-то заразу от матери — жил-то он на женской половине и наверняка общался с Марией Милославской в последние её дни. Но я тоже тот ещё врач, так что это лишь версия, которую я отбросил — у меня основной причиной проблем со здоровьем в царской семье стал свинцовый водопровод. Избавиться от свинца в организме описанным методом, в принципе, можно, но это долго; вероятнее всего, жизнь Симеону продлило здоровое питание в Преображенском и отсутствие новых доз этого металла в воде. И да — главный герой серьезно ошибается, когда думает, что дети не могут умереть внезапно.

[2] Все известные шляхи (или сакмы) вроде Изюмского, на который самозванцы в «Иване Васильевиче» отправляют стрельцов, шли не просто так, а по водоразделам. Конечно, реки на этих шляхах встречались, но, как правило, небольшие, которые можно было преодолеть вброд. Собственно, и засечные черты ставили в первую очередь у тех мест, где были эти броды — сначала по Оке, потом сместили линию южнее.

Глава 15

План битвы

Будущий Камышин стоял на высоком волжском берегу, чуть ниже устья реки Камышинки. «Орлу» пришлось сделать небольшой крюк — с его осадкой надо было держаться самых глубоких мест русла, — чтобы причалить к пристаням, которые располагались не на самой Волге, а как раз в этой небольшой речке. Небольшой, но очень важной — если подняться по этой Камышинке вверх, то до Иловли, которая впадает в Дон, будет рукой подать, несколько километров, где давным-давно устроен переволок. Этот переволок не менее давно использовался поселившимися на Дону казаками, а до них и татарами, чтобы быстро попадать на Волгу и заниматься тут разбоем. Но у Русского царства руки до этих мест дошли только сейчас — крепость была основана меньше года назад и ещё строилась. Но строилась она как-то неправильно.

Я не был специалистом по средневековой фортификации. В моей памяти имелась мешанина из реконструкций казачьих острогов в Сибири, рисунки близких к этому времени крепостей-звезд, которые начали строить в России с приходом Петра. Камишин я бы описал как деревенский двор — два сарая и две башни, соединенные тыном, за которым прятались несколько срубов жилых домов и хозяйственных построек. Причем башни смотрели на север, откуда вроде бы никаких нападений не ожидалось, а вот сторона с сараями была обращена в сторону Камышинки, которую эта крепость по идее должна была контролировать.

Справедливости ради — полковник из Шотландии Томас Байль задумал выстроить тут как раз крепость-звезду. Зародыши земляной куртины уже существовали, но, как сказали бы в моем времени, не были заполнены войсками и артиллерией. На будущих бастионах и равелинах даже никаких укреплений не имелось — лишь на одном были навалены бревна и возилась небольшая бригада крестьян и стрельцов. Но автор проекта показывал мне намеченные укрепления так, словно они были полностью построены и готовы к обороне. Городской воевода Григорий Панов был более скептичен в отношении вверенного ему хозяйства, но обещал, что уже на следующий год ни одна сволочь не проскользнет из Дона на Волгу или обратно без его, воеводы, ведома.

Я смутно помнил, что воевода либо заблуждается, либо сознательно обманывает сына царя и его полномочного министра в лице Трубецкого. Кажется, Разин никаких проблем тут не имел — его казаки переоделись в трофейную форму стрельцов и притворились подкреплением, Панов открыл им ворота — и закономерно был зарезан. Байля казаки поймали в Астрахани, куда он ездил по какой-то нужде, и тоже убили, ну а саму крепость сожгли — зачем им был нужен этот сторожевой пост? Восстанавливали укрепления уже после подавления восстания, ну а всерьез за этот городок взялся Петр — он сделал его базой для прокладки первой версии канала Волга-Дон, который должен был соединить Камышинку и Иловлю.

Но сейчас мне и не нужны были защитные функции местной крепости, не нужен был и канал на Дон — он бы даже мешал моим планам. Камышин я выбрал в качестве базы, на которой можно немного передохнуть на твердой земле. А ещё мне нужно было провести военный совет и узнать мнение моего войска относительно перспектив грядущей битвы.

* * *

— Вот такая диспозиция, господа. Прошу высказываться в порядке увеличения старшинства… по флотскому обычаю, раз уж мы находимся на боевом корабле. Кузьма Петрович, вам слово, — я сел на свой стул, ещё раз посмотрев на огромную карту будущих боевых действий.

Картой я имел полное право гордиться. На неё ушло девять склеенных вместе клеем моей выделки бумажных листов и три дня работы — причем именно моей, больше никого я привлечь не мог при всём желании. Наверное, что-то могли голландцы Давид Бутлер и Ян Стрейс, возможно, с черчением мог управиться и Трубецкой. Но все остальные… всех остальных надо было сначала учить, потом ещё раз учить, а потом — заставлять не раз и не два переделывать. Но я справился без помощников — разве что Еремку привлекал для всяких мелочей. И я не мог использовать те карты, которые имелись у меня — они были очень условные, больше напоминавшие схемы. Не мог брать за основу и волжские росписи, которыми в Москве снабдили Бутлера — это был простой перечень находившихся на реке крепостей. Впрочем, нашему капитану этого вполне хватало — всё равно с Волги никуда свернуть было невозможно, у него был один путь — вниз по течению.

Изогнутая линия Волги, от Дмитриевска до Астрахани с переломом у Царицына. Неровное пятно Каспийского моря и волжская дельта с протоками, которые поднимались до Царицына. Извилистая линия Дона, которая тоже переламывалась в районе Царицына и шла к Азовскому морю. Единственный приток Дона, который я нарисовал, был рекой Иловлей и заканчивался он чуть вышел Дмитриевска. В море чуть ниже Астрахани имелись условные кораблики с парусами — так я обозначил ватагу Разина, точного местонахождения которой не знал; Мой флот в виде трехмачтового парусника стоял у Дмитриевска. Что-то типа мостов соединяли Волгу и Дон в районе двух переволок — с Камышинки и Царицы.

Ничего лишнего, ничего ненужного и отвлекающего внимание. Мы не ожидали казачьих подкреплений, Разину их негде было взять — с Дона никто малым числом не пройдет. При этом моя армия могла рассчитывать на гарнизоны Царицына и Астрахани, где и пушки имелись, и стрельцы. Причем под рукой астраханских воевод было как бы не четыре целых приказа — грозная сила для здешних мест, которой они на следующий год распорядятся на редкость бездарно.

Силы Разина я оценивал по верхней планке исследований моего времени — двадцать с лишним стругов, половина больших, морских, и на каждом — по фальконету. У казаков должны были иметься и более грозные пушки, захваченные на кораблях незадачливого персидского флотоводца Мамед-хана, но использовать их на воде с тех же стругов было невозможно, а устанавливать на земле — долго. По численности этой банды у историков имелись серьезные расхождения — два года назад Разин отплыл с Дона с двумя тысячами казаков, потом к нему подходили новые охотники до чужого добра, но и потерял он прилично, особенно в битве у Свиного острова. В общем, я закладывался тысячи на полторы казаков — боевых, умеющих драться и не желающих расставаться с богатой добычей. Правда, после осторожных расспросов я урезал осетра до тысячи или тысячи двухсот, но и это было на пределе грузоподъемности даже больших стругов, при которой они становились очень и очень неповоротливыми и медленными, особенно если будут плыть против течения. [1]

Моя армия при этом выглядела гораздо скромнее. Четыре с половиной сотни стрельцов — плюс ещё полсотни на «Орле» и сопровождающих его шлюпах. Не все были строевыми, примерно сотня относилась к обслуге пушек, поэтому принимать пеший бой в чистом поле для меня было откровенным безумием. Да и в целом не стоило давать Разину и его людям высадиться на берег — это могло плохо кончиться для нас всех.

Я предлагал устроить что-то вроде засады рядом с Царицыным — пушки простреливали Царицу насквозь, а если грамотно расположиться и добавить фальконетов на стругах, то любая попытка высадиться и выбить нас с позиций должна закончится для казаков кровавой баней. При этом им нельзя стоять на месте, а нужно двигаться к переволоке, чтобы попасть на Дон — а мы можем стрелять по ним, пока у нас не закончится пороховое зелье и ядра. Ну и нельзя забывать фактор «Орла» — он легко мог перекрыть весь фарватер, повернувшись бортом, и раз в три минуты посылать по одиннадцать снарядов в нужную сторону. Эдакая плавучая батарея, в условиях Волги — ультимативное оружие, которому казаки ничего не смогут противопоставить, особенно если прикрыть эту батарею стругами и стрельцами.

Двух сотников я знал ещё плохо — Кузьма Петрович Козлов присоединился к нам в Нижнем с полусотней своих стрельцов, а Фёдор Иванович Ермолаев был из Казани — именно он позже и должен был остаться на поселение в Камышине. Вели они себя не слишком шумно, в основном занимались своими подчиненными, но раз им тоже придется участвовать в нашем общем деле, то в состав военного совета мы их с Трубецким включили. Также в кают-компанию «Орла» позвали обоих голландцев, управлявшихся с фрегатом, и пушечного дьяка Елагина.

Козлов чуть помялся, но потом встал, привычно стянул шапку и чуть склонился.

— Царевич, план твой выглядит разумным, — помявшись, сказал он. — Только когда этого разбойника на Царице-то ждать? И не пойдет ли он через Камышинку, прознав про то, что его на Царице ждут? О том, что вниз по Волге идет могучий флот, все караванщики волжские знают, наверное, уже и до Астрахани весть донесли.

Он снова помялся, натянул шапку и сел. Видно, что ему было непривычно в такой компании и по такому поводу — воеводы обычно приказы отдавали, а не мнения спрашивали. Но опасения он высказал верные.

* * *

У «Орла» имелась одна неприятная особенность, которую я осознал не сразу. Чисто парусные суда, которым и был голландский пинас, очень плохо ходили против течения — особенно когда речь шла о такой могучей реке, какой была Волга. В теории «Орел» мог подняться вверх, но только при попутном и сильном ветре, ждать который можно неделями, но так и не дождаться. Поэтому у меня брезжила мысль оставить его у Камышинской крепости, чтобы в случае нужды, обнаружив вход казаков в Царицу, послать берегом гонца — и уже через сутки корабль снова будет в строю, причем в неплохой диспозиции, предупредив выход в Волгу и возможный побег казацких стругов. Но это означало, что нам придется выдержать первый удар без поддержки его пушек — что тоже было плохо, с какой стороны на это ни посмотри.

Решить этот ребус на пару с Трубецким у нас не получилось, именно поэтому вопрос выбора места битвы и тактику и был вынесен на общее обсуждение. Но что-то отвечать Козлову было нужно, и я ушел в начальственный стиль, которым в совершенстве владел мой завкафедрой.

— Всё верно говоришь, Кузьма Петрович, надеюсь, мы сможем разрешить и это затруднение, — сказал я и оглядел остальных: — А вы тоже подумайте, когда ваша очередь речь держать будет. Фёдор Иванович, продолжай.

Тот примерно повторил все движения своего коллеги, только шапку сразу вернул на голову.

— Царевич, боярин, — короткий поклон в нашу с Трубецким сторону. — Мыслю я так — если уж решили брать этого разбойника, то нужно это делать под Астраханей. Они после перехода будут, устамшие, а это в нашу пользу сыграет. И кораблю этому простор будет, ему ветер нужен, а здесь на мель сесть — плевое дело.

— Благодарю, Фёдор Иванович, — кивнул я вернувшемуся на место сотнику.

Его предложение тоже было очевидным — но у меня были сомнения, что нам стоит ввязываться в полноценный морской бой с казаками. И дело даже не в том, что мы серьезно проигрывали в численности войска — по стругам у нас имелся некий паритет, хотя наши суденышки были речными, а, значит, поменьше. Но «Орёл» и в самом деле мог просто передавить вражеский флот, если ветер будет нам благоприятствовать.

Вот только в этом случае получится Пиррова победа — победить-то мы победим, но все награбленные Разиным персидские ценности окажутся вместе с его стругами на дне Каспийского моря. И если со дна Царицы утонувшее добро ещё можно было поднять — немного напрягшись, но без особых проблем, — то на Каспии я даже браться за это не буду. Конечно, мне было жалко, что часть добычи разинцы распродадут в Астрахани, но, во-первых, далеко не всю, а во-вторых — у них вместо не слишком интересных мне тканей появится компактное серебро.

Елагин высказался кратко и в тактику со стратегией не лез — мол, скажите, где будет ворог, а уж мы не подведем, и батарею артиллерийскую сообразим, и ударим из всех стволов. Голландцы оба заявили, что как мы решим, так они и будут действовать. Коптев тоже удивил — но уже в хорошем смысле.

— Царевич, боярин, — шапку он не ломал, цену себе знал и опыта у него имелось — на зависть всяким голландским игроманам. — Слышал я про такую военную хитрость — надо оповестить неприятеля о своих замыслах, и пусть он думает, что обманул нас. Сейчас мы почти ничего не знаем — когда казаки выйдут в Волгу, каким путем пойдут обратно на Дон. Но что если мы сообщим в Астрахань, что наше войско идет к городу, чтобы перехватить там ватагу? Воеводы не удержат такое в остроге, особенно если им помочь. И как только ворог приплывет, он тут же узнает, что к Астрахани подплывает большой флот, на котором и пушки есть, и опытные пушкари, и стрельцы повоевавшие. И все они плывут по душу Разина. Повод найти нетрудно — отомстить за разорение Яицкого городка. После такого предупреждения казаки сами своих старшин пинками дальше погонят, чтобы успеть проскочить мимо нас и юркнуть в Царицу. До Камышинки они уже не пойдут — далеко, тяжко… особенно если в тех наветах будет разговор, что мы как раз у того переволока ждем подмоги из Пензы и Тамбова.

— Из Тамбова и Пензы? — с легким недоверием переспросил Трубецкой. Поверят ли они в такое?

— Оттуда наезженные дороги до Вороны и Хопра, Юрий Петрович, — с достоинством ответил Коптев. — А там уже и Дон под рукой, и переволок в Камышинку. Поверят, куда они денутся.

Он усмехнулся, огладил бороду и уселся на скамью.

Мы с Трубецким обменялись взглядами, и он кивнул — мол, я готов. Я благодарно улыбнулся. Обсуждение зашло в такие дебри, что я не стал рисковать выносить хоть какое-то суждение, хотя мысль Коптева показалась мне очень здравой. Наверное, что-то такое можно было найти в китайском трактате «Искусство войны», но я читал его давно и уже не помнил все приведенные там максимы.

Князь поднялся, оглядел собравшихся.

— По старшине мне выпало подводить итог, — веско сказал он. — Фёдор Иванович, в море мы воевать пока не готовы, хотя, мыслю, господин Бутлер был бы рад опробовать корабль в настоящем сражении. Кузьма Петрович, на твой справедливый вопрос дал ответ Андрей Семенович — нужно заставить ворога делать, что нам нужно. Для этого будем действовать так…

* * *

Потом мы уже вдвоем с Трубецким и Поповым уточнили детали этого плана, который полностью зависел от того, поверит Разин в наши слухи или же проявит осторожность. Трубецкой был убежден, что казакам некуда будет деваться — богатая добыча затмевает разум, они желают как можно быстрее оказаться в безопасном месте, а в Астрахани у них, выражаясь фигурально, начнут подгорать задницы. Попов тоже не сомневался, что его люди смогут сработать правильно.

В принципе, я тоже склонялся к этому — это перед астраханскими воеводами Разин мог гнуть пальцы, а вот в условиях, когда по его душу плывет целый царевич с войском и большим кораблем с пушками, подобное поведение становилось форменным самоубийством. Ватага его поедом съест, если он не снимется с места как можно скорее, чтобы проскочить на Дон до прихода страшного «Орла». Но полной уверенности у меня не было.

Разин сейчас — успешный атаман, сумевший разгромить грозных персов и разграбить с десяток прибрежных городов и сел. За ним немалая сила — даже тысяча с лишним казаков при стругах и с пушками могут навести хорошего шороху по всей Волге вплоть до Казани. На следующий год разросшуюся ватагу смогли остановить только под Синбирском, до которого царское войско успело добраться раньше. Но кураж Разин уже поймал и мог решить, что ему и черт не брат, а царевич — не противник. К тому же на караванах, которые потом поплывут мимо нас, могли находиться его тайные поклонники, ведь взбунтовавшись, он смог многих привлечь на свою сторону одними посулами богатой добычи…

В этот момент я вспомнил один эпизод из истории восстания, который хорошенько подзабыл — и замер, уставившись в слюдяное окошко кают-компании, которую сейчас занимали мы с Трубецким.

— Что с тобой, царевич? — обеспокоенно спросил князь. — Не хворь приключилась?

С трудом оторвавшись от мутного вида берега, я посмотрел на него.

— Нет, Юрий Петрович, всё хорошо, просто задумался — как лучше распространить наши слухи, чтобы в них точно все поверили.

На самом деле мне действительно было плохо. Дело в том, что при Разине находился некий неизвестный, которого он представлял как спасшегося от злых бояр царевича Алексея, чудом избежавшего мученической смерти. Вроде бы после поражения восстания этого самозванца разоблачили, но сам факт говорил о том, что сидевший на Дону Разин каким-то образом был в курсе многих деталей того, что творилось в московском Кремле. Даже, наверное, этого неизвестного подобрал так, чтобы он худо-бедно был похож на умершего царевича — иначе и до разоблачения недалеко.

Над этим следовало обстоятельно подумать, а ещё лучше — не менее обстоятельно расспросить самого Разина, чтобы узнать источники его информированности.

— Это просто, — почти отмахнулся Трубецкой, не обращая внимания на мою задумчивость. — Стремянные передадут князю Прозоровскому твоё письмо, где всё и будет сказано — об ожидании у Камышинской крепости подкреплений, о намерении примерно наказать Разина за разорение Яицкого городка и за замученных стрельцов, за ограбленных купцов. Только надо так подгадать, чтобы эти гонцы появились в Астрахани незадолго до Разина, тогда лучше получится.

Я наконец смог стряхнуть с себя морок и смог мыслить относительно нормально.

— Можно послать сначала стрельцов в обычном платье… выдать их за купцов. А как станет известно, что казаки на подходе — пусть на струге заберут стременных с лагеря и привезут в город. И, думаю, Разин сразу в город не пойдет, сначала договориться попробует, а для этого ему подальше нужно быть, чтобы астраханское войско до него не добралось.

— Обычно на Четырех Буграх ждут, — сказал Трубецкой. — Это остров на море, рядом с рекой Бахтемиркой.

Я кивнул — сам вспомнил этот момент обмена послами между казаьчим атаманом и царскими воеводами Астрахани.

— Вот пусть как его послы доберутся до Астрахани, сразу же и узнают, что мы идем. Туда от Камышина плыть дней пять-шесть… накинем неделю на ожидание подкрепления — думаю, тогда у казаков будет повод поторопиться. Но и нам нужно знать о том, что они пришли и что нам поверили. Как думаешь, князь, сможем мы устроить заставы по пути от Царицына до Астрахани? Там и пригодятся татары наши.

* * *

— Царевич, ты сам начертил эту карту?

Густав Дорманн пришел ко мне вскоре после совещания с Трубецким и Поповым и сразу взял быка за рога — его очень заинтересовала нарисованная мною карта. Причем за прошедшие почти три месяца он уже сносно научился говорить на русском, и даже переводчика с собой иногда не брал — как сейчас. Я его понимал с трудом, но он произносил слова медленно, так что можно было догадаться, что именно он имел в виду.

— Да, герр Дорманн, это моя работа.

— Очень необычная сетка, — голландец ткнул в лист, который сейчас был сверху — с Камышином и Царицыным на нижнем срезе. — Я такой ещё не встречал. Слышал, что подобные методы применял француз Декарт, а господин Лейбниц из Майнца рекомендовал использовать так называемые координаты Декарта и для географических карт. Но пока к их советам не прислушались, а все карты привязаны к водным путям.

Я не был математиком, у меня даже элементарные арифметические задачи вызывали серьезные затруднения, а все расчеты мне приходилось проверять не один раз. Но некоторые вещи я просто знал — да и сложно их было не знать, обучаясь в советской школе.

Например, я знал, что если соединить на карте прямыми Москву и Казань и Казань и Астрахань, то получится прямой угол — девяносто градусов. Всё потому, что первые два города имели почти одинаковую широту — на этой же прямой лежали ещё и Владимир с Нижним Новгородом, — а вторые — очень близкую долготу.

Волга же от Казани шла почти точно на юг, но после Самарской луки отклонялась на юго-запад, и Царицын-Волгоград оказывался на долготе Нижнего. После Царицына река поворачивала на юго-восток, чтобы попасть в Каспийское море.

Расстояния тоже не были для меня секретом. От Москвы до Нижнего по прямой было около четырехсот километров, от Нижнего до Казани примерно столько же. От Казани до Астрахани по прямой — около тысячи километров, но если по Волге, то это расстояние увеличивается примерно на четверть.

Ну и длину одного градуса широты или долготы я знал — 111 километров. Правда, я уже почти привык употреблять вместо несуществующих пока французских километров русские посконные версты — они были очень близки, а разницей можно было и пренебречь. [2]

Вот исходя из этих вводных я и нарисовал свой чертеж Нижней Волги. Камышин стоял на 50-м градусе северной широты, у Астрахани было 46, вся моя карта охватывала поле примерно пятьсот на пятьсот километров. Дорманна, судя по всему, восхитила именно координатная сетка — она, конечно, была у меня весьма условной, но по сравнению с выданными мне в Разрядном приказе схемами отличалась очень высокой точностью.

— Это предлагали ещё древние греки и римляне, — улыбнувшись, ответил я. — Но потом про эти предложения забыли, как и про самих древних. Лишь недавно те сочинения снова вошли в моду, так что господа Декарт и Лейбниц свои советы основывали явно не на пустом месте. Думаю, уже через несколько лет мы увидим подобные карты буквально везде. Мне кажется, они элементарно удобнее, чем вот такие.

Я бросил на стол карту Яна Блау. Дорманн посмотрел на неё и чуть слышно хмыкнул.

— Она не точна, царевич.

— Это ты верно заметил — неточна, — ответил я и ткнул в территорию «парсов»: — Сейчас мы вот тут. Ты видишь на берегу хоть одного парса или персиянина? Одни русские стрельцы и пушкари и сотня татарских всадников с голландскими моряками. И так будет до самой Астрахани, которая уже век находится под рукой русского царя. Даже вот здесь, — я провел по Дону, — живут казаки, которые признают власть царя в Москве. Так что будем пользоваться моей картой, а то зайдем не туда, куда нужно. Ты об этом хотел поговорить?

— Не только, царевич, — Дорманн почтительно склонился. — Хотел просить твоего разрешения, чтобы вместе с господином Поповым отплыть в Астрахань. Думаю, я смогу там пригодиться.

Я внимательно посмотрел на голландского вояку и понимал, что, в принципе, он действительно мог там пригодиться.

[1] Вообще пишут, что струг легко тащил пятьдесят человек. Но, насколько я разобрался, струг — это очень широкое понятие, от небольшой струганной лодочки, в которой разместится лишь один человек, до чего-то действительно большого. Впрочем, почти везде струги XVII века изображены с восемью или десятью веслами (по четыре-пять на борт), а народу там — ну человек пятнадцать, если не обращать внимания на частности. В фильме 1908 года «Понизовая вольница» путешествие Разина вообще показано очень забавно — там он вместе с княжной сидит на палубе большой шлюпки, которую удерживают на месте два гребца с шестами (явно снимали на мелководье), а вокруг них вьются прогулочные лодки с одним гребцом. На большой шлюпке, кстати, всего человек 10–12, причем стоят они плечо к плечу, и мест для поспать там точно нет. Поэтому я волевым решением посчитал: один струг это человек 15 экипажа, больше никак.

Вот, например, поход товарища Хабарова за 20 лет до описываемых событий (рисунок современный).

[2] Верста — 1068 метров, это 500 саженей или 1500 аршин. Если что — аршин это шаг.

Глава 16

Древнерусская тоска

Так бывает, что человек раскрывается с совершенно неожиданной стороны. Когда я нанимал Густава Дорманна, то исходил из его военного опыта, да и помочь человеку, оказавшемуся в неприятной ситуации, хотелось. Но он вполне неплохо — так оценил его способности Трубецкой — справился с подготовкой нашего похода, во всяком случае, каких-либо проблем из-за недостатка чего-то очень нужного у нас не было. Но настоящий талант Дорманна обнаружился уже в Нижнем Новгороде.

Оказалось, что этот человек умеет очень быстро узнавать цены буквально на что угодно. Я ещё спорил с воеводой Нащокиным — а этот пронырливый голландец успел выяснить, кто из купцов поставляет плохой товар, да ещё и задорого, а кто, наоборот — и цену не ломит, и товар качественный привозит. Закупки мы производили по спискам, составленным Дорманном — и сэкономили никак не меньше четверти выделенных на эту простую операцию денег. При этом у нас в трюме «Орла» хрюкали поросята и мычали овцы, стояли бочки с солониной и прочими припасами, которые необходимы в дороге. Потом то же самое повторилось у Макарьева монастыря — мы прибыли туда незадолго до начала большого торга, но даже в таких непростых условиях Дорманн сумел провернуть пару сделок, которые уже в Казани обернулись приличной прибылью. Как он сказал — нет смысла просто плыть из одной точки до другой, нужно делать это со смыслом.

Ну и в Казани он тоже проявил себя — а там к нашим заботам добавился фураж для татарских лошадей на весь остаток пути и всякие запасные части для лошадиной сбруи. Дорманн даже сумел договориться с кузнецом, который согласился сплавать с нами туда и обратно — и доказал мне, что одного специалиста, который находился при сотне Коптева, нам точно не хватит на все дела. В принципе, так и получилось — оба кузнеца на каждой стоянке разворачивали своё хозяйство и беспрерывно стучали молотками до самой темноты.

В общем, полезным человеком оказался этот Дорманн. Ему не мешал даже язык — видимо, торговые люди общаются как-то по-своему, хотя переводчик с ним таскался всё время, отрабатывая жалование в пятьдесят рублей, которое я ему назначил на время похода. Впрочем, этот переводчик уже к Камышину больше подвизался среди команды «Орла», помогая штатному толмачу, что существенно повысило скорость освоения русского пришлыми голландцами. Но мне вообще казалось, что моряки по роду своей профессии должны были быть полиглотами — тот же Бутлер неплохо знал английский, как язык наиболее вероятного противника, а также лопотал на немецком, поскольку сложно обойтись без этого языка, заходя в ганзейские порты.

Так что разрешение Дорманну на поездку в Астрахань я дал. Не просто так — перед ним ставилась задача скупить как можно больше персидских товаров, что привезут разинцы, за как можно меньшую цену. Кажется, астраханские купцы и сами справились с обманом казаков, но я не видел ничего плохого, если и мы на этом заработаем. К тому же у голландца имелся и свой собственный интерес — в Казани он накупил каких-то громоздких тюков, которыми надеялся расторговаться как раз в Астрахани. Ну а зачем мне чинить ему препятствия? Может, у него получится и самому целиком закрыть свой долг даже без учета возможной доли с добычи.

Смутил меня только Попов.

* * *

Командир стремянного десятка отозвал меня в сторону вечером, накануне их отбытия в Астрахань. Говорил он обычно мало, слова «государь» и «царевич» употреблять не любил, да и вообще — больше пользовался жестами. Я это списывал на его военный опыт — в тылу врага особо не покричишь. Вот и сейчас он жестом предложил мне отойти в сторону от нашего лагеря, место выбрал на виду у всех, но далеко, уши не погреть, а нам любого, кто решит составить нам компанию, будет видно издалека.

— Что-то случилось, Григорий Иванович?

— Пока нет, царевич, но может.

И замолчал.

— Вовсе незачем нагонять такой таинственности, — попенял я.

— Этот немец Дорманн не тот, за кого себя выдает, — всё-таки выдавил Попов.

Я обдумал эту мысль.

— А кто?

— Это не знаю, а потому не скажу, — чуть развел руками десятник. — Где ты с ним познакомился?

Я кратко пересказал историю встречи с Дорманном и его приключений в России.

— Выглядит так, словно он ждал чего-то подобного, — после недолго молчания сказал Попов. — Может, не тебя, царевич, а князя Трубецкого? Никто же не мог знать, что ты отправишься к тому купцу Мейерсу?

— Я и сам не знал за день до того, — признался я. — Но Юрий Петрович у купца бывал. Только я уверен, что он бы на ту девку и не обратил внимания.

Ну да, не у всех в прошлом была некая Ленка, которая пока не родилась.

Попов снова задумался.

— Выглядит сложно, но иногда такое случается, — как-то неохотно признал он. — Случай — да и всё. Но он явно не воин, хотя с воинским делом знаком не понаслышке. Скорее — послух, или на иностранный манер — агент.

Мне всё стало ясно — один разведчик признал в ком-то своего коллегу.

— Почему так думаешь, Григорий Иванович?

— Да посмотрел, как он с народом общается — с моряками этими, с купцами на торгах, со стрельцами. Так и должно себя послуху вести, больше знакомых — лучше для дела. Только я его дела понять не могу.

— Ну да, с Голландией мы вроде не воюем…

— А речь и не о войне вовсе, царевич. Голландцам тоже важно знать, как мы тут живем, чем можно на государя надавить, чтобы себе побольше получить, а нам — поменьше дать.

— Думаешь, они и так не знают того? — усмехнулся я.

Понятие «государственной тайны» сейчас если и существовало, то очень условно. Я, правда, мог оперировать только памятью настоящего царевича, но даже он понимал — лучшей защитой секретов России является то, что никто — и царь в том числе — не знает всего. Нельзя выдать то, что тебе неизвестно.

— Может, и знают — поди их, разбери, — Попов пожал плечами. — Только ты этому Дорманну разрешил в Астрахань отправиться, а ну как он нас казакам выдаст? Может, мы его того — бердышом по голове и в реку? Нет человека — нет и проблемы…

На меня отчетливо пахнуло читанным ещё в школе томиком Солженицына.

— Нет, Григорий Иванович, не надо бердышом, — чуть торопливее, чем нужно, сказал я. — Но приглядывать за ним стоит, если опасение имеешь. Справишься со своими стрельцами? Чтобы точно знать, когда он Разину о нашей задумке расскажет? Или дать кого в помощь?

Попов опять задумался.

— Нет, не надо никого, сами исполним, — решил он. — А если продаст — тогда что?

— Ничего, — улыбнулся я. — Предупрежден — вооружен. Главное — нам об этом сообщи, а мы уж придумаем, что делать. Но ещё главнее — знать, что Разин после этого предательства решит.

* * *

Война это очень долгие перемещения и ещё более долгое ожидание. К месту будущей битвы я и моё войско двигалось почти два месяца — и всё равно нам оставалось добираться туда ещё день или чуть больше. Но это потом, когда будет сигнал от ребят Попова. А сейчас наши разведчики, шпионы и гонцы отправились по отведенным им местам, и нам оставалось только ожидать от них хоть каких-либо вестей.

Камышин находится в ста пятидесяти километрах от Царицына. Вниз по Волге такое расстояние и за расстояние не считалось — если помогать себе веслами и парусами и выйти на рассвете, то мы попадали к месту назначения на следующий день ко второму завтраку.

От Царицына до Астрахани было вдвое с лишним дальше — примерно триста пятьдесят километров. Но нам в Астрахань было не нужно, а вот Разину — наоборот, нужно было выбираться оттуда, причем вверх по течению, что сильно замедляло скорость даже быстроходных казачьих стругов. Если плыть к Каспию, то это расстояние покорялось за три дня. А если обратно — можно смело закладывать дней шесть или даже неделю целиком.

Мы и в самом деле стояли лагерем под стенами крепости на берегу Камышинки — всё было в точности так, как я отписал в Астрахань воеводе Прозоровскому. Если он и его приближенные решат сохранить эту информацию в тайне от горожан, то на этот случай в его городе были и другие мои люди, не только официальные гонцы. Те на глаза властям не показывались, сидели по корчмам и харчевням, проедая и пропивая казенные копейки и рассказывая всем желающим, как их загонял жестокий царёв сынок.

Ну а между Астраханью и Камышином, вдоль дороги по правому берегу Волги, стояли наши заставы — десяток стрельцов и татары с лошадьми. Таких застав было десять, и расстояние между ними мы выбрали так, чтобы гонец мог преодолеть его на лошади без неизбежной смерти невинной животины. Правда, запасные кони имелись в достойном количестве — окрестные калмыки охотно продали нам небольшой табун за пару старых фитильных ружей, имевшихся в арсенале «Орла». А за пороховой запас к этим ружьям они же выделили нам ещё и ватагу мальцов — в помощь татарам и стрельцам.

Кажется, этих мальцов мне потом придется забирать с собой — в стойбищах их никто обратно не ждал, а идея оставить этих ребят на растерзание гарнизонных вояк Нижней Волги мне не нравилась. Да и в принципе мне почему-то захотелось завести собственную Его царского высочества гвардию из инородцев — вроде бы у поздних Романовых что-то такое в наличии имелось. Я даже пожалел, что будущий хан Аюка сейчас скрывается от грозного соперника, убившего его отца и пленившего деда — было бы интересно поговорить с тем, кто окончательно приведет калмыков под руку русского царя. Но быстро найти его было почти невозможно, так что я предоставил Аюку его собственной судьбе.

Когда всё было налажено, мы засели у Камышина, ждали вестей и дико скучали. Спустя неделю даже Трубецкой, кажется, был готов завыть на луну, но он нашел спасение в беседах с Байлем — они обсуждали строительство и обустройство крепостей, а заодно — достоинства и недостатки «итальянских обводов», как шотландец называл звездчатую крепость. Поначалу я их слушал с интересом — всё-таки любопытно было присутствовать при самом начале применения укреплений этого типа на Руси, но потом бесконечные равелины, бастионы и редюиты мне поднадоели, и я оставил эту тему профессионалам.

Именно тогда я понял, что такое настоящий мандраж. Это оказалось сильным испытанием для молодого организма и не шло ни в какое сравнение с тем, как в институте я ожидал экзаменов. При этом собственно встречи с Разиным и его казаками я опасался не так явно. Значительно сильнее был мой страх перед тем, что Алексей Михайлович разгневается, получив моё письмо, посланное из Казани.

В принципе, царь — если он действительно сильно переживал за сына — должен был быть последовательным. То есть после прочтения моего отказа исполнять его волю и возвращаться в Москву ему следовало как минимум отписать всем воеводам по Волге приказ — задержать царевича и оправить его с ближайшим корабликом в сторону столицы. Был и ещё один вариант — послать пяток стругов со стремянными стрельцами и парочкой доверенных бояр, которые и донесут до меня, как нехорошо не слушаться родителя.

Но дни шли, а ничего не случалось — воевода Панов вел прежний полусонный образ жизни, гоняя вверенный ему персонал по неведомому мне плану, а струги с царскими вымпелами из-за острова на стрежень не выплывали. Мой мандраж от этого меньше не становился — если я расслаблялся, меня начинало по-настоящему колотить, словно от какой-то неведомой болячки. И колотило так сильно, что я не мог ни писать, ни рисовать, ни читать — да и просто сидеть толком не мог, не говоря уже ходьбу. Приходилось лежать и успокаивать себя мантрой, которой меня обучил один сокурсник, специализировавшийся на музыке Beatles — то есть пытался до просветления повторять про себя фразу «Джай Гуру Дева Ом». Правда, просветление так и не наступало, но хоть какая-то связь с прежней жизнью действовала отрезвляюще. [1]

Ещё помогала водка — это обнаружилось совершенно случайно, — но злоупотреблять этим народным средством я не стал, помня, что неокрепшие подростковые организмы очень быстро скатываются в натуральный алкоголизм. Ну а становиться алкоголиком за двадцать лет до Петра мне очень не хотелось.

* * *

Первым всё-таки успел царь. Письмо от него пришло в конце первой недели августа, но уже по тому, что доставил его гонец из Саратова, я понял, что гроза миновала. Так и оказалось — Алексей Михайлович по-отечески мягко пенял мне, что я не послушал царскую волю, но, в принципе, давал добро на продолжение моего похода. Про наши с Трубецким выкладки насчет хронологии и направления пути вторжения турецкого султана в письме не было ни слова, но я надеялся, что и они не останутся без внимания — было бы неплохо усилить киевский гарнизон и разместить несколько боеспособных частей в достаточной близости от переправ. И нужно это было не для того, чтобы сражаться с султаном и его янычарами, а чтобы те полностью сосредоточились на правобережных казаках и поляках, а к нам и не думали лезть. Но всё это было дело будущего, хотя и не такого далекого, как хотелось.

Насколько я помнил, большая война на правобережье Украины начнется через три года — в 1672-м султан двинет своих янычар на покорение тамошних обитателей. Для России это превратится в несколько Чигиринских походов — не слишком удачных в военном плане, растянутых лет на восемь, которые будет заканчивать уже царь Федор. Впрочем, принадлежность нам Киева удастся отстоять, а заодно получить серьезный людской прибыток — беглецов с объятого войной правого берега Днепра будет великое множество. Конечно, было бы неплохо разгромить турецкие войска, захватить Правобережье и, например, Одессу с Крымом на сто лет раньше, чем это сделала Екатерина Вторая, но, кажется, даже во время Чигиринских походов Россия вынуждена была очень аккуратно лавировать между османами, Польшей и даже Швецией, чтобы не вляпаться в очередную большую войну на огромном фронте, которую государство сейчас просто не потянет. Нам дико было нужно собственное серебро — и, желательно, золото тоже.

Впрочем, ещё во время рисования своего плана южного Поволжья я внезапно осознал то, что царь и его ближние бояре знали и так, а царевич Алексей просто не понимал в силу возраста. Сейчас южные границы Русского царства смело рисовались по Днепру и Самаре, потом сворачивали к Дону и уходили вниз вплоть до Терека, чтобы упереться в Каспийское море, где границу оберегал Терской городок. На самом деле всё было не так радужно. Экспансия на юг шла двумя «языками» — один был ограничен с востока линией Тамбов-Воронеж-Валуйки, а другой занимал пространство от реки Мокши на западе и через Пензу добирался до Саратова.

Была цепь небольших укрепленных городков по Волге, которая не так давно дотянулась до Астрахани и в первом приближении обеспечила некоторую безопасность здешнего плавания. Но именно что — в первом приближении. В 1670-м Разин наглядно доказал, что эта часть России вовсе не защищена от лихих людишек. Ошибки этого «приближения» центральное правительство будет исправлять долго — будет ещё Булавин при Петре, а потом и Емельян Пугачев, который при Екатерине Второй вообще чуть ли не всю нижнюю Волгу под себя подомнет и Урал захватит.

Ну а между Волгой и Северским Донцом, на котором стояли крепости Слободской Украины, ниже Пензы-Тамбова-Воронежа, сейчас не было ничего. Ни городков, ни сёл, ни деревень — сплошная пустыня, кое-где заполненная донскими казаками, причем в основном голутвенными, то есть беглыми холопами и нищими. А ещё южнее кочуют пришлые калмыки, которые как-то делят степь с враждебными России ногаями. Про заволжье и говорить бессмысленно — там русские встречаются настолько редко, что только в самых смелых мечтах та огромная территория включается в состав государства. Даже Яик ещё не наш — до основания Оренбурга это было место постоянных стычек казаков и стрельцов с большими ногаями, а не освоенное место.

В общем, России сейчас было не до внешних экспансий, хотя, думаю, купцы не отказались бы от Риги — им жизненно нужен был выход к Балтийскому морю. Но Ригу можно было забрать только через новую войну со Швецией, для которой нужно собственное серебро и, желательно, золото. Ну а пока Нерчинск ещё не вышел на промышленное производство ценного металла, надо было осваивать то, на что больше никто не претендует — то есть междуречье Днепра и Волги вплоть до Терека. Это тоже требует ресурсов — денежных и людских, но не так много, как настоящая война, на которой стреляют из пушек и мушкетов.

И Приамурье защищать сейчас некем — даже если нагнать в Албазин тысячи стрельцов и казаков, цинские войска не дадут там нормально ни сеять, ни собирать урожай. А ценность тех земель, которую я понимал хорошо, совсем не очевидна Алексею Михайловичу и его боярам, так что про огромное войско, которое нужно отправить за тридевять земель, лучше и не заикаться.

В целом, вызовов у государства было много. Я точно знал о ближайшем — то есть о Разине и его восстании — и собирался справиться хотя бы с этим. И был благодарен царю, который не стал упорствовать в своем желании вернуть меня в Москву. Почему-то я был уверен, что в одиночку Трубецкой местных не пробьёт — найдутся другие бояре, породовитее, которые выскочку точно слушать не станут.

* * *

— Хорошее письмо, доброе, — одобрительно кивнул князь, которому я дал почитать, что пишет царь.

Секретов там не было, а скрывать что-то от соратника, который к тому же поддержал мою хитрость, подставив собственную голову под царский гнев, было бы глупо.

— Жаль, государь не объяснил, как появилось предыдущее послание, — ответил я. — А я ведь спрашивал напрямик, мне и в самом деле было любопытно.

— Государь и не обязан объяснять свои поступки никому, даже своему наследнику, — чуть улыбнувшись, сказал Трубецкой. — Мой родитель тоже никогда ничего не говорил, да и Алексей Никитич тоже особо не разглагоствует — сделай то, едь туда. В других боярских семьях то же самое, да и у последнего холопа всё так же, будь уверен, царевич. Хозяин один должен быть, он решил — ему и отвечать. А если много решать будут?

— Как на Боярской думе? — спросил я. — Там как раз многие решают. Царь указал и бояре приговорили…

— Так сначала царь указал, а потом уже бояре приговорили, — усмехнулся он. — Дед рассказывал, как Земской собор государь собирал, да какие там споры шли… нет, конечно, хорошо, если весь народ поддерживает — потом никто не сможет упрекнуть, что его голос не услышали. Но и тогда сначала составили Уложение, а уже потом собрали выборных со всей Руси… а уж что они, собравшись, устроили — другой разговор.

В исторической литературе про Земские соборы говорили вскользь и немного — да, были такие протопарламенты, но дела на них решали царь и его бояре, даже сразу после Смуты, когда никакого царя ещё не было, его только предстояло избрать. Я же помнил совсем другие времена и нравы — хотя заседания Государственной думы моего времени вряд ли стоит напрямую сравнивать с заседаниями Верховного совета. Но если брать времена перестройки, чтоб ей пусто было, то, наверное, можно.

— А он нужен, этот Собор? — сказал я. — Ему дела великие нужны — царя нового выбрать, новый закон утвердить. А если он во всё государственное управление будет нос совать, то получится пшик на выходе. Закопаются в мелочах, начнут копейки считать, как воеводы в крепостях, через которые мы проплывали, на каждый чих своё согласие требовать — так и утонем в согласованиях. Помнишь, наверное, что у англичан их парламент сотворил? А смысл? Всё равно Стюарты вернулись и сидят на троне.

Трубецкой задумчиво помолчал. Английская революция ещё не стала седой стариной, короля Карла Второго англичане казнили всего двадцать лет назад, вызвав возмущение по всей Европе. У нас, кажется, тоже возмущались, но так, без усердия — впрочем, дела русские бояре старались вести с шотландцами, а не с природными англичанами, которых считали малость малахольными.

— В Польше тоже что-то вроде парламента, но порядка никакого, — сказал он. — Королей избирают, а войска им выделить боятся, потому что он может и на сейм войной пойти, а этого шляхта больше Руси боится.

— Правильно боится, — кивнул я. — Получив армию, любой польский король первым делом перевешает самых активных из шляхты, а уже потом пойдет отбивать противника.

— Вот, а ты говоришь — рокош, — улыбнулся Трубецкой. — На Руси долго думать не будут, пришлют стрельцов — и вздернут на воротах. Поэтому давай не будем ничего подобного затевать.

Я согласился, хотя насчет легкости расправы с мятежниками мог бы и поспорить. Разин был наглядным примером того, что можно бузить достаточно долго, и если не переходить некие красные линии, то с рук может сходить любое изуверство.

* * *

От скуки и мандража меня спас всё тот же Трубецкой. Сначала он чуть ли не насильно заставил меня продолжить изучение польского языка, а потом погнал заниматься воинскими упражнениями с Иванами, которые всё путешествие чувствовали себя слегка потерянными, хотя и нашли некоторое утешение в изучении корабля — я даже задумался о том, что именно их надо определить первыми учениками в будущую Навигацкую школу. Но и их использование по прямому назначению тоже оказалось кстати — во всяком случае, когда мы с ними дубасили друг друга деревянными сабельками и учили приемы обращения с копьями, про будущую битву я забывал напрочь. А заодно эти занятия прочистили мне мозги, и я снова занялся прогрессорством.

Мой опыт с рупором неожиданно для меня оказался весьма успешным. Капитан «Орла» Бутлер в Казани заказал для судна целый десяток таких приспособлений и теперь отдавал команды только через них, не особо надрывая глотку — но этот голландец вообще любил всё, что облегчало ему жизнь. Он даже похвастался, что отписал своему брату в Гаагу — привел принципиальную схему устройства и посоветовал взять привилегию на производство. Про мой процент он не упомянул, но я и не настаивал — вряд ли там получатся очень большие деньги, да и получить их из Голландии будет сложно.

Уже во время нашей долгой стоянки у Камышина я видел похожие рупоры у капитанов проплывавших мимо нас кораблей. Потом они как-то сами собой завелись и в крепости — ими пользовался сначала только Панов, потом инициативу подхватил Байль, а спустя неделю рупор был даже у десятников строителей крепости, так что теперь мы целый день слышали маты в их исполнении, поскольку рабочих требовалось подгонять непрерывно.

В какой-то момент мне пришлось вмешаться в происходящее и установить своеобразный «тихий час» — период времени после обеда, когда я изволил почивать. Не только я, конечно — сиеста была в этом времени в порядке вещей, — но настоять на своём желании подремать в тишине мог только я.

Ну а потом прискакал первый гонец из Астрахани — и нам пришлось срочно собираться в дорогу.

[1] Если что, это из песни «Across the Universe», которая вошла в альбом «Let It Be»

Глава 17

Разведчики и шпионы

Не сказать, что мы совсем не знали, что происходит в Астрахани. Караваны оттуда шли вверх по Волге регулярно, к ним отправлялся дежурный струг, который и привозил последние новости, запаздывавшие, как правило, на десяток дней.

Ватага Разина объявилась у входа в дельту Волги пятого августа, встав лагерем на острове Четыре Бугра. В тот же день они отправили в Астрахань свою станицу — что-то типа посольства, в которое сам атаман, разумеется, не вошел. Цель посольства была простая — казаки пытались договориться с воеводами о свободном проходе, без пушечной пальбы и прочих неприятностей. Переговоры, насколько я понимал, шли трудно, и лишь через десять дней Разин согласился отдать все пушки — и персидские, и уворованные в Яицком городке, передать астраханским властям пленников, захваченных им по городам и весям прибрежной Персии. Кажется, воеводы настаивали на полном освобождении стругов от огнестрельного оружия, включая в сделку ещё и ручные пищали, но на это казаки не пошли.

Пятнадцатого августа ватага, поимевшая ещё немного добычи с проплывавших мимо Четырех Бугров кораблей, тронулась с места и через два дня остановилась перед зоной обстрела пушек с астраханской крепости. Начались новые переговоры — уже более быстрые, поскольку послам не нужно было плавать туда-сюда по Бахтемиру, чтобы согласовать условия.

Это были последние полученные нами сведения — караван, который нам их передал, покинул Астрахань утром восемнадцатого числа, добравшись до нас только двадцать восьмого. Теоретически Разин мог уйти следом — и тогда он уже находился где-то в районе Царицына, а мы безнадежно опаздывали. Но это лишь в том случае, если наши соглядатаи были обнаружены и посажены под замок; кроме того, казаки должны были как-то обезвредить и наши дозоры на берегу реки, причем полностью, не упустив даже конных татар. В это не верили ни я, ни Трубецкой, ни стрелецкие сотники, но всё равно прискакавший татарин с письмом от десятника Попова, снял тяжелый камень с моего сердца.

Попов не знал, поверил ли Разин в то, что флот царевича идет по его душу и что этот флот будет стоять у Дмитриевска до подхода подмоги. Но эти сведения к атаману точно попали, поскольку весть о приходе царских войск шла и сверху, от астраханских воевод, которым Попов вручил моё послание, и снизу, от завсегдатаев распивочных заведений, где пьянствовали подчиненные десятника. Но вторые переговоры Разина с воеводами Астрахани явно не задались — стороны обменялись несколькими посылами, а потом всё застопорилось. Ходили слухи, что Разин отказался отдавать пушки и пленных, а также захотел обменять некоторые товары, которые занимали много места, на серебро или на золото. Но на это уже не пошли воеводы.

Крепостные пушки при этом постоянно находились в боевой готовности — то есть если бы флот Разина решил уйти, он бы попал под залп сразу десятков орудий.

Но ни одна готовность к бою не может продолжаться бесконечно. Через неделю пушкари, стрельцы и воеводы расслабились, успокоенные поведением казаков, чуть снизили уровень тревоги — и тут же были наказаны за это, словно Разин имел среди астраханского войска глаза и уши. Я не исключал, что так и было — этот атаман явно не надеялся на слепую удачу, действовал зряче, а, значит, имел везде соглядатаев, которых наверняка соблазнили ещё его послы сразу после приезда. Возможно, какие-то «закладки» казаки сделали и пару лет назад, а то и того раньше — просто на всякий случай.

Ушли струги Разина в ночи, когда за ними никто не следил, а землю освещала лишь неполная луна. Каким-то чудом они не налетели ни на одну из мелей и сумели удержаться в фарватере — тут я тоже подозревал помощь от местных рыбаков, — а уже спустя час, когда поднялась тревога, были вне досягаемости астраханских пушек. Наверное, воеводам стоило организовать преследование, но об этом Попов ничего не писал — да я и сам сомневался в том, что эта погоня хоть что-то дала.

Из Астрахани ватага сбежала двадцать шестого августа и должна была добраться до Царицына пятого или шестого сентября. Письмо от Попова мы получили в Камышине двадцать восьмого, и у нас оставалась неполная неделя, чтобы спуститься до Царицы и подготовить там позиции, на которых мы будем принимать бой.

Была в письме Попова и весточка для меня — Дорманн о чем-то общался с одним из казачьих атаманов, но доподлинно узнать содержание беседы стремянным не удалось.

* * *

Стольник и воевода царицынский Андрей Дементьевич Унковский мне сразу не понравился. Частично в этом виноваты те учебники истории, по которым я учился — в них именно этот человек был виноват в том, что Разин дважды спокойно проходил на Волгу и один раз смог с неё уйти. Два года назад Унковский не стал открывать по стругам Разина пушечную стрельбу, что закончилось разорением Яицкого городка, убийством тамошнего стрелецкого головы Ивана Яцына и почти двух сотен стрельцов-годовальщиков. Ну и Каспийским походом Разина тоже, которым он принес неисчислимые страдания персидским подданным и разрушил намечающийся союз между Россией и Персией.

Но и сам воевода добавил негативных впечатлений. Нашему визиту он явно не обрадовался, особенно после того, как понял, что ему придется воевать, чего он не хотел всей душой. Унковский вообще был настолько мирным, насколько это возможно в этот неспокойный век, а своё назначение в Царицын воспринимал как наказание — хотя любой другой стольник ухватился бы за эту возможность сделать карьеру обеими руками и всеми ногами.

У него и с крепостью сложилось не очень — обычный квадрат с четырьмя башнями по углам и тыном между ними, небольшой ровчик, по дну которого нес свои невеликие воды какой-то безымянный ручей. Зато подъезд к воротам был широким, как и сами ворота — если кто задумает осаду по всем правилам, по такой дороге удобно подтаскивать таран. Впрочем, брали город только при Разине, да ещё казаки Кондратия Булавина отличились, хоть и ненадолго, а вот Пугачев преодолеть стены так и не смог — но это случится только через сотню лет, когда здесь появится нормальная крепость и умелый воевода.

Как и у Камышина, городская пристань располагалась не на самой Волге — здесь под неё использовали более спокойную Царицу.

— Нет, ты не готов к войне, Андрей Дементьевич, — печально произнес я, закончив осмотр вверенного заботам Унковского хозяйства. — Война, понимаешь, на пороге, а ты — не готов. Куда ты со своих пушек собрался стрелять и по кому?

Воевода молча склонил голову.

Артиллерия в крепости была мощная, но крепостными можно было назвать лишь четыре орудия, очень похожие на «единороги» мастера Андрея Чохова. Огромные дула, в которые я при желании мог засунуть голову, массивные лафеты, которые просто так ворочать никто не будет. И скромный боезапас, около двадцати ядер на орудие, причем эти ядра ещё надо было доставать из арсенала и переносить к артиллерийскому бастиону — небольшой земляной насыпи внутри крепости, которая позволяла вести огонь в сторону Волги поверх частокола.

Были, конечно, и другие пушки, поменьше калибром, но они частью лежали в арсенале — небольшом сарайчике у северной стены, — частью стояли на башнях. Пушкарей было немного, так что во время боя воевода должен был выбирать, куда посылать этих умелых ребят — то ли на Волгу смотреть, то ли опасный участок оборонять.

Честно говоря, меня даже стрельцы смутили — их было четыре сотни, собранные по городкам Волги, что выглядело грозной силой, но в реальности было не более чем собранием кое-как вооруженных людей самого разного возраста и состояния здоровья. И да, основной огневой припас у них тоже хранился в арсенале, а на службу они ходили с натуральными копьями. Впрочем, по словам Трубецкого, в полках нового строя копейщики имелись — видимо, как тяжкое наследие испанских терций.

— Итак, Андрей Дементьевич, — продолжил я. — Буквально через несколько дней к городу подойдет двадцать стругов атамана Разина… кажется, ты с ним уже знаком? Что ты думаешь делать в связи с этим?

Я и сам видел, что больше всего Унковский хотел запереться в крепости, выставить наличные пушки так, чтобы казаки их видели — и не высовываться, пока струги Разина не пройдут дальше по своим делам. Но он также понимал, что меня такой ответ не устроит. И ещё он постоянно косился на Трубецкого, который имел вид хмурый и задумчивый — и нельзя было сказать, кого из нас воевода опасается больше.

— Потребую остановить, царевич, — наконец выдавил из себя Унковский.

— А если он не послушается? — ухмыльнулся я. — В Астрахани он воевод не послушался — представляешь, какой нахал? Взял — и просто ушел, как тать в ночи. Так что ты будешь делать, если он не послушается твоего приказа и не остановится?

— Стрелять?..

— У него двадцать фальконетов, а также неизвестное число больших пищалей, захваченных у персов, — сказал я. — Тысяча казаков, даже больше. Высадиться на Царице или Волге можно где угодно, берег длинный и пригодный для высадки. Итак, вон там — я ткнул рукой на запад, — высаживается тысяча казаков, которые достают персидские пушки и начинают их заряжать…

Мы все посмотрели в том направлении. Строго говоря, берега Царицы были не такие уж и подходящие для десанта — песчаные, рыхлые, по ним пушки на холмы тащить — одно мучение, требовалась основательная подготовка. Мы, например, свои пищали, которые ехали с нами с самой Москвы, разгружали в тепличных условиях, на пристани, а наверх поднимали повозками, запряженными могучими волами — и то умудрились одну утопить. Хорошо, что там было уже не глубоко, так что наш главный пушкарь Елагин с помощью тех же волов быстро все достал.

Но Унковский уже видел, как на берег лезут головорезы с саблями в обоих руках, которые тащат свои пушки в переметных сумках и готовятся стрелять по его крепости. А если из Царицына выступят стрельцы, чтобы предотвратить бомбардировку стен и башен, этих стрельцов сметут залпы установленных на стругах фальконетов. Отогнать струги было нечем. Вот если бы казаки курсировали по основному фарватеру Волги, тогда да — Царицын дал бы им отпор из всех четырех «единорогов». Но со стороны Царицы крепость была открыта всем ветрам и завоевателям.

— Так что, Андрей Дементьевич, ты пока отправляешься под домашний арест, — решил я. — Юрий Петрович, распорядись об охране его покоев. И озаботься местными стрельцами. А я пока с Иваном Ивановичем позиции для его пушек выберу.

* * *

К четвертому сентября мы были готовы настолько, насколько это было возможно в наших условиях. До нас уже добрались все дозоры, что мы расставили ниже по реке; тот, что стоял между Царицыным и Дмитриевском был подхвачен ещё во время плавания. Теперь у меня под рукой была грозная сила — семь сотен стрельцов, если учитывать местных, царицынских, десять условно трехфунтовых пушек из Пушкарского приказа, а также четыре «единорога», которые мы с помощью всё тех же волов и какой-то матери сумели перетащить на новый бастион, спешно насыпанный у южной стены крепости.

«Наши» пушки встали западнее Царицына, где-то за километр до небольшой мели — там находился вполне проезжий брод, над которым могли пройти и струги с дощаниками. «Орёл» бы уже не прошел, даже если его облегчить до исходного состояния — осадка в два метра слишком ограничивала возможности этого судна в российских реках.

Корабль мы вовсе оставили на Волге, загнав в восточную протоку у расположенного выше крепости Денежного острова. Вернее, это в будущем он станет Денежным — об этом нам рассказывал экскурсовод, когда я ещё в школе ездил в Волгоград вместе с классом. Сейчас этот остров звали просто — Разбойным, потому что за его деревьями любили укрываться лихие люди. Впрочем, на нас они, кажется, не отреагировали, а то их там и вовсе не было — местные рассказывали, что последний раз всяких «воров» там видели года три назад. Я не исключал, что они ушли с Разиным за его «зипунами».

«Орёл» вместе с тремя стругами ждал сигнала, которым мы условились считать дым от большого костра, сложенного на Мамаевом холме за северной стеной крепости. Меня немного расстраивало, что мгновенного появления кавалерии из-за холма не получалось — «Орлу» надо было проплыть где-то десять километров, а это даже по самым оптимистичным прикидкам Бутлера должно занять около часа. То есть нам нужно было связать казаков боем на это время — а даже я понимал, что час сражения это очень и очень много. Но Трубецкой был настроен решительно.

К тому же и собственная кавалерия у нас имелась — та самая полученная в Казани сотня татар, очень умело обращавшихся с луком и небольшим копьецом и не признававших огнестрельное оружие. К ним мы набрали два десятка охотников из стрельцов — тех, кто хорошо умел ездить на лошадях, отданных нам калмыками. Эти стрельцы основным оружием имели свои бердыши, а также я от щедрот выделил им все купленные в лавке купца Мейерса пистолеты — получился эдакий эрзац кирасирского эскадрона, с которым я, честно говоря, не очень представлял, что делать. В голове смутно бродили мысли про «стратегический резерв», но как это будет реализовано на практике — я не знал. Пока этот эскадрон столовался в царицинском посаде — небольшой деревушке для здешних крестьян, что выросла северо-западнее крепости — и отрабатывал хоть какое-то взаимодействие между собой.

Совсем убирать фальконеты с крепостных стен мы не стали — по паре оставили на каждой башне, что была обращена к Царице. А остальными оснастили струги, добавив к ним пушечки, что стояли на палубе «Орла» — одну я, правда, Бутлеру оставил, поскольку тот просто в ужас пришел от того, что его корабль останется без средств ближней обороны. Стрельцов за таковую он почему-то не считал. Но в результате у нас получилась неплохая плавучая батарея, которая могла нанести неприятелю серьезный ущерб — если подберется к нему примерно на сто шагов и избежит встречного огня.

Вернулся и Дорманн, который сразу же запросил аудиенцию. Но на разговор с ним я после некоторых размышлений позвал и Попова, и Трубецкого.

* * *

— Зачем ты вообще к ним с этим полез? — я вскочил и начал нервно ходить по палатке.

Дорманн удивил меня безмерно. Если он и был шпионом, то играл как-то слишком тонко для моего неискушенного аспирантского умишка. То, что он будет скупать добычу у казаков, было мне известно — собственно, за этим я его и посылал в Астрахань, это было главным и фактически единственным поручением, которые я ему дал. И в этом деле он отличился на полную катушку. Россыпи драгоценных камней, меховая рухлядь, небольшие упаковки со специями, золотые сосуды явно религиозного, пусть и не православного назначения — на всё он потратил меньше тысячи рублей, хотя даже по очень скромным оценкам это добро тянуло на пару сотен тысяч.

— Ну как же, царевич, я же должен был доказать, что со мной стоит иметь дело? — удивился голландец. — Даже у атамана немного выкупил, потому что тому не хватало на какую мелочёвку для его наложницы…

— Наложницы? — не удержался я.

— Пленная персиянка, — пояснил Попов. — Добыл её где-то, так что она теперь на его струге живет.

«О господи, легенды всё-таки не врали», — подумал я. Впрочем, сути это не меняло — Разина всё равно надо было останавливать. Ну а с княжной разберемся, когда она окажется в наших руках, вместе с остальной добычей казачьей ватаги.

— Понятно, — кивнул я. — Так что ты, герр Дорманн, им наплел? Где нам теперь казаков ждать?

— А всё там же! — радостно ответил он. — Я уже осмотрел приготовления — они вполне достойные. Только нужно дальнюю батарею перевести в крепость, чтобы закрыть доступ с большой реки. Ещё там же на берегу нужно накопать скрытых рвов, а конницу вывести из посада и расположить севернее, в виду фрегата.

Уж не знаю, о чем этот Дорманн сговорился с Разиным, но атаман решил прорываться с боем мимо Царицына на Царицу и переволок. Но атака должна быть хитрой — часть ватаги пойдет открыто, остановится вне досягаемости пушек и начнет переговоры о проходе. А половина казаков после Черного Яра сворачивала в Ахтубу, где вода была почти стоячая, но глубина не подходила для плавания нагруженных морских стругов. По этой Ахтубе они выходили на Волгу выше Царицына, высаживались на берег и атаковали крепость с севера, где никакой защиты толком не было. Про пушки, которые мы перенесли на южный бастион, казаки не знали, но вот про то, что крепостные орудия смотрят на Волгу, были в курсе. И, в принципе, Дорманн предлагал правильное решение — организовать ещё и оборону с северной стороны, а дальнюю батарею, которая должна простреливать Царицу у известного всей округе брода, вовсе убрать. Если Разин твердо решил взять Царицын, то дальше он не пройдет, а пять стволов по нынешним временам — это пять стволов. К тому же и «Орел» попадал на поле боя фактически мгновенно — Ахтуба и Волга сходились чуть выше места стоянки фрегата, а основным путем считалась воложка вдоль правого волжского берега.

И хотя враг нападал с двух сторон, нам такой расклад был на руку, потому что мы действовали от укреплений, а не ждали битвы в чистом поле. Правда, мой изначальный замысел — не допустить высадку казаков на берег — давно был отложен в сторону как утопический, но мои военачальники были уверены, что на берегу из-за стен и редутов мы сможем дать понизовой вольнице достойный отпор. Впрочем, я был тем ещё полководцем, хотя чему-то меня на военной кафедре и обучили.

Я посмотрел на Попова и Трубецкого. Оба молчали, думали — и, кажется, приходили к мысли, что поступки Дорманна оправданы. Но наконец оба признали, что такое возможно. Время на перенос пушек и устройство новых позиций у нас было, сообщить на «Орёл» об изменении диспозиции мы успевали с запасом, а, значит, ничто не мешало нам принять новый план с учетом самовольства голландца.

Я отпустил свой совет ближе к полуночи, но не удержался.

— А вас, герр Дорманн, попрошу остаться, — сказал я в спину этого гения разведки.

Он остановился уже в дверях моей палатки и повернулся ко мне безмятежным лицом. Трубецкой тоже замешкался, но я махнул рукой — мол, всё в порядке. Но продолжил разговор, лишь дождавшись, когда поблизости никого не останется.

— Скажи, герр Дорманн, ты в Россию прибыл с какой-то тайной целью? — тихо спросил я, подойдя к нему на расстояние вытянутой руки.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Царевич, каждый иностранец, желающий выехать на русскую службу, имеет беседу с неприметным человеком в свите своего правителя. Но так сложились обстоятельства европейской политики, что чаще всего эта беседа заканчивается ничем. Кто посмеет требовать отчет, например, у Патрика Гордона? Англичан он ненавидит лютой ненавистью, и те правители, что сейчас владеют Шотландией, ему не по душе. Так что любого посла он проткнет своей шпагой или и вовсе даст приказ солдатам пристрелить и закопать поглубже. Для господина Гордона Россия стала второй родиной, ей он и служит. Кто-то, думаю, передает какие-то сведения, но что вам от того, что в Ганновере узнают о состоянии определенного полка — причем не сразу, а через какое-то время, за которое это состояние десять раз может перемениться? Да и не будет Ганновер воевать с Россией, у них с вами даже общей границы нет.

— А Голландия? — вкрадчиво спросил я.

— У Голландии… вернее, у Нидерландов, так мы называем нашу страну… сейчас две проблемы — Англия и падение доходов от торговли. Вряд ли это секрет даже для тебя, не говоря уже о приближенных к твоему отцу бояр, что скоро будет ещё одна война Нидерландов с Англией. Но главной угрозой в Амстердаме почитают Францию, с которой русский царь почти не общается. Да и что у нас может быть совместного? Только торговля. Воевать вместе против кого-то? Не смешите меня, та же проблема, что с Ганновером — слишком много границ между нами, и со всеми следует договариваться. Вам нужно искать контакты с Австрией, если хотите моего совета, но союз с Габсбургами — очень опасный путь, Нидерланды испытали это на себе…

Я нетерпеливо кивнул и перебил его длинную речь.

— Герр Дорманн, этот краткий курс европейской истории имеет смысл прочитать в другом месте и в другое время. Лучше скажи, ты тоже имел беседу с неприметным человеком в свите своего правителя?

Он улыбнулся и изобразил легкий поклон.

— Нет, царевич, не имел. Дело в том, что я покинул свою родину слишком поспешно, не спрашивая разрешения на отъезд, так что мои правители даже не были в курсе, куда я отправляюсь. Уже в Риге со мной искали встречи некие люди из Ост-Индской компании, но я смог уклониться от общения с представителями семнадцати господ. Так что я сам по себе, если тебе так будет угодно.

— Но ведешь ты себя, как настоящий работник тайных дел, — я усмехнулся. — легко находишь знакомых, добываешь сведения, составляешь некие планы… Почему ты не воспользовался своими способностями, чтобы хоть немного уменьшить долг? Да и вообще — этот долг существует?

Дорманн понуро склонил голову.

— К сожалению, существует, царевич, и он действительно был неподъемен для моего положения до нашего с тобой знакомства. Понимаешь, чтобы делать дела… англичане говорят — бизенес, у нас — бедрайф… нужны две вещи — деньги и ещё раз деньги. Попав в эту неприятность, я лишился не только своих накоплений, но и доверия, мне даже Иоганн ничего не ссудил — и я не мог его осуждать.

— Ты говоришь о герре Мейерсе?

— Да, именно о нём. Он и так сделал для меня больше, чем был должен — выплатил половину долга, взял на обеспечение Марту. Но всё остальное… думаю, я бы тоже ему не дал в долг в таких обстоятельствах.

— Трудно жить в Европе с таким подходом, — хмыкнул я.

— В России ничуть не проще, — парировал он. — Но когда ты взял меня на службу, ситуация поменялась очень сильно! Дело даже не в окладе, который мне положили вы с государем. Дело в возможностях! Уже после Казани я заработал достаточно, чтобы вернуть четверть долга! А после Астрахани…

Он покосился на груды богатств, которыми хвалился перед нами.

— Думаю, мы сможем договориться к взаимной выгоде, — улыбнулся я. — Но остается вопрос — насколько я могу тебе доверять?

Ответил Дорманн почти без задержки.

— Царевич, мне уже три года как исполнилось пятьдесят, — тихо произнес он. — В моем возрасте многие скажут, что они совершили всё, что могли. И я могу так сказать. Я воевал, я торговал, я имел неплохой бедрайф… меня звали в Ост-Индийскую и в Вест-Индийскую компании. Но когда наши депутаты решили пойти под флаг Испании, это сломало во мне верность к моей родине. Теперь я живу в России, которая встретила меня неласково…

— Это ты повел себя странно в новом месте, — напомнил я.

— Да-да, и это тоже, — он усмехнулся. — Но сейчас я делаю то, что умею, скоро, надеюсь, смогу отдать долг и устроить брак моей Марты… Ну а дальше всё зависит от тебя — если будет нужда в моей службе, я с готовностью послужу лично тебе, царевич. Или же снова подам прошение господину Одоевскому, чтобы пойти на службу к государю. Других планов у меня нет и быть не может. Кстати, господин Трубецкой женат?

Я рассмеялся. Жениться на князе дочке пришлого иноземца было не по чину, и он, кажется, это хорошо понимал. Но я поддержал шутку.

— Да, герр Дорманн, женат на сестре князя Голицына, у них трое детей, — ответил я. — Дочка у него не так давно родилась, а он вынужден со мной нянчится. Но вроде мы с ним тоже договорились — к взаимной выгоде.

Моё знакомство с семьей Трубецкого было не слишком долгим — они приехали повидаться с ним на переволоку у Мытищ, где-то в районе известной мне Ивантеевки, сейчас там находилось патриаршее село Вантеево. Там мне их и представили — миловидную представительницу рода Голицыных и трех совсем мелких детей, старшему из которых и трех лет не исполнилось, а младшая девочка была и вовсе младенцем. Я тогда предложил Трубецкому, чтобы они перебрались в Преображенский дворец, но он отказался — прижились, мол, в Гребнево, незачем сниматься с насиженного места.

Конкретно про Юрия Петровича я мало что помнил — даже с датой смерти были сложности. Но точно знал, то его дети хорошо расплодятся, и представители рода Трубецких будут присутствовать при всех значимых событиях русской истории следующих двух веков. Но мне пока было достаточно и одного из этого рода. [1]

— Жаль, жаль, — притворно нахмурился Дорманн. — Это была бы хорошая партия для моей Марты. Но я буду надеяться, что ей попадется жених не хуже.

[1] Юрий Петрович Трубецкой действительно был родоначальником обширного семейства Трубецких. Его старший сын (он родился в 1667-м и умер в 1750-м) стал последним боярином на Руси и после Нарвы провел 18 лет в плену у шведов. Второй сын Юрий как раз и дал начало всем Трубецким после 1750-го. Дочь Юрия Петровича была замужем за Василием Долгоруким — тем самым, что неудачно пытался интриговать против Анны Иоанновны, но попал в Соловки и в дальнейшем был обезглавлен.

Глава 18

Явление Разина народу

Разин появился после полудня пятого сентября — его приближение заметил посланный на южный берег Царицы дозор, после сообщения которого мы вышли на берег и вовремя увидели, как многочисленные струги заворачивают в Царицу. Казачий флот внушал уважение. Струги были побольше наших — длиннее и шире. Паруса были подняты и туго надуты попутным ветром. Но никакие паруса не могли помочь справиться с силой воды, так что и весла на казачьих стругах работали без остановок — впрочем, они всё равно двигались медленно и неторопливо.

И их было больше, чем я прикидывал — только по Царице шло больше двадцати судов, а ведь какие-то силы Разин отправил и через Ахтубу. Сколько же у него казаков и где я мог просчитаться? Историки потеряли ещё часть моего доверия к их трудам.

Я пожалел, что в дикой Московии ещё не в ходу подзорные трубы — мне почему-то вдруг захотелось найти легендарного атамана и рассмотреть его поближе. Но пока я полагался только на свои собственные глаза, а на расстоянии в два-три километра и кораблики выглядели игрушечными, и люди на них казались какими-то букашками, так что понять, кто из них Разин, я не мог.

На последнем совете мы обсуждали, что будем делать, если Разин всё же пойдет к верхнему волоку, но потом решили, что большой беды не случится. К Камышину этот караван попадет лишь через четыре дня, даже если казаки будут грести, как заведенные, а ветер всё время будет дуть им в корму. Стрельцы могли добраться до Камышинки по суше дня за два, а посыльный из татар оповестит воеводу Панова об опасности и раньше, чтобы он успел переместить пушки на новое направление. Правда, нам придется оставить свои пушки в Царицыне, да и «Орел» отстанет, но струги вполне могли сопровождать казаков и даже вести беспокоящий огонь издалека, и до переволоки ватага Разина добралась бы измотанной и ослабленной. Так что мы решили ставить всё на битву в Царице — и всё равно я до последнего, пока вереница судов не стала заворачивать в широкое устье притока, боялся, что наш план раскусят. Но, видимо, в этом случае Бог был на нашей стороне — или же стороннику Разина, если он и имелся в Царицине, не удалось подать весточку казакам.

Внешне вокруг крепости всё было, как обычно, и грозный атаман не должен был заметить наши приготовления. Ширина Царицы где-то на километр от Волги была около ста метров — здесь приток подпирала волжская вода, — и лишь потом она резко сужалась. А сто метров — это сто метров. Наезженный фарватер проходил ближе к северному берегу, и наши засадные струги, стоявшие с другой стороны реки, да ещё и замаскированные, даже я не мог найти быстро, хотя сам указывал им места базирования.

Час «Икс» настал, когда передний струг казаков поравнялся с крепостью. Бахнул один из «единорогов» — не прицельно, ядро подняло фонтан воды с большим перелетом, — а со стены закричали и замахали флажками стрельцы. Нормальное поведение гарнизона, который требует от проходящих мимо судов определенных действий. Как там было у Пушкина? Пушки с пристани палят, кораблю пристать велят. Вот мы и велели.

Казаки приказ поняли хорошо. Паруса они уже спустили, а теперь и весла лишь лениво поднимались и опускались, чтобы течением струги не снесло обратно в Волгу. Я наконец-то увидел Разина — он стоял на корме переднего корабля и задумчиво смотрел на Царицын. Был он могуч, бородат, широк в плечах и на голову выше других казаков, что толкались возле него. Они бурно обсуждали положение, в котором оказались, но потом Разин что-то сказал — и все засмеялись так, что отголоски их смеха достигли и нас, стоявших на башне.

Атаман махнул рукой, и струг повернул к пристани. Остальные так и остались на месте, помогая себе веслами.

— Пора, Юрий Петрович, — сказал я. — Наш выход.

* * *

Мы с Трубецким проспорили дня три, пытаясь договориться, кто будет общаться с Разиным лично. Князь категорически не хотел выпускать меня к «этому разбойнику», который может в любой момент выхватить из-за пазухи пистолет и пристрелить чересчур смелого царевича. Я не поленился, нашел в крепостном арсенале фитильный пистоль, зарядил его — и предложил Трубецкому спрятать его за пазухой, а потом быстро выхватить и выстрелить. Тот действительно попробовал — от выхватывания до выстрела прошло столько времени, что я успел поиздеваться над его неторопливостью, а потом и отбежать подальше, на относительно безопасную дистанцию. Лишь после этого он согласился, что быстро застрелить меня Разин не сможет, даже если попробует это сделать — но обговорил, что он пойдет вместе со мной. Мол, если с царевичем что случиться, будет лучше, если он поляжет рядом, а не попадает потом в руки царских дознатчиков.

Опасность, конечно, имелась. Разинский струг вмещал человек двадцать, и все эти люди умели держать в руках оружие — в том числе и весьма острые сабельки с пиками, — а также знали толк в различных схватках. Остановить их от нападения можно было только подавляющим численным преимуществом, поэтому с нами на переговоры отправилась целая полусотня стрельцов, причем не царицынских и не набранных по волжским крепостям, а самых кремлевских, в красных кафтанах. Был среди них и десяток из Стремянного приказа во главе с десятником Поповым — этим я выдал все кремниевые ружья, которые они освоили на удивление быстро. Ну и прямо за мной следовали оба Ивана, которые были готовы собственные жизни положить ради спасения моего тела. Еремка тоже увязался, но его я отослал подальше, в задние ряды — он мне был нужен живой и здоровый для опытов по вакцинированию.

В общем, я был готов к встрече с легендой. Но не знал, была ли готова легенда к встрече со мной.

Разин перешел на пристань далеко не первым. Сначала на доски причала спрыгнули несколько казаков, они привязали струг к бревнам и установили небольшой помост, который тут же накрыли красным ковром с золотым орнаментов — скорее всего, что-то из персидской добычи. И лишь затем на берег величаво перешел сам атаман — грудь колесом, борода вверх, на боку длинная сабля, за широкий пояс заткнут пистолет. Пистолет, кстати, действительно был фитильным — видимо, новые кремниевые замки до Персии ещё не добрались или не были там достаточно распространены.

Разин остановился, осмотрелся, и лишь затем обратил внимание на нашу небольшую толпу.

— Эй, а где местный воевода? — крикнул он. — А то хотел его за бороду оттаскать за непочтительность к людям казацким, а он что — прятаться от меня вздумал? Так я ж не гордый, поищу!

Перешедшие вслед за ним на пристань казаки снова рассмеялись. Это был неприятный смех — мне в нем слышались заискивающие нотки, словно они старались убедить себя, что их атаман смешно пошутил, хотя на самом деле были уверены в обратном. Эдакая версия Шерхана и Табаки, причем шакалов было сразу пятеро.

Я сделал шаг вперед и поднял рупор.

— Не стоит никого искать, Степан Тимофеевич, — сказал я. — Воевода сейчас занят, очень сильно занят. Я за него.

Смех казаков оборвался, пожалуй, слишком резко — всё же рупор был необычной вещицей в этих краях, а с тридцати шагов его звук производил неизгладимое впечатление на неподготовленных слушателей. Они сразу повернулись в мою сторону и разинули рты — причем не фигурально, а натурально, словно только что обнаружили, что в непосредственной близости от них имеется внушительная встречающая делегация, во главе которой — два явных боярина. Мы с Трубецким надели всё лучшее, что имелось в нашем гардеробе.

Но Разин повел себя как настоящий атаман. Он не стал крутить головой в поисках необычного звука, а неторопливо повернулся в мою сторону всем телом, потом буквально впился в меня глазами.

— Это кто такой красивый там гавкает? — лениво спросил он.

Удержаться снова было невозможно.

— С тобой, свинья, не гавкает, а пока разговаривает царевич Алексей Алексеевич из династии Романовых, — сказал я в рупор, удовлетворенно услышав легкий шепоток стрельцов за спиной.

Казаки же напротив — засуетились, загомонили, кто-то лязгнул сабелькой, вверх протянулась рука с ножом.

— Атаман, он тебя свиньей обозвал! — тоненько крикнул казак в слишком ярком кафтане необычного покроя — очередной трофей из персидского покроя, причем снятый с кого-то более дородного, чем этот весьма плюгавенький чеовечек.

— Я слышал, — бросил Разин и снова повернулся ко мне: — Царевич, говоришь? Оскорблений я не прощаю даже царевичам. Это ты приказал из пушки палить?

— А я не прощаю оскорблений даже казачьим атаманам, — говорить через рупор мне уже надоело, но надо было продолжать эту игру. — Пушка дала сигнал остановиться и причалить для досмотра. И я вижу, что пока причалил только один струг. Мне приказать опустить прицел?

— А с чего бы нам выполнять приказы какого-то царевича? — влез тот же самый плюгавый. — У нас свой атаман есть!

— Горилко, утихни, — Разин опустил свою руку на плечо казака, и тот сразу потух. — Видишь, царевич всего лишь спрашивает. И просит. Ведь просишь же, царевич?

— Нет, Степан Тимофеевич, приказываю, — крикнул я. — И жду, что мой приказ будет исполнен в точности. Так что, причаливаете для досмотра или же мне отдать другой приказ пушкарям?

Разин чуть помолчал. С пушками крепости он был знаком и хорошо понимал, что с сотни шагов крепостная артиллерия если и промажет, то далеко не всеми выстрелами. То есть его войско понесет серьезный урон — пару стругов мы точно потопим с первого же залпа, и кто выживет из экипажей — бог весть. Царица — река неглубокая, но почти тридцатикилограммовое ядро при попадании наделает таких дел, что спасать может быть некого и нечего.

Сейчас атаман прикидывал, есть ли у его ватаги шанс победить нас на суше. В пользу высадки могло говорить, например, то, что большие пушки нацелены на фарватер, а не на берег, а стрелять из фальконетов, опасаясь задеть своих — и царевича, конечно — из крепости не будут.

— Причалим, царевич, раз ты так вежливо просишь, — он ощерился в неприятной улыбке. — Но ты уж скажи своим, чтобы сразу не стреляли, а мы уж — со всем вежеством…

— Вот и хорошо, что мы поладили, — сказал я. — Только оружие перед досмотром сдайте. Один струг уже у причала — снимайте с него фальконет, свои пищали тоже положите на настил — и в сторону. Потом мы досмотрим, что не положено — изымем. И так далее.

Казаки зароптали. Разин что-то шепнул плюгавому, тот с готовностью кивнул и буквально ввинтился в кучку казаков.

— На дальнем челне с пушки чехол снимают… — шепнул мне Трубецкой. — И пищали достают. Не сдадутся казачки, биться придется…

— Знаю, — кивнул я.

— И, кажется, дальние челны — это добыча и полон.

Я посмотрел в ту сторону. Несколько стругов действительно отстали, но кто там на них находился, я не видел.

— Слишком сложно, царевич, — крикнул мне атаман. — Мы уж все разом причалим, быстро всё посмотришь, да мы и дальше пойдем, а то солнце уже на закат спускается, скоро надо лагерем вставать.

— У нас хорошие мытники, — ответил я. — Не бойся, Степан Тимофеевич, быстро проверим твои струги. Ещё до обеда дальше пойдете.

— А и пойдем! Только без досмотра!! — крикнул Разин и повернулся к своему флоту: — Ты ещё не всё знаешь!

— Чего же я не знаю, Степан Тимофеевич?

— Предатели вокруг тебя! Предали тебя, царевич!

И словно в ответ на эти слова с северной стены крепости ухнула одна из пушек. Я оглянулся — костер на Мамаевом холме уже загорелся, и, судя по клубам дыма, в него сейчас активно подкидывали свежую траву. Значит, на «Орле» заводят канаты на струги, там готовят вёсла и скоро мой фрегат ударит в спину тем казакам, что шли по Ахтубе. Ну а спереди их встретят пушки и пищали стрельцов.

— Предательство случается, Степан Тимофеевич, — я повернулся к Разину. — Только не оно выигрывает битвы. Эту ты уже проиграл. Оружие на землю и руки вверх. И упаси вас Боже, казачки, глупости какие совершать…

— Айда, братцы! Засада!

Это завопил плюгавенький, и его крик поддержали остальные казаки со струга Разина, которые разом кинулись в нашу сторону. На остальных ударили вёслами и резво понеслись в сторону берега.

Я выждал, когда передовой отряд достигнет полосы, на которой уже не было ни одной травинки, и прокричал в рупор:

— Огонь!

И замер.

Одно дело — расчеты и натурные испытания. И совсем другое — настоящий бой.

* * *

Две телеги, стоявшие по обе стороны от причала, подозрений у казаков не вызвали никакого — стоят и стоят, мало ли зачем телеги могут стоять? И на суетившихся рядом с телегами мужичков в самой затрапезной одежонке тоже внимания никто не обратил. Но на последнем совете мы все пришли к одному выводу — Разин не даст досматривать его суда, а попытается организовать высадку основных сил, причем пожертвует для этого теми казаками, которые сойдут с ним на берег.

Моя полусотня, наверное, смогла бы выдержать натиск пары десятков почти безоружных казаков без огнестрельного оружия, но я не хотел полагаться на случай. Елагин тогда и предложил использовать пару крепостных фальконетов, зарядив их картечью — он называл её «дробом» — и расположив в стороне, чтобы выстрелами накрыть как можно больше нападавших. Его план приняли, после испытаний разметили спуск к пристани, так что моя полусотня стояла конусом, острым углом вперед. Меня и Трубецкого от обстрела прикрывали мои Иваны с самодельными щитами, и всё равно мне было страшновато. Но всё прошло, как задумывалось.

Казаки не успели сформировать плотное построение — они начали бежать с тех мест, где были, кому-то пришлось спрыгивать со струга, кто-то замешкался, чтобы достать саблю или подхватить пику. Поэтому под спаренный залп попала неорганизованная толпа, в которой картечь разгулялась на все деньги — передовой отряд был буквально выкошен крошенными свинцовыми пульками. Убитых, правда, было мало — но пораненными оказались чуть ли не все. Довершили дело стрельцы, которые организованно задвинули меня, князя и Иванов за свои спины, прицелились и выдали нестройный залп по уцелевшим.

Затем стрельцы повернулись спиной к белому облаку дыма и крикам раненых, дисциплинированно сделали двадцать шагов, остановились, развернулись — и перестроились в два ряда. Первый, с заряженными пищалями, напряженно всматривался вперед, а второй начал быстро заряжать своё оружие. Всё это мы тоже отработали на тренировках, хотя я обоснованно боялся, что кто-то собьётся. Но выучка кремлевских стрельцов оказалась выше всяких похвал.

Дым быстро отнесло в сторону, и я увидел место побоища. Разин остался на месте, и залп его не задел; он даже не успел достать свой пистолет или саблю — так и стоял, засунув большие пальцы за пояс. У его ног сидел тот плюгавый казак, зажимавший рану на ноге. Все остальные лежали между причалом и нашими линиями — кто-то замерев навсегда, а кто-то ещё шевелился, пытаясь что-то сделать с ранами. А к берегу быстро приближались остальные струги казачьей ватаги.

И тут меня удивил Попов — он что-то коротко крикнул, и его десяток буквально с места в карьер рванул к атаману. Разин заметил опасность, оглянулся на свой флот, понял, что тот ещё далеко и не успеет на помощь — достал пистолет, попытался выстрелить, но рассыпал порох с полки, чертыхнулся, выхватил саблю.

Я уже открывал рот, чтобы что-то крикнуть вдогонку стрельцам Попова, но те быстро показали, что не собирались вступать в рукопашную схватку в этим медведем. В Разина полетел непонятно откуда взявшийся аркан — он его разорвал могучими плечами. Второй аркан он сумел отбить, как-то удачно махнув саблей, но третий и четвертый захлестнули его руки, фехтовать он уже не мог, так что лишь пытался ударить лбом в первого подбежавшего стрельца, но тут же получил тыльной стороной бердыша в висок и камнем свалился на землю.

— Атамана убили! — этот крик опешивших казаков, кажется, должны были услышать если не в Астрахани, то в Камышине.

Я всё ещё наблюдал, как стрельцы вяжут Разина и его верного Горилку — тот пытался сопротивляться, но с его раной этой было бесполезно, — а потом почувствовал железную хватку на плече.

Я обернулся — это Трубецкой.

— Царевич! — крикнул он, увидев, что привлек моё внимание. — Сейчас пальба начнется!

* * *

Пять штук пушек мы поставили в настоящем редуте, устроенном по всем правилам военной науки, что я смог вспомнить и с чем согласились мои советники. Этот редут находился за кромкой берега, прямо за нашими спинами, он был прикрыт плетнями и мешками с песком, отдаленно напоминая знаменитые багратионовы флеши. Впрочем, у редута имелась земляная насыпь и небольшой ров, а заходить в него предполагалось сзади, по специально сделанной дорожке. Внутри было тесновато — тут и пушкари со своим хозяйством, и оставшаяся кремлевская полусотня. Нас с Трубецким запихнули туда же, но оттеснили к дальней, северной стенке — всё же здешние пушки имели обыкновение взрываться в самый неподходящий момент, убивая и калеча обслугу. Но в этом месте имелся помост, обложенный мешками с песком — что-то вроде наблюдательного пункта, который мы с князем и заняли.

Я оглянулся — костер за крепостью уже догорал, смрадно дымя. С той стороны слышались отдельные выстрелы из пушек и недружные залпы мушкетов. А потом раздался мощный залп сразу нескольких пушек — видимо, это вступил в дело добравшийся до казачьих лодок «Орел».

У нас была своя «цусима» — на Царице творился натуральный кавардак. Крик о смерти Разина как-то разом разрушил сплоченную ватагу, и теперь каждый струг действовал по собственному усмотрению. Те, что были ближе к берегу, продолжили реализовывать план по высадке. Причал у Царицына не слишком длинный, но пяток кораблей принять мог, так что остальные нацелились на песчаный берег выше по течению реки. Впрочем, смельчаков оказалось не так уж и много — меньше половины казачьего флота. Я был уверен, что проблемой они не станут — разве что фальконеты могут доставить несколько неприятных моментов.

Самые разумные — таких набралось целых пять стругов — пошли на прорыв к переволоку, и в случае удачи у них был шанс уйти на Дон, если, конечно, мы не будем их преследовать и мешать этому плану. Стражи там не было, а переволочным работникам всё равно, чьи корабли тащить — платили бы мзду, на остальное они плевали с высокой колокольни. Но на перехват уже отправились наши струги из засады от другого берега — и там намечался самый настоящий морской бой.

Оставшиеся разинские струги решили вернуться на Волгу, но тут же вынуждены были остановиться, когда прямо по их курсу встала ещё один фонтан от выпущенного из крепости ядра. Наверное, через какое-то время они наберутся храбрости, чтобы попытаться прорваться через этот заградительный огонь, но я надеялся, что к тому времени бой уже сложится в нашу пользу. К тому же и в ту сторону тоже пошли наши струги от южного берега, так что и у этих трусливых шансов уйти не было. Ну а струги с добычей явно не понимали, что делать и стояли на месте — и мне очень хотелось, чтобы так продолжалось и дальше.

В целом бой развивался примерно так, как мы и задумывали — с поправкой на пленение Разина, которого стрельцы уже утащили в крепость. Возможно, будь атаман во главе своего войска, нам бы пришлось тяжело, особенно учитывая мою просьбу-приказ по возможности не топить казачий флот, но сейчас всё развивалось по самому благоприятному сценарию.

— Ба-бах!!

Две пушки из пяти выплюнули сноп огня и белого дыма, от реки донеслись крики боли и злобная ругань. Трещоткой отозвались пищали стрельцов, которые тоже включились в стрельбу. Я увидел, что пушкари сумели откатить от берега одну из своих телег с фальконетом и сейчас снова заряжали оружие. Что-то ударило в бруствер, подняв фонтанчик из посеченной лозы и земли.

— Метко стреляют казачки, — сквозь зубы процедил Трубецкой.

По крутому склону уже карабкалась целая толпа — но лишь у некоторых имелись пищали, остальные были вооружены саблями и пиками, а кто-то на ходу даже пускал стрелы, которые падали в стороне, не причиняя никакого вреда.

— Ба-бах!

Оставшиеся три пушки выкосили ядрами кровавые просеки в рядах нападавших, но те не дрогнули, продолжали подбираться к нашей позиции. Снова вступили стрельцы — очередной десяток дал дружный залп.

Поле боя быстро скрывалось в дыму, я почти перестал понимать, что происходит на подступах к нашему редуту. Но на воде ситуация быстро разворачивалась в нашу пользу — три из шедших не переволоку струга уже были захвачены, на борту яростно рубились на саблях стрельцы и казаки, а два оставшихся, кажется, лишились половины гребцов от огня из пищалей, и их тоже скоро должны были догнать.

Те, кто собирался прорываться в Волгу, повернули сначала в другую сторону, но увидели, что и там их ждут — и начали разворачиваться обратно.

Рядом со мной вскрикнул один из Иванов — я увидел, что пулька пробила его щит и ударила в руку, но вроде бы всё обошлось лишь царапиной.

— Юрий Петрович, подержи щит, — крикнул я, сел на помост рядом с Иваном и начал заматывать его рану своим шарфом.

Спереди снова ударили пушки, в ответ прилетел жидкий залп пищалей казаков и чья-то пика, которую её хозяин от отчаяния метнул в сторону нашего войска. В ушах звенело, но я различил ещё один бортовой залп артиллерии «Орла» и треск пищалей с северной стены.

Мне очень хотелось остаться на помосте, рядом с Иваном, но я всё же нашел в себе силы встать и принял у Трубецкого щит. Тот посмотрел на меня:

— Не ранен, царевич?

— Ивана зацепило, но не сильно, меня — нет, — ответил я. — Что происходит? Я ничего не вижу в этом дыму.

— Казаки на берегу, вперед продвинуться не могут и назад отойти тоже — струги посечены картечью. Скоро сообразят и сдадутся.

— А если нет? — не поверил я.

— Немногие готовы под обстрелом пушечным долго лежать, — ощерился князь. — Сдадутся, куда они денутся?

Снова впереди бахнули пушки, за ними рыкнули фальконеты, протрещали пищали — и внезапно раздался чей-то крик:

— Сдаются!!

Мы победили.

* * *

Конечно, битва на этом не закончилась. Пара стругов всё же снова попыталась проскочить в Волгу, и по ним с крепости пришлось стрелять на поражение. К счастью, они никого не потопили, но у одного кораблика поломали мачту, которая упала на гребцов и нанесла им серьезный урон — потом мы достали оттуда пару мертвых тел, да и остальные казаки оказались покалечены. А у другого корабля напрочь снесло нос вместе с установленным там фальконетом и его обслугой, что пыталась произвести выстрел.

Ещё один струг внезапно отчалил от пристани и пустился к южному берегу реки — а там у нас уже не было засады, да и пушки не дотягивались. Но наши струги уже разобрались с беглецами к переволоке и пустились в погоню, которая вскоре продолжилась на земле. Стрельцы потом клялись, что отловили всех, а кого не отловили — положили из пищалей.

И лишь совсем к вечеру мы смогли начать подводить первые итоги.

Убитых у нас не было, но раненых хватило на небольшой лазарет. Кто-то из стрельцов получил рану от сабли во время схваток на стругах, кого-то зацепила щепа от разбитых укреплений. Я честно обошел их всех, одарил деньгами, а заодно посоветовал, как снизить возможную смертность от инфекций — то есть вскипятить воду и очень аккуратно промыть раны, стараясь не заносить туда грязь. Правда, когда я заикнулся, что было бы неплохо продезинфицировать всё водкой, на меня посмотрели как на врага народы — и добровольные медики, и раненые. Впрочем, от самой водки они не отказались, так что пришлось немного распотрошить личные запасы бывшего воеводы, но стрельцы употребили её исключительно внутрь.

Все казачьи струги достались нам — несколько было повреждено, но на плаву держалось уверенно, и стрельцы уверяли, что отремонтировать их — раз плюнуть. Я не очень понимал, зачем мне дополнительные единицы в моем и без того раздутом флоте, но согласился. В конце концов, у «Орла», которому скоро отправляться в Астрахань, должна быть достойная свита — а морские челны Разина для этого подходили как нельзя лучше. Да и в Царицыне надо было что-то оставить — идея организации речного патруля меня так и не оставила, и почему бы не начать её внедрение с южных регионов Русского царства?

«Орел» явился к пристани в Царице во всей красе — очень медленно и величаво. Плыл он самостоятельно, под всеми флагами, в том числе и под тем, который считался как бы моим — не знаю, зачем его Бутлер повесил, раз меня на борту не было. Пушечные порты у фрегаты сейчас были закрыты, но всё равно смотрелся он очень грозно — настоящим флагманом русского флота. Ну и пусть, что пока речного — будем когда-нибудь и на морях шведу грозить.

Битва на северной стороне, как мне пересказали, закончилась относительно быстро. Казаки со стругов высадились, начали подбираться к крепости, но тут же наткнулись на ловушки, потом по ним пару раз выстрелили из пушек со спешно насыпанного бастиона, потом в дело вступили и стрельцы. Ну а после второго залпа «Орла», который снес все мачты на причаливших корабликах, десант отказался от дальнейшего сопротивления. Правда, Дорманн, который и руководил обороной на этом направлении, был уверен, что дело решила появившаяся конная сотня — вид всадников подействовал на казаков очень угнетающе.

До конца дня стрельцы вязали казаков, а сотники в первом приближении составляли опросные листы — кто, как зовут, как кличут, откуда родом, долго ли в казаках, чем успел отличиться. Пленников, правда, было много, и вся эта процедура грозила затянуться на неделю, что означало натуральный голод в крепости и посаде — почти восемь сотен дополнительных ртов надо было как-то кормить и поить. С водой в этих местах, конечно, хорошо, но запасы провизии на такое количество лишних ртов рассчитаны не были. А ведь были ещё и захваченные казаками персы — около сотни измученных и изможденных людей, которые уже почти смирились с тем, что проведут оставшуюся жизнь в качестве рабов. Среди них к моему удивлению обнаружился и сын адмирала Мамед-хана — подросток чуть младше моего нынешнего тела, но очень гордый и, судя по синякам на лице, не раз эту гордость казакам демонстрировавший. Княжну тоже нашли — чуть постарше брата, но не слишком намного, она была очень и очень испуганной и, на мой вкус, страшненькой.

Пришлось выходить на Волгу — и за деньги выкупать провиант у проходящих мимо караванов. Заодно я оправил посольство в Астрахань — в конце концов, это была зона ответственности тамошних воевод, которые пока показали себя не с лучшей стороны, и мне хотелось посмотреть, как они будут выкручиваться, получив столько пленников.

Ну а со следующего дня моя кремлевская сотня — та самая, что была со мной с самого начала — приступила к мародерству казачьих стругов по полной программе. И почти сразу же они наткнулись на неожиданный подарок, потребовавший нашего с Трубецким внимания.

Глава 19

Золото бунта

Вообще добыча даже на первый взгляд была весьма солидной. Конечно, казаки хватали буквально всё, что блестело, но отполированных и позолоченных железок было мало — вся остальная добыча состояла из настоящего серебра и золота, в основном в виде украшений и посуды самого разного назначения. Ещё имелись дорогие ткани, которые на той же Макарьевской ярмарке уйдут безо всяких скидок на происхождение, а также богато украшенное холодное оружие, что тоже стоило немало, и доспехи — спрос на них сейчас не слишком большой, но найти покупателей было можно. Ну и различные товары из азиатских стран — то есть всякие пряности, которые в Европе покупали за золото на вес, а также дорогой китайский чай. Ну и драгоценные камни самого разного размера и качества — казаки их явно без всякой жалости выковыривали из персидских произведений искусства.

Трубецкой осторожно прикидывал, что общая стоимость этой добычи была в районе миллиона рублей, но оговаривался, что точнее можно будет сказать уже в Москве. Это действительно было очень и очень много, две трети годового бюджета всего царства. Я был уверен, что царю больше всего понравится золото и серебро, и уже готовил аргументы, которые позволят оставить у себя хотя бы часть добычи именно в драгоценных металлах.

Но стрелец из стремянных, который прибежал звать нас с князем, явно был послан не для того, чтобы мы посмотрели на очередную заморскую диковинку.

Попов нашелся на том самом струге, на котором плыл Разин. Кроме него, больше на судне никого не было, даже его подчиненные стояли в охране уже на пристани, причем с обеих сторон от кораблика. Сам струг был уже вычищен от добычи и оружия — просто деревянная лодка, чуть больше, чем обычная.

— Что случилось, Григорий Иванович? — спросил я, подходя к десятнику.

После астраханской разведки и задержания Разина прямо на виду всей его ватаги я проникся к Попову уважением, а заодно понял, почему в штатном расписании государства Российского сейчас нет никакой секретной службы — её надежно спрятали под невзрачным названием Стремянного приказа. В общем, у царя под рукой имелся своего рода спецназ, который предназначен для выполнения различных щекотливых миссий. Кстати, остальные стрельцы в поведении стремянных ничего необычного не увидели — мол, они для того и предназначены, чтобы вязать царских врагов. А вот меня больше впечатлила именно астраханская история.

Вместо ответа Попов протянул широкую ладонь, на которой лежало несколько неровных параллелепипедов желтого метала.

— Золото? — спросил я.

— Да, оно. Только это не персидское, это из самородного сделали. Надо бы спросить, где самородки взяли, у персов их точно быть не может.

— Здесь сколько? — я осторожно взял один из слитков и взвесил — совсем легкий, но учитывая размеры…

— Каждый золотников по десять, не больше, точнее не скажу без весов, — ответил Попов. — У атамана за поясом кошель был, там таких же ещё с десяток.

Золотник — это около четырех грамм, так что один слиток был весом с рубль, только золотой. Попов держал пять слитков, ещё десять было у Разина — всего шесть сотен грамм золота неизвестной чистоты, но явно загадочного происхождения.

— Думаешь, нашли месторождение казачки, Григорий Иванович? — спросил Трубецкой, который смотрел на кусочки желтого металла с непонятной мне тревогой.

Тот усмехнулся.

— Или так, или нашли того, кто на россыпь наткнулся, — сказал он. — Розыск производить надо, и до того, как из Астрахани гости появятся. Вдруг не только атаман знает, откуда это… Если там столько было, то и ещё должно быть, да не мало, а как бы на пуды счет не шел.

Вот тут я понял чувства князя. Если где-то в местах обитания казаков имеется золотой рудник, Алексей Михайлович сделает всё, что в его силах, чтобы «отжать» эту территорию под своё управление, а заодно насытит эту территорию толпами верных людей, которые не будут сбагривать ценный металл налево.

Я смутно вспомнил, что где-то читал — золотые россыпи часто сопровождаются ещё и серебряными рудами. То есть этот будущий рудник мог серьезно помочь России свести концы с концами, а то и в плюсе остаться. Хотя, конечно, вряд ли дойдет до золотых пистолей в обиходе, как в благословенной Франции или в не менее благословенной Испании. Но можно установить золотой стандарт на тридцать лет раньше, чем было в реальной истории, заодно ввести нормальную денежную систему с золотыми и серебряными рублями и медными копейками. [1]

Но для этого надо было добиться от Разина нужных ответов. Я посмотрел на Попова, который чего-то ждал.

— Что, Григорий Иванович? — спросил я.

— Так ведь, царевич, повеление нужно, чтобы разбойника спрашивать, — объяснил он.

Я начал немного понимать, что ожидает Разина. Вряд ли после общения с этим стрельцом он сможет самостоятельно ходить в туалет, если вообще выживет. С другой стороны, казачий атаман должен был жить, у меня к нему много вопросов имелось. К тому же с него станется выдумать что-либо, чтобы погонять нас по нынешнему глобусу. Я ставил на некую речку, на которой сейчас толком никто не живет.

— Будет повеление, Григорий Иванович, — кивнул я. — Понимаю, что на кону. Только не до смерти спрашивай, от него многие ответы нужны.

Попов оскабился.

— Конечно, царевич, разве мы без понятия? Всё обставим в лучшем виде, — пообещал он. — Только о струге надо бы распорядиться… и с полсотни стрельцов… Это чтобы атамана до Москвы довезти в целости и сохранности. Как бы дружки его отбить не попробовали.

Это я тоже пообещал.

* * *

Я какое-то время колебался, стоит ли мне лично присутствовать на допросе Разина, но потом Трубецкой испросил у меня разрешение — и я понял, что никогда себе не прощу, если атамана будут спрашивать без меня. Так мы и пришли в местную холодную — утопленный в землю сруб, который бывший царицынский воевода использовал для наказания подчиненных.

Разин сидел на голой земле, прикованный за руки, ноги и пояс железными кандалами. Голову ему перевязали — видимо, бердыш всё же нанес серьезную рану, но в целом он выглядел вполне сносно и на нашу делегацию посмотрел сурово и даже рыкнул что-то неразборчивое.

Нас действительно было много — Попов с двумя подручными, один из которых исполнял обязанности писца, Трубецкой и я. Для небольшого помещения настоящая толпа, хотя мы и смогли как-то разместиться так, чтобы никто никому не мешал.

Разин быстро углядел меня.

— Что, царевич, пришел посмеяться над вольным казаком? — спросил он совершенно без эмоций.

— Нет, Степан Тимофеевич, мне есть чем заняться и помимо этого, — я покачал головой и уселся на один из табуретов. — Но есть один вопрос, который меня мучает, и ты можешь мне на него ответить.

— Ну-ка, ну-ка…

— Ты меня сначала запряги, а потом нукай, — спокойно сказал я. — Вопрос такой: кто тебе доносил о том, что творится в Москве в царской семье.

Я поймал взгляд Попова и отрицательно покачал головой — записывать это не стоит. Тот понятливо кивнул и положил руку на плечо писца, который так и замер над планшетом с листами бумаги.

— Вон оно что… — протянул Разин. — А если я не скажу?

— Это ничего не изменить, Степан Тимофеевич, — я пожал плечами. — Скоро тебя отвезут в Москву, а там есть умельцы, которые добывают любые ответы у любого. В конце концов я всё равно узнаю, а раньше или позже — не суть.

— А с чего ты взял, что у меня есть послухи в Москве?

Я усмехнулся.

— Понимаешь, здесь вопросы задаю я и вот эти господа, — я обвел жестом прочих присутствующих. — Но никак не ты, Степан Тимофеевич, вольный казак. Кстати, никаких вольных казаков нет и никогда не было. Есть казаки на службе и есть разбойники. Уйдя с Дона, ты оставил место службы, которое вам отвел государь российский, а, значит, перешел в разбойники. Собственно, всё, что ты и твоя ватага натворили на Волге и у персов, это натуральный разбой, который по Уложению наказывается однозначно. И добро бы, если вы два или три струга разграбили, но вы стольких добрых людей живота лишили, что только своей жизнью расплатиться сможете. Ну а до этого у тебя все ответы вырвут, в том числе и на тот вопрос, что я задал. Будешь отвечать?

Разин помолчал, но всё же кивнул.

— Нечего мне отвечать, царевич, — сказал он. — Через Корнилу всё шло, а от кого — того не ведаю.

Корнила — это крестный Разина Корнило Яковлев, донской старшина. Именно к нему Ордин-Нащокин должен был отправлять послов, чтобы добиться разрешения на наказание крестника, но до меня никаких известий о результатах посольства так и не дошло.

— И ты ему верил как себе? — уточнил я.

— А кому же ещё? — удивился Разин.

— Он и о будущем тебе рассказывал?

Тут на меня уставили буквально все, но я даже ухом не повел, смотрел лишь на атамана.

— Не рассказывал, обсуждал, — он помотал головой. — О будущем говорили, о походе, как его лучше сделать и куда потом идти.

— В Паншин городок?

— Или туда, или в Качалин, — подтвердил Разин. — А там уже и дальше бы думали. Кто же знал, что персы с открытыми дверями ночевать будут?

Я понимающе кивнул. Персы действительно слишком расслабились — ну и огребли по полной программе. Если уж они своим могучим флотом не смогли справиться с казачьими стругами — значит, недостойны именовать себя каспийской державой. Сначала пусть гарнизоны в городах поставят, моряков толковых обучат, а уж потом приходят. Иначе один «Орёл» при правильно использовании мог навести в тех краях такого шороху — мама, не горюй. Бутлер ещё и Баку отвоюет, если ему достаточно огневого припаса дать.

— Ладно, я понял… теперь ты, Григорий Иванович.

И вернулся на свой табурет.

* * *

Мне, конечно, было жаль, что Разин не назвал имя своего осведомителя при царском дворе. Да и не осведомитель это был, а некий серый кардинал, который управлял казачками по своим нуждам, заставляя и Россию отвлекать на них силу. Но я никак не мог даже представить, кому и зачем это может быть нужно — хотя под подозрением были и поляки, и шведы, и крымчане, и турки. Всем им в целом было выгодно, если бы большая страна по соседству занималась не внешней экспансией, а внутренними проблемами, тратя на это серебро и теряя людей. Впрочем, я надеялся, что Ордин-Нащокин сможет добыть сведения у этого Яковлева — а заодно спросит у того, за какую мзду тот решил продать свою лояльность. Но это будет позже — когда Попов доставит Разина в Москву, а оттуда отправят очередное посольство на Дон.

Ну а пока меня увлек рассказ Разина о золоте. В этом случае он ничего не скрывал, и я вполне понимал, почему — это золото было как в поговорке: близок локоток, да не укусишь.

В прошлом году близкий друг атамана по прозвищу Кривой отправился из Черкасска к запорожцам. Путь не самый дальний, но требует определенной осторожности — если не рисковать и обходить кочевья Едикульской орды, то на этом пути приходится забирать далеко к северу, проходя через солеварни у Бахмутской сторожи. До Днепра Кривой добрался без проблем, сделал там свои дела — про них Разин ничего не знал и Кривого не расспрашивал. А на обратном пути ему пришлось забирать южнее, опасаясь разъездов царских стрельцов и верных России казаков. Добрались до реки Миус, по ней спустились на долбленках вниз, до впадения безымянной речки с востока, и пошли вдоль неё, прикрываясь водой от возможного набега кочевников. Именно на этой реке они и наткнулись на хутор, где обитали золотодобытчики, мывшие драгоценный метал в стекавших с гор ручьях.

Кто именно жил на хуторе и откуда они прознали про золотое место — неизвестно. Кривому было не до расспросов, а старатели встретили пришельцев неласково. В стычке казаки потеряли половину своей ватаги, но обитателей хутора положили всех; про женщин и детей Разин ничего не знал, да и Попов не настаивал на непременном ответе. Схему с месторасположением хутора Кривой составил и нужные отметки на неё нанёс — он собирался предложить совместный промысел своему приятелю. Но когда добрался до Черкасска, до которого от того хутора было меньше ста верст, то узнал, что Разин ушел за зипунами. Разумеется, собрал охочих людей и двинулся следом, догнал на Каспии, успел рассказать о находке и показать образцы, но потом сложил голову в битве у Свиного острова.

Так получилось, что в той битве погибли почти все казаки, чтобы были в золотом походе с Кривым, остался один — тот самый плюгавый Горилко, который метался в горячечном бреду после ранения и ничего рассказать не мог. Я этого казака честно осмотрел, посоветовал всё-таки не пожалеть на него водки и давать побольше малинового взвара. Правда, рана меня смутила — она была слишком воспаленной, так что на выздоровление этого хранителя тайны я посоветовал Попову не рассчитывать. Рисунок со схемой, как добраться до хутора, хранился у того же Разина — десятник его поначалу отложил в сторону, решив, что это какие-то бессмысленные каракули. Но мы вместе смогли его расшифровать и очень условно привязать к местности.

Задача получалась нерешаемой. Этот хутор стоял в серой зоне между едикульской ордой и территорией, которую почитали своей донские казаки. Постоянного населения там не было, даже соль в Бахмутской добывали набегами. Впрочем, от того места и до Бахмутской было верст сто, а уж до обжитых мест на севере и того дальше — до Белгородской засеки надо было ехать верст четыреста, а до Воронежа и того дальше. Это действительно была пустыня — ни населения, ни городов, ни сёл, только такие потайные хутора каких-то беглецов неизвестно откуда, или с России, или из Польши. Бежали туда, кстати, и из Крыма, но реже.

В общем, дешевле было покупать золото у китайцев, как и поступил в нашей истории Петр. Освоение этих земель может затянуться на многие годы и стоить столько, что никакое золото и никакое серебро не оправдает затраты. [2]

Но Попов всё равно упаковал Разина и этого Горилку, которого довезти не надеялся, погрузился на оборудованные фальконетами струги — и в сопровождении полусотни кремлевских стрельцов отбыл в Москву, на доклад к государю.

А мы с Трубецким остались встречать астраханских воевод и готовить ценности к перевозке.

* * *

Бывшего царицынского воеводу Унковского я сдал руководству Астрахани по описи — был один, один и ушел. Сам астраханский воевода князь Иван Семенович Прозоровский в Царицын решил не плыть, послал своего брата Михаила Семеновича и второго воеводу князя Семена Ивановича Львова. Встретившись со мной, они скисли, на вопросы о том, почему пропустили Разина и его казаков, отвечали уклончиво, а потому мне пришлось брать организацию местного управления на себя.

Теперь в Царицыне был новый воевода — Львов, который явно не был доволен тем, что его назначили в менее значимую крепость, чем Астрахань, где и на купцах можно было нажиться, и устроиться вполне по-человечески. Но спорить со мной он не рискнул, да и в целом за ту неделю, что мы провели вместе, показал себя знающим управленцем. Собственно, от него мне было нужно всего две вещи — наладить службу в крепости, чтобы надежно запереть переволоку от несанкционированного проникновения, и хоть как-то разобраться с пленными.

У казаков потери были серьезные, но в целом большинство из них не получило во время битвы ни царапины. Вот эти семь сотен Львов и должен был куда-то пристроить. Я вообще никакого совета ему дать не мог — просто не представлял, что с этим отрядом делать, Трубецкой выступал за каторгу в Сибири, то сбивался с мысли, когда ему задали вопрос — как эту толпу туда доставлять. В итоге Львов посоветовался с Прозоровским-младшим и принял поистине соломоново решение.

Мои сотники уже проделали какую-то работу по сортировке этого полона, так что мы знали, на ком из казаков много крови, а кто вообще весь поход махал вёслами. Вот последних выделили в отдельную группу, усадили на самые завалящие струги — и отправили вверх по Царице на Дон с наказом не возвращаться, а нести назначенную государем службу. Ну и деньжат им малость подкинули — чтобы было чем оплатить волок.

Оставшихся набралось около двух сотен. Там были и беглые стрельцы — этих Прозоровский сразу отделил, и его вид не сулил дезертирам ничего хорошего. Ну а прочие казаки как раз и отправлялись в сторону Сибири, причем через Волгу и Каму — там их должны были принять люди Строгановых и определить по заслугам. Но для этого надо было дождаться, пока из Астрахани приплывут дополнительные стрельцы, чтобы эти будущие каторжане не разбежались по дороге.

Ну а ещё я лично с Прозоровским обговорил судьбу «Орла» — и пообещал, что если по его вине флагам на мачтах этого фрегата будет нанесен хоть какой-то урон, то ему лучше самому перерезать себе горло, не дожидаясь, пока до него доберутся присланные мною люди. Он пообещал.

И на него же я свалил заботу о персах — им предстояло перезимовать в Астрахани, а уже потом отправиться по разоренным разинцами домам.

После этого мы с Трубецким и выступили в долгий поход обратно в Москву, который мне совсем не понравился. Холодные волны Волги, постоянные мели, которых не было раньше, голые, безжизненные берега… Я с удовольствием сходил на берег в крепостях, к которым мы приставали, и часто думал о том, чтобы взять коня и отправиться домой по кратчайшему пути. Правда, потом я понимал, что так оставлю князя одного наедине с Густавом Дорманном — а это могло привести к печальным последствиям.

Мне и так пришлось отбиваться от голландца, который предлагал самые разные варианты махинаций, которые теоретически могли нас озолотить — но с той же вероятности и обратить в прах всё, что мы нашли на стругах разинцев. Поэтому я просил Дорманна потерпеть до Москвы, где царские учетчики всё посмотрят, сочтут и отдадут нам нашу долю, в пределах которой мы сможем делать что угодно — хоть проигрывать в азартные игры, хоть выкидывать в Яузу. Но если мы займемся этим до Кремля, есть немалый шанс, что нас заподозрят в намерении обмануть царя — и последствия этого безумного поступка не мог предсказать даже я. Вернее, как раз я-то и не мог, а вот Трубецкой заранее тревожно потирал шею.

До ледостава на Волге мы успели дойти до Нижнего — и считали, что нам дико повезло. Там при помощи всё того же воеводы Нащокина, получившего от нас немного подарков, мы перегрузили наш груз на сани, а меня, князя и Дорманна в крытые возки — и двинулись на Москву. Получилось как бы не быстрее, чем по воде — и уже в середине ноября мы въехали в московские пределы.

В Кремль я, понятное дело, не поехал — свернул с Владимирской дороги у сельца Гиреево в сторону Черкизово в сопровождении Дорманна и под охраной оставшихся при мне пяти стремянных стрельцов уже через полчаса перебрался через замерзшую Яузу и подъехал к Преображенскому дворцу. Дорманна я отпустил — он хотел повидаться с дочерью и закрыть вопрос с долгом.

Ну а меня никто не встречал. Я поднялся по занесенному снегом крыльцу, вошел в сени — и лишь там обнаружил сразу обеих сестер Алексея и его тетку. А вот Симеона не было.

— Где брат? — спросил я.

Получилось слишком резко, но мне было плевать. Я даже пожалел, что оставил свой рупор на «Орле».

Тетка попятилась, за ней и остальные сделали пару шагов назад.

— Алёшенька, мы не хотели тебя волновать… — пискнула Евдокия.

— Где брат⁈

— Да жив он, жив, — Анна Михайловна подалась чуть вперед. — Занемог в сентябре, но сейчас уже чувствует себя хорошо… доктора его смотрели…

— Доктора⁈ Немцы⁈

Я огляделся, сделал пару шагов к лавке и тяжело бухнулся на неё. Эти курицы царского сана… я предупреждал их, чтобы если что — не вызывали никаких немецких докторов из Кремля. Я был уверен, что эти коновалы наверняка угробят мальчишку.

— Нет, Алёшенька, наши… но они ничего не делали! И мы все твои процедуры не отменяли…

Ох, господи, грехи мои тяжкие.

— Что с Симеоном? — я уперся взглядом в тетку.

— Да жив, жив, говорят же тебе! — замахала она руками. — Прихворал, но потом оправился.

«Ну слава Богу!»

Я оперся затылком о бревно сруба и вдруг понял, что мое путешествие закончено. Я опять в Преображенском, и Симеон смог выжить, хотя и болел, и я за эти месяцы ни разу не ощущал себя больным… Вот разве что прямо сейчас?

[1] Петр Первый начал выпускать золотые червонцы в 1701 году — это был аналог венецианского дуката, образцовой валюты тех лет, вес которой составлял примерно 3,5 грамма.

[2] Если что, речь о реке Нагольная — левом притоке реки Миус. Кое-где в интернете бродят указания, что там нашли золото ещё при Иване Мазепе (который в описываемое время был молодым 30-летним человеком), чем и объясняли богатство этого гетмана. Ну а разработку месторождения типа начали в СССР; там обещают 50 тонн золота и 400 тонн серебра, причем открытым способом (я своей волей установил вообще выход породы на поверхность в Донецком кряже и вымыв её ручьями). Есть что в тех краях или нет — бог весть. Ну а металл для своих червонцев Петр получал из Китая — китайцы расплачивались золотом и серебром за железо, меха и прочие товары из Сибири.

Глава 20

Дон наш

Болел я долго и, кажется, разными болезнями. Одну неделю лежал лежнем на кровати, весь горячий-горячий, и бредил. Трубецкой потом рассказывал, что в минуты просветления я требовал гнать всех немцев подальше — да так рьяно, что заехавший в Преображенский Алексей Михайлович принял это за чистую монету и едва не отправил войско разгонять Немецкие слободы. Еле убедили его, что это я так от докторов иноземных отбивался.

Меня старались лечить по моей методике — то есть обильно поить, давать малиновый компот, а также кислую капусту, где, по моим воспоминаниям, было много витамина «цэ». Правда, сестры царевича с теткой не удержались — позвали из Измайлово бабку-травницу, которая в целом принимаемые мною препараты одобрила, но дала и что-то из своего. Уже после я выяснил, что и там ничего страшного не было — обычные травяные сборы, от которых хуже не будет, но может стать лучше.

Горячка прошла, но вслед за ней я начал маяться животом. Опасался худшего — воспаления аппендицита, — но этого, к счастью, не случилось. Боли в животе были, наверное, самыми неприятными — я не мог нормально есть или пить, а хуже всего была неизвестность. Но и это вскоре прошло.

На ноги я встал незадолго до Нового года — вернее, до конца декабря, который по нынешнему календарю ничем не выделялся, кроме приближающегося Рождества Христова. Новый год здесь наступил ещё первого сентября, но мы тогда готовились к битве у Царицы, засиделись допоздна и немного выпили местной браги — мои советники просто так, а я за праздник. Сейчас шел уже 7179-й год от Сотворения мира.

От рождественской службы меня наш придворный священник освободил — увидел, в каком состоянии я добрался до его церкви и решил, что труп царевича ему у алтаря не нужен. Я не возражал, пообещав помолиться в своих покоях, где имелся небольшой иконостас как раз для такого случая.

Ну а больше у меня ни на что сил не хватало — только на выслушивание монологов Трубецкого, которому до моего выздоровления было не с кем поделиться нашим успехом.

Мы так и не оценили, сколько добычи попало к нам в руки с казачьих стругов. Но в Кремле всё очень скрупулезно взвесили, пересчитали, привели к средним ценам — и оказалось, что Разин со товарищи смогли украсть в Персии ни много ни мало, а целых полтора бюджета Российского царства — два с лишним миллиона рублей. Конечно, что-то предстояло продать, что-то ляжет тяжелым грузом в государевы палаты — Оружейную и Алмазную. Что-то вообще невозможно было исчислить в денежном выражении — вроде промокших тряпок с пробитых ядрами и картечью стругов; князь был уверен, что их отправят по монастырям по цене нормальной одежды, но нам покажут как убыток. Да и струги с пушками тоже в зачет добычи пошли, пусть и стоили они не так дорого.

В мой удел предполагалось отдать около семисот тысяч рублей — монетой, товарами и услугами кремлевских кладовых. Трубецкой советовал согласиться, чтобы не раздражать государя. Но я хотел сначала поговорить с царем, а уже потом принимать решение, хотя князь был прав — мой удел не вместит столько денег и товаров и есть большой шанс, что всё выделенное нам просто пропадет, поскольку его некуда будет потратить. Мы ещё толком с кредитом на двадцать тысяч товаром не разобрались, хотя часть его ушла во время подготовки к походу.

* * *

Царь приехал к нам в начале января — сразу после окончания всех рождественских богослужений. Я встречал его внизу крыльца, привалившись к столбу и опершись на посох. Ещё меня с двух сторон поддерживали Иваны — Одоевский уже оправился от раны и вернулся к своим обязанностям, так что получалось даже хорошо. Алексей Михайлович осмотрел нашу художественную композицию, перевел взгляд на Трубецкого, на стоявших за ним подьячих Преображенского приказа, на стоящего чуть в стороне Попова во главе с его десятком… Дорманн всё ещё ездил каждый день в слободу, чтобы закончить все свои дела. Кажется, он даже жениха нашел для Марты, но я пока не успел узнать, кто это мог быть.

— Прошу во дворец, государь, — сумел вытолкнуть я приветственную речь. — Если не возражаешь, мне бы хотелось, чтобы при нашем разговоре присутствовали и мои советники.

Царь и сам приехал, разумеется, не один — с ним были и стрельцы в красных камзолах, и несколько дьяков и подьячих, которые работали чем-то вроде передвижной канцелярии. Ну и бояре тоже имелись — Ордин-Нащокин, старший Трубецкой и Ртищев.

Царь снова осмотрел встречающих и медленно кивнул.

— Если считаешь нужным, сын, — он подошел поближе и внимательно посмотрел на меня. — Выглядишь не слишком хорошо.

— Время лечит, государь, — улыбнулся я. — К Масленице, думаю, окончательно в силу войду.

Мне не хотелось говорить при всех, что сам я в этом вовсе не был уверен. Болезнь напомнила мне, что любой человек в этом времени внезапно смертен — высокая температура, например, убивает организм со стопроцентной эффективностью, а нормальных жаропонижающих я и в Немецкой слободе найти не смог. Думаю, их не было не только там, но и вообще в мире. Ну а полагаться исключительно на малиновое варенье можно, но и гарантии выздоровления никто не даст.

Еще и сестры с теткой Алексея утаили от меня болезнь Симеона, и это очень раздражало и, наверное, мешало выздороветь окончательно. Мелкий также мучился от высокой температуры, но его не только отпаивали малиновым компотом, но и заворачивали в мокрые простыни, хоть на это их мозгов хватило. Я смутно помнил, что надо было ещё и спиртом растирать или водкой, но чего не было сделано — того не было. Ну и с животом у него было всё в порядке.

В общем, царь явно убедился, то «призыв царицы» существует, а заодно выяснил, что и с ним можно бороться. Правда, мне не хотелось, чтобы он отослал меня куда подальше — ведь всё наше плавание я был жив и здоров, а свалился от хвори только после возвращения, словно из-за того, что оказался в опасной близости от Кремля. Впрочем, на это у меня сейчас было что ответить.

— Юрий Петрович, Григорий Иванович… ваше присутствие необходимо, — сказал я.

И с помощью Иванов поковылял по крыльцу наверх, в горницу, где стараниями царевен был накрыт неплохой стол — в том числе с некоторыми блюдами, которые стали возможны благодаря нашей захваченной в походе добыче.

* * *

— Боярин Одоевский считает, что на эту сумму Разин смог бы поднять весь Дон, а также подкупить вождей калмыков и ногаев, больших и малых, — сказал царь. — Поэтому велика ваша заслуга перед Русью. Боярин, жалую тебя шубой с моего плеча. Десятник, тебе даю деревню Бояркино…

— Государь, но это владение бояр Черкасских, как бы такой подарок не обернулся… — встрял Трубецкой-младший.

— Цыц! — его старший родственник только что посохом внучатого племянника не ударил. — Яков Куденетович отписал деревеньку эту в казну за долги, а Михаил Алегукович пока не боярин. Так что владей, Григорий Иванович.

Старший Трубецкой достал из рукава свиток с печатью и протянул Попову. Тот склонился.

— Благодарю, государь, боярин…

— Выпрямись, Григорий, — произнес царь. — Не просто так, а за службу верную и дело большое.

Не знаю, как они в своей думе распределяли награды, но мне показалось, что шуба — пусть она трижды с царского плеча — будет пожиже целой деревни с неким прожиточным минимумом на неопределенное количество лет. Да и деревенька эта была не самой захудалой — кажется, это будущий московский район Марьина роща. Память услужливо подсказала, что совсем рядом стрелецкая Бутырская слобода и деревня Останкино, которая тоже принадлежала Черкасским. В общем, не самое плохое приобретение для обычного десятника, а если с юридическими тонкостями всё хорошо — так и вовсе замечательное, особенно учитывая, что с востока деревушка граничила с царским селом Алексеевым. К нему и добираться сейчас от Преображенского удобно — вверх по Яузе, потом по Копытовке, летом на лодке, а зимой на санях по руслам. В общем, никакого сравнения с шубой.

— Теперь о том, что плохо…

Ну да, царскому сыну никакие шубейки и деревеньки не положены, у него и так всё есть.

— Рассыпное золото в черкасских землях надобно забирать под себя, но сделать это быстро невозможно. Алексей, можешь показать свой чертеж низовых земель?

И об этом царю доложили. Я доковылял до двери, распахнул её, обнаружил Ерёмку и велел принести составленную ещё под Камышином карту. Я её хранил не слишком тайно — обычный тубус в ряду таких же, с картами, которые я добыл ещё в кремлевских приказах. Да и не разобрался бы никто в тех отметках, что мы с Трубецким и Поповым делали по записке казака Кривого и его схеме.

Карту перед царем разворачивал тоже Ерёмка, которого затем снова выдворили вон, охранять большой секретный совет.

— Покажи! — велел царь.

Я взял карандаш и начал водить им над своей схемой.

— Это Царицын городок, здесь переволок на Дон, в Карповку, а это — воровской городок, на деле — кое-как укрепленная крепость с двумя пушками. Боярину Прозоровскому я советовал составить план похода в ту сторону, там примерно пятьдесят верст, хотя степь безводная, тяжело отряду туда дойти будет. Но если взять этот городок, можно надежно запереть Дон, чтобы старшина всегда помнила, от кого она зависит. Или пойти от Камышина, но сейчас там некем организовать такую экспедицию, слишком малая крепостца, малый гарнизон, пока полковник Байль не завершит строительство, этой заставы, можно сказать, нет.

— Поссоримся с казаками, — мрачно сказал Ордин-Нащокин.

— Если они до сих пор не отреагировали на разгром отряда Разина и плен атамана, то проглотят и это, — жестко сказал я. — Было что-то? Я пропустил несколько событий…

— Жильца Герасима Евдокимова побили до смерти, — проговорил он. — Успел Корниле письмецо передать, а потом прямо во дворе корниловом и побила его толпа. Он отписал, что не смог сдержать казаков, мстили за своих… много у Разина домовитых было, у кого братья, у кого сыновья. Вот и выместили на Евдокимове свою злость. И Корнила потом помер, многие думают — от потравы, помог кто-то. Больше бузы в Черкасском не было.

Я кивнул.

— Чего-то такого и следовало ожидать. Думаю, укрепившись в воровском городке, стоит в Черкасск сразу армию отправлять… для охраны посольства. Но это дело не быстрое… года три-четыре потребуется, если других забот не прибавится, — я вспомнил про Чигиринские походы и подумал — прибавится обязательно. — Ну а после этого надо татар из Азова выгнать, и лишь затем идти вот сюда.

Я указал на точку, которую поставил на место современного мне города Шахты, а потом решительно сдвинул карандаш на десяток сантиметров вправо — в самый центр излучины Дона, где сейчас не было ничего, кроме ручья с золотыми самородками. Да и то — по словам давно умерших казаков. Горилку Попов даже до Синбирска не довез.

— Или и тогда рано будет, — Ртищев встал и подошел к схеме поближе. — Такой промысел удержать в тайне будет невозможно, татары быстро узнают и разорят.

— Правильно говоришь, Федор Михайлович, — подтвердил я. — Пока на той земле твердо не встанем, это золото копать смысла нет. Просочится отряд через заставы — и разорит прииск, сколько стрельцов для охраны не оставляй. А если большую охрану поставить — так и набег будет большой, как бы и сам султан не захотел посмотреть, что мы там прячем…

Я выдохся, а потому замолчал, тяжело плюхнулся на стул и отпил немного компота, с тоской вспомнив о «кафе по английской методе». Мне дико хотелось спать, но не скажешь же царю, чтобы приезжал попозже? Приходилось терпеть.

— Мы могли бы… — вмешался Попов, смутился и добавил с поклоном: — Государь.

— Могли бы, Григорий Иванович, легко поверю, что могли, — улыбнулся я. — Вот только с собой вам придется тащить верст пятьсот от Воронежа десяток-два умелых золотомоев. Доведете?

Попов опустил взгляд и покачал головой.

— Не всех.

— И это тоже, — продолжил я. — Но ещё хуже, если кто из них потом у татар окажется или тем же казакам место откроет. В общем, государь, советую пока об этой жиле молчать и ничего не делать. Но план обдумать — и с крепостью на Дону, чтобы и с той стороны переволоки держать, а не только с Волги запирать, — и с освоением вот этого пространства, — я обвел ту самую излучину. Начать ставить крепости по Дону от Воронежа, селить там охочих людей… А если султан в самом деле пойдет на Украйну, то и тех, кто побежит от турок, тоже туда определять. И ещё один вопрос, государь. Афанасий Лаврентьевич, удалось добыть карту Строгановской вотчины?

Ордин-Нащокину я отписал сразу, как только смог держать в руке перо, да и ещё и младшего Трубецкого просил подкрепить просьбу каким-нибудь подарком — мы утаили от описи всякие перстни и другие золотые побрякушки, но в меру, и даже рассказали об этом царю, который засчитал их в нашу долю. Меня интересовали размеры земель, которые ещё Иван Васильевич Грозный отписал ушлым промышленникам-солеварам. Правда, их права на огромный кусок по Каме потом подтверждали все последующие цари, даже Шуйский отметился, да и Романовы от предшественников не отстали, но в моем будущем про точные владения Строгановых всё ещё спорили.

Ордин-Нащокин кивнул и достал из принесенного с собой тубуса сразу несколько листов, которые оказались картами Сибири — очень неточными, нарисованными от рек, но с показанными городками, крепостями и острогами.

— Вот досюда они землю держат, но крепость только у устья Чусовой поставили, — он указал на длинную линию реки Чусовой. — Дальше уже Тюменская земля, а здесь, — палец боярина ткнулся чуть ниже, между Чусовой и Яиком, примерно туда, где когда-нибудь появится Уфа, — башкиры податные кочуют. За Камень Строгановы смотрят, но пока в тех краях ничего им пожаловано не было.

Я посмотрел на эту странную карту и решительно отделил карандашом верховья Чусовой от остальной вотчины.

— У них богатые земли, особенно вот тут, — я очертил круг примерно в тех краях, где находился Нижний Тагил. — Говорят, там в горах руды железной много, ничуть не хуже, чем у шведов. Пусть ищут способы эту руду на Волгу доставить, этого занятия им надолго хватит. А у нас, государь, два направления. От Яика вверх, досюда, — я показал проведенную границу строгановской вотчины, — и от Воронежа с Тамбовом вниз, до Терека. Не дело, когда в таких местах русского человека днем с огнем не сыщешь.

Я вернулся на стул и понял — всё, теперь я выдохся окончательно. И никакой пиетет перед царем не поможет.

— Государь, мне нужно отдохнуть, — сказал я. — Тяжело ещё, не до конца отошел от болезни.

Царевичем быть неплохо, но царем — значительно лучше. Алексей Михайлович одним движением брови выгнал всех из помещения, сам налил мне новую порцию компота и помог выпить — у меня от слабости трялись руки. В общем, ухаживал за сыном, как мог.

Меня эта слабость уже раздражала. Точной даты смерти Алексея я не помнил — с нас никогда этого не спрашивали, а кто возьмется запоминать все бесполезные сведения? Но январь сидел в моей голове твердо — и чем дольше продолжался этот месяц, тем дерганее я становился. К тому же в мозгу свербела мысль о новом и старом стиле, так что я собирался волноваться как минимум до середины февраля. Конечно, хорошо бы на это время занять себя чем-то полезным, но слабость и та самая мысль не давала сосредоточиться. Я и этими строгановскими землями буквально заставлял себя заниматься, чтобы всё же найти точки на нынешних картах, где могут находиться Екатеринбург и Челябинск, а, следовательно, и золотые прииски.

Но компот из царских рук помог собрать мысли в кучу и я мог выдавить из себя вопрос, который мучил меня уже давно.

— Отец, кто посоветовал отозвать меня в Москву с середины похода?

* * *

Царь ответил не сразу.

— Ты тогда не послушался меня, — с упреком сказал он. — Начал отговорки искать, доводы приводить — это молодец. Но должен был по одному моему слову поступить и твоих советников в искушение не вводить. Мне же юному Трубецкому не шубу со своего плеча давать надо, а наказывать его примерно, чтобы другим неповадно было царские повеления в сторону откладывать. Но как накажешь, когда такую добычу привезли?

— Не надо его наказывать, — улыбнулся я. — По моему слову он действовал. Мои резоны выслушал и лишь потом решение принял. Так и должен поступать боярин, о государстве радеющий. Так кто письмо посоветовал написать?

— Сам я написал, — буркнул царь, отвернувшись от меня и отведя взгляд в окно. — От Матвеева послание пришло, до Киева он добрался, а там все только и говорят о большой войне с султаном. И сердце заныло, когда понял, что разрешил тебе тоже на войну отправиться.

Ну, такое тоже бывает.

— Ты решился на большую войну с поляками, когда был немногим старше меня, — напомнил я. — А я и не на войну собирался, так, на один бой только. Но хоть землю нашу посмотрел.

Царь задумчиво кивнул.

— И что увидел?

— Увидел, что земля наша велика и обильна, — с улыбкой ответил я. — А мы пока малую долю освоили, хоть снова варягов зови.

Алексей Михайлович кивнул — то ли узнал фразу, то ли просто так.

— Всё так, Алёша, всё так… И что думаешь со своей долей добычи делать?

— Мост через Яузу летом начну, у немцев мастер есть по каменному делу, он уже согласился взяться, — ответил я. — Что-то отправлю персидскому шаху…

— Это ещё зачем? — вскинулся царь.

— Чтобы зла на нас не держал, — объяснил я. — Всё отдавать — он и сам нас не поймет, а долю малую — примет как извинение. Если послы в те края будут — скажи, пусть в Преображенское заедут, покажу, что отдавать и что говорить.

— Хорошая затея, — одобрил он. — Тоже так сделаю. А остальное?

— Колокольню в Спасе поставлю, давно святой отец просит, да никто ему дать не хочет, — царь кивнул: — Ещё хочу два полка нового строя набрать и обучить по шведскому образцу. Не полные полки! — я заметил, что царь собирается возражать. — Одна или две сотни для начала… Один пусть будет Преображенским, а другой Измайловским назову. Молодежи там много, больше, чем для земли нужно, а так при деле будут. Учителей им найму, пусть ещё и грамоту учат. А потом… потом видно будет — может, как раз им Дон осваивать придется или Яик.

— Планы у тебя, сын, огромные, — одобрительно покивал царь. — Только почему по шведам обучение вести будешь? Матвеев советует на поляков смотреть.

Я уже было открыл рот, чтобы начать рассказывать о преимуществах шведской призывной армии, но потом понял — так нельзя.

— На самом деле, отец, шведская армия — это условно, — сказал я. — Последние полвека Европа воевала очень активно, армии менялись, менялись их тактики и стратегии. Поэтому желательно от каждой страны взять то лучшее, что они придумали, и попробовать это объединить. Вот смотри, — я взял чистый лист и начал рисовать отдаленную схему испанской терции. — Вот так воевали испанцы ещё лет тридцать назад. Немного мушкетеров, много копейщиков с длинными копьями, пушки и тяжелая кавалерия в броне и с пистолетами. Мушкетеры били вражескую конницу, пикинеры не допускали врагов до мушкетеров, пушки стреляли издалека, а конница довершала разгром. Тогда все бросились копировать, но оказалось, что и на терцию есть управа. Сейчас во многих армиях хотят полностью отказаться от копий — мушкеты становятся всё более скорострельными, им уже не нужны подпорки, настоящее ручное оружие. Шведская армия — это длинная линия стрелков, ряда три-четыре, и две пушки на полк… или даже больше, если есть возможность. Вообще, я думаю, что скоро наступит век легких пушек, и нам нужно не пропустить этот момент, чтобы не остаться с осадными мортирами против линейных пушек шведов. Кроме того, нужно уметь обеспечить армию всем, что ей необходимо, и по приемлемой цене, иначе разорение — вопрос времени. Вот как-то так. А поляки… зачем нам смотреть на поляков, которых били все соседи, в том числе и мы? Их даже казаки Хмельницкого били. Чему они нас могут научить? Как вовремя отступить?

На Алексея Михайловича моя речь произвела впечатление. Он долго молчал, я даже захотел его поторопить — мне всё ещё было плохо и хотелось в постель, а не обсуждать военную реформу, которую страна сейчас не потянет.

— Но это не главное, — сказал я, прерывая молчание. — Ещё я хочу поучаствовать в предприятиях Строгановых. Дать им денег на паях, чтобы они всякие мануфактуры устраивали в своих землях. Ты же знаешь, отец, что там нужен металл. А у них он есть, но его надо найти и дешево привезти сюда, в Москву. Или устроить заводы по выделке мушкетов прямо там, на Камне. Только для этого как раз и нужны люди, которые без страха живут на север от Яика. Много людей, нам люди ещё сильнее металла нужны.

— Верно говоришь, сын, люди нужны, и нужны не только здесь, вокруг Москвы, но и там, в тех местах, что ты обозначил, — сказал царь. — Но ведь не дело царскому сыну подобным заниматься? Восгордятся Строгановы, власть почувствуют…

— У них сейчас некому гордиться, — парировал я. — Даниил Иванович прошлый год умер, сыновей не оставил. Дмитрий Андреевич болен тяжко… я узнавал, думают, что скончается вскоре. Только Фёдор Петрович если… Григорий Дмитриевич мал ещё в отцовское наследство вступать. Но я не сам в эти предприятия вкладывать буду, хочу голландца Густава Дорманна привлечь, грамоты ему дать. Он ушлый, ни своего не упустит, ни о моем не забудет.

— Дорманн? — царь как-то простецки потер лоб. — Это не он подавал прошение на полковничий чин?

— Он, но ответа не было, так что я думаю его к себе взять, в приказ под Юрия Петровича. Чин дьяка он уже заслужил… надеюсь, отец, откликнешься на прошение моё.

— Афанасий Лаврентьевич советовал на просьбу этого немца согласие дать, — добавил царь. — Говорил, что его таланты пригодятся на Белгородской черте. И Патрик о нем слышал.

— Герр Дорманн и по военной части может, — кивнул я. — Он стену держал с царицынскими стрельцами, приступ отбил и никого не потерял. Но именно он придумал, как разделить силы казаков, да и часть добычи выкупил у них с большой выгодой для нас.

И для себя, мысленно добавил я, но вслух решил этого не произносить.

— Купец? — недоверчиво спросил царь. — Об этом он в прошении не писал.

— Не купец, — я покачал головой. — Мастер хитрых и тайных дел, скорее. Там слух пустить, тут что-то узнать полезное. Вроде десятника Попова, только без силушки богатырской.

— Послух? Не заслан ли он к нам? — царь встал и показал, что он не такой Тишайший, каким его знают потомки.

— Может и заслан, — я безразлично пожал плечами. — Но пока его таланты работают на нас, а что он кому-то может передавать — то дело даже не десятое. Но лучше его держать подальше от по-настоящему государственных дел. Преображенский приказ, как мыслю, самое подходящее место. И далеко от Кремля, и под приглядом. Трубецкой тоже ему не доверяет, так что любое движение в сторону углядит.

— Смотри, — Алексей Михайлович неодобрительно покачал головой. — Что ж, на том и приговорим. Добро на создание войска…

— Потешных полков, — подсказал я.

— Да, потешных… как ты сказал? Преображенского и Измайловского? Вот их и создавай, указ я подпишу. Предприятия на паях со Строгановыми разрешаю — но прежде чем нести им деньги, поговори с Алексеем Никитичем Трубецким, он хорошо их вотчину знает, подскажет что-то полезное. Освоение Дона… Крепость ту возьмем, нечего воровскому гнезду у нас под боком крепнуть. Потом посмотрим, что казаки сделают, как татары… Всё?

Я прикинул — царь одобрил все мои предложения, пусть и не полностью. Хотя появление в схеме со Строгановыми Трубецкого-старшего могло говорить о многом — всё же Алексей Михайлович не мог сам давать деньги на развитие производств. Он мог награждать тех, кто это делает. А вот Алексею Никитичу это было вполне по чину.

— Нет, государь, — я выдержал его взгляд. — Нужны школы — для пушкарей, для моряков. Толк от них будет не скоро, но начинать надо сейчас. Мои Иваны — из Одоевских и Долгоруковых — проявляли интерес к устройству «Орла», думаю, им по душе придется узнать, как управлять такими кораблями. Пушкари умелые есть, но у каждого свои секреты, да и сами длинные пищали — одна другой длиннее. Нужна наука, математика. За границей это давно поняли, там самоучек уже и нет, все по цехам да у мастеров обучаются. Отстанем, отец!

Царь мрачно кивнул.

— Да, знаю о таком измышлении у немцев, полезное дело, — сказал он. — Что ж, на школы тоже дозволение дам, но учителей ищи сам и корми за свой кошт. А про «Орла» что думаешь? Нужны нам такие корабли?

— Для учебы — да, обязательно, — кивнул я. — Для Каспия — избыточно, там для него противников нет. В Европе для морей и малых озер сейчас делают канонерские лодки — галера с одной мачтой и одна или две пищали длинные. Вот таких надо бы побольше, чтобы по Волге ходили, караваны купеческие охраняли и разбойников гоняли. Они и в море могут до персов дойти, если нужда будет, но на реке им никто не противник. Если ты не против, я мастеров из Дединово заберу, пусть эти канонерки строят, не сильно они от стругов отличаются. [1]

Царь снова замолчал, но кивнул, подтверждая договоренность. А я подумал, что надо бы как-нибудь вбросить сюда термин «дипломатия канонерок» и разъяснить его боярам в думе. Если пара канонерок прибудет под Черкасск, казаки быстро поймут, что означает «железный кулак в бархатной перчатке», как говорил какой-то англичанин. Да и на Днепре с Западной Двиной потом можно поиграть мускулами.

Но не сейчас, очень не сейчас. Пусть сначала скажут своё слово геологи Строгановых.

* * *

Из всех моих придумок пока что лучше всего прижился рупор. Через Дорманна он попал в Немецкую слободу, а оттуда, насколько я был в курсе, разошелся по всей Европе — вернее, куда-то он ещё плыл, а куда-то уже прибыл, наделав фурор. Он даже похвастался письмом, которое ему прислал некий англичанин — тот писал, что думал в схожем направлении, но считал, что нужно делать рупоры из стекла, как материала, более склонного к резонансу. Наши изделия были медными, так что этот англичанин, видимо, вынужден был полностью менять свою теорию. [2]

Сшитый мастерицами из Черкизова шелковый шар метрового диаметра с подвешенной к нему горелкой на бакинской «нафте» честно поднялся на десяток метров, провисел там положенное время, пока горючее было, а потом аккуратно опустился на землю. Больше всего он понравился Симеону, который умирать не собирался, а развлекался, как любой пацан неполных пяти лет — то есть с визгом убегая от гонявшихся за ним нянек, сестер и тетки. Впрочем, я так и не придумал, что с ним делать дальше — забава забавой, а для дела не приспособить. Трубецкой обещал тоже подумать, но пока молчал.

Горелка пока не прижилась, но это было понятно — была ручной работы, стоила как самолет и выпускалась крайне ограниченной партией; к апрелю 1670-го на складах, если можно так выразиться, лежало всего десяток штук. Стёкол к ним не было — я специально съездил на царский стекольный заводик в Измайлово, но дружбы с тамошними мастерами не получилось. Мой заказ выходил слишком сложным для их производственных возможностей, а само стекло получалось очень хрупким и не жаростойким. После того, как второй стеклянный колпак лопнул чуть ли не у меня перед глазами, я решил поберечь тело наследника и прекратил сомнительные эксперименты. К тому же горящая нефть создавала непередаваемую атмосферу, находиться в котором совсем не тянуло.

Зато я нашел медных дел мастера — он жил в Марьино, том самом, что царь своей волей отписал Попову, так что с переходом в зарождающийся ремесленный городок у Преображенского дворца проблем не было. Разве что я не стал таиться, честно признался стрельцу, зачем мне этот мастер нужен — и пообещал долю, если моя затея выгорит. Но уже первые опыты заставили меня выкинуть половину схем парового двигателя, а над второй половиной серьезно подумать. Но сам мастер говорил, что диковинка, в принципе, может получиться рабочей — так что я снабдил его материалами и зарплатой и заключил что-то вроде контракта на год. Очень мне нравилась идея буксира, который будет таскать купеческие дощаники вверх по Волге — разумеется, за небольшую денежку, не бесплатно же. Правда, я ещё не обдумывал последствия такого технического прорыва — не исключено, что ушлые голландцы или англичане успеют первыми, и я увижу какой-нибудь «Дредноут» на рейде Стамбула.

К апрелю я вообще уверился, что у меня есть не только этот год, но и ещё много лет — хотя, конечно, даже царевичи не застрахованы от разного рода случайностей. Неведомая хворь прошла разом где-то в середине февраля, так что на Масленицу я ел блины вместе с другими обитателями дворца, раздавал подарки жителям слободы и честно отстоял службу в храме Преображения.

Даже эксперимент с картошкой я посчитал успешным. Евдокии не удалось уморить растение до конца, несмотря на все усилия, которые приложили к этому она сама и подотчетные ей приказчик и крестьяне, с двух мешков они собрали пять, чему очень удивлялись, а картошка проявила чудеса стойкости и померзла в холодном погребе не вся. Так что в феврале я лично перебрал этот невеликий урожай, отобрал крепкие плоды покрупнее, а остальным питался, вспоминая будущее и нагоняя ужас на дворцовую кухню. Впрочем, Алексей Михайлович, который в один из приездов продегустировал блюдо под названием «жареная картошка с грибами и солеными огурчиками», хорошо отозвался о моих кулинарных способностях и дал добро на разведение и этой заморской диковинки. Я оптимистично надеялся лет через пять завалить картофелем всю Москву, но всё же каких-то обещаний давать не решился — как пойдет, так пойдет. Обещанные Мейерсом триста пудов пока в наши Палестины так и не прибыли.

[1] Первое применение класса боевых судов, которые стали «канонерскими лодками», случилось в Дюнкерке в 1646 году, в ходе Тридцатилетней войны. В России они завелись в эпоху Екатерины Второй. Ну а в целом, кажется, существуют и сейчас; какой-нибудь речной монитор времен Великой Отечественной с башней от Т-34 — прямой наследник легендарного «Корейца». Ну а дипломатия канонерок — изобретение просвещенного 19-го века, когда англичане или американцы любили побомбить какой-нибудь город, чтобы заключить выгодный договор. Фразу про кулак в перчатке сказал, кстати, американец.

[2] напомню — обычный рупор официально изобретен в 1670 году англичанином Сэмюэлем Морландом.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Царевич Алексей: Золото Стеньки

Content

Царевич Алексей: Золото Стеньки

Глава 1 Смерть мне к лицу

Глава 2 Трудности перевода

Глава 3 Как царь с сыном

Глава 4 Водопровод против династии

Глава 5 В поисках Ньютона

Глава 6 Удел всему голова

Глава 7 Образец для подражания

Глава 8 Кофе по-английски

Глава 9 Поймать Разина

Глава 10 Пушки вместе с маслом

Глава 11 Грозный флот цесаревича

Глава 12 Пороховой заговор

Глава 13 Учебные стрельбы

Глава 14 Царевич жив

Глава 15 План битвы

Глава 16 Древнерусская тоска

Глава 17 Разведчики и шпионы

Глава 18 Явление Разина народу

Глава 19 Золото бунта

Глава 20 Дон наш

Nota bene