Монтегю Родс Джеймс

Полное собрание историй о привидениях

© С. А. Антонов, составление, 2025

© С. А. Антонов, комментарии, 2008, 2009, 2018, 2022, 2023, 2025

© С. А. Антонов, перевод, 2009, 2023, 2025

© Л. Ю. Брилова, перевод, 2004, 2011, 2022, 2023

© А. В. Глебовская, перевод, 2025

© Н. Я. Дьяконова (наследник), перевод, 2025

© В. Ю. Лаптева, перевод, 2025

© А. А. Липинская, перевод, 2018

© Е. В. Матвеева, перевод, 2023, 2025

© Н. Ф. Роговская, перевод, 2017, 2023, 2025

© А. А. Ставиская (наследник), перевод, 2025

© В. А. Харитонов (наследники), перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

⁂

Рассказы антиквария о привидениях

Эти рассказы посвящаются всем тем, кому в разное время довелось им внимать

Предисловие

Я сочинял эти рассказы в разное время, и бо́льшая часть их была прочитана вслух моим терпеливым друзьям – как правило, накануне Рождества. Один из друзей предложил проиллюстрировать их, и было решено, что, если ему это удастся, я подумаю о публикации. Он закончил четыре рисунка, которые вы найдете в этом томе, после чего очень скоро и неожиданно умер. По этой причине большинство историй в книге не сопровождаются иллюстрациями. Те, кто знал художника, поймут, как мне хотелось, чтобы даже малая толика его работ увидела свет; другие наверняка оценят, что таким образом отдается долг памяти человеку, который был средоточием многих дружеских отношений.

Сами же рассказы не претендуют на сколь-либо восторженный прием у публики. Если какой-то из них сумеет вызывать приятное чувство легкой тревоги у читателя, идущего в сумерках по пустынной дорожке или сидящего в предрассветные часы у догорающего камина, значит они достигли цели, к которой стремился автор.

Первые два из включенных в эту книгу рассказов изначально были напечатаны в «Нэшнл ревью» и «Пэлл-Мэлл мэгэзин» соответственно, и за любезное разрешение воспроизвести упомянутые истории здесь я хочу выразить благодарность издателям упомянутых журналов.

М. Р. Джеймс

Кингз-колледж, Кембридж

Канун Дня Всех Святых, 1904 год

Альбом каноника Альберика

Сен-Бертран-де-Комменж – захудалое селение на отрогах Пиренеев, недалеко от Тулузы и в двух шагах от Баньер-де-Люшона. До революции там располагался епископский престол; имеется собор, который посещает немало туристов. Весной 1883 года в этот старомодный уголок (не насчитывающий и тысячи жителей, он едва ли заслуживает названия «город») прибыл один англичанин, выбравшийся в Сен-Бертран-де-Комменж специально, чтобы посетить церковь Святого Бертрана. Он был из Кембриджа, гостил в Тулузе, где оставил в гостинице под обещание на следующее утро к нему присоединиться двоих друзей, не таких страстных археологов, как он сам. Им на осмотр церкви было достаточно получаса, а потом все трое собирались двинуться дальше, в направлении Оша. Но наш англичанин приехал в день, о котором идет речь, с утра пораньше и обещал себе подробно описать и сфотографировать каждый уголок этой чудесной церкви на вершине холма Комменж, для чего были приготовлены новая записная книжка и несколько дюжин фотопластинок. Чтобы исполнить это намерение со всей добросовестностью, англичанину нужно было на весь день заручиться помощью церковного служителя. За ним (предпочитаю именовать его причетником, пусть это и неточно), соответственно, послали, о чем распорядилась довольно бесцеремонная дама, хозяйка гостиницы «Шапо Руж», и, когда он пришел, англичанин совершенно неожиданно открыл в нем интересный объект для изучения. Любопытство вызывала не наружность причетника (таких маленьких сухоньких старичков во французских церквах полным-полно), а на удивление уклончивая манера держаться вкупе с настороженным взглядом. Он постоянно оборачивался, дергал шеей и нервно сутулился, словно боялся, что кто-то нападет на него сзади. Англичанин не знал, к какому типу людей его отнести: к тем, кого преследует наваждение, мучает совесть или угнетает злая жена. Последняя идея представлялась в итоге наиболее вероятной, и все же трудно было вообразить себе мегеру, способную поселить в человеке такую панику.

Как бы то ни было, англичанин (назовем его Деннистон) вскоре с головой ушел в свои записи и фотографии и перестал обращать внимание на причетника. Бросая в сторону причетника случайный взгляд, Деннистон каждый раз заставал его либо жмущимся к стене, либо сидящим в согбенной позе на одной из роскошных алтарных скамей. Через некоторое время Деннистон почувствовал неловкость. В голову полезли подозрения: что он задерживает старика, которому пора на déjeuner[1], что его считают способным сбежать с вырезанным из слоновой кости посохом святого Бертрана или с пыльным чучелом крокодила, которое висело над купелью.

– Может, вам хочется домой? – спросил он наконец. – Мне больше не потребуется помощник; если желаете, можете меня запереть. Работы осталось еще часа на два, а вы, кажется, озябли.

– Боже упаси! – воскликнул старичок, которого это предложение почему-то повергло в неописуемый ужас. – Такое просто немыслимо! Оставить месье в церкви одного? Нет-нет, мне все равно, я посижу и два часа, и три. Позавтракал я плотно, одет тепло; спасибо месье за заботу.

«Ну дружочек, – подумал Деннистон, – сам напросился. Я предупреждал».

К исходу второго часа все – и алтарные скамьи, и громадный ветхий орган, и алтарная преграда епископа Жана де Молеона, и остатки витражей и шпалер, и содержимое сокровищницы – было самым тщательным образом изучено; причетник меж тем ходил за Деннистоном по пятам и при каждом шорохе, каковые неизбежны в обширных пустых помещениях, дергался, как укушенный. А шорохи порой случались странного свойства.

«Однажды, – рассказывал мне Деннистон, – на самом верху башни отчетливо послышался тонкий, звонкий, как металл, смешок. Я бросил испытующий взгляд на причетника. Он побелел как полотно. „Это он… то есть… никого нет; дверь заперта“, – выдавил он из себя, и мы добрую минуту не сводили друг с друга глаз».

И еще один случай заставил Деннистона задуматься. Он изучал большую темную картину, что висит за алтарем, – одну из серии, живописующей чудеса святого Бертрана. Композиция картины почти неразличима, но снизу имеется латинская надпись, гласящая:

Qualiter S. Bertrandus liberavit hominem quem diabolus diu volebat strangulare. (Как святой Бертран спас человека, которого дьявол замыслил задушить.)

Деннистон с улыбкой повернулся, готовясь пошутить, но растерялся: старик стоял на коленях и созерцал картину с отчаянной мольбой в глазах, ладони его были стиснуты, по щекам потоком текли слезы. Деннистон, разумеется, сделал вид, будто ничего не заметил, однако не мог не задаться вопросом: «Как могла эта мазня так сильно кого-то поразить?» Деннистону показалось, что он догадывается, почему причетник весь день выглядел так странно: церковнослужитель – одержимый, вот только в чем заключается его одержимость?

Время близилось к пяти, короткий день заканчивался, и церковь стала наполняться тенями; притом непонятные шумы – приглушенные шаги и отдаленные голоса, не умолкавшие весь день, – начали повторяться чаще и отчетливей; объяснение, несомненно, заключалось в том, что в полутьме обостряется восприятие звуков.

Впервые причетник выказал признаки спешки и нетерпения. Когда фотоаппарат и записная книжка были наконец отложены в сторону, он со вздохом облегчения указал Деннистону на западный портал церкви, располагавшийся под башней. Настало время звонить «Ангелюс». Несколько рывков непослушной веревки – и большой колокол Бертрана заговорил на вершине башни, и его голос, взлетая к сосновому лесу и спускаясь в долины, перекликаясь с горными ручьями, призвал обитателей одиноких холмов вспомнить и повторить приветствие, которое ангелы обращают к Той, Которую зовут «благословенной между женами». Казалось, впервые за этот день на городок опустилось глубокое спокойствие, и Деннистон с причетником вышли за порог.

У дверей они разговорились.

– Месье вроде бы интересовался старыми церковными книгами из ризницы?

– Именно. Я собирался вас спросить, нет ли в селении библиотеки.

– Нет, месье; то есть раньше, наверно, была и принадлежала капитулу, но нынче народу здесь живет так мало… – Последовала странная нерешительная пауза, а потом причетник, словно набравшись храбрости, продолжил: – Но раз месье – amateur des vieux livres[2], у меня дома для вас кое-что нашлось бы. Это в какой-то сотне ярдов.

Мгновенно в голове у Деннистона вспыхнули давно лелеемые мечты о том, как ему попадаются где-то в нехоженом уголке Франции бесценные манускрипты, – вспыхнули и тут же погасли. Какой-нибудь обычный миссал года приблизительно 1580-го, от Плантена – вот о чем, вероятно, шла речь. Вряд ли в такой близости от Тулузы сохранился хоть один уголок, не обысканный коллекционерами. Но в любом случае было бы глупо не пойти; а то потом замучаешь себя упреками. И они отправились. В пути он вспомнил о непонятном поведении причетника – его колебаниях и внезапной решимости – и, пересилив неловкость, задал себе вопрос: что, если его спутник замыслил заманить богатого англичанина в ловушку и покончить с ним? И он, затеяв с причетником разговор, стал довольно неуклюже намекать на то, что завтра утром к нему приедут двое друзей. Как ни странно, это известие явно освободило причетника от снедавшей его тревоги.

– Хорошо, – промолвил он чуть ли не с радостью, – это очень хорошо. Месье встретится с двумя друзьями, они все время будут рядом. Путешествовать в компании – это самое лучшее… иногда.

Последнее слово бедняга добавил чуть погодя и после снова впал в грустную задумчивость.

Вскоре показался дом причетника: больше соседских, каменный, с резным гербом над дверью, а именно гербом Альберика де Молеона, потомка по боковой линии (как говорит мне Деннистон) епископа Жана де Молеона. Указанный Альберик служил каноником Комменжа с 1680 по 1701 год. Верхние окна были заколочены, и на всей усадьбе, как и на остальном Комменже, лежала печать упадка и запустения.

У дверей причетник немного помедлил.

– Но может быть, – проговорил он, – у месье все же нет времени?

– Да нет же… времени полно… до завтрашнего дня я совершенно свободен. Давайте посмотрим, чем вы располагаете.

Тут дверь открылась, и в проеме показалось лицо – молодое, в отличие от лица причетника, но тоже отмеченное заботой; только это был не страх за себя, а забота о благополучии другого человека. Очевидно, передо мной стояла дочь причетника, и, если оставить в стороне выражение лица, ее можно было назвать красавицей. Увидев при отце физически крепкого провожатого-иностранца, она заметно приободрилась. Между отцом и дочерью состоялся краткий разговор, из которого Деннистон разобрал лишь реплику причетника «он смеялся в церкви», на что девушка ответила взглядом, исполненным ужаса.

Но в следующую минуту они оказались в гостиной – небольшой комнате с высоким потолком и каменным полом; в огромном камине пылали дрова, по стенам бегали отсветы. Высокое, едва ли не до потолка, распятие на стене делало комнату похожей на молельню; тело Спасителя было раскрашено в натуральные тона, крест был черный. Под ним стоял сундук, довольно старый и основательный, и, когда в комнату внесли лампу и расставили стулья, причетник, все больше волнуясь, извлек из него, как показалось Деннистону, большую книгу, которая была завернута в белую ткань с примитивной красной вышивкой в виде креста. Еще в обертке книга заинтересовала Деннистона своим размером и формой. «Для миссала слишком велика, – подумал он, – а для антифонария не та форма. Может, все же это окажется что-то недурное». Тут причетник открыл книгу, и Деннистону стало ясно, что перед ним наконец находка не просто недурная, а поистине превосходная. Это было большое фолио, переплетенное, вероятно, в конце семнадцатого века, с тисненными золотом гербами каноника Альберика де Молеона по обеим сторонам. Количество листов приближалось, наверное, к ста пятидесяти, и к каждому была прикреплена страница иллюминированного манускрипта. Подобная коллекция не грезилась Деннистону даже в самых смелых мечтах. Десять страниц из Евангелия с картинками относились году к семисотому, не позднее. Имелся полный комплект миниатюр из Псалтири наитончайшей английской работы тринадцатого века, а кроме того, то, что, пожалуй, было лучше всего: два десятка страниц латыни унциального письма, в которых Деннистон, судя по нескольким разрозненным словам, сразу опознал какой-то неизвестный и очень ранний патристический трактат. Не был ли это фрагмент «Изречений Господних» Папия – трактата, о котором известно, что в последний раз его видели в двенадцатом веке в Ниме?[3] Как бы то ни было, решение созрело сразу: Деннистон должен вернуться в Кембридж с этой книгой, пусть даже для этого придется забрать из банка всю наличность и сидеть в Сен-Бертране, пока не прибудет новая. Он поднял глаза на причетника, ища в его лице намек на готовность продать книгу. Причетник был бледен и жевал губами.

– Не желает ли месье досмотреть до конца? – предложил он.

Месье принялся листать дальше, постоянно обнаруживая новые и новые сокровища, и в конце наткнулся на два бумажных листа, значительно более поздних, чем все остальное, которые изрядно его удивили. Они относились, как он решил, ко времени самого́ нечистого на руку каноника Альберика, чей бесценный альбом, несомненно, был составлен из награбленного в библиотеке капитула Святого Бертрана. На первом листе был аккуратно начерченный план, на котором человек осведомленный тотчас узнал бы неф и клуатр здешнего собора. Имелись странные значки, похожие на символы планет, и в уголках – несколько древнееврейских слов; в северо-западном углу клуатра был проставлен золотой краской крестик. Под планом стояла латинская надпись в несколько строчек:

Responsa 12mi Dec. 1694. Interrogatum est: Inveniamne? Responsum est: Invenies. Fiamne dives? Fies. Vivamne invidendus? Vives. Moriarne in lecto meo? Ita. (Ответы от 12 декабря 1694 года. Спрошено: Найду ли я его? Ответ: Найдешь. Сделаюсь ли я богачом? Сделаешься. Станут ли мне завидовать? Станут. Умру ли я в своей постели? Умрешь.)

«Записки кладоискателя, типичный образчик. Напомнило младшего каноника Куотермейна из „Cтарого собора Cвятого Павла“», – прокомментировал про себя Деннистон и перевернул страницу.

То, что он увидел далее, как неоднократно говорил мне Деннистон, поразило его так, как не могли бы поразить ни одна другая картина или рисунок. И хотя указанное изображение более не существует, осталась его фотография (она у меня), которая полностью подтверждает эти слова. Оно было выполнено сепией, относилось к концу семнадцатого века и представляло, как казалось на первый взгляд, библейскую сцену: архитектура (на картине был запечатлен интерьер) и фигуры были выполнены в полуклассической манере, какую художники два века назад считали уместной при иллюстрировании Библии. Справа сидел на троне царь; возвышение в двенадцать ступенек, балдахин сверху, львы по сторонам – все свидетельствовало о том, что это царь Соломон. Он клонился вперед в повелительной позе и простирал скипетр: на лице отражались ужас и отвращение, но проглядывали также сила, мощь и властная уверенность. Однако самое поразительное заключалось в левой части картины. Именно она приковывала к себе основное внимание. На мощеном полу перед троном четверо солдат окружали согнутую фигуру, которую я скоро опишу. Пятый солдат лежал на плитах со свернутой шеей, глаза его вылезали из орбит. Четверо остальных глядели на царя. На их лицах была написана паника; похоже, от бегства их удерживало только безоговорочное доверие к повелителю. Причиной переполоха служило, очевидно, скорчившееся существо в середине круга. Я совершенно бессилен описать словами, какое впечатление оно производит на зрителя. Помню, однажды я показал эту фотографию одному преподавателю морфологии – человеку, я бы сказал, до ненормальности здравомыслящему и напрочь лишенному воображения. Он настоял на том, чтобы провести остаток этого вечера не в одиночестве, и, как я узнал от него впоследствии, еще много-много ночей боялся тушить свет перед отходом ко сну. Однако я могу по крайней мере обозначить главные черты этого персонажа. Первое, что видишь, – это путаница жестких черных волос; далее проступает тело – пугающе тощее, похожее на скелет, но в узлах мышц. Тускло-бледные руки, тоже поросшие длинным грубым волосом, заканчиваются чудовищными когтями. Горящие желтым огнем глаза с густо-черными зрачками глядят на сидящего на троне царя со звериной ненавистью. Представьте себе южноамериканского паука-птицееда, принявшего человеческий облик и наделенного едва ли не человеческим умом, – и вы получите отдаленное представление о том, какой ужас внушало это мерзкое создание. Все, кому я показывал картину, говорили в один голос: «Это написано с натуры».

Едва оправившись от приступа страха, Деннистон украдкой взглянул на хозяина дома. Причетник прикрывал глаза руками: его дочь, глядя на распятие на стене, лихорадочно читала молитвы.

Наконец прозвучал вопрос:

– Эта книга продается?

Вслед за прежними эмоциями – замешательством и затем решимостью – прозвучал благоприятный ответ:

– Если угодно месье.

– Сколько вы за нее возьмете?

– Двести пятьдесят франков.

Деннистон растерялся. Даже у коллекционеров временами просыпается совесть, а совесть Деннистона была чувствительней, чем коллекционерская.

– Дружище! – вновь и вновь повторял он. – Ваша книга стоит больше чем двести пятьдесят франков. Уверяю вас, гораздо больше!

Но ответ оставался прежним:

– Я возьму двести пятьдесят франков, и ни франком больше.

Отказаться от такой удачи было бы немыслимо. Деньги были уплачены, расписка выдана, сделка обмыта стаканчиком вина, и причетник превратился в другого человека. Он выпрямил спину, перестал беспокойно оглядываться, он даже засмеялся – или сделал попытку. Деннистон приготовился уйти.

– Не позволит ли мне месье проводить его до гостиницы? – спросил причетник.

– Нет, спасибо. Это всего в сотне ярдов. Дорога мне хорошо известна, к тому же светит луна.

Причетник повторил свое предложение, наверное, трижды или четырежды – и неизменно получал отказ.

– Тогда пусть месье меня позовет, если… если понадобится. Лучше держаться середины дороги, обочины такие ухабистые.

– Конечно-конечно, – кивнул Деннистон, изнывая от нетерпеливого желания в одиночестве изучить свою драгоценную добычу. С книгой под мышкой он вышел в коридор.

Здесь он наткнулся на дочь причетника, которая, решил он, замыслила свой небольшой бизнес: подобно Гиезию, «добрать» с иностранца то, что недобрал ее отец.

– Серебряное распятие на цепочке – повесить на шею. Месье ведь не откажется его принять?

По правде, Деннистон не видел особой нужды в этих предметах. И сколько мадемуазель за них хочет?

– Нисколько… совсем нисколько. Месье очень обяжет меня, если возьмет.

Сказано это было настолько искренне, что Деннистон рассыпался в благодарностях и подставил шею. В самом деле, можно было подумать, что он оказал отцу и дочери милость, за которую они не знали, как отплатить. Стоя в дверях, они провожали его взглядом, пока он не махнул им на прощание рукой со ступеней «Шапо Руж».

После ужина Деннистон уединился в спальне со своим приобретением. Когда он рассказал хозяйке, что заходил к причетнику и купил у него старую книгу, она начала проявлять к нему особый интерес. Также ему почудилось, будто он слышит мимолетный разговор хозяйки и этого самого причетника, состоявшийся в коридоре у salle à manger[4] и завершившийся фразой: «Пусть в доме ночуют Пьер с Бертраном».

Все это время в нем нарастало какое-то беспокойство – вероятно, нервная реакция после восторгов от находки. Оно свелось к стойкому ощущению, что позади него кто-то есть и лучше будет прислониться спиной к стене. Всеми этими мелочами, однако, можно было пренебречь, памятуя о ценности собрания, которое он приобрел. И вот, как уже сказано, Деннистон уединился в спальне с коллекцией каноника Альберика, в которой обнаруживал все новые и новые жемчужины.

– Благословенный каноник Альберик! – произнес Деннистон, усвоивший привычку разговаривать с самим собою вслух. – Знать бы, где он нынче? Бог мой! Ну и смех у хозяйки – можно подумать, в доме кто-то умер. Еще полтрубки, говоришь? Думаю, ты прав. Интересно, что за распятие навязала мне та девушка? Полагаю, прошлое столетие. Да, скорее всего. Тяжелое слишком – давит шею. Похоже, ее отец носил его не один год. Нужно будет его почистить, прежде чем спрячу.

Сняв распятие и положив на стол, он заметил, что на красной скатерти у его левого локтя что-то лежит. В голове у Деннистона стремительно промелькнуло несколько предположений:

«Перочистка? Нет, их нет в доме. Крыса? Нет, слишком черное. Большой паук? Боже упаси – нет. О господи! Да это рука, такая же, как на картинке!»

Осознание заняло миг-другой. Бледная тусклая кожа, а под ней ничего, кроме костей и поражающих своей мощью жил; жесткий черный волос, какого не бывает на человеческих руках; на пальцах – острые загнутые когти, грубые и корявые.

Охваченный смертельным, неисповедимым ужасом, Деннистон вскочил на ноги. Фантом, опиравшийся левой рукой о стол, стоял позади, его согнутая правая рука нависала над головой ученого. Он был закутан в какое-то изодранное одеяние; грубый волосяной покров живо напоминал изображение на картине. Нижняя челюсть укороченная, я бы сказал, ужатая, как у зверя; за черными губами видны зубы; носа нет; глаза огненно-желтые, зрачок на их фоне совсем смоляной; сверкавшая в них кровожадная ярость пугала в этом видении больше всего. Притом в них проглядывал и некоторый ум – выше звериного, но ниже человеческого.

Жуткое зрелище вытеснило из чувств Деннистона все, кроме необузданного страха, из разума – все, кроме безграничного отвращения. Что он сделал? И что он мог сделать? Он до сих пор не помнит, какие произнес слова, знает только, что заговорил, что наугад схватил со стола серебряное распятие, что, заметив, как демон к нему тянется, взвыл, точно раненое животное.

Двое коротконогих слуг-крепышей, Пьер и Бертран, в тот же миг ворвавшиеся в комнату, ничего не видели, но ощутили, как кто-то растолкал их в разные стороны, устремившись к порогу. Деннистона они нашли в глубоком обмороке. Они просидели с ним всю ночь, а к девяти утра в Сен-Бертран прибыли двое друзей Деннистона. К тому времени он почти пришел в себя, хотя все еще немного дергался, и поведал историю, которой они поверили лишь после того, как рассмотрели изображение и поговорили с причетником.

Тот под каким-то предлогом явился в гостиницу едва ли не на рассвете и с глубоким интересом выслушал рассказ хозяйки. Услышанное, похоже, его не удивило.

– Это он… он самый. Я и сам его видел, – только и произнес старик и на все вопросы отвечал единственной фразой: – Deux fois je l’ai vu; mille fois je l’ai senti[5]. – О происхождении книги, как и о подробностях своих приключений, он поведать не захотел. – Скоро я засну, и сон мой будет сладок. Зачем вы меня тревожите? – повторял он[6].

Что пережил он и что пережил каноник Альберик де Молеон, навсегда останется для нас тайной. Но некоторый свет на эту историю прольют, надо полагать, несколько строчек, начертанных на обороте рисунка:

Contradictio Salomonis cum demonio nocturno Albericus de Mauleone delineavit.V. Deus in adiutorium. Ps. Qui habitat.Sancte Bertrande, demoniorum effugator, intercede pro me miserrimo. Primum uidi nocte 12mi Dec. 1694: uidebo moxultimum. Peccaui et passus sum, plura adhucpassurus. Dec. 29, 1701[7].

Мне до сих пор неизвестна точка зрения самого Деннистона на изложенные события. Однажды он процитировал мне текст из Книги Премудрости Иисуса, сына Сирахова: «Есть ветры, которые созданы для отмщения и в ярости своей усиливают удары свои». В другой раз он сказал: «Исайя был очень мудр; не ему ли принадлежат слова о чудищах ночных, живущих на руинах Вавилона? В наши дни мы склонны об этом забывать».

Он поведал мне еще кое-что, и я всем сердцем к нему присоединился. В прошлом году мы ездили в Комменж, чтобы осмотреть могилу каноника Альберика. Внушительное мраморное сооружение включает скульптурный образ каноника в большом парике и сутане; велеречивая подпись отдает дань его учености. Деннистон, как я заметил, поговорил о чем-то с приходским священником Сен-Бертрана. На обратном пути он мне сказал:

– Надеюсь, я не совершил ничего недозволенного. Ты ведь знаешь, я пресвитерианин… но я… они теперь будут служить мессы и читать поминальные молитвы по усопшему Альберику де Молеону. – И он добавил, подпустив в голос североанглийскую ноту: – Понятия не имел, что они так заламывают цену.

Ныне альбом находится в Кембридже, в коллекции Вентворта. Картину Деннистон сфотографировал и потом сжег в тот день, когда покидал Комменж после первого приезда.

Похищенные сердца

Насколько мне известно, это произошло в сентябре 1811 года. В тот день к воротам Осуорби-холла, что находится в самом сердце Линкольншира, подкатила почтовая карета, и, едва она остановилась, из нее выпрыгнул маленький мальчик – ее единственный пассажир. За те недолгие минуты, пока вновь прибывший, позвонив в дверь, ждал ответа, он с жадным любопытством озирался по сторонам, рассматривая высокий квадратный особняк из красного кирпича, возведенный во времена королевы Анны, портик с каменными колоннами, в безупречном классическом стиле, пристроенный в 1790 году, многочисленные окна, высокие и узкие, с толстыми белыми рамами. Фасад дома был увенчан фронтоном с круглым окошком, а слева и справа от главного здания тянулись флигели, которые соединялись с ним изящными застекленными галереями, опиравшимися на колонны. Над каждым из флигелей, где, судя по всему, располагались конюшни и хозяйственные помещения, красовался узорчатый купол с золоченым флюгером.

Озарявший здание вечерний свет играл в оконных стеклах множеством огоньков. Перед домом на некотором удалении простирался унылый парк, поросший дубами и окаймленный елями, чьи вершины четко вырисовывались на фоне неба. Часы на церковной колокольне, которая почти целиком, кроме сверкавшего на солнце позолоченного флюгера, утопала среди деревьев на окраине парка, пробили шесть, их мягкий звон доносился до слуха, чуть приглушенный ветром. И мальчику, ожидавшему на крыльце, когда откроется дверь, вся эта картина внушила блаженное настроение, пусть и с толикой меланхолии, столь характерной для вечерней поры в начале осени.

Почтовая карета привезла его из Уорикшира, где шестью месяцами ранее он остался круглым сиротой. И вот теперь по великодушному предложению мистера Эбни, пожилого джентльмена, который приходился ему родственником, мальчик прибыл в Осуорби-холл. Предложение это выглядело неожиданным, ибо все, кто хоть сколько-то знал мистера Эбни, считали его суровым анахоретом и полагали, что появление маленького мальчика может основательно пошатнуть размеренный уклад его жизни. На деле же никто толком понятия не имел о том, что представляет собой мистер Эбни и чем он занимается. Некий профессор, преподававший в Кембридже греческую словесность, как-то раз обронил, что никто не разбирается в позднеязыческих религиозных верованиях лучше, чем владелец Осуорби-холла. Разумеется, в его библиотеке имелись все когда-либо опубликованные книги о мистериях, сборники орфической поэзии, сочинения о ритуалах Митры и труды неоплатоников. Холл особняка, выложенный мраморными плитами, украшало великолепное изваяние Митры, убивающего быка, – мистер Эбни выписал его из Леванта за весьма внушительную сумму. Владелец поместил описание этой скульптуры в «Джентльменс мэгэзин», а кроме того, напечатал в «Критикал мьюзеум» серию блестящих статей о суевериях, бытовавших в Восточной Римской империи. Иначе говоря, он слыл человеком, всецело погруженным в книги, – и посему его соседи были немало удивлены тем, что он вообще знает о существовании своего родственника Стивена Эллиота, не говоря уж о предложении приютить сироту под собственным кровом.

Однако, чего бы ни ожидали соседи, высокий, худощавый, аскетичный мистер Эбни, похоже, и впрямь намеревался оказать юному родичу самый радушный прием. Едва перед Стивеном распахнулась парадная дверь, хозяин дома выпорхнул из своего кабинета, ликующе потирая руки.

– Как ты, мой мальчик?.. Как поживаешь? Сколько тебе лет? – произнес он. – Я хотел спросить, не слишком ли ты устал с дороги, чтобы поужинать?

– Благодарю вас, сэр, – ответил мастер Эллиот, – я чувствую себя отлично.

– Вот и славно, – обрадовался мистер Эбни. – Так сколько тебе лет, мой дорогой?

Со стороны могло показаться немного странным, что он дважды задал этот вопрос в первые минуты их знакомства.

– В ближайший день рождения мне исполнится двенадцать, – отозвался Стивен.

– И когда же у тебя день рождения, мой дорогой? Одиннадцатого сентября, не так ли? Это хорошо… очень хорошо. Стало быть, почти через год? Я люблю… ха-ха-ха… люблю заносить такие сведения в свою записную книжку. А точно двенадцать? Ты уверен?

– Совершенно уверен, сэр.

– Прекрасно, прекрасно! Паркс, проводите его к миссис Банч – пусть выпьет чаю… поужинает… все что угодно.

– Да, сэр, – степенно ответил мистер Паркс и отвел Стивена в нижние комнаты.

Миссис Банч оказалась самой доброжелательной и приветливой натурой из всех, с кем Стивен успел познакомиться в Осуорби. В ее обществе он сразу почувствовал себя как дома, и за какие-нибудь четверть часа они сделались закадычными друзьями, каковыми оставались и впредь. Миссис Банч родилась в здешних краях лет этак за пятьдесят пять до приезда Стивена и последние два десятилетия жила в усадьбе. Неудивительно, что если кто и знал все углы и закоулки в доме и его окрестностях, так это миссис Банч, – и она была ничуть не против поделиться этим знанием.

А в особняке и прилегавшем к нему парке, несомненно, имелось немало такого, о чем любопытный и не лишенный авантюрной жилки Стивен жаждал проведать. «Кто построил сооружение, похожее на храм, в конце лавровой аллеи?», «Кто тот старик, чей портрет висит на стене над лестницей? Ну тот, что сидит за столом, положив руку на череп?» – на эти и множество других подобных вопросов мальчик находил ответы в неисчерпаемой кладовой познаний миссис Банч. Были, впрочем, и другие загадки, объяснение которых его не вполне удовлетворяло.

В один из ноябрьских вечеров Стивен сидел у огня в комнате экономки и размышлял обо всем, что видел вокруг.

– А мистер Эбни – добрый человек? Он попадет в рай? – спросил он вдруг с характерной для детей уверенностью, что взрослые способны разрешить вопросы, которые, как принято считать, находятся в компетенции иного – высшего – суда.

– Добрый?! Благослави тебя Господи, дитя! – воскликнула миссис Банч. – Да я не встречала души добрее! Разве я не сказывала тебе о мальчике, которого хозяин подобрал чуть ли не посреди улицы семь лет тому назад? И о маленькой девочке, появившейся здесь через два года после того, как я сюда пришла?

– Нет. Расскажите мне о них, миссис Банч, – прямо сейчас!

– Хорошо, – согласилась экономка. – О девочке, боюсь, я смогу припомнить не очень много. Знаю лишь, что однажды хозяин, вернувшись с прогулки, привел ее с собой и приказал миссис Эллис – тогдашней домоправительнице – всячески позаботиться о бедняжке. У той ведь не было за душой ни гроша, ни пожиток – она сама мне это сказала. Она прожила с нами, должно быть, недели три, а потом – уже не знаю, текла в ее жилах бродяжья цыганская кровь или нет, – однажды поутру встала пораньше, когда никто из нас еще глаз не продрал, и исчезла без следа, только ее и видали. Хозяин не на шутку разволновался и велел пройтись бреднем по всем местным прудам; но я думаю, она сбежала с цыганами – они в ту ночь битый час распевали песни вокруг дома, а Паркс заявил, что слышал, как они весь вечер кличут кого-то в парке. Господи Боже! А девочка была такая странная, молчаливая, но я успела сильно к ней привязаться – настолько домашней она оказалась… на удивление.

– А что с тем мальчиком? – спросил Стивен.

– Ах, с тем бедолажкой! – Миссис Банч вздохнула. – Он был из заморских краев и звал себя Джеванни. Забрел к нам зимой, поигрывая на своей нищенской лире, а хозяин тотчас возьми да и подбери его, и давай расспрашивать, кто он и откуда, и сколько ему лет, и как тут очутился, и где его родня – и все так по-доброму, как и описать нельзя. Только с ним приключилась та же оказия. Этих чужеземцев вокруг много шныряет, и вот в одно прекрасное утро он пропал – так же, как прежде пропала та девочка. Мы целый год гадали, почему он сбежал и что с ним сталось; он ведь даже лиру свою не взял – так и лежит на полке.

Весь остаток вечера Стивен засыпа́л миссис Банч новыми вопросами и пытался извлечь мелодию из колесной лиры.

Той ночью ему привиделся необычный сон. В конце коридора на верхнем этаже дома, где находилась его спальня, располагалась старая ванная комната, которой давно не пользовались. Ее держали под замком, но, поскольку муслиновая занавеска, закрывавшая некогда ее верхнюю, застекленную половину, давно отсутствовала, сквозь стекло можно было разглядеть освинцованную ванну, прикрепленную к стене с правой стороны изголовьем к окну.

В ночь, о которой я рассказываю, Стивену Эллиоту приснилось, будто он стоит возле этой двери и глазеет через стекло. В лунном свете, что сочился в окно, мальчик различил лежавшую в ванне фигуру.

То, как он ее впоследствии описал, вызвало в моей памяти зрелище, которое мне однажды довелось воочию наблюдать в знаменитых усыпальницах дублинской церкви Святого Михана, обладающих жутковатым свойством столетиями предохранять от разложения тела умерших: невыразимо тощее и жалкое существо с кожей свинцово-серого оттенка, завернутое в какое-то одеяние наподобие савана, с тонкими губами, искривленными в слабой и отвратительной улыбке, и руками, плотно прижатыми к груди в области сердца.

Покуда Стивен рассматривал покоившуюся в ванне фигуру, с ее губ как будто сорвался невнятный, еле слышный стон, а руки зашевелились. Мальчик в ужасе отпрянул от двери, проснулся – и обнаружил, что взаправду стоит на холодном дощатом полу коридора, залитого лунным светом. С отвагой, не свойственной, полагаю, большинству его сверстников, он опять приник к двери ванной комнаты, дабы удостовериться, что фигура из страшного сна и впрямь находится там. Не обнаружив ее, он вернулся в постель.

Наутро он поведал о случившемся миссис Банч, которая оказалась так сильно впечатлена его рассказом, что вновь повесила на стеклянную дверь ванной муслиновую занавеску; а мистер Эбни, услышав обо всем за завтраком, был крайне заинтригован и даже сделал какие-то пометки в своей «книжке», как он ее называл.

Близилось весеннее равноденствие, о чем мистер Эбни нередко напоминал своему младшему родственнику, добавляя, что, согласно древним поверьям, эта пора весьма опасна для юных натур; что Стивену следует быть осмотрительным и закрывать по ночам окно спальни; и что у Цензорина можно найти ценные замечания на эту тему. В это же время произошли два события, которые оставили неизгладимый след в душе Стивена.

Первое из них имело место после необычайно тягостной и давящей ночи – хотя никакого неприятного сна мальчик не смог припомнить.

Вечером того же дня миссис Банч, зашивая его ночную рубашку, в некотором раздражении воскликнула:

– Боже мой, мастер Стивен! Как это вы умудрились разодрать ночнушку в клочья? Вы только взгляните, сэр, какую работу вы задали бедным слугам, которым приходится чинить да штопать за вами!

В самом деле, рубашку безжалостно и безо всякой видимой причины исполосовали, так что требовалась очень искусная игла, чтобы заделать прорехи. Пострадала главным образом левая часть груди, где параллельно друг другу протянулись продольные борозды длиной около шести дюймов – иные из них лишь слегка надорвали ткань, не пропоров ее насквозь. Стивен пребывал в полном неведении относительно того, откуда они взялись, о чем и заявил экономке; он был убежден, что еще предыдущей ночью их не было.

– Между прочим, миссис Банч, – сказал он, – они очень похожи на царапины с наружной стороны двери в мою спальню; и я уверяю вас, что и к ним я не имею никакого отношения.

Миссис Банч, раскрыв рот, уставилась на мальчика, потом схватила свечу, поспешно выбежала из комнаты и, судя по звукам шагов, устремилась вверх по лестнице. Через несколько минут она воротилась.

– Ну и ну, мастер Стивен! – выпалила миссис Банч. – Ума не приложу, кто и как мог оставить там эти царапины: для кошки или собаки чересчур высоко, не говоря уж о крысе. Выглядят так, будто их китаец оставил своими длиннющими ногтями, – я про такое еще в детстве слыхала от моего дяди, торговавшего чаем. На вашем месте, дорогой мастер Стивен, я не стала бы ничего говорить хозяину; просто запирайте дверь на ключ, когда ложитесь спать.

– Я всегда так делаю, миссис Банч, как только прочитаю молитвы.

– Вот и умница; всегда читайте перед сном молитвы, и тогда никто не причинит вам зла.

И с этими словами миссис Банч вернулась к штопке и занималась ею до отхода ко сну, иногда прерываясь на размышления. Было это в марте 1812 года, в пятничный вечер.

На исходе следующего дня сложившийся дуэт Стивена и миссис Банч превратился в трио благодаря внезапному появлению мистера Паркса, дворецкого, который дотоле, как правило, держался особняком и предпочитал обретаться у себя в буфетной. Он был изрядно взволнован, говорил торопливее обычного и даже не заметил присутствия Стивена.

– Пусть хозяин сам приносит себе вино по вечерам, если ему надобно, – без предисловий начал он. – Я же впредь буду спускаться в погреб исключительно днем – или не буду ходить туда вовсе. Вот так вот, миссис Банч. Я понятия не имею, что там завелось, – может быть, крысы, а может, сквозняк гуляет по подвалам, – только я уже староват для таких штучек.

– Да, мистер Паркс, воистину, вот уж невиданное дело: в усадьбе – и крысы!

– Я не спорю, миссис Банч, и, конечно, я много раз слышал от моряков на верфях байку про крысу, которая умела разговаривать. Прежде я этому не верил, но нынче вечером… если бы я унизился до того, чтобы приложить ухо к двери дальней кладовой, то наверняка услышал бы, о чем они меж собой толкуют.

– Да полно вам, мистер Паркс, что за фантазии! Крысы разговаривают в винном погребе… да где это слыхано?

– Что ж, миссис Банч, я не стану с вами спорить: как я уже сказал, можете прогуляться к дальней кладовой и приложить ухо к двери – и вы тотчас сами во всем убедитесь.

– Какой вздор вы городите, мистер Паркс, – детям не пристало такое слушать! Чего доброго, напугаете мастера Стивена до потери сознания.

– Что? Мастера Стивена? – Паркс только теперь заметил мальчика. – Мастер Стивен прекрасно понимает, что я просто подшутил над вами, миссис Банч.

На самом деле мастер Стивен понимал слишком много – достаточно, чтобы не поверить этому заявлению. Он с любопытством, хотя и не без тревоги, слушал слова мистера Паркса, но все его попытки вытянуть из дворецкого какие-нибудь дополнительные подробности случившегося в винном погребе остались втуне.

Теперь перенесемся в 24 марта 1812 года. В тот день в жизни Стивена произошла череда странных событий. Из-за шума ветра ни в доме, ни в саду нельзя было укрыться от безотчетного чувства тревоги, и, когда мальчик стоял у ограды и смотрел на парк, ему почудилось, будто мимо него в воздухе проносится, бесцельно и неодолимо гонимая ветром, бесконечная процессия незримых созданий, которые в тщетных попытках остановиться пытаются ухватиться за что-нибудь, что могло бы задержать их полет и вернуть в мир живых, где они обретались прежде.

После завтрака мистер Эбни сказал:

– Стивен, мальчик мой, ты не мог бы сегодня вечером, часиков в одиннадцать, зайти ко мне в кабинет? До этого я буду занят – а мне хотелось бы показать тебе кое-что, связанное с твоим будущим, нечто в высшей степени важное, о чем тебе следует знать. Только не говори об этом миссис Банч или кому-либо еще из домашних; будет лучше, если ты в урочный час отправишься к себе комнату, словно бы ложишься спать.

Охваченный волнующим предвкушением чего-то нового, Стивен с радостью ухватился за возможность бодрствовать до одиннадцати вечера. На исходе дня, направляясь наверх, он заглянул через приоткрытую дверь в библиотеку и увидел, что жаровня, обычно стоявшая в углу, передвинута к камину, на стол водружена старинная чаша из золоченого серебра, наполненная красным вином, а рядом лежат какие-то густо исписанные бумажные листки. Мистер Эбни был занят тем, что рассыпал из круглой серебряной коробочки в жаровню крупицы какого-то ароматического вещества, и не заметил появления Стивена.

Ветер унялся, наступил тихий вечер, светила полная луна. Около десяти часов Стивен подошел к открытому окну своей спальни и выглянул наружу, обозревая окрестности. Несмотря на безмолвие этого позднего часа, казалось, что таинственные обитатели далеких, озаренных лунным сиянием лесов еще не угомонились. Временами из-за пруда долетали странные крики, наподобие тех, что издают заблудившиеся и впавшие в отчаяние путники. Возможно, это тревожилась сова или какая-нибудь водоплавающая птица – хотя звуки не слишком походили на их голоса. Вот они вроде бы стали раздаваться ближе – и, казалось, исходили уже с этой стороны пруда, а через несколько мгновений разнеслись над кустарниками в саду. Неожиданно они смолкли, но, когда Стивен уже решил было закрыть окно и вернуться к чтению «Робинзона Крузо», он заметил на гравийной дорожке, огибавшей усадьбу со стороны сада, два силуэта – как будто мальчика и девочки, которые стояли рука об руку и глядели на окна. Что-то в облике девочки безошибочно напомнило Стивену фигуру в ванне из его сна, мальчик же вызывал у него прилив невыразимого страха.

Девочка стояла не двигаясь, сложив руки у сердца и робко улыбаясь, тогда как мальчик – худенький, черноволосый, обряженный в лохмотья – простер руки к небу, с угрозой и одновременно с выражением неутолимого голода и жажды на лице. Луна выхватила из темноты его почти прозрачные кисти, и Стивен разглядел чудовищно длинные ногти, просвечивающие насквозь. И пока мальчик стоял так, воздев руки, взору открывалось поистине жуткое зрелище: на левой стороне его груди чернела зияющая рана, и в сознании Стивена как будто снова зазвучал тот голодный, безутешный крик, что весь вечер разносился над лесами вокруг усадьбы. В следующее мгновение эта кошмарная пара бесшумно устремилась прочь по сухому гравию и скрылась из виду.

Донельзя перепуганный, Стивен все же решился взять свечу и спуститься в кабинет мистера Эбни, поскольку близился час условленной встречи. Кабинет (он же библиотека) находился сбоку от холла, и подгоняемому страхом мальчику не потребовалось много времени, чтобы туда добраться. А вот попасть внутрь оказалось не так просто. Дверь была не заперта – в этом сомневаться не приходилось, ибо ключ, как обычно, торчал снаружи. Он несколько раз постучал, но никто не ответил. Мистер Эбни был занят – он с кем-то разговаривал. Но почему он вдруг попытался вскрикнуть – и почему этот крик так резко оборвался и замер? Неужто и он увидел тех таинственных детей? Однако вскоре все стихло, и от отчаянных усилий Стивена дверь наконец подалась.

На рабочем столе в кабинете мистера Эбни были найдены бумаги, из которых Стивен, когда стал достаточно взрослым, чтобы понять написанное, сумел уяснить суть случившегося. Ключевые пассажи в этих записях гласят следующее:

«Древние (чьим познаниям в таких вопросах у меня есть все основания доверять, ибо я имел немало случаев подтвердить их экспериментально) стойко и повсеместно верили, что в результате определенных действий, каковые в наши дни, вероятно, покажутся варварскими, человек способен достичь беспримерного роста своих духовных возможностей. Например, поглощая некоторое количество личностей себе подобных, он сумеет обрести абсолютную власть над теми разновидностями духов, которые управляют стихийными силами мироздания.

О Симоне Волхве сообщается, что он мог летать по воздуху, становиться невидимым и принимать любой облик, какой пожелает, посредством души мальчика, которого он, согласно клеветническому заявлению автора „Климентовых узнаваний“, „убил“. Более того, в трудах Гермеса Трисмегиста я обнаружил подробно изложенные доказательства того, что подобного успеха можно добиться, поглотив сердца не менее трех человеческих существ не старше двенадцати лет. Проверке действенности данного рецепта я впоследствии посвятил без малого двадцать лет, выбирая для своего опыта corpora vilia[8] тех, кого можно без труда изъять из общества, не причинив ему ощутимый урон. Первым этапом эксперимента стало изъятие 24 марта 1792 года некоей Фиби Стенли, девочки цыганского происхождения; на втором этой процедуре подвергся – в ночь на 23 марта 1805 года – бездомный итальянский мальчик по имени Джованни Паоли. Последней „жертвой“ (если использовать слово, в высшей степени претящее моим чувствам) должен стать мой родственник Стивен Эллиот. Его день наступит 24 марта сего 1812 года.

Для успешного осуществления желаемой абсорбции необходимо извлечь сердце из живого организма, сжечь его дотла и смешать пепел с пинтой красного вина – желательно портвейна. Останки объектов эксперимента подлежат сокрытию: в первых двух случаях для этой цели вполне подошли заброшенная ванная комната и винный погреб. Некоторое неудобство могут доставлять психические сущности объектов опыта, в просторечии именуемые призраками. Однако человек философского склада ума – а эксперименты подобного рода пристало совершать лишь таким людям – не станет придавать особого значения жалким попыткам упомянутых сущностей отомстить ему. Я с живейшим наслаждением предвкушаю, сколь расширятся мои возможности и какая свобода меня ожидает в случае, если мой опыт увенчается успехом; я не только окажусь вне пределов так называемого человеческого правосудия – я в значительной мере сделаюсь неуязвим для самой смерти».

Мистера Эбни нашли в его кресле, с запрокинутой назад головой и с печатью злобы, ужаса и жестокой муки на лице. На левой стороне его груди зияла жуткая рваная рана, обнажавшая сердце. На руках мертвеца не было ни капли крови, а лежавший на столе продолговатый нож сиял чистотой. Роковую рану могла нанести разъяренная дикая кошка, и, поскольку окно в кабинете оказалось открыто, коронер постановил, что причиной смерти явилось нападение какого-то хищного животного. Но Стивен Эллиот, изучив процитированные выше записи, пришел к совершенно иному выводу.

Меццо-Тинто

Совсем недавно я, помнится, имел удовольствие рассказать вам о том, что приключилось с моим другом Деннистоном во время его поисков произведений искусства для кембриджского музея.

Хотя по возвращении в Англию он не очень-то распространялся насчет своего приключения, оно не могло остаться в тайне от большинства его друзей, и в частности от джентльмена, возглавлявшего в то время музей изящных искусств другого университета. Казалось бы, такие новости должны были произвести большое впечатление на ученого, разделявшего интересы Деннистона; он не мог не доискиваться объяснения случившемуся – объяснения, которое убедительно показало бы, что ему самому никогда не доведется попасть в столь опасную переделку. Его утешала мысль о том, что ему не нужно приобретать старинные рукописи для своего учреждения лично, ибо это было обязанностью Шелбурнианской библиотеки. Пусть ее служащие, коли им угодно, обшаривают в поисках подобных материалов закоулки Европы. Он же радовался возможности всецело посвятить себя расширению и без того непревзойденной коллекции английских топографических планов и ландшафтных гравюр, которая хранилась в его музее. Однако оказалось, что даже в этой изученной вдоль и поперек области имеются свои темные уголки, в один из которых мистера Уильямса нежданно-негаданно и привела судьба.

Всякий, кто хоть сколько-нибудь увлекается коллекционированием топографических изображений, знает некоего лондонского торговца, без чьей помощи любые подобные разыскания – пустая трата времени. Мистер Дж. У. Бритнелл довольно часто публикует превосходные каталоги своего обширного и непрерывно пополняющегося собрания гравюр, планов, старинных набросков с видами усадеб, церквей и городов Англии и Уэльса. Как специалист в соответствующей области, мистер Уильямс просто не мог их не просматривать; однако, поскольку его музей уже просто ломился от подобных экспонатов, его покупки были регулярными, но не слишком крупными, и он не столько искал раритеты, сколько стремился заполнить пробелы в рядовой части своей коллекции.

И вот в феврале прошлого года на стол мистера Уильямса в кабинете музея лег каталог из магазина мистера Бритнелла и в придачу к нему машинописное сообщение от самого торговца. Письмо гласило:

«Дорогой сэр,

просим Вас в прилагаемом каталоге обратить внимание на № 978, который мы с удовольствием вышлем Вам для ознакомления.

Искренне Ваш, Дж. У. Бритнелл».

Найти в каталоге номер 978 было, как заметил про себя мистер Уильямс, секундным делом; там значилось следующее:

978. Автор неизвестен, любопытное меццо-тинто: вид на усадьбу; начало века. 15×10 дюймов; черная рамка – 2 фунта 2 шиллинга.

Описание не слишком вдохновляло, и назначенная цена показалась ему чрезмерной. Но поскольку мистер Бритнелл (который хорошо знал свое дело – и своих покупателей), по-видимому, усматривал в ней нечто особенное, мистер Уильямс написал открытку с просьбой выслать ему для ознакомления это меццо-тинто, а также несколько других гравюр и рисунков из данного каталога. Затем, не одолеваемый никаким нетерпеливым предвкушением, он занялся текущими делами.

Любая посылка непременно приходит на день позже, чем ее ожидаешь, и посылка мистера Бритнелла не стала, как говорится, исключением из этого правила. Она была доставлена в музей в субботу днем уже после ухода адресата и переслана служителем на квартиру мистера Уильямса, чтобы просмотр содержимого и возвращение ненужных материалов не пришлось откладывать до понедельника. Там, в колледже, он и обнаружил запрошенные материалы, когда явился домой пить чай вместе с приятелем.

Меня, однако, занимает не вся посылка, а только меццо-тинто в черной рамке, краткое описание которого в каталоге мистера Бритнелла я цитировал выше. Стоит привести некоторые другие подробности касательно этой гравюры, хотя я и не надеюсь, что мой рассказ позволит вам увидеть ее с той же ясностью, с какой она предстает передо мной. Довольно точные ее подобия можно увидеть в наши дни в интерьерах многих старых гостиниц и загородных жилищ, не подвергшихся позднейшим переделкам. По правде говоря, это было довольно посредственное меццо-тинто, а посредственное меццо-тинто – пожалуй, худший из всех известных видов гравюр. На нем был изображен фасад небольшого усадебного дома прошлого века: три ряда окон в простых деревянных рамах, вокруг рустованная каменная кладка, парапет с шарами или вазами по углам, в центре – маленький портик. Справа и слева от дома возвышались деревья, а перед входом раскинулась просторная лужайка. На узком поле имелась короткая надпись: «Гравюра А. У. Ф». В целом это меццо-тинто выглядело вполне любительской работой, и мистер Уильямс решительно не понимал, с какой стати мистеру Бритнеллу вздумалось назначить за гравюру цену в два с лишним фунта. Исполненным пренебрежения жестом он перевернул гравюру и увидел на обороте бумажный ярлычок, левая половина которого оказалась оторванной. Остались только окончания двух строчек; в одном были буквы «–нгли-холл», в другом – «–ссекс».

Он подумал, что, пожалуй, нужно установить, какое именно здание здесь изображено (с помощью географического справочника это совсем не сложно проделать), и затем вернуть гравюру мистеру Бритнеллу, приложив собственные замечания по поводу явно завышенной ее оценки этим джентльменом.

Мистер Уильямс зажег свечи, поскольку уже темнело, приготовил чай и вручил чашку приятелю, с которым перед тем играл в гольф (полагаю, выдающиеся умы данного университета позволяют себе на досуге расслабиться подобным образом). Чаепитие сопровождалось дискуссией, подробности которой без труда могут представить себе игроки в гольф; навязывать же их тем, кто в гольф не играет, добросовестный писатель не вправе. Стороны пришли к заключению, что иные удары могли быть точнее и что в некоторые критические моменты ни одного из игроков не посетила ожидаемая удача. И тут приятель (назовем его профессор Бинкс), взяв в руки гравюру в черной рамке, поинтересовался:

– Что это за место, Уильямс?

– Именно это я и собираюсь выяснить. – Уильямс направился к полке за географическим справочником. – Взгляните на обратную сторону. Какой-то – нгли-холл, в Сассексе либо в Эссексе. Половина названия оторвана, как видите. Вы, часом, не знаете, где это?

– Полагаю, пришло от Бритнелла, не так ли? – спросил Бинкс. – Для музея?

– Ну да, за пять шиллингов я бы ее купил, – ответил Уильямс, – но по какой-то непостижимой причине он хочет за нее две гинеи. Ума не приложу почему. Гравюра самая невзрачная, и нет ни одной человеческой фигуры, которая оживила бы картину.

– Двух гиней она не стоит, это точно, – согласился Бинкс, – но по мне, работа не столь уж плоха. Лунный свет, например, недурен, да и насчет человеческих фигур вы не правы: мне показалось, что на переднем плане есть по крайней мере одна.

– Посмотрим. Да, правда, лунный свет падает удачно. Но где же человек? Ах да, на самом краю виднеется макушка.

И действительно, возле рамки виднелось черное пятно: это была плотно закутанная голова – то ли мужская, то ли женская, – обращенная лицом к дому и затылком к зрителю. Уильямс прежде ее не замечал.

– Гравюра, конечно, лучше, чем я полагал, – признал он, – но выкладывать две гинеи за изображение неизвестного мне дома? Увольте.

Профессора Бинкса ждали дела, и он вскоре ушел, Уильямс же почти до самого обеда безуспешно гадал, что за место изображено на гравюре. «Если бы сохранилась гласная перед – нг, отгадать было бы относительно несложно, – думал он, – но в таком виде это может значить что угодно – от Гэстингли до Лэнгли; названий с таким окончанием уйма – я и не представлял себе, что их столько, а указателя окончаний в треклятом справочнике нет».

Обед в столовой колледжа начинался в семь. Рассказ о нем вряд ли будет занимателен, тем более что его участники в дневные часы играли в гольф, и потому застольная беседа пестрела словечками, не предназначенными для наших ушей, – исключительно из области гольфа, спешу уточнить.

После обеда коллеги час, если не больше, провели в так называемой общей комнате. Позднее некоторые перешли в апартаменты Уильямса, где, можно не сомневаться, закурили и затеяли партию в вист. Во время перерыва хозяин взял со стола меццо-тинто и не глядя передал его одному из гостей, интересовавшемуся произведениями искусства; он сообщил, откуда взялась гравюра, и прочие уже известные нам подробности.

Джентльмен небрежно взял ее, оглядел и, слегка оживившись, заметил:

– Недурно, Уильямс, очень недурно: хорошо передано романтическое мироощущение. Светотень просто замечательна, а человеческая фигура, хотя и чересчур гротескна, весьма впечатляет.

– Да? – отозвался Уильямс, который в этот момент угощал собравшихся виски с содовой и потому не мог перейти в другой конец комнаты, чтобы вновь взглянуть на изображение.

Было уже поздно, и гости стали расходиться. Оставшись один, Уильямс написал пару писем и разобрался с разными мелкими делами. Только после полуночи он собрался лечь спать и, прежде чем погасить лампу, зажег свечу. Гравюра лежала лицевой стороной вверх на столе, там, где ее оставил гость, который последним ее рассматривал; она привлекла к себе внимание Уильямса в тот момент, когда он тушил лампу. То, что он увидел, едва не заставило его выронить свечу, и, по его словам, останься он тогда в темноте, его непременно хватил бы удар. Но поскольку подобного не случилось, он смог поставить свечу на стол и внимательно осмотреть гравюру. Это было немыслимо – да что там, совершенно невозможно, однако же сомневаться не приходилось: посреди лужайки перед неопознанным домом, где еще в пять часов пополудни никого не было, теперь виднелась человеческая фигура. Закутанная в странное черное одеяние с белым крестом на спине, она пробиралась на четвереньках в направлении дома.

Я понятия не имею, как следует вести себя в такого рода ситуациях. Могу лишь сказать, как поступил мистер Уильямс. Он взял гравюру за уголок и, пройдя по коридору, перенес ее в другую часть своих апартаментов. Там он запер ее в ящик стола, плотно прикрыл обе выходившие в коридор двери и лег в постель, но прежде написал и скрепил подписью отчет об удивительных переменах, которым подверглось изображение с тех пор, как попало к нему в руки.

Ему долго не спалось, но он утешался мыслью, что о поведении гравюры можно судить не только по его собственному, ничем и никем не подтвержденному свидетельству. Очевидно, гость, осматривавший ее вечером до него, видел нечто в том же роде – иначе мистеру Уильямсу оставалось предположить у себя либо зрительное, либо умственное расстройство. Назавтра, в том счастливом случае, если обе эти возможности будут исключены, его ожидали два дела. Следовало тщательно исследовать гравюру в присутствии свидетеля, а кроме того, постараться выяснить, что за дом на ней изображен. Для этого он намеревался пригласить к завтраку своего соседа Нисбета, а затем уделить время изучению географического справочника.

Нисбет был свободен и пришел в половине десятого. Час не ранний, однако – неловко и сказать – хозяин дома был еще не вполне одет. Во время завтрака он и словом не обмолвился о меццо-тинто, упомянул только, что хочет спросить мнение Нисбета об одной картине. Однако все, кто знаком с университетскими нравами, могут себе представить, сколь разнообразные и увлекательные темы занимали двух членов Кентерберийского колледжа за воскресным завтраком. Едва ли что-то осталось не упомянуто в их разговоре – от гольфа до лаун-тенниса. Должен, однако, сказать, что Уильямс был несколько рассеян, ибо все его мысли вертелись вокруг странной гравюры, что лежала лицевой стороной вниз в ящике стола в комнате напротив.

Наконец сотрапезники раскурили трубки, и желанный миг наступил. Еле сдерживая нетерпение, почти дрожа, Уильямс пересек коридор, отпер комнату и затем ящик, извлек гравюру и, держа ее лицевой стороной вниз, так же поспешно вернулся.

– Ну вот, Нисбет, – сказал он, вручая ему гравюру, – опишите точно, что вы здесь видите. И во всех подробностях, если вам не трудно. Я потом объясню, зачем это нужно.

– Хорошо. Передо мной загородный дом, вероятно английский, в лунном свете.

– Вы уверены, что свет действительно лунный?

– Конечно! Если уж вам нужны подробности, то луна вроде бы на ущербе, а небо затянуто облаками.

– Отлично, продолжайте, Нисбет! Но ей-богу, – произнес Уильямс в сторону, – когда я увидел гравюру в первый раз, никакого лунного света не было.

– Ну, добавить-то особо нечего. В доме раз… два… три ряда окон, по пять на каждом этаже, кроме нижнего, в котором вместо среднего окна дверь, и…

– А люди? – В вопросе Уильямса сквозил неподдельный интерес.

– Людей нет, но…

– Как? На лужайке перед домом никого нет?

– Нет!

– Вы ручаетесь?

– Безусловно. Но зато я вижу кое-что другое.

– Что?

– Одно из окон первого этажа – слева от двери – открыто.

– Неужели? Боже мой, не иначе как он забрался в дом.

Уильямс, чрезвычайно взволнованный, поспешил к дивану, где сидел Нисбет, и, выхватив из его рук меццо-тинто, собственными глазами убедился, что собеседник прав.

Действительно, человеческая фигура исчезла, а окно было распахнуто. От изумления Уильямс на миг утратил дар речи, затем метнулся к письменному столу и начал что-то торопливо черкать на бумаге. После этого он подал Нисбету два листка и попросил подписать один из них (это было то самое описание гравюры, которое вы только что прочли) и ознакомиться с другим – им оказалось свидетельство самого Уильямса, составленное минувшей ночью.

– Что все это значит? – удивился Нисбет.

– Вот именно – что? – отозвался Уильямс. – Ну что ж, за мной одно дело… нет, если вдуматься, то целых три. Я должен разузнать у Гарвуда, – (так звали его вчерашнего гостя, уходившего последним), – что именно он видел, потом сфотографировать гравюру, пока она вновь не преобразилась, и еще необходимо выяснить, что за место на ней изображено.

– Я могу сфотографировать ее, – вмешался Нисбет. – Но право же, очень похоже, что мы являемся свидетелями какой-то трагедии. Неизвестно только, наступила ли уже развязка, или она еще впереди. Вы должны непременно установить место действия. – Снова переведя взгляд на гравюру, он добавил: – Думаю, вы правы: кто-то забрался в дом. И, если не ошибаюсь, в одной из комнат наверху сейчас творятся чертовски скверные дела.

– Знаете что, – сказал Уильямс. – Отнесу-ка я это изображение в дом напротив, к старому Грину. – (Это был старший член Совета колледжа, который много лет исполнял обязанности казначея.) – Весьма вероятно, что он узнает этот дом. Университет владеет собственностью в Эссексе и Сассексе, и в свое время Грин провел там немало времени.

– Очень может быть, что узнает, – согласился Нисбет, – но прежде я сделаю фотографию. И вот еще что: я думаю, что Грина сейчас нет на месте. В столовой вечером он не появлялся, и, помнится, я слышал от него, что он собирается отлучиться на воскресенье.

– А, ну да, – подхватил Уильямс. – Я слышал, что он собирался в Брайтон. Ладно, если вы сейчас займетесь снимком, я пойду к Гарвуду и запишу его свидетельство; а вы не спускайте с гравюры глаз, пока меня не будет. Я начинаю думать, что две гинеи – не такая уж непомерная цена за нее.

Вскоре он вернулся с мистером Гарвудом. Тот подтвердил, что, когда он смотрел на гравюру, человек на ней уже удалился от края, однако лужайку еще не пересек. Он помнил белый знак на спине, но не поручился бы, что это именно крест. Свидетельство было тотчас же задокументировано и скреплено подписью, и Нисбет занялся фотографией.

– А что вы думаете делать дальше? – спросил он. – Неужто собираетесь просидеть весь день напролет, неотрывно глядя на нее?

– Нет, пожалуй, – ответил Уильямс. – Мне представляется, что нам предстоит увидеть всю историю до конца. Понимаете, со вчерашнего вечера до сегодняшнего утра могло произойти очень многое, но это существо всего-навсего пробралось в дом. Конечно, оно могло уже справиться со своим делом и вернуться восвояси, однако открытое окно говорит о том, что посетитель все еще там, внутри. А посему я не боюсь пропустить что-либо интересное. И еще мне кажется, что в дневные часы гравюра меняется мало. Можно даже выйти погулять после полудня и вернуться к чаю или когда стемнеет. Пусть она лежит на столе, наружную дверь я прикрою. Кроме прислужника, никто другой сюда не войдет.

На том все трое и порешили, отметив попутно, что на глазах друг у друга они наверняка не проболтаются посторонним; ибо слух о подобном происшествии переполошил бы все Общество по изучению призраков, получи он известность.

Итак, дадим джентльменам отдых до пяти часов вечера.

Примерно в это время все трое поднялись на площадку, куда выходила дверь Уильямса. Увидев, что та приоткрыта, они было встревожились, но тут же вспомнили, что университетские служители по воскресеньям приходят за распоряжениями на час раньше, чем в будние дни. Однако самое удивительное ждало их впереди. Когда они вошли в комнату, первым делом им бросилась в глаза гравюра, прислоненная к груде книг на столе, где они утром ее оставили, а затем слуга Уильямса, который, сидя в кресле напротив меццо-тинто, смотрел на него с нескрываемым ужасом. Что бы это значило? Мистер Жуллер (фамилию я не придумал) имел репутацию образцового слуги и являл собой пример для подражания как в собственном колледже, так и в соседних, и обнаружить его сидящим в хозяйском кресле и изучающим хозяйскую мебель или картины было верхом неожиданности. Он и сам, по-видимому, чувствовал несообразность своего поведения. Когда джентльмены вошли, он встрепенулся, с видимым усилием выпрямился и произнес:

– Извините, сэр, что я позволил себе тут присесть.

– Ничего-ничего, Роберт, – поспешил успокоить его мистер Уильямс. – Я как раз собирался спросить, что вы думаете об этом изображении.

– Ну, сэр, я, конечно, не смею оспаривать ваше мнение, но я этакую картину ни за что не повесил бы там, где ее может увидеть моя маленькая дочурка.

– В самом деле, Роберт? А почему?

– А как же, сэр. Помню, как-то попалась бедняжке на глаза Библия Доре – а ведь там картинки, которым до этой далеко, – так хотите верьте, хотите нет, а три или четыре ночи мы не могли оставить ее одну. А покажи мы ей этого скилета – или что он там такое, – как он уносит несчастного ребеночка, с бедняжкой точно родимчик бы случился. Сами знаете, как это у детей бывает, как они нервозят по пустякам. Но вот что я скажу вам, сэр: это неправильно, что такая картина лежит у всех на виду, ведь кто-нибудь и перепугаться может. Вам сегодня вечером что-нибудь потребуется, сэр? Спасибо, сэр.

С этими словами безупречный слуга вышел и продолжил обход других своих хозяев; а покинутые им джентльмены, можете в том не сомневаться, незамедлительно собрались вокруг гравюры. Над домом, как и прежде, светила ущербная луна и плыли облака. Окно, до этого распахнутое, теперь было закрыто, а человек снова перебрался на лужайку, но уже не крался на четвереньках, а, выпрямившись во весь рост, быстрым широким шагом приближался к нижнему краю гравюры. Луна светила ему в спину, и лицо, затененное черной тканью, скорее угадывалось, чем виднелось; тем не менее зрители готовы были возблагодарить судьбу за то, что различают только бледный покатый лоб и несколько выбившихся прядей волос. Голова неизвестного была опущена, а руки крепко сжимали нечто похожее на ребенка, но живого или мертвого, оставалось неясным. Отчетливо видны были только ноги призрака, поражавшие своей жуткой худобой.

С пяти до семи приятели сидели, поочередно следя за гравюрой. Однако она не менялась. В конце концов они решили, что не будет большой беды, если они посетят столовую, а уж после вернутся и посмотрят, что сталось с изображением.

Они спешили как могли и по возвращении застали гравюру на прежнем месте, однако фигура человека исчезла: виднелся только дом, мирно освещенный луной. Им не оставалось ничего иного, как засесть за справочники и путеводители. В итоге повезло Уильямсу, который, вероятно, этого и заслуживал. В половине двенадцатого вечера он зачитал следующие строки из «Путеводителя по Эссексу» Меррея:

«Шестнадцать с половиной миль, Эннингли. Церковь представляла собой примечательный памятник архитектуры времен нормандского завоевания, однако в прошлом столетии подверглась значительной перестройке в классическом стиле. Внутри находятся захоронения семейства Фрэнсис; усадебный дом Фрэнсисов, Эннингли-холл, внушительное строение времен королевы Анны, расположен сразу за кладбищем; его окружает парк площадью около 80 акров. Род Фрэнсисов в настоящее время пресекся, последний его наследник пропал при таинственных обстоятельствах еще в младенчестве, в 1802 году. Его отец, мистер Артур Фрэнсис, был известен в округе как талантливый гравер-любитель, мастер меццо-тинто. После исчезновения сына он жил в полном уединении в собственном доме. В день третьей годовщины печального события его нашли мертвым в кабинете; перед смертью он как раз закончил гравюру с изображением дома, оттиски которой представляют большую редкость».

Похоже, это было то, что они искали; и мистер Грин по возвращении тотчас признал, что на гравюре изображен именно Эннингли-холл.

Уильямс, разумеется, не удержался от вопроса:

– А известно ли вам, Грин, что за человек здесь изображен?

– Право, не знаю, Уильямс. Когда я впервые там побывал, еще до приезда сюда, тамошние жители поговаривали, что старый Фрэнсис не терпел браконьеров: кого в этом заподозрит, тех при первом удобном случае изгонял за пределы своих владений – и таким образом постепенно избавился от всех, кроме одного. В те времена землевладельцы творили такое, о чем теперь и помыслить не смеют. Уцелевший браконьер был – а в наших краях подобное случалось нередко – последним обломком старинного знатного рода. Вроде бы это семейство даже владело в свое время усадьбой Эннингли. Подобный случай, помнится, был и у меня в приходе.

– Что? Совсем как персонаж «Тэсс из рода д’Эрбервиллей»? – вставил реплику Уильямс.

– Смею сказать, да; впрочем, я эту книгу так и не осилил. Так или иначе, этот молодец мог похвастаться длинным рядом надгробий своих предков в местной церкви; неудивительно, что он был малость недоволен жизнью. Говорили, будто Фрэнсис никак не может до него добраться: парень ходил по грани закона, но не преступал ее – пока однажды ночью егеря не застигли его в лесу, на самой окраине имения. Могу даже показать вам, где это было: на границе с землей, которая когда-то принадлежала моему дядюшке. Понятно, миром дело не кончилось, и этот человек, Годи – да-да, его звали именно так: Годи – я знал, что вспомню – Годи! – так вот, он, бедняга, имел несчастье застрелить одного из егерей. Фрэнсису только того и было нужно. Состоялся суд присяжных – вы только представьте, что это был за суд в те времена, – и бедного Годи немедля вздернули; мне показали, где он похоронен – к северу от церкви. Вы же знаете обычаи тех мест: всех, кто был повешен или сам наложил на себя руки, хоронят именно таким образом. В округе предполагали, что какой-то приятель Годи (не родственник – у него, у бедолаги, последнего в роду, spes ultima gentis[9], таковых не было) – так вот, кто-то из дружков Годи замыслил похитить сына Фрэнсиса и тем самым положить конец и его роду. Не знаю, по уму ли такое эссекскому браконьеру… Но сейчас мне сдается, что, скорее всего, это было делом рук самого Годи. Ух! Даже думать об этом боюсь! Давай-ка, Уильямс, выпьем виски – еще по стаканчику!

Эту историю Уильямс изложил Деннистону, а тот – смешанной компании, в которую входил и я, а также известный саддукей, профессор офиологии. К сожалению, когда спросили, что он об этом думает, ответом было: «О, эти бриджфордцы чего вам только не порасскажут», – суждение, сразу получившее оценку, каковой оно и заслуживало.

Остается только добавить, что гравюра находится ныне в Эшлианском музее; что ее – совершенно безрезультатно – подвергли анализу, дабы установить наличие симпатических чернил; что мистер Бритнелл не знал о ней ничего, кроме того что это – диковинка; и наконец, что, хотя за меццо-тинто велось пристальное наблюдение, никаких изменений в нем более не обнаружили.

Ясень

Тому, кто ездил по дорогам Восточной Англии, наверняка запомнились небольшие усадьбы, которыми усеяна сельская местность, – непритязательные и довольно промозглые дома, как правило в итальянском стиле, окруженные парком площадью от восьмидесяти до ста акров. Я всегда находил в них своеобразное очарование: серые изгороди из дубового тёса, высокие раскидистые деревья, озера с плавнями, полоса леса вдалеке… Признаюсь, мне многое нравится в этих усадьбах – и милый портик, зачастую пристроенный к краснокирпичному дому времен королевы Анны (позже кирпич, скорее всего, оштукатурили в угоду «греческому» вкусу конца восемнадцатого столетия); и просторный холл с потолком под крышу, где, по логике вещей, непременно должна быть галерея наподобие церковных хоров с маленьким органом. Нравится и библиотека, где можно неожиданно наткнуться на псалтирь тринадцатого века или кварто Шекспира. Нравятся картины на стенах; впрочем, это само собой разумеется. Но особенно мне нравится воображать жизнь в таком доме – и в стародавние времена, когда он только-только был построен, и в самые тучные для землевладельцев годы, и даже нынче, когда деньги уже не текут рекой, зато наблюдается отрадное разнообразие вкусов, лишний раз убеждающее нас в том, что жить в наши дни ничуть не менее интересно. Я не отказался бы иметь собственный дом в этих краях, а заодно и средства, чтобы содержать его и устраивать скромные приемы для близких друзей.

Но я отвлекся. Мне нужно рассказать вам о череде удивительных событий, произошедших в одной из усадеб, которые я попытался здесь описать, а именно в Кастрингем-холле в графстве Саффолк. Полагаю, дом претерпел немало изменений с тех пор, как стал свидетелем упомянутых событий, но обрисованные мной основные приметы сохранились – итальянский портик, простой белый куб дома, поновленного снаружи и не тронутого внутри, парк, переходящий в лес, и озеро. Хотя главного, что выделяло этот дом из общего ряда, больше нет. Прежде справа от здания, если смотреть со стороны парка, всего ярдах в пяти от стены, почти или даже непосредственно касаясь ее ветвями, рос большой старый ясень. Думаю, он ровесник тех давних времен, когда Кастрингем перестал быть крепостью – когда древний ров засыпали и на месте замка построили жилой дом в елизаветинском стиле. Во всяком случае, к 1690 году дерево и в высоту, и в ширину практически достигло своих естественных пределов роста.

В тот год местность, где находится Кастрингем, стала ареной ведовских процессов. Боюсь, мы не скоро сумеем сказать, насколько обоснованными – если предполагать наличие разумных оснований – были опасения многих людей, в итоге обернувшиеся эпидемией страха перед ведьмами. Действительно ли те, кого обвиняли в колдовстве, сами верили, будто наделены какой-то сверхъестественной силой; а если нет, то было ли у них пусть не средство, но хотя бы намерение причинить вред ближнему; или же все признательные показания, которым несть числа, вырваны у несчастных под пытками – вот вопросы, не разрешенные, сдается мне, и поныне. История кастрингемских сквайров отнюдь не рассеивает моих сомнений: я не могу, положа руку на сердце, объявить ее чистым вымыслом. Предоставляю читателю вынести собственное суждение.

На алтарь борьбы с колдовством Кастрингем принес свою жертву в лице миссис Мазерсоул. Из общего ряда деревенских ворожей она выделялась лишь тем, что не бедствовала и пользовалась известным влиянием в округе. Несколько почтенных фермеров предприняли попытку спасти ее, свидетельствуя в суде об исключительной добропорядочности обвиняемой, и с нескрываемой тревогой ждали вердикта присяжных.

Роковую роль в судьбе миссис Мазерсоул, судя по всему, сыграли показания тогдашнего владельца Кастрингем-холла – сэра Мэтью Фелла. Он утверждал, что трижды – всякий раз при полной луне – видел из своего окна, как обвиняемая собирает побеги с ясеня возле самого его дома. Сидя на ветвях в одном исподнем, она диковинным кривым ножом срезала нежные веточки и что-то приговаривала. В каждом случае сэр Мэтью честно старался изловить шельму, но приблизиться к ней в темноте и не вспугнуть ее у него не получалось: когда он спускался в сад, там никого уже не было – только заяц задавал стрекача через парк в направлении деревни.

На третий раз сэр Мэтью бросился вдогонку за зайцем, и тот привел его прямиком к дому миссис Мазерсоул. Добрую четверть часа сэр Мэтью колотил в дверь, пока хозяйка наконец не вышла к нему, очень сердитая и заспанная, как будто только что встала с постели, а сквайр даже не сумел вразумительно объяснить, зачем пожаловал.

Опираясь главным образом на это свидетельство – хотя других, не столь поражающих воображение, тоже набралось изрядно, – миссис Мазерсоул была признана виновной и приговорена к смертной казни. Спустя неделю ее вместе с еще пятью или шестью беднягами повесили в Бери-Сент-Эдмундсе.

Сэр Мэтью Фелл, в ту пору помощник шерифа, присутствовал при казни. Стояло ненастное мартовское утро, уныло моросил дождь. Телега с приговоренными, неторопливо взобравшись по травянистому склону холма, остановилась снаружи Северных ворот, где заранее приготовили виселицы. Жертвы были либо безучастны, либо убиты горем – все, за исключением миссис Мазерсоул, которая не сдавалась ни в жизни, ни в смерти. Ее «ядовитая злоба», по выражению оставившего запись современника, так подействовала на присутствующих – даже на палача! – что позже все, кто видел ее тогда, в один голос уверяли, будто бы она являла собой «живое воплощение обезумевшего диавола». Тем не менее миссис Мазерсоул не оказала сопротивления судебным исполнителям, «только бросила на тех, которые взяли ее за плечи, такой жуткий, испепеляющий взор, что – как сказывал потом один из них – от одного воспоминания его еще полгода бросало в дрожь».

По свидетельству очевидца, единственные произнесенные ею слова были темны и как будто бессмысленны: «Ждите гостей в господском доме». Слова эти она вполголоса повторила несколько раз.

Ее необычайная выдержка произвела впечатление на сэра Мэтью. По завершении сессии ассизного суда, возвращаясь домой вместе с приходским викарием, он пожелал коснуться этой темы. Обвинительные показания на процессе стоили ему некоторых усилий над собой; он вовсе не одержим манией охоты на ведьм; но у него не было и нет иного объяснения происшедшему, кроме того, которое он чистосердечно изложил суду; и поскольку он видел все своими глазами, то ошибки быть не могло. Весь этот процесс ему глубоко отвратителен, ибо он всегда стремится к ровным и приятным отношениям с окружающими, однако есть такое понятие, как долг, и в этом деле он исполнил свой долг. Вот краткое изложение его мыслей и чувств, кои викарий горячо одобрил, как одобрил бы на его месте всякий благоразумный человек.

Через несколько недель, в пору майского полнолуния, сквайр вновь повстречался с викарием, на сей раз в усадебном парке, откуда они вместе проследовали в дом. Леди Фелл уехала к матери, которую сразил опасный недуг, и сэр Мэтью пребывал в одиночестве. Викарий – он же мистер Кром – с легкостью позволил уговорить себя разделить с хозяином поздний ужин.

В тот вечер сэр Мэтью был не лучшим собеседником – разговор вращался все больше вокруг дел семейных и приходских. Потом сэр Мэтью взял перо и ни с того ни с сего принялся составлять меморандум с перечнем своих пожеланий и намерений касательно принадлежавшего ему имущества (в дальнейшем его меморандум оказался чрезвычайно полезен).

Около половины десятого мистер Кром засобирался домой, и сэр Мэтью пошел проводить его. Они обогнули угол дома и по гравийной дорожке, проложенной вдоль заднего фасада, направились к аллее. Прямо перед ними высился ясень, ветви которого, как я уже говорил, почти соприкасались с окнами. Единственное, что врезалось в память мистеру Крому, было связано с неожиданно возникшей заминкой, ибо сэр Мэтью вдруг резко остановился и сказал:

– Что там шныряет вверх-вниз по стволу? Ужели белка? В этот час им всем пора сидеть по гнездам.

Викарий посмотрел на дерево и увидел какое-то движущееся существо. В лунном свете нельзя было разобрать, какого оно цвета, однако в сознании викария отпечатался мелькнувший на миг четкий контур, и он готов был поклясться, что ног у «белки», как ни глупо это звучит, поболее четырех!

Выбросив из головы мимолетное ночное видение – мало ли что померещится в потемках! – друзья распрощались. Возможно, потом они встретились вновь – годков через двадцать.

На следующее утро сэр Мэтью Фелл не спустился, по своему обыкновению, в шесть. Не спустился он и в семь, и в восемь. Слуги пошли наверх и постучались в спальню… Мне незачем утомлять вас подробным рассказом о том, сколько раз они с тревогой прислушивались и вновь принимались стучать. В конце концов дверь вскрыли. Хозяин лежал мертвый и весь черный. Прозорливый читатель, конечно, предвидел подобный исход. Никаких следов насилия никто не заметил, но все обратили внимание на открытое окно.

Слуга отправился за приходским священником и получил от него указание известить коронера. Викарий, как только услышал новость, стремглав помчался в усадьбу и немедленно был препровожден в комнату покойного. Со временем в архиве мистера Крома обнаружили записи, не оставляющие сомнений в том, что автор искренне чтил и оплакивал сэра Мэтью. Привожу здесь переписанный мною пассаж, который поможет пролить свет на интересующие нас события и на состояние умов в то далекое время.

«Я не увидел ни единого признака насильственного проникновения в спальню обычным путем, то бишь через дверь, но нижняя рама окна была поднята, ибо мой бедный друг привык держать ее в таком положении в теплое время года. Небольшая вечерняя порция эля была доставлена ему в серебряном сосуде вместимостью около пинты, но осталась не выпитой. Напиток дали исследовать ученому доктору из Бери, некоему мистеру Ходжкинсу, который, однако, не сумел, как сам он под присягой заявил в коронерском суде, обнаружить присутствие какого-либо ядовитого вещества. Ввиду значительного вздутия и почернения трупа среди местных жителей пошли слухи об отраве. Лежавшее в постели тело было столь безобразно и столь чудовищно сведено судорогой, что это слишком несомненно указывало мне на прискорбный факт: мой друг и благодетель испустил дух, терзаемый жестокими муками. Необъяснимым покамест является одно обстоятельство, которое, по моему мнению, обнажает изощренный злодейский умысел того или тех, кто совершил это убийство, ибо две добрые женщины, призванные в дом для омовения усопшего, – обе нрава строгого и весьма высокочтимые в своей погребальной профессии – явились ко мне в крайне плачевном состоянии души и тела и рассказали (правдивость их рассказа немедленно подтвердилась), что стоило им прикоснуться голыми руками к груди покойного, как они почувствовали страшную резь в ладонях, и вслед за тем их руки от кончиков пальцев до локтей стали на глазах распухать, и боль все не утихает (после, в течение многих недель, мойщицы были вынуждены отказывать нуждающимся в их услугах); при этом на коже не видно никаких повреждений.

Я тотчас послал за доктором, который еще не покинул усадьбу, и мы вместе, вооружившись увеличительным стеклом, провели тщательное обследование кожи покойного на означенном участке тела, но даже с помощью увеличительного инструмента не нашли ничего подозрительного, кроме двух крошечных проколов, через которые, как мы заключили, злоумышленник мог ввести яд; на ум сразу пришли всем известные образчики душегубного искусства итальянских отравителей прошлого начиная с перстня папы Борджиа.

Вот все, что можно сообщить о следах на теле. А насчет того, что я собираюсь к этому прибавить, спешу оговориться: речь пойдет о моем собственном эксперименте, и пусть потомки рассудят, дает ли он нам крупицу ценного знания.

На столике подле кровати сэра Мэтью лежала Библия карманного формата, которую мой бедный друг – равно пунктуальный как в малом, так и в большом – всенепременно раскрывал ежевечерне, прежде чем отойти ко сну, и ежеутренне, прежде чем встать с постели. Взявши Библию в руки – и уронив горькую слезу по тому, чей взор вместо бледного мира земного уже наблюдает лучезарный небесный оригинал, – я внезапно подумал (ибо в минуты бессилия пред неизбежным мы жаждем узреть луч надежды в самом слабом и неверном мерцании), отчего бы не испытать старинный метод гадания по книге, многими осуждаемый как суеверие; самый знаменитый пример оного, о котором ныне много говорят, касается блаженной памяти святого короля-мученика Карла и милорда Фолкленда. Вынужден признаться, что мой эксперимент ничего мне не прояснил, но на тот случай, если в будущем кто-нибудь захочет доискаться настоящей причины вышеупомянутых ужасных обстоятельств, я изложу здесь свои результаты. Быть может, уму более острому, нежели мой, они укажут на источник злодеяния.

Итак, я предпринял три попытки, всякий раз наугад открывая Библию и вслепую опуская палец на страницу. В первом случае я попал на слова из Луки (13: 7): „сруби ее“; во втором – из Исаии (13: 20): „не заселится никогда“; и в третьем – из Иова (39: 30): „птенцы его пьют кровь, и где труп, там и он“».

На мой взгляд, это все, что заслуживает цитирования в бумагах мистера Крома. Сэр Мэтью Фелл был предан земле по христианскому обычаю, и в ближайшее воскресенье мистер Кром отслужил панихиду по усопшему, отчет о которой появился в печати под заголовком: «Неисповедимы пути, или Грозящая Англии опасность и злокозненные происки Антихриста». И сам викарий, и едва ли не все жители округи считали, что сквайр пал жертвой нового заговора папистов.

Его сын, сэр Мэтью Второй, унаследовал титул и состояние. На сем завершился первый акт кастрингемской трагедии. Отметим лишь, что новый баронет не пожелал занять комнату, в которой скончался его отец; оно и понятно. Не только он сам, но и никто другой, за исключением какого-нибудь заезжего гостя, никогда там не ночевал. Второй сэр Мэтью умер в 1735 году, и, сколько я могу судить, ничего примечательного за время его правления не наблюдалось, кроме постоянно высокой смертности коров, овец и других домашних животных, причем с годами эта неприятная тенденция нарастала.

Всех, кого интересуют подробности, я отсылаю к письму, опубликованному в «Джентльменс мэгэзин» за 1772 год, где приводятся конкретные сведения из личного архива баронета. С напастью в конце концов удалось справиться, прибегнув к простейшей мере: загонять скотину в хлев и запирать на ночь, а овцам закрыть доступ в парк. Наблюдательный баронет обратил внимание на тот факт, что с животными, проводящими ночь под замком, ничего не случается. С тех пор неприятности происходили только с представителями дикой природы, будь то птицы или звери. Не располагая надежным описанием симптомов (все попытки организовать ночную засаду не позволили установить причину странного явления), я не стану останавливаться на «кастрингемской хвори», как прозвали смертоносный недуг местные фермеры.

Итак, второй сэр Мэтью умер в 1735 году, и усадьба перешла к его сыну, сэру Ричарду. Это при нем к северной стороне приходской церкви была пристроена вместительная семейная «скамья». Для осуществления грандиозного замысла сквайра пришлось потревожить несколько старых погребений в неосвященной северной части погоста, в частности могилу миссис Мазерсоул; ее местоположение было хорошо известно благодаря пояснениям к плану церкви и кладбища, составленному мистером Кромом.

Известие о том, что останки старой ведьмы, которую кое-кто из старожилов еще помнил, будут извлечены на свет божий, не на шутку взбудоражило деревню. Каково же было общее удивление, вернее потрясение, когда оказалось, что довольно хорошо сохранившийся, без единой пробоины гроб совершенно пуст – ни тела, ни костей, ни праха. Согласитесь, тут есть чему удивляться, особенно если принять во внимание, что ее похоронили в те времена, когда о таком преступном промысле, как похищение трупов, никто не помышлял; и для чего, если не для анатомического театра, выкапывать из земли труп, действительно уму непостижимо.

Этот случай всколыхнул давние истории о процессах над ведьмами и ведьминских кознях, за сорок лет уже сильно потускневшие, и, хотя приказ сэра Ричарда немедленно сжечь ведьмин гроб многие сочли безрассудным, его послушно исполнили.

Сэр Ричард определенно был отпетый реформатор. Покуда он не вступил в права владения, усадебный дом представлял собой отрадный для взора куб из темно-красного кирпича; однако сэр Ричард недаром путешествовал по Италии. Заразившись итальянским вкусом и обладая большими, чем его предшественники, финансовыми возможностями, он вознамерился оставить после себя итальянское палаццо там, где прежде стоял английский загородный дом. Соответственно, кирпич упрятали под штукатурку и облицовку из тесаного камня, в холле и парке расставили равнодушные к английскому антуражу римские мраморные статуи, на противоположном от дома берегу озера соорудили точную копию храма Сивиллы в Тиволи – и Кастрингем преобразился, обретя совершенно новый и, честно говоря, уже не столь пленительный облик. Впрочем, многие восхищались нововведениями, и для большинства окрестных землевладельцев Кастрингем стал непререкаемым эталоном на годы вперед.

Однажды утром (шел 1754 год) сэр Ричард пробудился в неважном расположении духа. Ночь он провел в беспокойстве. Из-за сильного ветра камин постоянно дымил, а без огня в комнате было бы слишком холодно. Кроме того, что-то надоедливо стучало по оконному стеклу, не давая ни минуты покоя. Вдобавок в этот день сэр Ричард ждал важных гостей, которые рассчитывали приятно провести время и поохотиться, а между тем вспышки непонятного мора, уносившего жизнь диких животных, в последнее время настолько участились, что хозяин Кастрингема всерьез опасался за свою репутацию знатного устроителя охоты. И все же более всего в ту бессонную ночь его донимал непрестанный стук в окно. Нет, сказал себе сэр Ричард, так спать нельзя.

Это и был главный предмет его размышлений за завтраком. Встав из-за стола, сэр Ричард начал методичный осмотр дома в расчете подобрать более пригодную для себя спальню, и вскоре нашел то, что искал. В приглянувшейся ему комнате было два окна, одно выходило на восток, другое на север. Вот только за дверью постоянно сновали слуги, да и старая громоздкая кровать его не прельщала… Нет, лучше бы найти другую, с видом на запад: там и солнце не разбудит на заре, и прислуга не потревожит. Однако его экономка практически исчерпала запас свободных помещений.

– Видите ли, сэр Ричард, в доме лишь одна комната соответствует вашему пожеланию, – сказала она.

– Это которая?

– Комната сэра Мэтью – Западная спальня.

– Отлично, там меня и устроите, сегодня же. Где она? Ладно, я сам знаю, нам туда! – И он быстро пошел прочь.

– Ах, сэр Ричард, но эта комната пустует уже сорок лет. Боюсь, ее не проветривали со дня кончины сэра Мэтью, – возразила экономка, поспешая за хозяином.

– Ну же, миссис Чиддок, отоприте дверь. Хочу наконец взглянуть на легендарную опочивальню.

Так, спустя несколько десятилетий, комнату снова открыли. Воздух там и впрямь был удушающе спертый и затхлый. Сэр Ричард устремился к окну, по обыкновению, нетерпеливо распахнул ставни и рывком поднял раму. Перемены едва ли затронули этот конец дома, тесно соседствовавший с ясенем-великаном и надежно укрытый от досужих глаз.

– Хорошенько проветрите тут, миссис Чиддок. На день окно не закрывайте, а к вечеру велите перенести сюда мою постель и все, что полагается. В моей прежней комнате нужно будет разместить епископа Килморского.

– Прошу прощения, сэр Ричард, – послышался незнакомый голос, прервав распоряжения хозяина дома, – не могли бы вы уделить мне минуту?

Сэр Ричард обернулся и увидел в дверях человека в черном. Тот отвесил поклон.

– Еще раз простите меня за вторжение, сэр Ричард. Возможно, мое имя ничего вам не скажет: Уильям Кром. Мой дед служил викарием в здешнем приходе и знавал вашего деда.

– Что ж, сэр, – ответствовал сэр Ричард, – Кромам всегда рады в Кастрингеме. С удовольствием возобновлю дружбу, имеющую столь глубокие корни. Чем я могу быть полезен вам? Судя по раннему часу вашего визита – и по вашему платью, если я не обманулся, – вы спешите.

– Истинно так, сэр. Я здесь проездом из Нориджа в Бери-Сент-Эдмундс по срочному делу и намеренно завернул к вам оставить кое-какие записки, которые мы только теперь обнаружили при разборе дедовых бумаг. Мне подумалось, что они могут представлять для вас некоторый интерес.

– Премного вам обязан, мистер Кром. Если вы соблаговолите проследовать со мной в кабинет, мы выпьем по бокалу вина и вместе взглянем на эти записки. А вам, миссис Чиддок, надлежит проветрить спальню… Да, знаю, здесь скончался мой дед… Да, возможно, из-за дерева от окна тянет сыростью… Нет. Больше ничего не желаю слушать. Пожалуйста, не докучайте мне. Вам даны распоряжения – исполняйте. Прошу за мной, сэр.

Они прошли в кабинет. Сверток, который привез с собой мистер Кром (заметим, что молодой человек недавно получил место в кембриджском Клэр-холле, поэтому, кроме архивных бумаг, в его саквояже лежало недурное издание Полиэна), содержал, среди прочего, записки викария по случаю смерти сэра Мэтью Фелла. Ознакомившись с ними, сэр Ричард впервые столкнулся с загадочной практикой гадания по Библии, о которой я вам уже поведал. Это открытие немало его позабавило.

– По крайней мере, дедовская Библия дала один дельный совет – срубить дерево. Ежели подразумевается ясень, мой предок может спать спокойно: я послушаюсь его совета. Долой рассадник катаров и лихорадок!

В кабинете хранилась семейная библиотека, пока не слишком обширная; в скором времени ее должно было пополнить собрание книг, приобретенных сэром Ричардом в Италии, для чего в доме планировалось обустроить специальное помещение.

Сэр Ричард перевел взгляд с рукописного листа на книжный шкаф.

– Интересно, старая вещунья по-прежнему здесь? Кажется, я ее вижу.

Он вынул из шкафа толстенькую карманную Библию. На форзаце, как и следовало ожидать, имелась дарственная надпись: «Мэтью Феллу от любящей крестной Анны Олдос, 2 сентября 1659 года».

– Не худо бы испытать эту провидицу наново, мистер Кром. Бьюсь об заклад, сейчас она огорошит нас парой забытых ветхозаветных имен. Хм, так, посмотрим… «Завтра поищешь меня, и меня нет». Однако! Ваш дедушка всенепременно узрел бы здесь знамение, не так ли? Но с меня довольно прорицаний! Все это сказки. Что ж, мистер Кром, премного благодарен за хлопоты. Боюсь, вам уже не терпится продолжить путь. Позвольте… еще бокал – на дорогу.

И после радушного приглашения снова посетить Кастрингем, сделанного не только ради вежливости (молодой человек понравился сэру Ричарду манерами и обращением), они расстались.

Днем съехались гости – епископ Килморский, леди Мэри Харви, сэр Уильям Кентфилд и другие. В пять подали обед, и далее все шло своим чередом – вино, карты, ужин и отход ко сну.

Однако наутро сэр Ричард неожиданно отказывается принять участие в охоте, предпочитая веселой забаве беседу с епископом. В отличие от многих и многих ирландских иерархов той поры, епископ Килморский регулярно бывал в своей епархии, и не только наездом. В то утро, прохаживаясь с хозяином по террасе и живо интересуясь преобразованиями и усовершенствованиями в Кастрингеме, епископ указал на окно Западной спальни и заметил:

– Ни одна душа среди моей ирландской паствы не стала бы ночевать в этой комнате, сэр Ричард.

– Но почему, милорд? И кстати, это моя спальня.

– По ирландским поверьям, спать вблизи ясеня – значит накликать несчастье, а у вас могучий ясень разросся прямо под окном. Быть может, – с улыбкой прибавил епископ, – его чары начинают сказываться на вас. Простите, но мне сдается, нынешняя ночь не принесла вам отдохновения, и посему ваши друзья лишены удовольствия радоваться вашему свежему и бодрому виду.

– Вы угадали, милорд. По этой или какой иной причине я с полуночи до четырех утра не сомкнул глаз. Как бы то ни было, завтра дерево срубят, и с любым дурным влиянием будет покончено раз навсегда.

– Горячо одобряю вашу решимость. Дышать воздухом, просеянным, так сказать, сквозь толщу листвы, не очень полезно для здоровья.

– Полагаю, вы правы, милорд. Однако ночью окно было закрыто. Какой-то шум не давал мне сомкнуть глаз… Наверное, ветки скребли по стеклу.

– Вряд ли, сэр Ричард, не думаю. Судите сами – отсюда хорошо видно: ни одна из ближайших к дому ветвей не достает до окна, разве только налетит штормовой ветер, чего прошлой ночью не наблюдалось. От кончиков веток до стекла добрый фут.

– А ведь верно, сэр. Тогда что же, скажите на милость, непрестанно скреблось и шуршало?.. Недаром запыленный карниз весь исчерчен следами.

В конце концов они сошлись на том, что не иначе как по плющу на карниз забрались крысы. Такое предположение выдвинул епископ, и сэр Ричард с готовностью его поддержал.

День прошел тихо-мирно, наступил вечер, и в положенный час гости разошлись по своим комнатам, пожелав сэру Ричарду провести ночь спокойнее, чем накануне.

Теперь вообразим, что мы в его спальне. Свет потушен, сквайр лежит в постели. Комната располагается прямо над кухней, и, поскольку ночь стоит теплая и безветренная, окно не закрыто.

Изголовье едва различимо, однако там происходит странное мельтешение, как если бы сэр Ричард почти беззвучно, но непрерывно качал головой. И вдруг вам начинает казаться – столь обманчив ночной полумрак, – что у него не одна, а несколько круглых бурых голов и все вразнобой раскачиваются вперед-назад, наклоняясь к самой груди. Должно быть, обман зрения, с содроганием думаете вы. И только? Смотрите! Что-то свалилось с кровати, мягко стукнулось об пол – по звуку точь-в-точь как котенок – и юркнуло в окно; за ним другое, третье, четвертое!.. И опять все вокруг замерло.

Завтра поищешь меня, и меня нет.

Сэра Ричарда постигла судьба сэра Мэтью – мертвый и черный лежал он наутро в своей постели.

Услышав ужасную новость, в саду под его окном сгрудились бледные, притихшие гости и домашние слуги. Вполголоса говорили об отравителях-итальянцах, папистских эмиссарах, заразном воздухе – каких только версий не звучало. Епископ Килморский задумчиво смотрел на ясень. В том месте, где от ствола отходили толстые нижние сучья, сидел белый кот, опустив голову к дуплу, которое неумолимые годы прогрызли в дереве, и с большим интересом разглядывал что-то внутри.

Внезапно кот вскочил и завис над краем дупла. Гнилая кромка проломилась под лапами, и незадачливое животное свалилось в дыру. Все повернулись на шум.

Большинству из нас хорошо известно, как кричат кошки, но я надеюсь, что немногим довелось слышать такой истошный вопль, какой раздался в тот миг из ствола старого ясеня. Вернее, воплей было два или три (на сей счет мнения свидетелей расходятся), а после доносился только глухой шум возни – или драки. Леди Мэри Харви тотчас лишилась чувств; экономка, зажав уши руками, со всех ног кинулась прочь и бежала, пока не рухнула без сил на террасе.

Епископ Килморский и сэр Уильям Кентфилд не сошли с места, хотя даже у них внутри что-то дрогнуло – разумеется, исключительно от громкого кошачьего крика. Сэр Уильям сглотнул пару раз, прежде чем сумел вымолвить:

– Внутри этого дерева не все чисто, милорд. Я предлагаю немедленно провести расследование.

На том и порешили, распорядившись принести лестницу. Один из садовников полез наверх, заглянул в дупло, но ничего толком не увидел, кроме какого-то копошения внизу. Тогда отправились за фонарем и веревкой.

– Мы должны добраться до сути. Голову даю на отсечение, милорд, тайна ужасных смертей кастрингемских сквайров – там, в этом дупле!

Садовник снова полез на дерево и осторожно спустил на веревке фонарь в таинственную дыру. Потом заглянул внутрь. Зрители могли наблюдать, как лицо его озарилось желтым отсветом и все черты свела гримаса неизъяснимого ужаса и отвращения. Закричав не своим голосом, бедняга свалился с лестницы (по счастью, его поймали стоявшие внизу работники), а фонарь вместе с веревкой упал в дупло.

Садовник пребывал в глубоком беспамятстве, и прошло немало времени, прежде чем он смог что-то поведать.

Но еще раньше зрителей ждало поистине яркое зрелище. Вероятно, ударившись о дно, фонарь разбился, и от огня занялись сухие листья и древесная труха, потому что из дупла повалил густой дым, а чуть позже пробилось и пламя. Короче говоря, в считаные минуты дерево было объято огнем.

Отступив на безопасное расстояние, зрители встали в круг. Сэр Уильям и епископ приказали всем срочно вооружиться кто чем может, ибо не сомневались: какая бы нечисть ни устроила в дереве свое логово, она будет изгнана огнем.

Так и случилось. Сперва возле сучьев у края дупла возникло охваченное пламенем шарообразное существо размером с человеческую голову – возникло на миг и пропало, должно быть сорвавшись вниз; и так пять или шесть раз подряд. Потом другой шар взвился в воздух и упал на траву, где через мгновение замер навеки. Епископ приблизился, насколько ему хватило смелости, и увидел… гигантского мертвого ядовитого паука, уже наполовину обугленного! И по мере того, как огонь затихал, от ствола отделялось все больше этих тварей, покрытых, как выяснилось при ближайшем рассмотрении, серо-бурыми волосками.

Старый ясень горел весь день, пока не развалился на куски, и все это время люди стояли вокруг и добивали мерзких пауков, нет-нет да и выскакивавших наружу. Наконец наступила длительная пауза: знать, логово опустело. Теперь предстояло тщательно обследовать корни. Людское кольцо начало медленно сжиматься вокруг пожарища.

«В земле под деревом, – свидетельствует епископ Килморский, – обнаружили округлую полость с двумя-тремя дохлыми тварями, которые задохнулись в дыму. Но куда более примечательной для меня была другая находка: на дне, вплотную к стене норы, лежал скорченный скелет человеческого существа – обтянутый высохшей кожей и с клочками черных волос на голове. Исследовавшие его ученые-патологоанатомы с уверенностью заявили, что это мумифицированные останки женщины, умершей примерно пятьдесят лет назад».

Номер 13

Среди городов Ютландии Виборг пользуется заслуженной славой. Это центр епархии с красивым, хотя и почти заново отстроенным собором, чудесным садом, живописным озером и аистами, которых здесь великое множество. Неподалеку Хальд – едва ли не главная природная достопримечательность Дании; совсем рядом Финдеруп, где марск Стиг лишил жизни короля Эрика Клиппинга в День святой Цецилии в 1286 году. В семнадцатом веке могилу Эрика открыли, и на его черепе насчитали пятьдесят шесть отметин от ударов булавой с кубическим навершием… Впрочем, я не собираюсь писать путеводитель.

В Виборге есть отличные гостиницы, «Прейслерс» и «Феникс», где вас обслужат по первому разряду. Но мой кузен, о котором пойдет речь, в свой первый приезд в Виборг остановился в «Золотом льве». С тех пор он туда ни ногой, и причина его устойчивой неприязни будет, наверное, понятна из последующих страниц.

«Золотой лев» – одно из немногих городских зданий, уцелевших во время разрушительного пожара 1726 года; огонь практически полностью уничтожил собор, приходскую церковь, ратушу, да почти все, что было здесь древнего и замечательного. Гостиница сложена из красного кирпича, вернее, у нее кирпичный фасад с высоким ступенчатым щипцом и каменной плитой с названием над входом; но двор, куда заезжает омнибус, черно-белый, фахверковый – дерево и штукатурка.

Когда кузен направился к парадным дверям, импозантный фасад, целиком освещенный вечерним солнцем, предстал перед ним во всей красе. Кузен пришел в восторг от духа седой старины, которым на него повеяло, и заранее поздравлял себя с приятнейшим и несомненно занятным времяпрепровождением в этом «постоялом дворе», столь типичном для старой Ютландии.

В Виборг мистера Андерсона, моего кузена, привели дела, однако не в привычном толковании этого слова. Занимаясь изысканиями по истории датской церкви, он узнал, что в виборгском архиве хранятся спасенные из огня документы, относящиеся к последним дням католицизма в Дании. Он планировал провести в городе две, а то и три недели, чтобы внимательно все изучить и снять себе копии, и очень надеялся, что в «Золотом льве» найдется для него просторный номер, способный служить одновременно и спальней, и кабинетом. Он изложил свои пожелания хозяину гостиницы, и тот после некоторых раздумий предложил ему самому взглянуть на самые вместительные номера и выбрать один на свой вкус. Мистер Андерсон охотно согласился.

Верхний этаж почти сразу был отвергнут – гостю показалось, что после целого дня трудов слишком высоко взбираться по лестнице будет утомительно; на третьем этаже комнаты нужного размера не оказалось; зато на втором было на выбор сразу две или три, все более чем пригодные.

Хозяин настоятельно рекомендовал номер 17, но мистеру Андерсону не понравилось, что окна смотрят на глухую стену соседнего дома и во второй половине дня в комнате будет темно. Номер 12 или номер 14 куда как лучше, рассудил он, – оба выходят на улицу, и даже если здесь немного шумно, с этим можно мириться ради прямого вечернего света и приятного вида из окна.

В конце концов выбор пал на номер 12. Как и в номерах по соседству, там было три окна, все по фасадной стене, отчего комната казалась необычайно вытянутой в длину, но, к счастью, потолок был высокий. Камин, разумеется, отсутствовал, зато имелась красивая, более или менее старинная чугунная печка; сбоку от нее висела картина с жертвоприношением Исаака Авраамом и с надписью вверху: «1 Bog Mose, Cap. 22»[10]. Больше в комнате ничего замечательного не было, за исключением неплохой цветной гравюры, примерно 1820 года, с видом города Виборга.

Близилось время ужина, и Андерсон, совершив положенное омовение, спустился вниз; до гонга оставалось еще несколько минут. От нечего делать он принялся изучать список постояльцев. По датскому обычаю имена записывались мелом на большой грифельной доске, расчерченной на столбцы и строки; в начале каждой строки краской был вписан номер комнаты. Список имен не особенно впечатлял. Один адвокат, или сагфёрер, какой-то немец да коммивояжеры из Копенгагена. Единственное, что давало некоторую пищу для размышлений, – это отсутствие в перечне комнат тринадцатого номера; но и в этом наблюдении большой новизны не было – с подобным Андерсон уже не раз сталкивался в датских отелях. Интересно, подумал он, действительно ли предубеждение против злосчастного числа, хоть и общеизвестное, настолько широко укоренилось, что комнату с таким номером сдать затруднительно, и он решил напрямик спросить здешнего хозяина, часто ли ему самому или кому-то из его собратьев по профессии приходилось сталкиваться с отказом гостя селиться в тринадцатом номере.

Он ничего не рассказал мне (а я излагаю историю в точности так, как услышал от него) о своих впечатлениях от ужина, упомянул только, что вечером распаковывал и раскладывал вещи, книги и бумаги, но это малоинтересно. Ближе к одиннадцати Андерсон собрался было лечь в постель, однако тут вышла маленькая заминка. По примеру многих других в наши дни мой кузен взял себе за правило читать перед сном и свято верил в то, что без нескольких страниц печатного текста ему ни за что не уснуть, а нужная книга – которую он читал в поезде и заменить которую никакая другая, конечно же, не могла – осталась, как назло, в кармане пальто, на вешалке перед входом в столовую.

Сбегать вниз за книгой было минутным делом, и, поскольку света в коридорах хватало, он без труда нашел дорогу назад, к собственной двери. Так он считал, по крайней мере, пока не повернул ручку и не толкнул дверь: она упрямо не хотела открываться, и он с удивлением услышал, как кто-то словно бы метнулся к ней изнутри. Все ясно – он просто ошибся. Где же его комната – правее, левее? Он взглянул на номер и увидел: «13». Следовательно, его комната должна быть слева. Там она и была. И только позже, когда он улегся в постель, и прочел свои вожделенные три-четыре страницы, и задул лампу, и повернулся на бок, его вдруг осенило: стало быть, вопреки тому, что на гостиничной доске внизу номер 13 не значится, комната с таким номером в гостинице определенно есть! Он даже пожалел, что сам не занял ее. Возможно, он оказал бы небольшую услугу хозяину, дав ему в будущем шанс с полным основанием ссылаться на почтенного английского джентльмена, который три недели жил в тринадцатом номере и остался весьма им доволен. Впрочем, не исключено, что комнату использовали как помещение для слуг или для каких-нибудь хозяйственных нужд. Скорее всего, она не такая просторная, как его нынешний номер. И он сонным взглядом обвел комнату, довольно хорошо различимую в полусвете от уличного фонаря. Странная вещь, подумал он, при тусклом освещении комнаты обычно кажутся больше, чем при ярком, а эта как будто сжалась в длину и на столько же выросла в высоту. Чудеса, да и только. Но ему пора было спать, а не строить догадки, и он уснул.

На следующий день Андерсон пошел в атаку на местный архив. Встретили его, по датскому обыкновению, очень радушно и все, чего бы он ни пожелал, готовы были предоставить ему без лишних проволочек. Разложенные перед ним документы превзошли самые смелые его ожидания. Помимо множества официальных бумаг, здесь была увесистая связка писем – вся сохранившаяся переписка последнего в стране католического епископа Йоргена Фриса, из которой можно было извлечь массу любопытных и, как еще выражаются, «интимных» подробностей жизни и личности датского прелата. Судя по письмам, в городе тогда только и говорили что о некоем доме, которым епископ владел, но в котором сам не жил. Жилец же явно пользовался дурной славой и стал костью в горле местных церковных реформистов. Он порочит наш город, возмущались они, он совершает тайные богопротивные ритуалы, он продал душу врагу рода человеческого. И если этот змей и упырь, этот трольман пользуется покровительством и кровом епископа, то в какую же зловонную яму скверны и суеверия скатилась Вавилонская церковь! Епископ оказался не из пугливых и за словом в карман не лез. По его уверениям, он и сам сурово порицал колдовство и прочую мерзость и призывал своих противников вынести дело на рассмотрение надлежащего суда – церковного, разумеется, – дабы вызнать всю подноготную. Он, епископ, готов первый во всеуслышанье осудить магистра Николаса Франкена, если будут представлены доказательства его вины хотя бы в одном из тех преступлений, которые ему огульно приписывают.

Андерсон успел лишь бегло взглянуть на следующее письмо за подписью предводителя протестантской партии Расмуса Нильсена (рукописный отдел уже закрывался), однако ухватил его общий смысл, сводившийся к тому, что нынешним христианам римские епископы не указ и что епископский суд более не может и не должен служить надлежащей и компетентной инстанцией для разбирательства столь серьезного, столь тяжкого преступления.

Архив Андерсон покинул в сопровождении пожилого господина – директора этого достойного учреждения; по дороге они разговорились, и речь естественным образом зашла об упомянутых мной бумагах.

Герр Скавениус, главный архивариус Виборга, в общем и целом прекрасно осведомленный о вверенных его заботам документах, не был специалистом по периоду Реформации. Он с живейшим интересом выслушал рассказ Андерсона о его находках, заранее предвкушая удовольствие от грядущей научной публикации.

– Пресловутый дом епископа Фриса, – кстати заметил он, – большая загадка для меня. Ума не приложу, где он стоял. Я тщательно изучил топографию старого Виборга, но, на беду, в реестре епископских владений от тысяча пятьсот шестидесятого года, который сохранился в нашем архиве почти полностью, именно раздела с перечнем его городского имущества и недостает. Ну да ладно. Может быть, удача мне еще улыбнется.

Немного «размяв ноги» (я теперь уже не припомню где и как), Андерсон вернулся в гостиницу «Золотой лев» – поужинать, разложить пасьянс и лечь спать. По пути в свою комнату он вдруг сообразил, что так и не поговорил с хозяином про отсутствующий на доске номер 13 и что, прежде чем поднимать эту тему, неплохо было бы еще раз убедиться в наличии тринадцатого номера.

Исполнить задуманное было проще простого. Вот дверь, а вот и номер, все очевидно; больше того, внутри, за дверью, определенно что-то происходило: подойдя ближе, Андерсон услышал шаги и голоса – или голос. Правда, когда он на несколько секунд застыл на месте удостовериться в номере комнаты, шаги внутри замерли, явно у самой двери, и он невольно вздрогнул, услышав частое, с присвистом дыхание, – так дышит человек, пребывающий в крайнем возбуждении. Андерсон проследовал к себе в комнату и вновь изумился, насколько меньше она кажется теперь, чем тогда, когда он остановил на ней свой выбор. Он даже испытал легкий укол разочарования. Но в конце концов, успокоил он себя, номер всегда можно поменять. И тут ему понадобилось достать какую-то мелочь (носовой платок, если не ошибаюсь) из дорожного саквояжа, который растяпа-носильщик поставил в самом неудобном месте – на шаткий трехногий табурет у стены в противоположном от кровати углу. Поразительная вещь – саквояжа нигде не было. Не в меру расторопная прислуга куда-то его убрала; значит, все содержимое переложено в шкаф. Нет, и там ничего, хоть лопни с досады. Мысль о краже он тотчас же отмел. Такие случаи в Дании исключительно редки, дело скорее в недомыслии (это здесь как раз не редкость), надо будет поставить горничной на вид. Понадобившаяся ему вещица была не так уж важна для его комфортного существования, чтобы не подождать с этим до утра, поэтому он счел за лучшее не звонить и не беспокоить прислугу. Он подошел к окну – крайнему правому окну – и выглянул наружу, на притихшую улицу. Напротив высилось здание с большими участками голой, без окон, стены; ни одного прохожего, ночь, темень, почти ничего нельзя было различить.

Лампа в комнате горела у него за спиной, и на стене дома напротив он видел собственную тень. И тень бородатого господина из номера 11, слева по коридору. Бородач раз-другой прошел по комнате в рубашке без сюртука, расчесал волосы, потом снова ненадолго возник – теперь в ночной сорочке. И еще тень постояльца в номере 13, справа от Андерсона. Так-так, это уже кое-что поинтереснее, подумал мой кузен. Номер 13, как и он сам, облокотившись на подоконник, смотрел из окна на улицу. Похоже, это был высокий худой мужчина – или, может статься, женщина? Андерсон видел только голову, обмотанную материей, вероятно, взамен ночного колпака; и лампа у него или у нее была, судя по всему, с красным абажуром и непрерывно мерцала. На голой стене напротив красноватый отсвет то вспыхивал, то пропадал какими-то нервными вспышками. Андерсон немного высунулся из окна в надежде получше рассмотреть соседа, но углядел на подоконнике только ворох легкой, скорее всего, белой ткани, и больше ничего.

Вдалеке на улице послышались шаги, они быстро приближались, и номер 13, словно очнувшись и устыдившись своего непрезентабельного вида, молниеносно отпрянул от окна внутрь, и красный свет потух. Андерсон докурил сигарету, положил окурок на подоконник и лег в постель.

Его разбудила горничная, которая принесла ему горячую воду и прочее для утреннего туалета. Он приподнялся на кровати и, составив в уме нужную датскую фразу, произнес, отчетливо выговаривая каждое слово:

– Вы не должны трогать мой саквояж. Где он?

Как нередко бывает, горничная только рассмеялась и, не дав вразумительного ответа, вышла за дверь.

От возмущения Андерсон сел в постели с намерением окликнуть ее, да так и замер, неподвижно глядя перед собой. Его саквояж как ни в чем не бывало стоял на своей треноге ровнехонько там, где его в первый день оставил носильщик. Для человека, который гордится своей наблюдательностью, это был чувствительный удар. Каким образом он ухитрился не заметить саквояж накануне вечером, он просто отказывался понимать; так или иначе, пропажа нашлась.

Дневной свет не только возвратил из небытия саквояж, он вернул комнате в три окна ее истинные пропорции, и жилец с удовлетворением отметил, что в своем выборе все-таки не ошибся. Почти одевшись, он подошел к среднему из трех окон посмотреть, какая погода. И тут его постиг еще один удар. Определенно, прошлым вечером что-то стряслось с его наблюдательностью. Он готов был поклясться десять раз кряду, что перед сном курил у крайнего правого окна, и вот теперь он собственными глазами видел окурок сигареты на подоконнике среднего.

Пора было идти на завтрак. Он запаздывал, однако номер 13 припозднился и того больше: его башмаки все еще стояли за дверью, мужские башмаки. Значит, номер 13 – мужчина. И только сейчас Андерсон краем глаза заметил табличку над дверью: «14». Должно быть, он по рассеянности миновал дверь номера 13. Три глупейшие ошибки за двенадцать часов – это чересчур для методичного, ясно мыслящего человека. И он повернул назад проверить себя. Сразу за номером 14 оказался номер 12, его собственный. Номера 13 не было вовсе.

Перебрав в уме одно за другим все, что он ел и пил в течение суток, Андерсон решил на время забыть о странной загадке. Если его зрение или разум начали сдавать, он еще успеет в этом убедиться; если же дело в ином, тогда ему повезло столкнуться с прелюбопытным явлением. И в том и в другом случае дальнейший ход событий заслуживал самого пристального внимания.

В дневные часы он вновь углубился в корреспонденцию епископа, о которой я уже коротко рассказал. К его разочарованию, переписка оказалась неполной. Ему удалось обнаружить еще только одно письмо, относящееся к делу магистра Николаса Франкена. Епископ Йорген Фрис писал Расмусу Нильсену:

«Хотя мы ни в коей мере не согласны с Вашими измышлениями по поводу нашего суда и всегда готовы дать Вам решительный отпор, в настоящее время, поскольку наш любезный и досточтимый магистр Николас Франкен, супротив которого Вы смеете выдвигать насквозь лживые и злокозненные обвинения, внезапно покинул нас, сей предмет обсуждению не подлежит. Но ежели Вы и впредь посмеете клеветнически заявлять, будто бы святой апостол и евангелист Иоанн в своем боговдохновенном Откровении вывел Римско-католическую церковь в образе и символе вавилонской блудницы, тогда пеняйте на себя…» и т. д.

Как Андерсон ни искал, он так и не сумел найти продолжения этой полемики, ни единой подсказки о причине или характере таинственного исчезновения casus belli[11], который столь внезапно покинул поле брани. Оставалось предположить, что Франкен неожиданно умер, и, поскольку последнее письмо Нильсена – написанное, несомненно, при жизни Франкена – от ответа епископа отделяло всего два дня, смерть явно наступила скоропостижно.

Ближе к вечеру Андерсон ненадолго наведался в Хальд и выпил чаю в Беккелуне; и за весь этот день, пребывая в довольно взвинченном состоянии, он не заметил, однако, никаких тревожных признаков надвигающейся слепоты или слабоумия, каковые всерьез опасался в себе обнаружить после утренней путаницы.

За ужином он оказался рядом с хозяином гостиницы.

– Объясните мне, – сказал он после дежурного обмена двумя-тремя незначащими фразами, – почему в большинстве датских гостиниц номер тринадцать исключен из перечня комнат? Вот и у вас его тоже нет.

Хозяин очень оживился:

– Кто бы мог подумать, что вы замечаете такие вещи! Признаюсь, я и сам задавал себе этот вопрос. Лично я считаю, что образованному человеку нет дела до глупых суеверий. Взять меня: еще когда я ходил в школу здесь, в Виборге, наш учитель и слышать не желал о подобной чепухе. Ну да его уж нет, давно умер… А какой человек был, просто золото, честный, принципиальный, и, между прочим, не только головой умел работать, но и руками. Помню, как мы, мальчишки, – зимой было дело, снегу намело…

И он ударился в воспоминания.

– Так, по-вашему, никаких веских причин исключать номер тринадцать не имеется?

– Нет, конечно. Но видите ли, в чем загвоздка… К примеру, меня к гостиничному делу приобщил мой отец. Сначала он держал гостиницу в Орхусе, а потом, когда родились дети, перебрался в Виборг, он ведь отсюда родом и до самой смерти держал «Феникс», до тысяча восемьсот семьдесят шестого года то есть. Тогда я и открыл свое дело в Силькеборге, а эту гостиницу купил всего в позапрошлом году.

Засим последовал обстоятельный рассказ о том, в каком состоянии ему достались дом и дела, когда он прибрал их к своим рукам.

– Так что же, когда вы здесь появились, был среди номеров тринадцатый?

– Нет, что вы. Я как раз к этому и веду. Видите ли, в гостиницах вроде нашей останавливаются в основном странствующие коммерсанты, у них вся жизнь на колесах. Попробуйте поселить эту публику в номер тринадцать! Да они скорее согласятся провести ночь на улице. Конечно, если вы спросите меня, то мне ровным счетом все равно, какой номер написан у меня над дверью, о чем я им так прямо и говорю; но они знай твердят, что это число несчастливое. У них всегда наготове сотни историй про то, как один их товарищ-коммивояжер заночевал в тринадцатом номере и с тех пор ходит сам не свой, а другой растерял всех своих клиентов, а третий… словом, что-нибудь да стрясется, не то, так это, – закруглил свою тираду хозяин, не припомнив иного выразительного примера.

– В таком случае для каких надобностей вы используете свой тринадцатый номер? – поинтересовался Андерсон, поймав себя на странном волнении, несоразмерном ничтожности вопроса.

– Мой тринадцатый номер? Но мы же с вами о том и толкуем, что здесь нет никакого тринадцатого номера. Мне казалось, вы это уже заметили. Ведь он был бы по соседству с вашим.

– Да, верно, только почему-то я думал… вернее, мне показалось, вчера вечером, что я видел в коридоре дверь с номером тринадцать. Честно говоря, я почти уверен, что не ошибся, потому что и в первую ночь я ее тоже видел.

Разумеется, как Андерсон и ожидал, герр Кристенсен от души посмеялся и снова, очень терпеливо и членораздельно, повторил, что в его гостинице номера 13 нет и никогда не было – ни при нем, ни до него.

Его уверенность несколько успокоила Андерсона, хотя и не вполне, и он подумал, что наилучшим способом выяснить раз и навсегда, действительно ли он поддался странной галлюцинации, было бы пригласить хозяина к себе в номер выкурить сигару перед сном, тем более что у него имелся вполне удобный предлог – фотографии с видами английских городов, которые он взял с собой в поездку.

Герр Кристенсен был польщен и с готовностью принял приглашение. Они условились встретиться около десяти, а прежде Андерсон хотел написать несколько писем. С тем они и расстались. Вопрос о существовании номера 13 начал до такой степени нервировать моего кузена, что он, втайне сгорая от стыда, предпочел идти к своей комнате со стороны номера 11, дабы избавить себя от необходимости миновать злосчастную дверь – или то место, где, по логике, эта дверь должна была находиться. Войдя к себе, он быстро, с опаской обвел взглядом комнату, но ничего подозрительного не заметил, если не считать смутного ощущения, что комната опять стала меньше. Саквояж – или его отсутствие – проблемы уже не представлял: Андерсон самолично вынул из саквояжа все содержимое и задвинул его под кровать. Сделав над собой усилие, он выкинул из головы все мысли о номере 13 и сел писать письма.

Соседи вели себя относительно тихо. Время от времени в коридор отворялась дверь и на пол со стуком падала пара обуви, или же мимо, мурлыкая что-то себе под нос, шествовал постоялец-коммивояжер, а то еще за окном протарахтит по разбитой булыжной мостовой телега или по каменной плитке тротуара простучат торопливые шаги.

Андерсон покончил с письмами, заказал в номер виски с содовой, подошел к окну и задумчиво уставился на стену напротив, наблюдая за движением теней.

Насколько он помнил, в номере 14 поселился адвокат, солидный немногословный господин – даже за общим столом он обыкновенно отмалчивался, уткнувшись в стопку бумаг рядом с тарелкой. Однако наедине с собой он, как видно, привык давать волю своим необузданным порывам. Иначе с чего бы ему пускаться в пляс? Тень из окна соседней комнаты не оставляла сомнений в характере его ужимок. Снова и снова его худосочная фигура вскачь неслась мимо оконного проема – он размахивал руками и с необычайным проворством вскидывал тощую ногу. Кажется, он был без сапог, и, вероятно, паркет в его комнате был подогнан идеально: наружу не прорывалось ни звука. Сагфёрер герр Андерс Йенсен, отплясывающий у себя в гостиничном номере в десять часов вечера, – сюжет, достойный эпического полотна большого стиля; и мысли Андерсона, подобно мыслям Эмилии из «Удольфских тайн», сами собой «сложились в следующие строки»:

Вечером, в десять часов,

Заявляюсь к себе в отель.

Швейцары шепчут:

– Он нездоров!

Да чихать я на них хотел.

Дверь на ключ – и тотчас

Скидываю башмаки

И до утра пускаюсь в пляс.

Соседи, бранясь, не смыкают глаз,

Но мне ваши жалобы не указ:

Закон я знаю и чту, но вас

Не надо мне – и ваших гримас…

Подите вон, дураки![12]

Стихотворение, предложенное вниманию читателя, несомненно, вышло бы много длиннее, если бы в эту минуту в дверь не постучал хозяин гостиницы. Судя по его удивленному виду, герр Кристенсен, точно так же как немногим ранее Андерсон, заметил в комнате какую-то перемену. Однако он ничего не сказал. Английские фотографии вызвали у него горячий отклик и дали обильную пищу для воспоминаний о случаях из собственной жизни. Остается гадать, каким образом Андерсон сумел бы направить беседу в желаемое русло загадочного тринадцатого номера, если бы адвокат вдруг не запел – да еще таким дурным голосом, что оставалось предположить одно из двух: он либо мертвецки пьян, либо вконец ополоумел. Голос, который они оба явственно слышали, был высокий, по-козлиному тонкий и надтреснутый, – вероятно, певец давно не практиковался. О словах и мелодии говорить не приходилось. Голос то взмывал к пронзительным верхам, то снова ухал вниз с протяжным завыванием холодного зимнего ветра в печной трубе – или церковного органа, у которого внезапно лопнули мехи. Звук был до того жуткий, что Андерсон, окажись он в тот миг совсем один, наверняка выскочил бы вон искать убежища и поддержки у любого соседа-коммивояжера.

Хозяин застыл с раскрытым ртом.

– Ничего не понимаю, – наконец вымолвил он, утирая пот со лба. – Какой кошмар! Однажды я слышал нечто подобное, но грешил на кошку и оказался прав.

– Он сумасшедший? – спросил Андерсон.

– Выходит, что так. Ах, как жаль! Такой хороший постоялец, и весьма преуспел в своем деле, как я слыхал, и у него ведь семья, детей надо поднимать…

В дверь нетерпеливо постучали и, не дожидаясь приглашения, вошли. Это был адвокат – в одном исподнем и страшно взлохмаченный. Он весь кипел от негодования:

– Простите за вторжение, сударь, но я покорнейше прошу вас прекратить…

Он оборвал себя на полуслове, ибо сам сообразил, что ни один из находившихся в комнате не повинен в безобразии; а между тем после минутной паузы дикий шум возобновился с новой силой.

– Бога ради, что здесь творится? – вскричал адвокат. – Где это? Кто это? Уж не рехнулся ли я?

– По всей видимости, герр Йенсен, звук доносится из соседнего, то есть вашего, номера. Может быть, там у вас кошка провалилась в дымоход или еще что-то?..

Ничего умнее Андерсону в голову не пришло, хотя он первый признал бы, что его догадка не выдерживает критики, но это было все же лучше, чем просто стоять и слушать истошные завывания и смотреть на толстое, бледное лицо хозяина – беднягу прошиб холодный пот, и он дрожал как в лихорадке, судорожно сжимая ручки кресла.

– Нет, исключено, – твердо сказал адвокат, – исключено. Никакого дымохода там нет. Я нагрянул к вам, поскольку не сомневался, что шум доносится отсюда, из соседнего номера.

– А между вами и мной нет еще одной двери? – быстро спросил Андерсон.

– Нет, сударь, – довольно резко ответил герр Йенсен. – Во всяком случае, нынче утром не было.

– Вот как! – не сдавался Андерсон. – А вечером?

– Не знаю, не уверен, – сказал адвокат после секундного колебания.

Внезапно пение – больше похожее на душераздирающие вопли – в соседней комнате прекратилось, и певец вдруг словно бы рассмеялся какой-то своей мысли тихим, вкрадчивым смехом. У троих слушателей мороз пробежал по коже. Потом все стихло.

– Ну-с, – язвительно начал адвокат, – что вы на это скажете, герр Кристенсен? Что все это значит?

– Боже мой, – запричитал Кристенсен, – да откуда мне знать? Я понимаю не больше вас, господа, и молю только об одном: никогда не слышать ничего подобного.

– Тут я с вами согласен, – буркнул герр Йенсен и что-то добавил вполголоса; Андерсону показалось, что он расслышал последние слова Псалтири – «omnis spiritus laudet Dominum»[13]; впрочем, он мог ослышаться.

– Но нельзя же сидеть сложа руки, – заявил Андерсон, – нас трое, и мы все вместе должны что-то предпринять. Для начала давайте пойдем и осмотрим соседнюю комнату.

– Но это же номер герра Йенсена, – жалобно возразил хозяин. – Что проку туда идти, ведь он сам только что оттуда.

– Я теперь ни в чем не уверен, – сказал Йенсен. – Думаю, джентльмен прав: нужно пойти и проверить.

Из подручных средств обороны имелись трость и зонт. Вооружившись ими, отряд опасливо выступил в коридор. Там царила мертвая тишина, но из-под соседней двери пробивался свет. Андерсон и Йенсен приблизились к ней вплотную. Адвокат повернул ручку и резко толкнул дверь от себя. Бесполезно – дверь не поддалась.

– Герр Кристенсен, – обратился к хозяину Йенсен, – вам придется пойти разбудить кого-то из обслуги – мужчину, и покрепче. Приведите его, мы обязаны с этим разобраться.

Хозяин молча кивнул и засеменил прочь, рад-радехонек убраться подальше от места боевых действий. Йенсен и Андерсон остались возле двери.

– Вот видите, – сказал Андерсон, – номер тринадцать!

– Да, ваша дверь вон там, а моя там.

– У меня в комнате три окна… в дневное время, – подавив нервный смешок, с запинкой вымолвил Андерсон.

– Ну и ну – такая же картина и у меня! – изумился адвокат.

Он на секунду оторвал взгляд от двери и уставился на Андерсона. Теперь он стоял к двери спиной. Внезапно она отворилась, из щели выпросталась рука и вцепилась ему в плечо, точно клешня. На руке болтались ветхие, пожелтевшие лохмотья, а кожа была сплошь покрыта длинными седыми волосами.

Вскрикнув от ужаса и отвращения, Андерсон едва успел вырвать Йенсена из железной хватки, как дверь снова захлопнулась и за ней послышался утробный хохот.

Йенсен ничего не видел, но, когда Андерсон сбивчиво объяснил ему, какой опасности он чудом избегнул, спасенный адвокат так разволновался, что предложил отказаться от рискованного предприятия и поскорее запереться в одном из номеров – либо у него самого, либо у Андерсона.

Однако, пока он излагал свой план, к месту событий подоспел хозяин с двумя дюжими работниками; вид у этой троицы был серьезный и встревоженный. Йенсен встретил их бурным потоком описаний и объяснений, и нельзя сказать, что это возбудило в них желание поскорее ввязаться в бой.

Работники тотчас побросали предусмотрительно взятые с собой ломики и без обиняков заявили, что не собираются рисковать головой и лезть в лапы к дьяволу. На хозяина было жалко смотреть, он вконец растерялся и не понимал, как быть: если сейчас отступить перед опасностью, его гостинице крышка, но геройствовать и самому идти на штурм отчаянно не хотелось. По счастью, Андерсон в порыве вдохновения нашел способ поднять боевой дух деморализованного воинства.

– И это, – насмешливо сказал он, – хваленая датская доблесть, о которой я столь наслышан? Там, за дверью, даже не немец, а если бы и немец – нас пятеро против одного!

Расчет оказался верен – работники вместе с Йенсеном, крякнув, навалились на дверь.

– Погодите! – скомандовал Андерсон. – Нельзя терять голову. Вы, хозяин, станьте здесь с лампой, а из вас двоих один пусть ломает дверь, но, когда дело будет сделано, сразу не входите!

Работники мрачно кивнули в знак согласия, и тот, что помоложе, шагнул вперед, поднял свой ломик и со всей силы обрушил его на верхнюю дверную панель. Вопреки ожиданиям ни треска, ни хруста расколовшегося дерева они не услышали – только глухое «бум», словно ударили в каменную стену. Испуганно вскрикнув, парень бросил свое орудие и схватился за локоть. Все глаза как по команде устремились на него, но уже в следующее мгновение Андерсон вновь перевел взгляд на дверь. Ее не было. Он в упор смотрел на оштукатуренную стену коридора с порядочной выбоиной в том месте, куда пришелся удар. Номер 13 исчез без следа.

Они стояли в оцепенении, молча глядя на стену. Внизу, во дворе, пропел первый петух, и, обернувшись на звук, Андерсон сквозь окошко в конце длинного коридора увидел, что небо на востоке уже бледнеет и, значит, скоро начнет светать.

– Быть может, – робко произнес хозяин гостиницы, – господам угодно провести остаток ночи в свободном номере? Там, правда, одна двуспальная кровать.

Ни Йенсена, ни Андерсона предложение не смутило. После всего пережитого оба предпочитали не разлучаться. И пока один у себя в номере собирал необходимые мелочи, которые могут понадобиться на время ночлега, второй держал свечу. Они мимоходом отметили, что в номере 12 и в номере 14 было по три окна.

На следующее утро вчерашняя компания в полном составе собралась в номере 12. Хозяин гостиницы, естественно, меньше всего желал бы привлекать стороннюю помощь, и в то же время требовалось безотлагательно выяснить, какая тайна сокрыта в этой части здания. В итоге на двух давешних молодцов из обслуги возложили обязанности плотников. От стены отодвинули мебель и, безвозвратно испортив изрядную часть паркета, подняли пол в той трети комнаты, которая примыкала к номеру 14.

Вы, конечно, приготовились услышать, что под полом обнаружили скелет – скажем, магистра Николаса Франкена. Отнюдь. Кое-что, впрочем, нашли: в углублении между половыми балками стоял небольшой медный ларец, а в нем лежал аккуратно сложенный лист пергамента с какими-то записями, всего строчек двадцать. Оба, Андерсон и Йенсен (палеограф-любитель, как выяснилось), пришли от находки в сильное возбуждение, ибо надеялись с ее помощью открыть ключ к разгадке необычных явлений, свидетелями которых им довелось стать.

У меня дома уже десять лет хранится фолиант с неким астрологическим сочинением; сам я прочесть его так и не удосужился. На фронтисписе гравюра Ганса Зебальда Бехама – мудрецы, сидящие вкруг стола. По этой детали знатоки, возможно, догадаются, о какой книге идет речь. Название ее я запамятовал, а книги у меня под рукой нет; но суть не в этом, а в том, что форзацы ее испещрены письменами и за все десять лет мне так и не удалось установить, где верх, а где низ, и уж подавно – на каком языке все это написано. Примерно в таком же положении оказались Йенсен с Андерсоном, бившиеся над документом из медного ларца.

Через два дня напрасных усилий Йенсен, обладавший из них двоих духом более дерзновенным, рискнул выдвинуть гипотезу, что язык документа либо латынь, либо древнедатский.

Андерсон от выводов воздержался и высказался за то, чтобы передать ларец с пергаментом музею виборгского Исторического общества.

О своем датском приключении он поведал мне несколько месяцев спустя, когда мы сели передохнуть, прогуливаясь по лесу в окрестностях Упсалы после визита в тамошнюю библиотеку, где наткнулись на старинный договор, по которому некто Даниэль Сальтениус (впоследствии профессор древнееврейского в Кёнигсберге) продал душу Сатане; я очень смеялся, но Андерсон никакого повода для веселья здесь не видел.

– Молодой дуралей! – сердито бросил он, имея в виду Сальтениуса, который был всего-навсего студентом, когда совершил сей опрометчивый шаг. – Да понимал ли он, с кем вздумал шутки шутить?

На все мои досужие резоны он только махнул рукой. Позже, на прогулке, он рассказал мне то, что вы сейчас прочли. Он не захотел признаться мне, какой урок извлек из этой истории, а моя точка зрения его не убедила.

Граф Магнус

Как попали в мои руки бумаги, из которых я вывел связный рассказ, читатель узнает в самую последнюю очередь. Однако мои выписки необходимо предварить сообщением о том, какого рода эти бумаги.

Итак, они представляют собой отчасти материалы для книги путешествий, какие во множестве выходили в сороковые и пятидесятые годы. Прекрасным образцом литературы, о которой я веду речь, служит «Дневник пребывания в Ютландии и на Датских островах» Хораса Марриэта. Обычно в этих книгах рассказывалось о каком-нибудь неизведанном месте на континенте. Они украшались гравюрами на дереве и на стальных пластинах. Они сообщали подробности о гостиничном номере и дорогах, каковые сведения мы теперь скорее найдем в любом хорошем путеводителе, и основное место в них отводилось записям бесед с умными иностранцами, колоритными трактирщиками и общительными крестьянами. Словом, это были книги-собеседники.

Начатые с целью доставить материал для такой книги, попавшие ко мне бумаги постепенно приняли форму отчета о единственном, коснувшемся только одного человека испытании, к завершению которого и подводил этот отчет.

Пишущим был некто мистер Рексолл. Я знаю о нем ровно столько, сколько позволяют узнать его собственные записи, и из них я заключаю, что это был пожилой человек с некоторым состоянием и один-одинешенек на целом свете. Своего угла в Англии у него, похоже, не было, он скитался по гостиницам и пансионам. Он, возможно, предполагал когда-нибудь обосноваться на одном месте, но так и не успел; сдается мне, пожар на мебельном складе «Пантекникон» в начале семидесятых годов уничтожил многое из того, что могло пролить свет на его прошлое, поскольку он раз-другой поминает имущество, сданное туда на хранение.

Выясняется также, что мистер Рексолл в свое время опубликовал книгу о вакациях в Бретани. Ничего более об этом труде я не могу сообщить, поскольку усердный библиографический поиск оставил меня в убеждении, что книга выходила без имени автора либо под псевдонимом.

Нетрудно составить приблизительное представление о его личности. Это был умный и развитый человек, без пяти минут член совета своего колледжа – Брейзноуза, как мне подсказывает оксфордский ежегодник. Безусловно, его искусительной слабостью было излишнее любопытство – в путешественнике, может быть, простительная слабость, однако наш путешественник в итоге дорого заплатил за нее.

Приготовлением к новой книге как раз и было путешествие, ставшее для него последним. Его вниманием завладела Скандинавия, о которой сорок лет назад в Англии знали не очень много. Возможно, он набрел на старые книги по истории Швеции или мемуары и осознал надобность в книге, где странствия по этой стране перемежались бы рассказами про знатные шведские фамилии. Запасшись, как водится, рекомендательными письмами к некоторым шведским аристократам, он отбыл туда в начале лета 1863 года.

Нет нужды пересказывать, как он разъезжал по Северу или несколько недель просидел в Стокгольме. Следует лишь упомянуть о том, что некий тамошний savant[14] навел его на ценный семейный архив, принадлежавший владельцам старого поместья в Вестергётланде, и исхлопотал для него разрешение поработать с документами.

Упомянутое поместье, или herrgård, мы здесь назовем Råbäck (по-английски это звучит примерно как «Робек») – в действительности у него другое название. В своем роде это одно из лучших сооружений в стране, и на гравюре 1694 года, помещенной в «Suecia antiqua et moderna»[15] Даленберга, сегодняшний турист признает его сразу. Поместье было построено вскоре после 1600 года и в рассуждении материала близко тогдашнему домостроительству в Англии: красный кирпич, облицованный камнем. Воздвиг его отпрыск знатного рода Делагарди, чьи потомки и поныне владеют им. Когда случится говорить о них, я так и буду их называть: Делагарди.

Мистера Рексолла они приняли уважительно и тепло и настаивали, чтобы он жил у них, пока будут продолжаться его занятия. Оберегая свою независимость и стесняясь плохо говорить по-шведски, он, однако, обосновался в деревенской гостинице, и житье там оказалось вполне сносным, во всяком случае в летнюю пору. Такое решение повлекло за собой ежедневные прогулки в усадьбу и обратно – это меньше мили. Сам дом стоял в парке, укрытый или, лучше сказать, теснимый громадными вековыми деревьями. Неподалеку, за стеной, раскинулся сад, дальше вы попадали в густую рощу, за ней сразу озерцо, какими изобилует тот край. Там уже начиналась пограничная стена, вы взбирались по крутому холму, кремнистую кручу чуть покрывала земля, и на самой вершине стояла церковь в окружении высоких темных деревьев. На взгляд англичанина, это было курьезное сооружение. Низкие неф и приделы, много скамей, хоры. На западных хорах стоял старый, пестро раскрашенный орган с серебряными трубами. На плоском потолке церкви художник семнадцатого столетия изобразил причудливо-кошмарный Страшный суд, смешав в одно языки пламени, рушащиеся города, горящие корабли, стенающие души и смуглых скалящихся чертей. С потолка свисали красивые бронзовые паникадила; кафедру, как кукольный домик, покрывали резные раскрашенные фигурки херувимов и святых; к аналою крепилась подставка с тройкой песочных часов. Подобное убранство вы увидите во множестве шведских церквей, только эта церковь выделялась пристройкой к основному зданию. У восточного края северного придела основатель поместья выстроил для себя и своих родственников мавзолей. Это восьмиугольное здание с круглыми оконцами под куполом, увенчанное неким подобием тыквы, из которого вырастает шпиль, – шведские зодчие обожают эту деталь. Купол снаружи медный и выкрашен черной краской, а стены мавзолея, как и церкви, ослепительно-белые. Из церкви нет входа в усыпальницу. С северной стороны у нее есть приступок и своя дверь.

Дорожка мимо кладбища ведет в деревню, и через три-четыре минуты вы у порога гостиницы.

В первый день своего пребывания в Робеке мистер Рексолл нашел дверь церкви открытой и сделал то описание внутреннего убранства, которое я привел здесь. Однако в усыпальницу ему попасть не удалось. В замочную скважину он лишь разглядел прекрасные мраморные изваяния и медные саркофаги с богатым гербовым орнаментом, чрезвычайно раздразнившим его любопытство.

Документы, обнаруженные им в поместье, были как раз того рода, какие требовались для его книги: семейная переписка, дневники, счета прежних владельцев с подробными, разборчивыми записями, с забавными и живописными деталями. Первый Делагарди представал в них сильной и одаренной личностью. Вскоре после строительства дома в округе настала нищета, крестьяне взбунтовались, напали на несколько замков, что-то пожгли и порушили. Владелец Робека возглавил подавление мятежа, и в записях упоминались суровые кары против зачинщиков, которые он учинил недрогнувшей рукой.

Портрет Магнуса Делагарди был одним из лучших в доме, и мистер Рексолл изучал его с интересом, не ослабевшим после целого дня работы с бумагами. Он не дает подробного описания, но я догадываюсь, что это лицо подействовало на него скорее силою выражения, нежели правильностью черт либо добродушием; да он и сам пишет, что граф был на редкость безобразен.

В тот день мистер Рексолл ужинал в усадьбе и возвратился к себе хотя и поздно, но еще засветло. «Не забыть спросить церковного сторожа, – пишет он, – не пустит ли он меня в усыпальницу. Он, безусловно, имеет туда доступ; я видел его вечером на ступенях, он, по-видимому, отпирал или запирал дверь».

Я выяснил, что утром следующего дня мистер Рексолл беседовал со своим хозяином. То, что он подробнейше это расписал, сперва меня удивило; потом уже я сообразил, что бумаги, которые я читаю, были, во всяком случае вначале, материалами к задуманной книге, а задумана она была в псевдоочерковом духе, где вполне допустимы диалоги вперемешку с прочим.

Целью мистера Рексолла, как он сам говорит, было выяснить, сохранились ли какие-либо предания о графе Магнусе в связи с его деятельностью и пользовался ли этот господин любовью окружающих или нет. Он убедился в том, что графа определенно не любили. Если арендаторы опаздывали на работы, их драли на «кобыле» либо секли и клеймили во дворе замка. Были один-два случая, когда люди занимали земли, краем заходившие в графские владения, после чего их дома таинственным образом сгорали зимней ночью со всеми домочадцами. Но сильнее всего запало трактирщику Черное Паломничество графа – он заговаривал о нем несколько раз, – откуда тот либо что-то привез, либо вернулся не один.

Вслед за мистером Рексоллом вы, естественно, заинтересуетесь, что такое Черное Паломничество. Однако на сей счет вам придется потерпеть, как терпел и мистер Рексолл. Хозяин был явно не расположен распространяться и даже заикаться на эту тему и, когда его вызвали на минуту, вышел со всей поспешностью, через малое время заглянув в дверь сказать, что его требуют в Скару и вернется он только вечером.

Так, не удовлетворив своего любопытства, мистер Рексолл отправился в усадьбу разбирать бумаги. Те, что попались ему в тот день, скоро отвлекли его мысли в сторону: это была переписка между Софией Альбертиной из Стокгольма и ее замужней кузиной Ульрикой Леонорой из Робека с 1705 по 1710 год. Письма представляли исключительный интерес, давая яркую картину шведской культуры того времени, что подтвердит всякий, кто читал их полное издание в публикациях Шведской комиссии исторических рукописей.

К вечеру он закончил с письмами и, вернув коробку на полку, естественным образом взял несколько ближайших томов, дабы определить, какими он будет заниматься назавтра в первую очередь. На той полке помещались главным образом хозяйственные книги, заполненные первым графом Магнусом. Впрочем, стояла там и книга другого рода – трактаты по алхимии и иным предметам, также написанные почерком шестнадцатого века. Не будучи знатоком подобной литературы, мистер Рексолл, не жалея места, безо всякой нужды выписывает названия и первые строчки этих трактатов: «Книга Феникс», «Книга тридцати слов», «Книга жабы», «Книга Мириам», «Turba philosophorum»[16] и тому подобное, а затем столь пространно изъявляет свой восторг, обнаружив на листке в середине тома, первоначально не исписанном, рукою графа Магнуса начертанные слова: «Liber nigrӕ peregrinationis»[17]. Правда, там было всего несколько строк, но этого было достаточно, чтобы отнести предание, утром помянутое хозяином, во всяком случае ко временам графа Магнуса, и, возможно, хозяин ему верил. Вот те слова в переводе: «Желающий обрести долгую жизнь да обретет верного гонца и увидит кровь врагов своих, а вперед этого пусть отправится в город Хоразин и поклонится князю…» – тут было подчищено одно слово, но не до конца, и мистер Рексолл был почти уверен, что он правильно читает «ӕris» («воздуха»). Запись обрывалась латинской фразой: «Quӕre reliqua hujus materiei inter secretiora» («Прочее об этом смотри в личных бумагах»).

Нельзя отрицать, что все это бросало довольно мрачный свет на вкусы и верования графа; однако в глазах мистера Рексолла, отделенного от него почти тремя столетиями, граф вырастал в еще более яркую фигуру, добавив к своему могуществу знание алхимии и обретя с нею что-то вроде магии; и когда, вдоволь наглядевшись на портрет в холле, мистер Рексолл отправился к себе в гостиницу, его мыслями целиком владел граф Магнус. Он не глядел по сторонам, его не пронимали ни вечерние лесные запахи, ни картины заката на озере, и когда он неожиданно остановился, то он изумился тому, что дошел почти до ворот кладбища и в нескольких минутах пути его ждет обед. Взгляд мистера Рексолла упал на мавзолей.

– А, – сказал он, – вот и вы, граф Магнус. Очень хотелось бы увидеться с вами.

«Как многие одинокие люди, – пишет он, – я имею привычку говорить с самим собою вслух, не ожидая ответа. Естественно и к счастью для меня, в этот раз ни голоса, ни ответа не прозвучало; только женщина, я думаю, прибиравшая церковь, уронила на пол что-то металлическое, и от этого звука я вздрогнул. А граф Магнус, я полагаю, спит крепким сном».

В тот же вечер хозяин гостиницы, знавший о желании мистера Рексолла повидаться со служкой, или дьяконом (как он именуется в Швеции), познакомил их у себя. Быстро договорившись осмотреть на следующий день склеп Делагарди, они еще некоторое время беседовали. Памятуя, что среди прочего шведские дьяконы готовят конфирмантов, мистер Рексолл решил освежить свои познания в Библии.

– Не скажете ли мне что-нибудь о Хоразине? – спросил он.

Дьякон озадачился, но тут же вспомнил, что место это было проклято.

– Само собой разумеется, – сказал мистер Рексолл, – сейчас городок лежит в руинах?

– Скорее всего, да, – ответил дьякон. – Старики-священники говаривали, что там народится Антихрист; существуют всякие истории…

– А! Какие же истории? – поспешил спросить мистер Рексолл.

– Я как раз хотел сказать, что все их перезабыл, – сказал дьякон и вскоре после этого распрощался.

Оставшийся один хозяин был целиком в распоряжении мистера Рексолла, который не собирался щадить его.

– Герр Нильсен, – сказал он, – мне попало в руки кое-что о Черном Паломничестве. Не откажите рассказать, что вам известно. Что привез с собой граф по возвращении?

Может, шведы вообще не спешат с ответом, а может, это была отличительная черта трактирщика – не знаю. Только мистер Рексолл отмечает, что хозяин с минуту смотрел на него, прежде чем заговорил снова. Он приблизился к своему постояльцу и с видимым усилием сказал:

– Мистер Рексолл, я расскажу вам одну маленькую историю, но только одну, не больше, и ни о чем не расспрашивайте меня после. При жизни моего деда – это, значит, девяносто два года назад – некие два человека сказали: «Граф давно мертв, мы его не боимся. Сегодня ночью пойдем на охоту в его лес». Это та дубрава на холме, что видна за Робеком. А те, кто их слышал, сказали: «Не ходите. Там наверняка бродят люди, которым бродить не положено. Им положено лежать смирно, а не бродить». Но те двое рассмеялись. Лесничих там не было, потому что в тот лес никто не ходил. И здесь, в поместье, никого не было. Так что эта пара могла поступать, как ей заблагорассудится.

Ладно, той же ночью они ушли в лес. Мой дед сидел здесь, в этой комнате. Дело было летом, ночь стояла светлая; открыв окно, он видел лес и все слышал. И вот он сидел тут, и еще двое-трое с ним, и все слушали. Сначала они ничего не слышали. Потом слышат – а вы знаете, как это далеко, – слышат, кто-то завопил, да так, словно из него душу вырывали. Все, кто тут сидел, ухватились друг за друга и обмерли на три четверти часа. Потом еще слышат – сотнях в трех ярдов отсюда, – кто-то как захохочет! И это не из тех двоих, что ушли. Это вообще, говорят они, не человек хохотал. А потом услышали, как захлопнулась огромная дверь.

Когда взошло солнце, они все пошли к священнику. И говорят ему: «Облачайтесь, отче, и идемте хоронить их, Андерса Бьернсена и Ханса Торбьерна».

Они, понимаете, были уверены, что те двое уже покойники. И пошли они все в лес. Дед, сколько жил, помнил про это. Говорил, что они сами были как покойники. И священник был белый от страха. Когда они пришли к нему, он сказал: «Я слышал, как ночью один кричал. Слышал, как потом другой смеялся. Не будет мне больше сна, если я этого не забуду».

Итак, они пошли в лес и нашли тех двоих на опушке. Ханс Торбьерн стоял спиной к дереву и все отмахивался руками, словно отталкивал что-то невидимое. Он, выходит, остался живой. Они увели его, поместили в лечебницу в Нючёпинге, и к зиме он помер, а руками так и махал все время. И Андерса Бьернсена они нашли. Но этот был мертвый. И вот что я вам скажу про него, про Андерса Бьернсена: он был красивым мужчиной, а тут у него и лица не осталось, одни голые кости торчали. Представляете? Мой дед забыть этого не мог. Они положили его на носилки, которые были с ними, накрыли голову холстиной, и священник пошел впереди. И по пути они все запели, как могли, заупокойную молитву. Только пропели первый стих, один из тех, что шли впереди, вдруг упал, остальные оглянулись и видят: холстина съехала и на них во все глаза смотрит Андерс Бьернсен. Этого они вынести не смогли. Священник закрыл ему лицо, послал за лопатой, и они тут же, на этом месте, его и зарыли.

На следующий день, пишет дальше мистер Рексолл, дьякон прислал за ним после завтрака, и его повели к церкви и к усыпальнице. Он отметил, что ключ от мавзолея висит на гвоздике сбоку от кафедры, и тогда же подумал, что раз церковь, похоже, не запирается, то ему не составит труда одному наведаться к статуям раз и другой, если он сразу же не удовлетворит свой интерес. Помещение, куда он вошел, оказалось внушительным. Памятники большей частью представляли собой крупные изваяния семнадцатого-восемнадцатого веков, напыщенно-величавые, обильно украшенные эпитафиями и гербами. В центре сводчатого зальца стояли три медных саркофага, покрытые тонкой резьбы орнаментом. На крышках двух из них лежали, как это принято в Дании и Швеции, большие металлические распятия. На третьем же, где, как выяснилось, покоился граф Магнус, вместо распятия была вырезана его фигура в полный рост, а вокруг саркофага несколько рядов того же богатого орнамента представляли разные сцены. Один барельеф изображал сражение: пушка изрыгала клубы дыма, высились крепости, шли отряды копейщиков. На другом была представлена казнь. На третьем через лес бежал во всю мочь человек с развевающимися волосами и распростертыми руками. За ним двигалась странная фигура; художник будто намеревался изобразить человека, но ему не хватило на это умения, а может, его намерением было показать именно такое чудовище – трудно сказать. Признавая мастерство, с каким была выполнена вся сцена, мистер Рексолл склонялся ко второму предположению. Эта малорослая фигура была укутана в плащ с капюшоном, волочившийся по земле. Трудно было назвать рукой то, что торчало из этого куля. Вспомнив по этому поводу морского дьявола, то бишь осьминога, мистер Рексолл продолжает: «Увидев это, я сказал себе: если здесь представлена некая аллегория – например, дьявол преследует обреченную душу, – то это может быть навеяно историей графа Магнуса и его таинственного спутника. Посмотрим, каким-то предстанет охотник: это, несомненно, будет демон, дующий в свой рог». Однако этой тревожащей воображение фигуры не обнаружилось, лишь на холме, опершись на трость, стоял человек, закутанный в плащ, и наблюдал за охотой с явным интересом, который резчик попытался передать соответствующей позой.

Мистер Рексолл отметил также отличной работы массивные висячие замки – всего их было три, – оберегавшие покой саркофага. Один, он видел, разомкнулся и лежал на полу. Стесняясь задерживать дьякона и жалея тратить попусту рабочее время, он поспешил в усадьбу.

«Любопытно отметить, – пишет он, – что, возвращаясь знакомой дорогой, настолько уходишь в свои мысли, что абсолютно не замечаешь ничего вокруг. Сегодня вечером, уже во второй раз, я совершенно не отдавал себе отчета в том, куда иду (у меня было намерение одному зайти в гробницу и переписать эпитафии), и вдруг как бы пробудился и обнаружил, что снова стою перед воротами кладбища и, представьте себе, напеваю что-то вроде: „Вы не проснулись, граф Магнус?“, „Вы спите, граф Магнус“ – и уж не помню, что там еще. Похоже было, что этому нелепому времяпрепровождению я посвятил известное время».

Он нашел ключи от усыпальницы на месте, переписал многое из того, что хотел переписать, и, вообще говоря, работал, пока не стемнело.

«Я, должно быть, ошибся, – пишет он, – сказав, что разомкнулся один замок на саркофаге графа; вечером я увидел на полу два замка. Я поднял их и, не сумев закрепить, осторожно положил на подоконник. Оставшийся третий держался крепко, и, хотя, по всей видимости, это замок с пружиной, я не могу понять, как он открывается. Если бы мне удалось его отпереть, то, страшно сказать, я бы попытался открыть и саркофаг. Странно, как влечет меня к себе личность этого, боюсь, жестокого и мрачного дворянина».

Следующий день, как выяснилось, был последним днем пребывания Рексолла в Робеке. Он получил письма касательно своих капиталовложений, и выяснилось, что дела требуют его возвращения в Англию. Его работа с архивами практически завершилась, а путь предстоял долгий. Он решил нанести прощальные визиты, закончить свои записи и отправляться домой.

Визиты и завершение записей заняли больше времени, чем он предполагал. Гостеприимное семейство уговорило его отобедать с ними – они обедали в три часа, – и за железные ворота Робека мистер Рексолл вышел почти в половине седьмого. Сознавая, что в последний раз идет этой дорогой, он задумчиво шел берегом озера, стремясь сохранить в себе ощущение этого места и времени. Достигнув вершины кладбищенского холма, он долго стоял там, озирая бескрайнее море близких и дальних лесов, лежавших темной массой под бирюзовым небом. Когда он собрался уходить, ему неожиданно пришла мысль попрощаться и с графом Магнусом, и со всеми прочими Делагарди. Церковь находилась всего ярдах в двадцати, а где висит ключ от усыпальницы, ему было известно. Вскоре он стоял у большого медного надгробия, по обыкновению разговаривая с собою. «Может быть, в свое время вы были негодяем, Магнус, – говорил он, – но мне все равно хотелось бы вас увидеть или…»

«В этот самый миг, – пишет он, – я почувствовал удар по ноге. Я довольно проворно отдернул ее, и что-то со стуком упало на пол. Это разомкнулся на саркофаге последний, третий замок. Я нагнулся подобрать его, и – небеса свидетелем, что это истинная правда, – не успел я выпрямиться, как скрипнули металлические петли и я отчетливо увидел, что крышка поднимается. Может быть, я повел себя как трус, но я не смог оставаться там долее ни секунды. Я был за порогом этого страшного сооружения быстрее, чем сейчас записал или выговорил эти слова. И что страшит меня более всего, я не сумел запереть за собой дверь. Записывая сейчас у себя в комнате случившееся (не прошло и двадцати минут), я задаюсь вопросом, продолжился ли потом этот скрип металлических петель, и не могу ответить на этот вопрос. Знаю только, что меня встревожило что-то еще, чего я здесь не записал. Но был то звук или я что видел – не могу вспомнить. Что же такое я сделал?»

Бедный мистер Рексолл! На следующий день он, как и планировал, отправился обратно в Англию и благополучно добрался туда, но добрался человеком сломленным, как я могу судить по отрывочным записям и изменившемуся почерку. В одной из маленьких записных книжек, доставшихся мне вместе с его бумагами, содержится если не ключ, то намек на то, что он пережил. Бо́льшую часть пути он плыл на небольшом суденышке, и я отметил, что не менее шести раз он пытался пересчитать и описать своих спутников. Записи были примерно такого рода:

24. Деревенский пастор из Сконе. Обычное черное пальто и мягкая черная шляпа.

25. Коммерсант из Стокгольма. Направляется в Трольхеттан. Черный плащ, коричневая шляпа.

26. Мужчина в длинном черном плаще, в широкополой шляпе, очень старомодный.

Последняя запись вычеркнута, и сбоку приписано: «Возможно, тот же, что № 13. Пока не видел его лица». Найдя номер тринадцатый, я увидел, что это католический священник в сутане.

Итог всегда был одинаков. Двадцать восемь человек, из них один мужчина в длинном черном плаще и широкополой шляпе, а другой – «коротышка в темном плаще с капюшоном».

С другой стороны, неизменно отмечалось, что к обеду выходят только двадцать шесть пассажиров, и мужчина в плаще, скорее всего, отсутствует, а коротышка отсутствует определенно.

В Англии мистер Рексолл, как выясняется, высадился в Харидже и сразу же решил избавиться от одного или двух людей, в которых он, несомненно, видел своих преследователей, хотя и не распространялся на их счет. С этой целью, не доверяя железной дороге, он нанял крытый одноконный экипаж и отправился дальше в сельскую глушь, в деревню Белшем-Сент-Пол. Он добрался до места к десяти часам вечера. Августовская ночь была лунной. Он сидел впереди и смотрел в окно на пробегавшие мимо поля и рощи; ничего другого не было видно. И вот он подъехал к развилке дорог. Перед ним неподвижно стояли две фигуры, обе в темных плащах, на высоком была шляпа, на коротышке – капюшон. Он не успел разглядеть их лиц, и они даже не шелохнулись. Тем не менее лошадь дико прянула и сорвалась в галоп, а мистер Рексолл упал на подушки, близкий к отчаянью. Он уже видел их прежде.

В Белшем-Сент-Пол ему повезло, он нашел пристойно обставленную комнату и следующие двадцать четыре часа прожил сравнительно спокойно. В это время он сделал свои последние записи. Они слишком бессвязны, чтобы привести их здесь полностью, однако смысл их достаточно ясен. Мистер Рексолл ожидает прихода своих преследователей – каким образом и когда, ему неведомо – и постоянно повторяет: «Что же я сделал?» и «Есть ли надежда?». Врачи, он уверен, признают его сумасшедшим, полицейские высмеют. Священника поблизости нет. Остается только запереть дверь и взывать к Господу.

Еще в прошлом году жители Белшем-Сент-Пол вспоминали, как много лет назад августовским вечером к ним приехал странный господин, и как через сутки его нашли мертвым и было назначено следствие, и как присяжные, увидев тело, попадали в обморок, а было их семеро, но ни один потом не проговорился, что они увидели, и как вынесли приговор: «Кара Господня», и как владельцы того дома на той же неделе уехали в другие края. Они, я полагаю, так и не узнали, что на эту таинственную историю когда-нибудь может быть и будет пролит слабый свет. Так случилось, что в прошлом году их маленький дом перешел ко мне как часть наследства. Он пустовал с 1863 года, и не было никакой надежды его сдать; поэтому я пустил его на слом, а бумаги, из которых я тут сделал извлечения, были обнаружены в забытом шкафчике, под окном, в лучшей спальне.

«Ты свистни – тебя не заставлю я ждать»

– Теперь, когда семестр позади, вы, профессор, наверное, здесь не задержитесь? – спросил профессора онтографии некто, не имеющий отношения к нашей истории, после того как коллеги уселись рядом за праздничный стол в гостеприимном обеденном зале Сент-Джеймс-колледжа.

Профессор был молод, франтоват и тщательно следил за четкостью своей речи.

– Да, – кивнул он. – Друзья в последнее время частенько приглашали меня поиграть в гольф, вот я и задумал недельку-полторы провести на восточном побережье, а именно в Бёрнстоу (вам, несомненно, этот город знаком), – потренироваться. Завтра же и отправляюсь.

– О, Паркинс, – вмешался другой сосед профессора, – если вы действительно собрались в Бёрнстоу, я попрошу вас осмотреть место, где была приория ордена тамплиеров. Хочу знать ваше мнение, не затеять ли там раскопки нынешним летом.

Вы догадались, разумеется, что реплику эту вставил человек, интересующийся древностями, но, поскольку его участие в данном рассказе ограничивается описываемой сценой, я не стану обозначать подробней, кто он и что.

– Конечно, – согласился профессор Паркинс. – Скажите, где эта приория находится, и я, когда вернусь, сообщу все, что удастся выяснить на месте. Могу вам и написать, если вы дадите мне свой адрес.

– Спасибо, не затрудняйте себя. Просто я подумываю обосноваться с семьей поблизости, в Лонге, и мне пришло в голову: тамплиерские приории в Англии изучены мало, толковых планов зачастую нет, а потому воспользуюсь-ка я случаем и займусь в выходные дни чем-то полезным.

Идея такого рода полезной деятельности вызвала у профессора затаенный смешок. Сосед тем временем продолжал:

– Развалины – впрочем, на поверхности вряд ли что-то еще осталось – нужно теперь искать, наверное, на самом берегу. Вы ведь знаете, море там завладело порядочным куском суши. Сверившись с картой, я заключил предположительно, что это примерно в трех четвертях мили от гостиницы «Глобус», на северной окраине. Где вы собираетесь остановиться?

– Да, собственно говоря, в этом самом «Глобусе». Заказал там номер. Ничего другого было не найти: похоже, меблированные комнаты на зиму закрываются. В гостинице же единственная более или менее просторная комната рассчитана на две кровати, причем вторую вынести некуда. Зато будет вволю места для работы: я беру с собой кое-какие книги, чтобы заняться ими на досуге. Правда, кровать, а тем более две не украсят мой будущий кабинет, но с этим неудобством я уж как-нибудь смирюсь, благо терпеть придется недолго.

– Так ты, Паркинс, что-то имеешь против лишней кровати в номере? – с простоватой развязностью вмешался в разговор коллега, сидевший напротив. – Слушай-ка, прибереги ее для меня: я приеду и на пару деньков составлю тебе компанию.

Профессор вздрогнул, однако сумел прикрыть свое замешательство любезной улыбкой.

– Почему бы нет, Роджерс, буду очень рад. Но только как бы ты не заскучал: ты ведь в гольф не играешь?

– Слава богу, нет! – подтвердил невежа Роджерс.

– Видишь ли, я собираюсь часть времени проводить за писаниной, остальную же – на поле для гольфа. Так что, боюсь, не смогу тебя развлекать.

– Ну не знаю! Не может быть, чтобы в городе не нашлось никого знакомых. Но конечно, если я буду некстати, так и скажи, Паркинс, я не обижусь. Ты же сам сколько раз нам твердил: на правду не обижаются.

Паркинсу в самом деле были свойственны безукоризненная вежливость и безусловная правдивость. Подозреваю, что мистер Роджерс был прекрасно осведомлен об особенностях его характера и порой этим знанием злоупотреблял. Паркинс ненадолго замолк: в его груди бушевали противоречивые чувства. Затем он промолвил:

– Что ж, если уж говорить начистоту, Роджерс, то я опасаюсь, не окажется ли комната маловата для нас двоих и еще – прости, ты сам толкаешь меня на откровенность – не пострадает ли моя работа.

Роджерс громко рассмеялся:

– Молодчина, Паркинс! Я не в обиде. Не беспокойся, обещаю не мешать твоей работе. То есть, если ты не хочешь, я, конечно, не приеду, но я подумал, что пригожусь – отпугивать привидений. – (Присмотревшись, можно было заметить, как Роджерс подмигнул своему соседу по столу и даже слегка подпихнул его локтем в бок. От внимательного наблюдателя не ускользнуло бы также, что щеки Паркинса порозовели.) – Прости, Паркинс, зря я это сказал. Совсем вылетело из головы: ты ведь не любишь, когда такие темы поминают всуе.

– Что ж, – отозвался Паркинс, – если уж ты об этом упомянул, я не стану скрывать: да, мне не нравятся легкомысленные разговоры о том, что ты разумеешь под «привидениями». Человеку в моем положении, – тут Паркинс слегка повысил голос, – следует быть осторожным. Ни у кого даже мысли не должно возникнуть, будто я разделяю подобного рода расхожие суеверия. Тебе известно, Роджерс, или должно быть известно, поскольку я как будто никогда не скрывал своих взглядов…

– Верно-верно, никогда не скрывал, старина, – ввернул Роджерс sotto voce[18].

– По моему мнению, самомалейшая, даже кажущаяся уступка подобным взглядам была бы равносильна отречению от всего, что для меня свято. Но боюсь, мне не удалось привлечь твое внимание.

– Твое всецелое внимание – вот что на самом деле было сказано доктором Блимбером[19]. – Вставляя это замечание, Роджерс, очевидно, искренне заботился о точности цитирования. – Но прости, Паркинс, я тебя прервал.

– Ничего-ничего. Не помню никакого Блимбера: вероятно, я его уже не застал. Однако моя мысль не нуждается в дальнейших пояснениях. Ты, несомненно, понял, о чем я говорю.

– Да-да, – поспешил заверить Роджерс, – конечно. Мы обсудим это подробней в Бёрнстоу – или где-нибудь еще.

Пересказывая приведенный выше диалог, я старался передать впечатление, которое он на меня произвел. В свойственных Паркинсу маленьких слабостях я усматриваю нечто характерное для пожилых тетушек: абсолютное – увы! – отсутствие чувства юмора, но в то же время искренность убеждений и готовность бесстрашно их отстаивать, что, в общем, делало его весьма и весьма достойным человеком. Не знаю, удалось ли мне донести это до читателя, но Паркинс был именно таков.

На следующий день Паркинс, как и надеялся, покинул колледж и благополучно прибыл в Бёрнстоу. Он был приветливо встречен в гостинице «Глобус» и препровожден в уже упоминавшуюся большую комнату с двумя кроватями, где до отхода ко сну успел аккуратнейшим образом разложить свои рабочие материалы на просторном столе. Стол с трех сторон окружали окна, обращенные к морю, то есть прямо на море выходило центральное окно, левое же и правое смотрели на берег – первое на север, второе на юг. На юге виднелся городок Бёрнстоу. На севере домов не было, только взморье под обрывистым берегом. Сразу за окном тянулась неширокая травянистая полоса, усеянная ржавыми якорями, кабестанами и прочим судовым старьем, далее следовала широкая тропа и затем пляж. Каково бы ни было прежде расстояние между гостиницей «Глобус» и морем, нынче оно составляло не более шестидесяти ярдов.

Прочие постояльцы были, разумеется, сплошь игроки в гольф; некоторых из них стоит описать особо. Прежде всего бросался в глаза, пожалуй, ancien militaire[20], глава одного из лондонских клубов, обладатель невероятно зычного голоса и протестантских воззрений самого строгого толка. Последние он обыкновенно обнародовал, побывав на богослужениях, – их отправлял местный викарий, достойный служитель церкви, питавший склонность к пышным ритуалам, каковую из уважения к традициям Восточной Англии старался держать под спудом.

Назавтра после своего прибытия в Бёрнстоу профессор Паркинс (одним из основополагающих свойств его характера было мужество) бо́льшую часть дня посвятил тому, что называл совершенствованием в гольфе; компанию ему составил упомянутый полковник Уилсон. Сам ли процесс совершенствования был тому виной, или вмешались иные факторы, но ближе к вечеру манеры полковника приобрели несколько устрашающий оттенок, так что даже Паркинс поостерегся возвращаться с поля для гольфа в гостиницу с таким попутчиком. Украдкой скользнув взглядом по ощетинившимся усам и багровому лицу полковника, он заключил, что самое разумное будет понадеяться на чай и табак, которые, вероятно, приведут его в чувство прежде, нежели партнеры вновь неизбежно сойдутся за обеденным столом.

«Сегодня я мог бы вернуться домой берегом, – размышлял Паркинс, – а заодно – благо еще светло – бросить взгляд на развалины, о которых говорил Дизни. Конечно, их точное местоположение мне неведомо, но где-нибудь я на них да наткнусь».

Что и исполнилось, надо сказать, в самом буквальном смысле: пробираясь от поля для гольфа к взморью, Паркинс споткнулся одновременно о корень дрока и крупный камень и упал. Поднявшись на ноги и оглядевшись, он заметил, что земля вокруг неровная, в небольших углублениях и бугорках. Он потрогал один бугор, другой: оказалось, они состоят из камней, скрепленных известью и поросших дерном. Совершенно справедливо Паркинс заключил, что это и есть приория тамплиеров, которую он обещал осмотреть. Судя по всему, исследователю с лопатой здесь было чем поживиться: от фундамента сохранилась немалая часть, причем у самой поверхности, поэтому изучить общий план будет нетрудно. Паркинсу смутно вспомнилось, что тамплиеры имели привычку строить круглые церкви, и он обратил внимание на соседний ряд холмиков или бугров, расположенных как будто по кругу. Немногие из нас откажут себе в удовольствии предпринять небольшое исследование в области, далекой от их собственных профессиональных интересов: приятно думать, что при серьезном подходе ты преуспел бы и в этом занятии. Но если в душу нашего профессора и закралось такое низменное желание, руководствовался он одним: оказать услугу мистеру Дизни. Он тщательно измерил шагами замеченную круглую площадку и занес в записную книжку ее приблизительные размеры. Потом Паркинс принялся изучать вытянутое возвышение, расположенное к востоку от центра круга, заподозрив, что это основание алтаря. На одном из его концов, а именно северном, дерн был сорван – вероятно, каким-нибудь мальчишкой или иными feræ naturæ[21]. Решив, что не мешало бы поискать следы кладки, Паркинс вынул нож и стал отскабливать землю. Его ждало очередное открытие: ком земли упал внутрь, обнаружилось небольшое углубление. Пытаясь разглядеть, что там в глубине, Паркинс зажигал спичку за спичкой, но их гасил ветер. Однако, расковыривая края ножом, Паркинс смог установить, что углубление в каменной кладке было проделано искусственно. Оно было прямоугольное, верх, бока и дно неоштукатуренные, но гладкие и ровные. Внутри, конечно, было пусто. Хотя нет! Когда Паркинс вытаскивал нож, там что-то звякнуло. Сунув руку в отверстие, он наткнулся на какой-то цилиндрик. Естественно, Паркинс его вынул и в тускнеющем дневном свете убедился, что это тоже вещь рукотворная – металлическая трубка длиной приблизительно четыре дюйма, на вид весьма древняя.

К тому времени, когда Паркинс удостоверился, что в странном хранилище больше ничего нет, было уже слишком поздно, чтобы продолжать исследования. Занятие это оказалось настолько увлекательным, что он решил назавтра посвятить археологии изрядную часть светлого времени суток. Предмет, лежавший теперь в его кармане, наверняка представлял собой хоть какую-то ценность.

Прежде чем двинуться к дому, Паркинс обвел прощальным взглядом окружающий торжественный простор. На западе светилось слабым желтым светом поле для гольфа, небольшая процессия двигалась к зданию клуба, виднелись приземистая башня мартелло, огни деревни Олдси, по берегу тянулась бледная лента песка, там и сям пересеченная защитными ряжами из темного дерева, слабо поплескивало едва различимое море. Дул резкий северный ветер, но Паркинс, повернув к гостинице, подставил ему спину. Он быстро одолел полосу хрустевшей под ногами гальки и зашагал по песчаной полосе, вполне удобной, если бы каждые несколько ярдов там не попадались ряжи. Оглянувшись на прощание, чтобы прикинуть, насколько он удалился от церкви тамплиеров, Паркинс обнаружил, что у него, похоже, появился попутчик: едва видимый незнакомец явно поспешал изо всех сил, чтобы догнать Паркинса, однако его торопливость не давала результата. Я хочу сказать, что движения незнакомца напоминали бег, но расстояние между ним и Паркинсом, судя по всему, не сокращалось. Так, во всяком случае, показалось Паркинсу, рассудившему, что, раз он не знает этого человека, было бы глупо останавливаться и его поджидать. При всем том профессору стало казаться, что спутник на этом одиноком берегу был бы отнюдь не лишним, но только такой, которого бы он сам себе выбрал. Прежде, когда он не достиг еще высот просвещения, ему случалось читать о странных встречах в подобных местах – это были страшные рассказы, которые не хотелось вспоминать. Тем не менее Паркинс до самого дома вспоминал их снова и снова, в особенности один, который захватывает воображение большинства юных читателей. «И мне явилось во сне, что едва Христианин сделал шаг-другой, как завидел вдали нечистого, который шел по полю ему навстречу». «А что, если, – подумал он, – я оглянусь, а там, на фоне желтого неба, маячит черный силуэт с рогами и крыльями? И что тогда делать: остановиться или припустить во все лопатки? Счастье, что это не подобного рода джентльмен и вроде бы сейчас он не ближе, чем когда я его впервые заметил. Что ж, при такой скорости он не поспеет раньше меня к столу. Но бог ты мой, до обеда всего четверть часа. Нужно бежать!»

У Паркинса в самом деле почти не осталось времени, чтобы переодеться. Встретившись за обедом с полковником, он убедился, что в воинственной груди этого господина – насколько такое возможно – вновь воцарился мир, пребывавший с ним и позднее, за бриджем (этой игрой Паркинс владел очень прилично). Приблизительно в полночь удалившись к себе, Паркинс решил, что вечер прошел весьма сносно и при подобных условиях две, а то и все три недели жизни в «Глобусе» вполне можно выдержать. «Особенно, – подумал он, – если я и дальше буду совершенствоваться в гольфе».

По дороге в комнату Паркинсу встретился коридорный, который остановил его и сказал:

– Прошу прощения, сэр, но я тут чистил вашу куртку, и из кармана что-то выпало. Я сунул эту штуку в комод, сэр, в вашей комнате. Это вроде бы дудка, сэр. Благодарствую, сэр. Она у вас в комоде, сэр… да, сэр. Покойной ночи, сэр.

Это напомнило Паркинсу о нынешней находке. Не без любопытства он стал разглядывать предмет со всех сторон при свете свечи. Вещица, как он теперь увидел, была сделана из бронзы и по всему очень напоминала современный собачий свисток; собственно, это и было не что иное, как свисток. Паркинс собрался уже поднести его к губам, но увидел, что внутри полно то ли мелкого затвердевшего песка, то ли земли. Вытрясти землю не удалось, пришлось выковырять ее ножом. Со своей всегдашней аккуратностью Паркинс собрал землю на бумажку и подошел к окну, чтобы выбросить. Открыв створку, он убедился, что ночь стоит ясная, загляделся на морскую гладь и заметил на берегу перед гостиницей какого-то запоздалого путника. Немного удивленный тем, как поздно ложатся жители Бёрнстоу, он закрыл окно и снова поднес свисток к свету. На бронзе явно просматривались метки – нет, даже не метки, а буквы! Достаточно было слегка потереть свисток, как проступила глубоко процарапанная в металле надпись, однако профессор, поразмыслив, вынужден был признать, что находится в положении Валтасара, не способного постичь смысл надписи на стене. Буквы имелись и на передней, и на оборотной стороне свистка. На одной такие:

FLA.FUR BISFLE

И на другой:

QUIS EST ISTE QUI UENIT

«Мне это должно бы быть по зубам, – подумал профессор, – но не иначе как я подзабыл латынь. Пожалуй, не вспомню даже, как по-латыни „свисток“. В длинной надписи как будто ничего сложного нет. Она значит: „Кто он – тот, кто грядет?“ Что ж, лучший способ узнать – это вызвать его свистком».

Паркинс на пробу дунул и тут же застыл: извлеченный звук поразил его, но поразил приятно. В этом тихом звуке словно слышалась бесконечность; казалось, он разносится на мили и мили вокруг. Он обладал способностью, присущей многим запахам, рисовать в мозгу картины. Паркинсу явилось на миг очень ясное видение: бескрайний темный простор ночи, порывы свежего ветра, а в середине одинокая фигура – к чему она здесь, он не понял. Может быть, он увидел бы что-нибудь еще, но картину разрушил ветер, внезапно стукнувший в раму окна. Ошеломленный, Паркинс поднял глаза и как раз успел заметить мелькнувшее за темным стеклом белое крыло морской птицы.

Звук так зачаровал профессора, что он не мог не дунуть в свисток снова, на сей раз смелее. Свист получился едва ли громче прежнего, причем повтор разрушил иллюзию: Паркинс смутно надеялся увидеть прежнюю картину, но она не вернулась. «Но что же это? Боже правый, пяти минут не прошло, а ветер уже набрал такую силу! Экий ураганный порыв! Ну вот! Я так и думал – от этой оконной задвижки никакого проку! Ох! Ну конечно – задуло обе свечи. Эдак еще всю комнату разнесет!»

Первым делом нужно было закрыть окно. Паркинс долго сражался со створкой: она напирала так отчаянно, словно в комнату упорно и неудержимо ломился грабитель. Но вдруг сопротивление разом прекратилось, рама со стуком захлопнулась, задвижка сама вернулась на место. Оставалось зажечь свечи и посмотреть, насколько пострадала обстановка. Но нет, разрушений как будто не было, и даже в окне уцелели все стекла. Правда, шум разбудил обитателей дома, по крайней мере одного из них: этажом выше послышалось ворчанье полковника и топот его необутых ног.

Ветер, поднявшийся мгновенно, улегся далеко не сразу. Он продолжал дуть, завывая под окнами иной раз так горестно, что, как сугубо объективно предположил Паркинс, мог бы нагнать страху на человека с живым воображением – и даже на того, у кого воображения нет вовсе (через четверть часа Паркинс признал и это).

Профессор сам не понимал, что мешало ему заснуть: ветер или нервы, возбужденные то ли игрой в гольф, то ли разысканиями в приории тамплиеров. Так или иначе, он долго лежал без сна и уже начал выискивать у себя симптомы всевозможных смертельных болезней (признаюсь, в подобных обстоятельствах я сам частенько веду себя точно так же: считал удары сердца – в полной уверенности, что вот-вот оно остановится, перебирал в уме самые мрачные подозрения по поводу своих легких, мозга, печени, ясно понимая, что дневной свет рассеет все эти мысли, но покуда не в силах от них избавиться. Паркинса немного утешало сознание, что у него есть товарищ по несчастью. Один из соседей (с какой стороны, было трудно определить в темноте) тоже переворачивался с боку на бок.

Наконец Паркинс закрыл глаза и вознамерился сделать все, чтобы поскорее заснуть. Но перевозбужденные нервы и тут дали о себе знать, на сей раз по-новому: рисуя образы. Experto crede[22]: когда человек пытается уснуть, перед его закрытыми глазами возникают образы, зачастую столь малоприятные, что приходится снова размыкать веки, дабы от них отделаться.

С Паркинсом в данном случае произошло нечто совсем печальное. Он обнаружил, что представившаяся ему картина застряла у него в сознании. То есть, когда он открывал глаза, она, разумеется, исчезала, но когда он их опять закрывал, она рисовалась заново и разворачивалась точно так же, как прежде, не быстрей и не медленней. А увидел он следующее.

Длинная полоса берега: галька с песчаной каймой; поперек, на равных расстояниях, тянутся до самой воды ряжи. Сцена в точности напоминала ту, которую он видел этим вечером, тем более что какие-либо иные отличительные особенности местности отсутствовали. Освещение было сумрачное, судя по всему предгрозовое; дело происходило вечером, на исходе зимы, сыпал некрупный холодный дождь. На этом унылом фоне не виднелось вначале ни единой живой души. И тут вдали возникло и задергалось черное пятно; еще мгновение – и стало понятно, что это человек: он бежал вприпрыжку, карабкался на ряжи, то и дело тревожно оглядывался. Когда он приблизился, не осталось сомнений в том, что гонит его даже не тревога, а смертельный страх, хотя лицо бегущего рассмотреть не удавалось. Более того: силы его были на исходе. Человек бежал дальше, все с большим трудом одолевая очередные препятствия. «Переберется или нет? – подумал Паркинс. – Этот как будто чуть выше остальных». Да, человек наполовину перелез, наполовину перемахнул ряж и свалился кулем по другую его сторону (ближе к наблюдателю). Подняться на ноги он, очевидно, не мог и скорчился под деревянной стенкой, глядя вверх и всей своей позой выражая отчаяние.

Никаких признаков неведомой угрозы пока не было видно, но вот вдалеке замелькала светлая точка; двигалась она стремительно, но неравномерно и не по прямой. Быстро увеличившись в размере, она превратилась в нечетко обрисованную человеческую фигуру в бесцветном просторном одеянии, летящем по ветру. Приглядевшись к ее движениям, Паркинс ощутил, что ни в коем случае не желает видеть этого человека вблизи. Незнакомец останавливался, воздевал руки, склонялся до самого песка, в этой позе подбегал к воде, возвращался, выпрямлял плечи и со страшной, ошеломляющей скоростью вновь припускал вперед. Наконец преследователь, мечась туда-сюда, почти достиг ряжа, за которым затаился беглец. Кинувшись будто наугад в одну сторону, другую, третью, остановился, выпрямился, воздел руки к небу и прямиком направился к ряжу.

В этом месте Паркинс каждый раз понимал, что не способен более, как намеревался, держать глаза закрытыми. Перебрав в уме всевозможные пагубные последствия, как то: потерю зрения, перегрузку мозга, злоупотребление куревом и прочее, он смирился с необходимостью зажечь свечу, достать книгу и посвятить ей остаток ночи – все лучше, чем вновь и вновь наблюдать мучительное зрелище, порожденное, несомненно, сегодняшней прогулкой и неприятными мыслями.

Чирканье спички и вспыхнувший свет вспугнули, очевидно, каких-то ночных тварей – крыс или кого-то еще, – и они с громким шорохом кинулись врассыпную от кровати. Тьфу ты, спичка погасла! Вот незадача! Со второй, однако, дело пошло лучше, Паркинс сумел засветить огонек, раскрыл книгу и изучал ее, пока им не овладел-таки сон, на сей раз здоровый. Впервые за всю жизнь ему изменило благоразумие и любовь к порядку, и он забыл загасить свечу. Утром, в восемь, когда Паркинса разбудили, огонек все еще мерцал, а на столике высилась некрасивая кучка нагоревшего сала.

После завтрака Паркинс сидел у себя, приводя в порядок свой костюм для гольфа (в партнеры ему снова достался полковник), но тут в номер вошла горничная.

– Простите, сэр, – начала она, – не желаете ли еще одно одеяло?

– Спасибо, – кивнул Паркинс, – неплохо бы. На улице как будто холодает.

Вскоре горничная вернулась с одеялом.

– На какую кровать его положить, сэр?

– Что? Ах да, вот на эту, на которой я спал. – Паркинс указал на свою кровать.

– Хорошо, сэр. Прошу прощения, но вы вроде как на обеих полежали: утром понадобилось перестилать и ту и другую.

– В самом деле? Бред какой-то! Я ко второй не прикасался, разве что раскладывал какие-то вещички. А что, похоже, что на ней кто-то спал?

– О да, сэр! – подтвердила горничная. – Белье все помято и разбросано. Уж простите, сэр, но вид такой, словно там кто-то всю ночь ворочался с боку на бок.

– Господи… Никак не думал учинить такой разор, когда распаковывал вещи. Простите, что заставил вас хлопотать. Кстати, в скором времени я ожидаю одного джентльмена из Кембриджа, своего приятеля. Ничего, если он на одну-две ночи здесь остановится и займет свободную постель?

– Конечно, сэр. Благодарствую, сэр. Никаких таких хлопот, поверьте, сэр. – И горничная удалилась хихикать с товарками.

А Паркинс, с твердым намерением усовершенствовать свои навыки, отправился на поле для гольфа.

Мне приятно доложить, что с игрой все пошло как надо и даже полковник, весьма недовольный перспективой еще раз играть с таким партнером, в конце концов оттаял и сделался болтлив. Его зычный голос разносился далеко окрест, «как бас органа в монастырской башне», если воспользоваться поэтическим уподоблением.

– Ну и разгулялся же нынче ночью ветер, – сказал он. – У меня на родине о таком ветре ходило присловье: его, мол, кто-то высвистел.

– Любопытное присловье! – заметил Паркинс. – А что, в ваших краях до сих пор существует какое-то суеверие на этот счет?

– Суеверие это или нет, не знаю. Оно живо не только на йоркширском берегу, но и по всей Дании и Норвегии. По личному опыту скажу: за толками деревенского люда, что передаются из поколения в поколение, почти всегда что-нибудь да стоит. Но сейчас ваш драйв, – (или как там принято выражаться – предоставляю знатокам гольфа самостоятельно уснастить повествование подобающими терминами).

Когда разговор возобновился, Паркинс, чуть поколебавшись, заметил:

– Кстати о том, что вы сейчас сказали, полковник. Думаю, мне следует оговорить: мои взгляды на этот предмет весьма определенны. Относительно явлений, которые принято называть «сверхъестественными», я придерживаюсь позиции полнейшего неверия.

– Как? – удивился полковник. – Выходит, вы не верите ни в ясновидение, ни в привидений – вообще ни во что из этого разряда?

– Ни во что из этого разряда, – решительно подтвердил Паркинс.

– Что ж, в таком случае, сэр, сдается мне, вы ничем не лучше какого-нибудь саддукея.

Паркинс собирался ответить, что, по его мнению, саддукеи – самые разумные люди из всех, о ком он читал в Ветхом Завете, однако заколебался, не зная, достаточно ли сведений о них содержится в священной книге, и предпочел отшутиться.

– Может, вы и правы, но… Эй, мальчик, мне бы клик! Простите, полковник, одну секунду. – (Краткая пауза.) – Что касается высвистывания ветра, сэр, позвольте, я расскажу, какая у меня на этот счет теория. Законы, управляющие ветром, не до конца изучены, а рыбаки и прочий подобный народ вообще не имеют о них понятия. Предположим, люди неоднократно видят на берегу в неурочный час какую-нибудь эксцентрическую личность или чужака и слышат его свист. Вскоре поднимается ураганный ветер: человек, умеющий читать в небе приметы или имеющий при себе барометр, мог бы его предсказать. Но у простых обитателей рыбацкой деревушки барометра нет, и приметы им известны немногие, самые приблизительные. Что ж тут удивительного, если они сочтут, что названная эксцентрическая личность и вызвала непогоду, а эта личность (мужского, а может, и женского пола) с радостью ухватится за предположение, будто такое в ее силах? Возьмем давешний ветер: так получилось, что ему предшествовал свист, причем свистел я сам. Я дул в свисток дважды, и ветер словно бы откликался. Если бы кто-нибудь видел меня…

Аудитория выслушала эту речь несколько рассеянно, а Паркинс, боюсь, перешел на лекторский тон, однако последняя фраза заставила полковника застыть на месте.

– Так вы свистнули? – спросил он. – А что у вас был за свисток? Только прежде сыграйте мяч. – Последовала пауза.

– Насчет свистка, полковник, – это свисток непростой. Он у меня… Нет, как видно, я оставил его в номере. Собственно, свисток этот я нашел, и не далее как вчера.

Паркинс стал излагать историю своей находки, выслушав которую полковник проворчал, что на месте Паркинса поостерегся бы пользоваться вещицей, принадлежавшей некогда шайке папистов: их племя такое способно замыслить, что тебе и в голову никогда не придет. От этой темы он плавно перешел к гнусностям викария, объявившего в прошедшее воскресенье, что на пятницу приходится праздник апостола Фомы и в одиннадцать часов в церкви состоится служба. Этот и другие подобные примеры склонили полковника к мысли, что викарий является скрытым папистом, а то и иезуитом, и Паркинс, не готовый рассуждать о данных предметах, не стал ему противоречить. Собственно, Паркинс с полковником все утро так хорошо друг с другом ладили, что никто из них не заикнулся о намерении распрощаться после ланча.

Давно миновал полдень, а игра не останавливалась: игроки были настолько увлечены, что, пока хватало света, не думали ни о чем другом. Только в сумерках Паркинсу вспомнилось, что он собирался продолжить изыскания в тамплиерской приории, но он решил, что спешить ни к чему. Займется этим завтра, а сейчас им с полковником пора домой.

Когда приятели огибали угол дома, в полковника на всей скорости врезался какой-то мальчуган, но, как ни странно, не убежал тотчас прочь, а, тяжело дыша, приник к его ногам. Полковник начал, разумеется, с укора, но тут же разглядел, что мальчик до полусмерти напуган. На расспросы он сперва не откликался, когда же обрел голос, то, по-прежнему цепляясь за полковника, ударился в рев. Наконец мальчика заставили отпустить полковника, но и тут он не умолк.

– Бога ради, что стряслось? В чем дело? Ты что-то увидел? – наперебой спрашивали Паркинс с полковником.

– Я гляжу, а оно мне из окошка как замахает, – пожаловался мальчуган сквозь слезы. – Прямо мороз по коже.

– Из какого окошка? – рявкнул полковник. – Ну же, малец, возьми себя в руки.

– Гостиничного, переднего.

Тут Паркинс собрался было отослать мальчугана домой, но полковник сказал, что так не пойдет, нужно докопаться до сути, не дело так пугать детей, и, если окажется, что это чья-то шутка, виновник непременно должен быть наказан. Вопрос за вопросом, выяснилось следующее. Мальчик вместе с другими детьми играл на траве напротив гостиницы «Глобус», потом дети стали расходиться по домам пить чай, собрался домой и он, но взглянул случайно на окошко, а там оно – махает. Похоже на человека, вроде бы в белом, лица не видать, только машет рукой, и какое-то оно не такое – не человек, а черт-те кто. Комната была освещена? Нет, да мальчик и не присматривался. А которое окно? Верхнее или на втором этаже? На втором – большое, с двумя масенькими по бокам.

– Отлично, мой мальчик, – кивнул полковник, получив ответы на еще несколько вопросов. – А теперь беги домой. Это, наверное, кому-то вздумалось тебя попугать. В другой раз поступи, как положено юному англичанину, настоящему храбрецу: просто возьми да и швырни в него камнем… нет, постой, так не надо… пойди и пожалуйся половому или хозяину, мистеру Симпсону, и… да… скажи, это я тебе посоветовал так поступить.

На лице мальчика выразилось сомнение в том, что мистер Симпсон прислушается к его жалобе, но полковник, словно бы не заметив этого, продолжал:

– И вот тебе шестипенсовик… нет, гляди-ка, шиллинг… так что ступай домой и выкинь это дело из головы.

Мальчик рассыпался в благодарностях и был таков, а полковник с Паркинсом остановились перед фасадом «Глобуса» и приступили к осмотру местности. Услышанному описанию соответствовало одно-единственное окно.

– Ну и ну, – удивился Паркинс, – малец явно говорил о моем окне. Не подниметесь ли ненадолго со мной, полковник Уилсон? Нужно бы выяснить, не забрался ли кто-то в мой номер.

В коридоре Паркинс подергал дверь. Потом стал шарить у себя в кармане.

– История серьезней, чем я думал, – проговорил он наконец. – Помнится, утром, перед уходом, я запер дверь на ключ. Она и теперь заперта, и, более того, ключ у меня в кармане. – Паркинс продемонстрировал полковнику ключ. – Так вот, если слуги усвоили себе привычку заходить в комнату, когда постоялец отлучится, то это, скажу я вам… этого я никак не одобряю. – Понимая, что заключение фразы получилось слабоватым, он занялся дверью (которая в самом деле оказалась запертой), а затем принялся зажигать свечи. – Да нет, – заключил он, когда в комнате стало светло, – все вроде бы в порядке.

– За исключением вашей кровати, – ввернул полковник.

– Прошу прощения, это не моя кровать. Я пользуюсь другой. Но вид в самом деле такой, словно кто-то нарочно ее разворошил.

И правда, постельное белье было дичайшим образом смято, скручено и свалено в кучу. Паркинс задумался.

– Не иначе, дело вот в чем, – заговорил он наконец. – Я устроил тут беспорядок вчера вечером, когда распаковывал вещи, и постель до сих пор не прибрали. Может, кто-то из персонала за этим и явился (его-то и видел в окне мальчуган), но поспешил на вызов и запер за собой дверь. Да, думаю, так оно и было.

– Что ж, позвоните в колокольчик и спросите, – предложил полковник, и его слова показались Паркинсу весьма разумными.

Пришла горничная; суть ее объяснения сводилась к тому, что утром, когда джентльмен был у себя, она заправила постель и с тех пор в номер не заходила. Нет, запасного ключа у нее нет. Все ключи у мистера Симпсона; кто может рассказать джентльмену про посетителя, так это он.

Загадка осталась загадкой. Обследование комнаты показало, что ценных предметов никто не касался, а равно и мелочей: Паркинс хорошо помнил, где что лежало перед его уходом. Мистер и миссис Симпсон дружно заверили, что ни один из них в этот день не давал никому дубликата ключей. Паркинс не относился к людям, склонным подозревать всех и каждого в нечестности, а поведение хозяев гостиницы и горничной говорило об их полной невиновности. Скорее уж, думалось профессору, солгал мальчуган, зачем-то рассказавший полковнику небылицу.

Надо сказать, за обедом и весь вечер полковник был необычно молчалив и задумчив. Пожелав Паркинсу доброй ночи, он потихоньку буркнул:

– Если ночью я вам понадоблюсь, вы знаете, где я.

– Да-да, полковник Уилсон, спасибо, знаю, но очень надеюсь, что мне не придется вас беспокоить. Кстати, – добавил Паркинс, – я ведь не показывал вам тот старинный свисток? Ну да, не показывал. Вот он.

Полковник стал с опаской рассматривать свисток при свете свечи.

– Вы разобрали надпись? – спросил Паркинс, когда полковник вернул свисток.

– Нет, слишком темно. И что вы собираетесь с ним делать?

– Когда вернусь в Кембридж, покажу кому-нибудь из археологов – послушаю, что скажут. Если он представляет собой ценность, подарю одному из кембриджских музеев.

Полковник хмыкнул:

– Что ж, может, вы и правы. Знаю только, что я на вашем месте зашвырнул бы эту штуковину подальше в море. Уговаривать вас, конечно, бесполезно: вы из тех, кто учится только на своих ошибках. Надеюсь, урок будет усвоен, а пока пожелаю вам доброй ночи.

Проговорив это у подножия лестницы, он не стал дожидаться ответа Паркинса и пошел наверх. Вскоре оба вернулись в свои номера.

По какой-то досадной случайности на окне в комнате профессора не оказалось ни штор, ни занавесок. Прошлой ночью он этим не особенно озаботился, но теперь все указывало на то, что яркая луна станет светить прямо в постель и, не исключено, помешает ему спать. Паркинс был немало раздосадован, однако с завидной изобретательностью умудрился соорудить из дорожного пледа, булавок, трости и зонтика подобие заслона, который, если не развалится, должен был полностью затенить кровать. Вскоре Паркинс уютно устроился в постели. Зачитав из солидного тома кусок достаточно большой, чтобы веки начали смыкаться, он обвел сонным взглядом комнату, задул свечу и откинулся на подушку.

Час или чуть более Паркинс спал глубоким сном, затем испуганно встрепенулся от внезапного грохота. Он тут же понял, что случилось: остроумно сконструированная ширма просела и яркие серебристые лучи светили ему прямо в лицо. Это было непереносимо. Встать и починить конструкцию? А если не вставать – удастся ли тогда заснуть?

Несколько минут Паркинс размышлял, потом рывком повернулся, широко раскрыл глаза и стал настороженно слушать. В пустой постели у противоположной стены что-то шевелилось. Завтра нужно попросить, чтобы ее убрали: там возятся не то крысы, не то еще кто-то. Ну вот, затихли. Нет, завозились снова. Кровать скрипела и ходила ходуном: да под силу ли крысам такое устроить?

Могу себе представить, как был поражен и испуган профессор: три десятка лет назад я и сам видел что-то подобное во сне; однако читателю, пожалуй, не вообразить, какой ужас испытываешь, когда из постели, где никого не должно быть, внезапно кто-то встает. Паркинс тут же спрыгнул с кровати и метнулся к окну, чтобы вооружиться единственным доступным средством защиты – тростью, которая подпирала оконную ширму. Оказалось, что ничего хуже он придумать не мог: обитатель пустой кровати внезапным плавным движением соскользнул с нее и, растопырив руки, занял позицию между двумя кроватями, заслонив собой дверь. Паркинс, не зная, что предпринять, растерянно выпучил глаза. Мысль о том, чтобы проскочить мимо незваного гостя в дверь, внушала ему непреодолимый ужас; сам не зная почему, он скорее решился бы выпрыгнуть в окно, чем коснуться этого существа или допустить, чтобы оно его коснулось. Гость стоял в полосе глубокой тени, и лица его было не видно. Но вот он, как-то сгорбившись, задвигался, и профессор с ужасом, но и некоторым облегчением понял, что гость слеп: его закутанные во что-то руки наугад шарили в воздухе. Повернувшись в другую сторону, незнакомец внезапно обнаружил кровать, откуда только что встал, склонился над ней и так яростно ощупал подушки, что наблюдавшего за ним Паркинса с головы до пят пробрала дрожь. Спустя мгновение гость убедился, что кровать пуста, и отступил на светлое место, лицом к окну, впервые дав возможность себя разглядеть.

Паркинс очень не любит, когда его об этом спрашивают, но однажды в моем присутствии он все же описал тот случай; как я понял, больше всего ему запомнилось лицо – невыразимо, запредельно жуткое лицо из смятого полотна. Что он прочел на этом лице, он не смог или не захотел рассказать, ясно одно: от испуга он едва не лишился рассудка.

Однако времени для долгих наблюдений у Паркинса не оставалось. С чудовищным проворством гость отскочил от кровати в середину комнаты; поворачиваясь из стороны в сторону и размахивая руками, он мазнул Паркинса по лицу краем своего бесформенного одеяния. Прекрасно сознавая, что шуметь опасно, профессор не смог сдержать возгласа отвращения и тем себя выдал. Преследователь тут же подскочил к нему; с истошными воплями Паркинс отпрянул к открытому окну и отклонился назад, отводя лицо, к которому вплотную придвинулась полотняная рожа. И в эту, едва ли не последнюю секунду, как вы, наверное, уже догадались, явилось спасение: в комнату ворвался полковник, которому предстала страшная сцена у окна. Когда он туда подоспел, гость уже исчез. Паркинс рухнул без сознания, рядом с ним на полу высилась беспорядочная куча постельного белья.

Полковник Уилсон не стал задавать вопросов, а позаботился о том, чтобы не пускать в комнату посторонних и уложить Паркинса в постель. Сам он, закутавшись в плед, провел остаток ночи на свободной кровати. Назавтра с утра пораньше явился Роджерс и был встречен с немалой радостью, чего, конечно, не случилось бы, явись он на день раньше. Все трое долго совещались в комнате профессора. В конце концов полковник вышел за порог гостиницы, держа двумя пальцами какой-то небольшой предмет, который он с поистине геркулесовой мощью закинул далеко в море. Чуть позже с заднего двора «Глобуса» потянуло гарью.

Для персонала и постояльцев гостиницы было состряпано на скорую руку объяснение – какое, я, признаться, теперь не вспомню. Так или иначе, ничья репутация не пострадала: профессор не прослыл жертвой белой горячки, а гостинице не присвоили клеймо «дома с привидениями».

О том, что случилось бы с Паркинсом, если бы не вмешательство полковника, долго раздумывать не приходится. Он либо выпал бы из окна, либо лишился рассудка. Не столь очевидно другое: могло ли существо, явившееся на свист, причинить какой-нибудь вред, кроме испуга. В нем как будто не было ничего материального, кроме постельного белья, из которого оно спроворило себе тело. Полковник, которому вспомнился весьма похожий случай в Индии, высказал мнение, что, дай Паркинс противнику отпор, тот едва ли смог бы что-нибудь с ним сделать, потому что умел только пугать. Вся эта история, заключал он, только подтвердила его мнение относительно Римско-католической церкви.

Рассказ мой почти закончен, добавлю к нему только одно: как вы, наверное, догадываетесь, взгляды профессора на некоторые предметы уже не столь категоричны, как прежде. Происшедшее сказалось и на его нервах: он до сих пор не может спокойно наблюдать висящий на двери дьяконский стихарь и надолго лишается сна, если ему зимним вечером случится увидеть в поле пугало.

Клад аббата Томаса

1

«Verum usque in præsentem diem multa garriunt inter se Canonici de abscondito quodam istius Abbatis Thomæ thesauro, quem sæpe, quanquam adhuc incassum, quæsiverunt Steinfeldenses. Ipsum enim Thomam adhuc florida in ætate existentem ingentem auri massam circa monasterium defodisse perhibent; de quo multoties interrogatus ubi esset, cum risu respondere solitus erat: „Job, Johannes, et Zacharias vel vobis vel posteris indicabunt“; idemque aliquando adiicere se inventuris minime invisurum. Inter alia huius Abbatis opera, hoc memoria præcipue dignum iudico quod fenestram magnam in orientali parte alæ australis in ecclesia sua imaginibus optime in vitro depictis impleverit: id quod et ipsius effigies et insignia ibidem posita demonstrant. Domum quoque Abbatialem fere totam restauravit: puteo in atrio ipsius effosso et lapidibus marmoreis pulchre cælatis exrornato. Decessit autem, morte aliquantulum subitanea perculsus, ætatis suæ anna lxxiido, incarnationis vero Dominicæ mdxxixo».

– Придется, видимо, перевести, – пробормотал себе под нос антиквар, закончив переписывать приведенные выше строки из весьма древней и чрезвычайно пространной книги «Sertum Steinfeldense Norbertinum»[23]. – Что ж, нет смысла откладывать.

В результате довольно скоро из-под его пера появилось следующее:

«До сего дня среди каноников ходят упорные слухи про некое спрятанное сокровище оного аббата Томаса, каковое долгое время усердно, однако безрезультатно искали в Штайнфельде. Рассказывают, что Томас, будучи еще в расцвете лет, спрятал где-то в монастыре огромный запас золота; и сколько бы его ни спрашивали, где оно находится, он неизменно отвечал с улыбкой: „Иов, Иоанн и Захария поведают вам либо вашим преемникам“, иногда добавляя к этому, что не будет держать зла на тех, кому случится сокровище обнаружить. Среди прочих деяний этого аббата особо упомяну, что именно при нем большое окно в восточном конце южного придела было украшено фигурами, искусно выписанными по стеклу, о чем свидетельствуют его образ и гербы, также запечатленные на этом окне. Он же чуть ли не полностью перестроил покои настоятеля, повелел выкопать во дворе оных колодец и отделать мрамором, покрытым превосходной резьбой. Скончался он, смертью настигнутый внезапно, на семьдесят втором году жизни, A. D.[24] 1529».

Перед антикваром стояла задача выяснить нынешнее местонахождение витражей из церкви упраздненного аббатства в Штайнфельде. Вскоре после революции многие витражи из распущенных немецких и бельгийских обителей были переправлены в нашу страну и теперь украшают наши приходские церкви, соборы и домашние часовни. Штайнфельдское аббатство стало одним из крупнейших подневольных жертвователей в нашу сокровищницу произведений искусства (здесь я цитирую несколько тяжеловесное предисловие к книге, написанной нашим антикваром), и бо́льшую часть витражей из этой обители нетрудно опознать либо по многочисленным надписям, в которых она упоминается, либо по образам оконных росписей, в которых легко угадывается ряд хорошо известных сюжетов или повествовательных циклов.

Пассаж, с которого начинается моя история, породил в голове у антиквара еще одну цепочку ассоциаций. В одной домашней часовне – где именно, не важно – он как-то раз видел три большие фигуры, каждая из которых занимала целую створку окна, и все три были, безусловно, написаны одним художником. Стиль исполнения ясно говорил о том, что художник – немец, живший в XVI веке; однако до сего момента определить место их создания никому не удавалось. На них были изображены – вас, полагаю, это не удивит? – Job Patriarcha, Johannes Evangelista, Zacharias Prophena[25], причем каждый держал в руке книгу или свиток с начертанными на них фразами из их писаний. Антиквар, разумеется, подметил эту деталь, и его поразили странные отличия этих надписей от всех известных ему текстов Вульгаты. Так, на свитке в руках Иова значилось: «Auro est locus in quo absconditur»[26] (вместо «conflatur»)[27]; на книге в руке у Иоанна: «Habent in vestimentis suis scripturam quam nemo novit»[28] (вместо «in vestimento scriptum»[29], часть слов взята из другого стиха), и только на свитке Захарии был помещен неискаженный текст: «Super lapidem unum septem oculi sunt»[30].

Изыскатель наш в свое время не на шутку озадачился вопросом, почему эти три персонажа оказались помещены вместе в одном окне. Между ним не было никакой связи – ни исторической, ни символической, ни доктринальной, и ему оставалось лишь предположить, что раньше они составляли часть обширной галереи пророков и апостолов, располагавшихся, скажем, в окнах клеристория какого-то большого храма. Объяснение сыскалось на страницах «Sertum»: выяснилось, что имена персонажей с витража, находящегося ныне в часовне лорда Д***, непрестанно поминались настоятелем Штайнфельдской обители Томасом фон Эшенхаузеном и что именно он установил, году примерно в 1520-м, витражное окно в южном приделе своей церкви. Сам собой напрашивался логичный вывод, что эти три фигуры – часть отделки, выполненной некогда по распоряжению аббата Томаса; однако подтвердить или опровергнуть его можно было, только изучив витраж еще раз, более скрупулезно. А поскольку свободного времени у мистера Сомертона было в избытке, он недолго думая отправился в паломничество к названной домашней часовне. Его догадка полностью подтвердилась. По стилю и технике исполнения витраж полностью соответствовал предполагаемому времени и месту, вдобавок в другом окне часовни Сомертон увидел витражное стекло, приобретенное, как ему сообщили, вместе с первым, – и на нем красовался герб аббата Томаса фон Эшенхаузена.

В ходе своих изысканий мистер Сомертон то и дело мысленно возвращался к слухам о спрятанном сокровище и чем дольше думал, тем сильнее убеждался: если в загадочном ответе аббата и скрыт какой-либо смысл, он так или иначе связан с изображениями на витражном окне его церкви. Более того, было совершенно очевидно, что первый из трех причудливых текстов на свитках содержит намек на тайный клад.

Мистер Сомертон с исключительным тщанием записал все приметы, которые могли пролить свет на загадку, несомненно оставленную аббатом будущим поколениям, и, вернувшись к себе в поместье в Беркшире, сжег в полуночные часы не одну пинту масла, корпя над схемами и рисунками. Минуло две-три недели, и наконец настал день, когда мистер Сомертон наказал своему слуге уложить вещи, свои и хозяйские, с тем чтобы отправиться в короткую поездку за границу, – куда мы за ними пока не последуем.

2

Осеннее утро выдалось погожим, и мистер Грегори, настоятель прихода Парсбери, надумал прогуляться перед завтраком до самых ворот, от которых начиналась подъездная дорожка, – встретить почтальона и подышать свежим воздухом. Оба его намерения удались. Он еще не успел ответить на добрый десяток самых разных вопросов, заданных его простодушными юными отпрысками, которые вышли с ним за компанию, как завидел почтальона; среди утренней корреспонденции настоятеля оказалось письмо с иностранной маркой и штемпелем (за право обладать этой маркой юные Грегори тут же вступили в жаркую перепалку), адрес же был написан рукой человека малограмотного, но, вне всяких сомнений, англичанина.

Вскрыв письмо и первым делом глянув на подпись, настоятель выяснил, что отправитель – доверенный слуга его друга и лендлорда Парсбери мистера Сомертона. Вот что он прочитал:

«Поштенный Сэр, пишу потому как очень мне беспокойно за Хозяина и Вас сэр прошу милостью вмешатся. Хозяину случилось Ужасное Потресение и он после того слегши. Я таким его не разу еще не видал но чему тут удевлятся и помочь некому кроме Вас Сэр. Хозяин велит поминуть что короче всего к нам ехать до Кобблинса а там двухколкой. Старался все разыснить понятно но я сам весь в растройстве потому неврничаю и ночей не сплю. Умоляю Сэр дайте мне такое щастье увидать Чесное Британское Лицо среди всех этих иносраных физономий.

Остаюсь Сэр

Ваш покор. слуга

Уильям Браун

P. S. А деревушку эту в какую из Города ехать кличут Штанфелт».

Предоставлю читателю самому вообразить во всех подробностях изумление, смятение и поспешные сборы, каковые воспоследовали за прибытием сего послания в тихий домик беркширского настоятеля в лето Господне 1859 года. Сообщу лишь, что в тот же день мистер Грегори сел в поезд, шедший до города, где смог заказать каюту на пароходе до Антверпена и место в поезде на Кобленц. Из этого крупного города он без помех и проволочек добрался до Штайнфельда.

Тут я как повествователь начинаю испытывать серьезные затруднения, поскольку сам в Штайнфельде никогда не бывал, от основных же участников событий (а все мои сведения почерпнуты именно у них) мне удалось получить лишь самые общие представления о нем как о месте довольно неприглядном. Насколько я понял, деревушка невелика, в ней имеется большая церковь, лишившаяся своего старинного убранства, ее окружают несколько внушительных, но вконец обветшавших зданий, относящихся в основном к XVII веку, когда аббатство, как и многие другие на континенте, было перестроено его насельниками по тогдашней роскошной моде. Я счел нецелесообразными изрядные расходы, которых потребовало бы посещение этого места: хотя оно, вероятно, куда привлекательнее, чем кажется мистеру Сомертону или мистеру Грегори, все же первостатейных достопримечательностей там мало, а то и нет вовсе – за вычетом одной, видеть которую я отнюдь не стремлюсь.

Гостиница, где остановились английский джентльмен и его слуга, считается – или считалась в ту пору – единственной «сносной» в деревне. Кучер сразу же отвез мистера Грегори именно туда, и тот обнаружил, что мистер Браун дожидается его у порога. В беркширском поместье мистер Браун с его невозмутимым, обрамленным бакенбардами лицом всегда выглядел образцовым камердинером, здесь же он явно был не в своей тарелке: в светлом твидовом костюме, взволнованный, едва ли не взвинченный и явно утративший всякий контроль над ситуацией. При виде «честного британского лица» настоятеля он испытал глубочайшее облегчение, хотя и не нашел слов, чтобы выразить свои чувства, и сказал только:

– Уж какой я благодарный, сэр, что вы приехали. Да и хозяин премного благодарный будет, сэр.

– А как себя чувствует твой хозяин, Браун? – нетерпеливо осведомился мистер Грегори.

– Да вроде как получше, сэр, благодарствуйте; но он пережил нелегкие деньки; надеюсь, заснул маленько, однако…

– Да что тут у вас приключилось? Из твоего письма я ничего не разобрал. Какой-то несчастный случай?

– Ох, сэр, уж и не знаю, говорить чего или нет. Хозяин твердо наказал, чтобы я молчком, он сам все расскажет. Кости-то все целы – хоть за это можно поблагодарить…

– Что сказал врач? – прервал его мистер Грегори.

Тем временем они успели дойти до дверей спальни мистера Сомертона и потому понизили голос. Мистер Грегори, шедший впереди, принялся нащупывать дверную ручку и случайно стукнул пальцами по деревянным панелям. Прежде чем Браун успел ответить, из спальни долетел душераздирающий крик.

– Кто там, Господи Твоя воля? – сумели разобрать они. – Вы, Браун?

– Да, сэр, я самый, сэр, а со мной мистер Грегори, – поспешно ответил Браун, и из комнаты донесся облегченный вздох.

Они вошли – шторы были опущены, чтобы больного не беспокоили лучи полуденного солнца, – и у мистера Грегори дух занялся от жалости, когда он увидел осунувшееся, покрытое от страха потом лицо друга; от его привычной невозмутимости не осталось и следа; он сидел на кровати под балдахином и дрожащей рукой подзывал гостя к себе.

– Увидел вас, дорогой Грегори, и сразу лучше стало, – ответил он на первый вопрос настоятеля, и его слова прозвучали предельно искренне.

Они минут пять поговорили, и мистер Сомертон (как впоследствии доложил Браун) стал больше походить на самого себя, чем в последние дни. Он осилил довольно плотный ужин и уверенно заявил, что в течение суток оправится достаточно, чтобы выдержать дорогу до Кобленца.

– Впрочем, есть одна вещь, – заметил он, снова, к огорчению мистера Грегори, начиная волноваться, – и я вынужден просить вас, дорогой Грегори, оказать мне услугу. Только… – тут он накрыл ладонь друга своей, не давая ему себя перебить, – только не спрашивайте, в чем суть дела и почему я хочу с ним покончить. Я пока не могу ничего объяснить – из страха воротиться в то состояние, из которого вы вытащили меня своим приездом. Скажу лишь одно: соглашаясь, вы ничем не рискуете, а Браун завтра вам покажет, что да как. Нужно просто положить на место… вернуть… одну вещь… нет, я покуда не в силах говорить об этом. Позовите, пожалуйста, Брауна.

– Будет вам, Сомертон, – отвечал мистер Грегори, направляясь к двери, – я не стану просить никаких объяснений, пока вы сами не сочтете нужным их дать. А если услуга столь необременительна, как следует из ваших слов, я с радостью выполню ее завтра же поутру.

– Ах, я и не сомневался в вас, дорогой Грегори; я был абсолютно уверен, что могу на вас положиться. Благодарности моей не будет предела. А, вот и Браун. Браун, позволь сказать тебе пару слов.

– Мне лучше уйти? – уточнил мистер Грегори.

– Нет, отнюдь. Напротив, непременно останьтесь. Браун, завтра с утра пораньше – уж я-то знаю, Грегори, что вы встаете вместе с солнцем, – отведи, пожалуйста, настоятеля к… ну, ты сам знаешь… туда… – (Браун кивнул с видом хмурым и встревоженным), – и вы с ним положите все на место. Тревожиться не о чем: при свете дня это совершенно безопасно. Ты понимаешь, что́ я имею в виду. Оно лежит на ступеньке, ты знаешь, там, куда… куда мы его положили. – (Браун раз-другой сглотнул и, словно лишившись дара речи, молча поклонился.) – И… да, это все. Лишь одно добавлю, любезный мой Грегори. Я буду признателен вам еще больше, сумей вы удержаться и ни о чем не расспрашивать Брауна. Если дело завершится успешно, не позднее завтрашнего вечера я, вероятно, и сам смогу рассказать вам все от начала до конца. А пока желаю приятных снов. Браун останется – он спит здесь, – а на вашем месте я бы запер дверь в свою комнату. Сделайте это непременно, пожалуйста. Здешние жители именно так и поступают – и это правильно. Ну, доброй ночи, доброй ночи.

На сем они расстались; надо сказать, что раз-другой мистер Грегори просыпался в неурочный час и вроде как слышал, что кто-то шарит рукой по нижней панели его запертой двери; впрочем, если человек, ведущий размеренный образ жизни, внезапно был сорван с насиженного места и вынужден спать на чужой кровати, да еще очутился в самом сердце нераскрытой тайны, удивляться тут нечему. Тем не менее он до конца своих дней пребывал в уверенности, что между полуночью и рассветом дважды или трижды слышал непонятные звуки.

Проснулся он с первыми лучами солнца, и вскоре они с Брауном отправились в путь. Услуга, которую ему потребовалось оказать мистеру Сомертону, не содержала в себе ничего сложного или опасного, хотя и озадачила его пуще прежнего; они управились за полчаса. В чем состояла ее суть, я пока раскрывать не буду.

Ближе к полудню мистер Сомертон, почти полностью оправившийся, смог покинуть Штайнфельд; в тот же вечер то ли в Кобленце, то ли в какой-то иной промежуточной точке пути – этого я точно не знаю – он наконец-то дал другу обещанные разъяснения. При этом присутствовал и Браун, но какая часть рассказа оказалась доступна его пониманию, он так и не дал мне понять, а строить догадки на сей счет я не стану.

3

Вот что поведал мистер Сомертон:

– Вам обоим в общем и целом известно, что эту поездку я предпринял с целью выяснить кое-что, связанное со старинным витражом из домашней часовни лорда Д***. Начало всей истории положил отрывок из древней первопечатной книги, который я хочу предложить вашему вниманию.

После этого мистер Сомертон осветил некоторые подробности, уже нам знакомые:

– При повторном посещении часовни моей целью было тщательно зафиксировать все, так или иначе связанное с этими фигурами, а именно: тип шрифта, насечки, сделанные алмазом на стекле, и даже случайные, на первый взгляд, царапины. Первое, с чем я решил разобраться, – это надписи на свитках. Я не сомневался, что первая, на изображении Иова: «У золота есть место, где его прячут» (с намеренной заменой одного слова), – отсылает к некоему кладу; уже с большей уверенностью в своей правоте я подступился ко второй строке, из Святого Иоанна, гласящей: «Имеют на одеждах своих надписи, которых никто не знает». Возникает естественный вопрос: есть ли надписи на одеждах фигур? Я их не видел; у каждого из троих по краю мантии идет широкая черная кайма, приметная и, скажем прямо, не слишком украшающая витраж. Признаюсь, я был разочарован, и, не улыбнись мне занятным образом удача, я наверняка забросил бы свои поиски там, где их забросили до меня штайнфельдские каноники. Однако так уж вышло, что поверхность стекла была покрыта довольно толстым слоем пыли, и лорд Д***, случайно зайдя в часовню и увидев мои почерневшие руки, любезно послал за слугою с метелкой, чтобы тот очистил окно. Метелка, видимо, попалась жесткая: во всяком случае, когда ею провели по кайме одной из мантий, я увидел, что на краске осталась длинная царапина, а из-под нее проступило некое желтое пятно. Я попросил слугу приостановиться, взбежал по стремянке и внимательно осмотрел это место. И да, я ясно увидел желтое пятно, а от стекла отскочила часть толстого слоя черного пигмента, явно наложенного кистью уже после того, как стекло обожгли; поэтому его легко можно было отскоблить, не попортив витража. Я принялся за дело, и вы ни за что не поверите… нет, я к вам несправедлив, вы наверняка уже догадались: под слоем черного пигмента, в желтом пятне на поверхности стекла, четко обозначились две или три разборчиво выведенные прописные буквы. Я, разумеется, с трудом сдерживал свой восторг.

Я сообщил лорду Д***, что обнаружил надпись, которая может представлять большой интерес, и выпросил у него разрешение раскрыть ее целиком. Он был совершенно не против и предоставил мне полную свободу действий, после чего, поскольку его ждали в другом месте, покинул меня – должен признаться, к немалому моему облегчению. Я тут же взялся за расчистку, каковая оказалась совсем несложной. Пигмент, предсказуемо разрушенный временем, едва не крошился под пальцами, и за какую-то пару часов я смог удалить черную кайму со всех трех изображений. Воистину, в соответствии с надписью каждый из святых «имел на одежде своей надпись, которой никто не знает».

Нужно ли говорить, что это открытие окончательно утвердило меня в правильности моих догадок? Но что именно гласила надпись? В ходе расчистки я намеренно воздерживался от прочтения, приберегая это удовольствие до того момента, когда взору предстанет все целиком. А когда оно предстало, любезный мой Грегори, уж вы мне поверьте, я чуть не разрыдался от досады. Передо мной была полнейшая бессмыслица – как будто буквы накидали в шляпу, а потом встряхнули. Вот что я увидел:

Иов

DREVICIOPEDMOOMSMVIVLISLCAVIBASBATAOVT

Святой Иоанн

RDIIEAMRLESIPVSPODSEEIRSETTAAESGIAVNNR

Захария

FТEEAILNQDPVAIVMTLEEATTOHIOONVMСAAT.H.Q.E.

Недоумение, которое я испытал в первые минуты, несомненно, читалось у меня на лице; однако разочарование длилось недолго: я почти сразу понял, что передо мной шифр или криптограмма, и сообразил, что, скорее всего, устроена она, в силу ее древности, довольно просто. Я с величайшей скрупулезностью скопировал все буквы. По ходу дела выяснилась одна подробность, только укрепившая меня в мысли, что передо мною шифр. Переписав буквы с облачения Иова, я пересчитал их, дабы убедиться, что нигде не ошибся. Их оказалось тридцать восемь, и, закончив подсчет, я заметил надпись, нацарапанную чем-то острым с краю каймы. То были римские цифры, составлявшие число тридцать восемь. Аналогичные пометки – не знаю, как их еще назвать, – обнаружились и на двух других секциях витража; мне стало ясно, что художник делал эти надписи, следуя четким указаниям аббата Томаса, и потому решил лишний раз убедиться, что все выполнил правильно.

Как вы понимаете, обнаружив это, я тщательнейшим образом осмотрел всю поверхность стекла в поисках новых подсказок. Не пренебрег я, разумеется, и начертанным на свитке Захарии: «На этом одном камне семь очей», но быстро пришел к выводу, что речь идет о некой отметине на некоем камне, обнаружить который я смогу только in situ[31], там, где спрятан клад. Короче говоря, я все обстоятельно записал, срисовал и измерил, а потом вернулся в Парсбери, чтобы неспешно заняться разгадкой шифра. Ах, скольких мучений мне это стоило! Поначалу я счел себя очень умным: я не сомневался, что найду ключ в одной из старинных книг по тайнописи. «Steganographia»[32] Иоганна Тритемия, старшего современника аббата Томаса, представлялась мне особенно многообещающей; я обзавелся ею, равно как и «Cryptographia»[33] Селениуса, «De Augmеntis Scientiarium»[34] Бэкона и некоторыми другими трудами. Но разгадки в них не оказалось. Я применил принцип «наиболее часто употребимой буквы», взяв за основу сперва латынь, а потом немецкий. Этот прием тоже не помог – уж не знаю почему. А потом я мысленно вернулся к самому витражу и перечитал свои заметки в вящей надежде на то, что, оставив шифр, аббат припрятал где-то и ключ к нему. Ни цвет, ни покрой одежд ничего мне не раскрыли. На витражах не было ни пейзажа, ни фона, откуда можно бы почерпнуть дополнительные детали; пологи над фигурами тоже не содержали ничего примечательного. Единственное, на что оставалось уповать, – это сами позы фигур. «Иов, – прочитал я свои заметки, – свиток в левой руке, указательный палец правой воздет к небесам. Иоанн: держит в левой руке книгу с надписью; правой благословляет, двумя перстами. Захария: свиток в левой руке, правая воздета, как у Иова, но вверх указуют три перста». Иными словами, я отметил, что у Иова воздет один палец, у Иоанна – два, у Захарии – три. А что, если в этом содержится некий числовой ключ? Любезный мой Грегори, – произнес мистер Сомертон, кладя ладонь другу на колено, – это и оказался ключ. Он подошел не сразу, но после двух-трех попыток я понял, в чем дело. После первой буквы надписи нужно пропустить одну, после следующей – две, после нее – три. А теперь посмотрите, что у меня вышло. Я подчеркнул буквы, образующие слова:

DREVICIOPEDMOOMSMVIVLISLCAVIBASBATAOVT

RDIIEAMRLESIPVSPODSEEIRSETTAAESGIAVNNR

FТEEAILNQDPVAIVMTLEEATTOHIOONVMCAAT.H.Q.E.

Видите? «Decem millia auri reposita sunt in puteo in at…» («Десять тысяч [слитков] золота помещены в колодец в…»), а далее – незавершенное слово, начинающееся с «at». Неплохо. Я попробовал проделать то же самое с оставшимися буквами, однако это не сработало, после чего я предположил, что точки, которые стоят после трех последних букв, говорят о том, что к ним нужно применить иной метод. И тут я подумал: «А ведь в книге „Sertum“, в рассказе про аббата Томаса, кажется, упомянут некий колодец, верно?» Да, действительно, он построил «puteus in atrio» (колодец во дворе). Вот же оно, мое слово: atrio! Следующим шагом было переписать оставшиеся буквы, выпустив уже использованные; в результате получилось то, что вы видите на этом листочке:

RVIIOPDOOSMVVISCAVBSBTAOTDIEAMLSIVSPDEERSETAEGIANRFEEAL QDVAIMLEATTHOOVMCA.H.Q.E.

Я знал заранее, какие три буквы мне нужны, чтобы собрать слово «atrio»: rio, – и, как видите, они обнаружились среди первых пяти. В первый момент меня слегка сбило с толку наличие двух «i» подряд, но вскоре я понял, что соседние буквы нужно использовать в оставшейся части текста. Можете и сами проделать этот опыт: продолжаем с того места, где закончили в первом «раунде», и получаем: – rio domus abbatialis de Steinfeld a me, Thoma, qui posui custodem super ea. Gare à qui la touche.

Итак, тайна была раскрыта: «Десять тысяч слитков золота помещены в колодец во дворе аббатских покоев в Штайнфельде мною, Томасом, который поставил над ними стража. Gare à qui la touche»[35].

Должен сказать, что последние слова представляют собой девиз аббата Томаса. Он украшает его герб на еще одном витраже в часовне лорда Д***, и этот же девиз, хотя он и не вполне подходит с точки зрения грамматики, аббат полностью включил в свой шифр.

Посудите сами, любезный мой Грегори, какое искушение испытал бы любой человек, окажись он на моем месте. Неужто он не поехал бы, как и я, в Штайнфельд и не попытался бы проследить эту тайну до самого ее источника – то бишь до колодца? Едва ли. Я, по крайней мере, не смог противиться соблазну, и вот – вам об этом можно и не рассказывать – оказался в Штайнфельде со всей мыслимой поспешностью, какую способны обеспечить плоды цивилизации, и снял номер в гостинице, в котором вы побывали. Должен сказать, что определенные дурные предчувствия меня все же посещали, – я боялся и неудачи, и опасности. Существовала вероятность, что колодец аббата Томаса срыт с лица земли или что некто, знать не знавший ни о какой тайнописи, совершенно случайно наткнулся на клад раньше меня. А кроме того… – Тут голос Сомертона явственно дрогнул, – не скрою, слова о страже клада вызывали у меня легкий трепет. Если вы не против, я не стану входить в подробности, пока… пока в том не возникнет необходимости.

При первой же возможности мы с Брауном принялись осматривать окрестности. Я, разумеется, выдал себя за любителя старины, которого интересуют развалины аббатства, и нам волей-неволей пришлось наведаться в церковь, хотя меня тянуло совсем в другое место. Тем не менее мне было любопытно взглянуть на оконные проемы, где когда-то находились витражи, особенно на восточную часть южного придела. В свете, лившемся в узкое окно, я с изумлением увидел, что фрагменты витража – включая герб аббата Томаса – целы и поныне, а рядом с ним изображена фигурка со свитком, на котором выведено: «Oculos habent, et non videbunt» («Имея очи, не увидят»), – судя по всему, эту стрелу аббат выпустил в своих каноников.

Но разумеется, моей первейшей заботой было отыскать дом аббата. Для него, насколько мне известно, в монастыре не существует раз и навсегда установленного места, в отличие, скажем, от помещений капитула, которые расположены на восточной стороне клуатра, или от дормитория, имеющего выход в трансепт церкви. Я подумал, что, если начну задавать чересчур много вопросов, это может пробудить у местных обывателей дремлющие воспоминания о кладе, и посему счел разумным для начала попытаться выяснить все самостоятельно. Поиски оказались недолгими и несложными. Вскоре я обнаружил к юго-востоку от церкви треугольный дворик, окруженный развалинами строения и вымощенный камнем, сквозь который проросла трава, – то самое место, которое вы видели нынче утром. Я очень обрадовался, поняв, что здание заброшено, находится недалеко от нашей гостиницы и на него не смотрят окна ни одного жилого дома; на склонах холмов к востоку от церкви – лишь фруктовые сады да выгоны для скота. Уж поверьте мне, отполированный камень изумительно сверкал в водянисто-желтом свете заката, какой выдался в тот вторник!

Так, а что же с колодцем? Вы и сами могли убедиться, что его невозможно ни с чем спутать. Сооружение и впрямь примечательное. Сруб, насколько я могу судить, высечен из итальянского мрамора, и резьба, полагаю, тоже выполнена итальянским мастером. Возможно, вы обратили внимание, что борта колодца украшены рельефными изображениями Елиезера и Ревекки, Иакова, отваливающего камень от колодца для Рахили, и иных подобных сюжетов; правда, в данном случае аббат воздержался от своих циничных и многозначительных надписей, – видимо, чтобы не вызывать излишних подозрений.

Я, разумеется, с огромным интересом осмотрел его: квадратный оголовок с отверстием в одной из стенок; над ним арка, на ней ворот, на который наматывали веревку; все это неплохо сохранилось, ибо колодцем пользовались еще шестьдесят лет назад, а может быть, и позже, – но не в последнее время. Оставались два вопроса: насколько он глубок и как проникнуть внутрь? Мне представлялось, что глубина его составляет шестьдесят-семьдесят футов, а что до второго вопроса, создавалось впечатление, будто аббат хотел подвести золотоискателей к самым дверям своей сокровищницы, ибо, как вы могли убедиться, в кладку вставлены массивные каменные блоки, которые по спирали, наподобие винтовой лестницы, опоясывают внутренность колодца.

Все выглядело так хорошо, что даже не верилось. Я задумался, не ждет ли меня западня, – вдруг камни намеренно закреплены так, что один из них выпадет под моим весом; но я проверил ближайшие как ногой, так и тростью, – похоже, держались они надежно, да так впоследствии и оказалось. Само собой, я решил той же ночью попытать счастья на пару с Брауном.

Подготовился я на совесть. Зная заранее, какое место мне предстоит осматривать, я принес моток прочной веревки, добротные лямки, которые можно закрепить на теле, распорки, за которые я стану держаться, фонари, свечи и ломики – все это удалось уложить в один неприметный с виду саквояж. Я удостоверился, что веревка имеет достаточную длину, а ворот исправен, после чего мы отправились домой обедать.

Соблюдая необходимую осторожность, я переговорил с трактирщиком и убедился, что он не слишком удивится, если часов в девять вечера я вместе со слугой отправлюсь прогуляться, дабы (прости мне, Господи, мою ложь!) зарисовать аббатство в лунном свете. Вопросов про колодец я задавать не стал, а теперь уж и подавно не стану. Полагаю, я про него знаю побольше любого жителя Штайнфельда и… – тут Сомертон содрогнулся всем телом, – большего знать не желаю.

Вот мы и добрались до кульминации, и, хотя вспоминать ее мне мучительно, я совершенно уверен, Грегори, что следует рассказать все как было. Мы с Брауном пустились в путь около девяти, прихватив саквояж; наш уход не привлек ничьего внимания – нам удалось выскользнуть через дальний конец гостиничного двора в переулок, который ведет на окраину деревни. Через пять минут мы оказались у колодца и немного посидели на бортике, дабы убедиться, что вокруг ни души и никто за нами не наблюдает. До нас доносился один-единственный звук – невидимые лошади щипали траву где-то на восточном склоне. Великолепная полная луна заливала окрестности ярким светом, и мы смогли прочно приладить веревку к вороту. Я закрепил на себе лямки, пропустив их под мышками. Конец веревки мы надежно привязали к кольцу, вбитому в камень. Браун взял зажженный фонарь и последовал за мной; я держал в руке ломик. Мы осторожно начали спускаться, проверяя ногой каждую ступеньку, прежде чем встать на нее, и осматривая стены в поисках камня с какой-нибудь меткой.

Я вполголоса считал ступени, и мы добрались уже до тридцать восьмой, когда я обратил внимание на какую-то неровность в поверхности каменной кладки. Впрочем, и там не оказалось никакого знака, и я уже начал было досадовать и гадать: а вдруг придуманная аббатом криптограмма – всего-навсего тонкая насмешка? На сорок девятой ступеньке лестница оборвалась. Совершенно обескураженный, я стал подниматься обратно и, снова оказавшись на тридцать восьмой ступеньке (Браун с фонарем стоял на одну-две выше), внимательно оглядел небольшую выбоину в камне; однако она ничем не напоминала рукотворную метку.

И тут я вдруг сообразил, что этот камень на вид чуть более гладкий, чем остальные, по крайней мере, чем-то от них отличается. Возможно, это и не камень вовсе, а цемент, подумал я и с силой ударил по нему железным ломиком. Судя по звуку, внутри была пустота, хотя, быть может, мне лишь так показалось, ведь мы находились в колодце. Но этим дело не кончилось. Солидный кусок цемента упал к моим ногам, а на камне под ним открылась отметина. Я разгадал загадку аббата, любезный мой Грегори: даже сейчас я вспоминаю об этом с определенной гордостью. Еще несколько ударов – и мне удалось полностью удалить весь цемент; я увидел каменную плиту размером примерно два на два фута, на которой был высечен крест. Новое разочарование – но совсем недолгое. Именно ты, Браун, воодушевил меня случайно брошенным замечанием. Если я правильно помню, ты сказал: «Забавный крест, как будто из многих глаз».

Я выхватил из твоей руки фонарь и с невыразимой радостью обнаружил, что крест и впрямь составлен из семи изображений глаз – четырех по вертикали и трех по горизонтали. Теперь мне открылся смысл надписи на последнем из свитков на витраже. Вот он, мой «камень с семью очами». Пока все указания аббата были точны, и, когда я подумал об этом, ко мне с новой силой вернулась тревожная мысль про «стража». Тем не менее отступать я не собирался.

Недолго думая я сбил весь цемент вокруг помеченного камня, а потом поддел его ломом с правой стороны. Камень тут же подался, и стало ясно, что плита совсем тонкая и легкая и я без труда смогу ее вынуть, а еще – что она прикрывает собой что-то вроде стенной ниши. Плиту я вытащил, не повредив, и положил на ступеньку – ведь, возможно, нам понадобилось бы вернуть ее на место. Потом выждал несколько минут, поднявшись ступенькой выше. Не знаю почему, но, пожалуй, я опасался, что из углубления в стене вырвется нечто жуткое. Однако ничего не произошло. Тогда я зажег свечу и осторожно поместил в нишу, желая проверить, не скопились ли там вредоносные газы, а еще чтобы рассмотреть, что находится внутри. Воздух и правда оказался затхлым и почти загасил пламя свечи, но вскоре оно опять выровнялось. Полость была довольно глубокой, уходила и вправо, и влево от отверстия, и я разглядел какие-то светлые округлые предметы, походившие на мешки, полные сокровищ. Выжидать не имело смысла. Я просунул голову в нишу. Поблизости ничего не было. Запустив внутрь руку, я стал аккуратно ощупывать, что находилось справа…

Принеси мне бокал коньяку, Браун. Сейчас, Грегори, минутку, я продолжу…

Итак, я протянул руку вправо, и пальцы мои коснулись чего-то округлого, на ощупь оно было… да… примерно как кожа; влажное и явно являющееся частью чего-то тяжелого и туго набитого. Опасения, надо сказать, оно не внушало. Я осмелел и, запустив обе руки как можно глубже, потянул его на себя – и оно, хоть и было тяжелым, подалось легче, чем я предполагал. Я все тащил и тащил свою находку – и, случайно задев левым локтем свечу, загасил ее. Неведомый предмет был уже совсем рядом, и я принялся извлекать его наружу. Тут Браун отрывисто вскрикнул и стремительно взбежал вверх по ступенькам, унося с собой фонарь. Почему – он сам вам сейчас расскажет. Я изумленно посмотрел ему вслед и увидел, что он простоял несколько мгновений возле колодца, а потом отошел на несколько ярдов. Затем, услышав сверху тихое: «Порядок, сэр», я в полной темноте продолжил выволакивать из ниши огромный мешок. Он на секунду завис на самом ее краю, а потом соскользнул мне на грудь и стиснул мое горло руками.

Любезный мой Грегори, я рассказываю вам истинную правду. Полагаю, что я на собственном опыте познал всю глубину ужаса и отвращения, какие способен испытать человек, не лишившись при этом рассудка. Я могу лишь в самых общих чертах передать, что я испытал. Меня окутал омерзительный запах плесени, чья-то холодная физиономия прижалась к моему лицу и начала медленно о него тереться, а потом несколько – сколько именно, не знаю, – ног, рук или щупалец приникли к моему телу. По словам Брауна, я вскрикнул, как дикий зверь, отшатнулся, соскользнул со ступеньки, на которой стоял, и это жуткое создание, как я понимаю, последовало за мною. По счастью, лямки с веревкой держались крепко, а Браун не потерял головы и ему хватило сил проворно вытащить меня наверх и перевалить через край колодца. Каким образом ему это удалось, сказать не могу, боюсь, он и сам вряд ли сумеет припомнить все подробности. Судя по всему, он ухитрился припрятать наши инструменты в одном из заброшенных строений неподалеку и с превеликим трудом дотащил меня до гостиницы. Я был не в том состоянии, чтобы кому-то что-то объяснять, а Браун не знает немецкого; однако на следующее утро я измыслил какую-то байку о том, что неудачно упал среди развалин аббатства, и, кажется, мне поверили. Ну а теперь, прежде чем продолжить, я хочу, чтобы вы выслушали Брауна – что он успел пережить за те несколько минут. Браун, расскажи настоятелю то, что уже рассказал мне.

– Ну, это, сэр, – начал Браун тихим подрагивающим голосом, – оно вот как было. Хозяин там возился перед этой дыркой, а я фонарь держал да смотрел что и как, и тут слышу – сверху что-то в воду шлепнулось, или оно мне так показалось. Поднимаю голову – а там на нас сверху какая-то голова вылупилась. Я вроде как что-то крикнул, фонарь поднял повыше да побежал наверх – свет прямо этому в рожу ударил. Ну и рожа, сэр, не приведи господи! Сам ветхий, физиономия будто бы внутрь провалилось, да еще лыбится – так мне показалось. Это я говорю долго, а по ступенькам-то я взбежал резво, сами понимаете, и как на землю выпрыгнул, гляжу – никого рядом нет. Убежать бы он не успел, тем более если старый такой, а я, понятное дело, проверил, не схоронился ли он где за колодцем, – но нет, ничего. Тут слышу – хозяин кричит не своим голосом; я вниз глянул, а он висит там на веревке, ну а потом, как он вам уже сказал, я его вытащил наверх, а как, не сумею вам сказать.

– Вы слышали, Грегори? – спросил мистер Сомертон. – Можете предложить какое-то объяснение?

– Все это настолько жутко и противоестественно, что, признаться, я просто теряюсь в догадках; тем не менее мне в голову пришла мысль, что… ну, что тот, кто устроил эту западню, пришел взглянуть, удался ли его план.

– Именно, Грегори, именно так. Никакого иного правдоподобного толкования я не вижу – если это слово вообще уместно в подобной истории. Полагаю, это был сам аббат… Мне же добавить почти нечего. Ночь я провел ужасно, Браун сидел рядом со мною. Следующий день оказался не лучше: я не мог встать с постели; врача в деревне нет, а если бы и был, вряд ли он смог бы мне помочь. Я попросил Брауна написать вам письмо, после чего еще одну ночь меня одолевали кошмары. И вот еще что, Грегори. Я совершенно в этом уверен, и, боюсь, это повлияло на меня сильнее, чем первое потрясение, ибо длилось дольше: кто-то или что-то всю ночь караулило в коридоре возле моей двери. Притом мне сдается, что неизвестных было двое. И дело даже не в том, что в самые глухие часы я постоянно слышал какой-то шорох, дело в запахе – отвратном запахе плесени. Я снял с себя всю одежду, что была на мне в пресловутый вечер, и велел Брауну ее уничтожить. Насколько я знаю, он сунул все в печь у себя в комнате, однако запах никуда не делся и был не слабее, чем в колодце; хуже того – он доносился из-за двери. Впрочем, с первым лучом рассвета он развеялся, а звуки стихли; это убедило меня в том, что неведомое существо или существа были порождениями тьмы, которые не выносят дневного света; вот мне и пришло в голову, что, если вернуть каменную плиту на место, они будут бессильны до тех пор, пока кто-нибудь не выворотит ее снова. Но я не мог этого сделать сам и вынужден был дожидаться вашего приезда. Разумеется, у меня и в мыслях не было послать туда Брауна одного и уж тем более довериться кому-то постороннему.

Такова моя история, и, если вы в нее не верите, я ничего не могу с этим поделать. Но мне кажется, вы верите.

– Воистину, – сказал мистер Грегори. – Мне ничего другого не остается, так что я вынужден поверить! Колодец и камень я видел собственными глазами – и мне кажется, что мельком заметил в нише мешки или что-то похожее. И скажу вам откровенно, Сомертон: сдается мне, под моей дверью прошлой ночью тоже кто-то караулил.

– Я в этом не сомневаюсь, Грегори; хвала Создателю, все это в прошлом. Кстати, вам есть что мне рассказать о вашем посещении этого жуткого места?

– Почти нечего, – ответил мистер Грегори. – Мы с Брауном без особого труда водворили плиту на место, прочно закрепили ее скобами и клиньями, купленными им по вашему распоряжению, а потом измазали поверхность грязью, чтобы плита не выделялась среди других. Кстати, среди резьбы на оголовке колодца я приметил кое-что, что вы, похоже, упустили из виду. Там изображено страховидное и уродливое существо – больше всего, пожалуй, оно похоже на жабу, а рядом табличка с надписью всего из двух слов: «Depositum custodi»[36].

Новые рассказы антиквария о привидениях

Предисловие

Несколько лет назад я пообещал выпустить второй том рассказов о привидениях, когда таких историй наберется достаточное количество. Обещанный момент настал – и вот этот том. Вероятно, было бы излишне предупреждать критиков, что, когда я сочинял эти рассказы, моим пером не водило строгое чувство авторской ответственности, которое требуется от профессионального писателя нынешнего поколения; равным образом я не стремился воплотить в них какие-либо тщательно продуманные положения «психической» теории. Разумеется, у меня есть свои представления о том, как нужно слагать историю о призраках, дабы она производила нужный эффект. На мой взгляд, в большинстве случаев антураж должен быть вполне привычным публике, а почти все персонажи и их разговоры подобны тем, что видишь и слышишь ежедневно. История о привидениях, действие которой разворачивается в двенадцатом или тринадцатом столетии, возможно, выигрывает в романтичности и поэтичности; но она никогда не заставит читателя сказать самому себе: «Если я не буду осторожен, нечто подобное может произойти и со мной!» Другое, с моей точки зрения, необходимое условие состоит в том, что призраку следует выказывать враждебность и выглядеть неприятно: симпатичные и услужливые привидения очень подходят для сказок и местных легенд, но я не вижу от них никакого проку в повествовании, относящемся к художественной литературе. Точно так же мне кажется, что специфические термины «оккультизма» при неточном их употреблении могут превратить простую историю о привидениях (меж тем как предмет моих усилий – именно она) в квазинаучный труд, каковой апеллирует не к воображению, а к совсем иным человеческим способностям. Я ясно сознаю, что мои представления об этой разновидности рассказов соответствуют скорее девятнадцатому, чем двадцатому веку; но разве лучшие образцы историй о привидениях не были созданы в шестидесятые и семидесятые годы минувшего столетия?

Впрочем, я не могу утверждать, что во время работы придерживался каких-либо жестких правил. Я писал эти рассказы (за одним-единственным исключением) к очередным рождественским праздникам. Если они развлекут некоторых читателей в предстоящее вскоре Рождество – или в любое другое время, – что ж, тогда их публикация окажется не напрасной.

Первые шесть из семи рассказов, включенных в эту книгу, сочинены к Рождеству, и тот, которым она открывается («Школьная история»), написан в честь Певческой школы Кингз-колледжа. «Алтарь Барчестерского собора» был напечатан в «Контемпорари ревью»; «Мистер Хамфриз и его наследство» сочинен с целью дополнить сборник. Прототипом места, где происходят события «Школьной истории», является школа Темпл-Гров в Ист-Шин; в «Трактате Миддот» аналогичную роль выполняет Библиотека Кембриджского университета; в «Мартиновой доле» – Сэмпфорд-Кортни в Девоне. Барчестерский собор – гибрид Кентерберийского, Солсберийского и Херефордского соборов.

М. Р. Джеймс

Школьная история

Двое мужчин, расположившись в курительной комнате, предавались воспоминаниям о школьных деньках.

– В нашей школе, – сказал А., – был след ноги призрака на лестнице. Как он выглядел? О, крайне сомнительно. Просто отпечаток тупоносого башмака, если мне не изменяет память. А лестница была каменная. Никакой истории, с ним связанной, я ни разу не слышал. Если вдуматься, это странно. Почему, спрашивается, никто не придумал хотя бы одну?

– С этими мальчишками ничего нельзя утверждать наверняка. У них своя мифология. Вот вам, кстати, и готовая тема для исследования: «Фольклор частных школ».

– Пожалуй, только урожай будет довольно скудный. Подозреваю, что, если внимательно изучить истории о привидениях, которыми пугают друг друга ученики в пансионах, получится краткий пересказ прочитанных ими книжек.

– Нынче обильно черпают из «Стрэнда», «Пирсона» и так далее.

– Несомненно; но в мое время их еще не было – или их еще даже не придумали. Дайте сообразить. Интересно, смогу ли я припомнить хотя бы самые расхожие из тех, что мне доводилось слышать. Ну, во-первых, была история про дом с комнатой, в которой многие хотели провести ночь; всех их поутру находили стоящими в углу на коленях, и, едва успев произнести: «Я видел это…» – они испускали дух.

– Это, часом, не тот злополучный дом на Беркли-сквер?

– Полагаю, да. Еще был рассказ о человеке, который проснулся ночью от шума в коридоре, открыл дверь спальни и увидел, как кто-то ползет к нему на четвереньках с глазом, выкатившимся на щеку. Кроме того, была… дайте подумать… да! Была история о комнате, где обнаружили в постели мертвеца с отпечатком подковы на лбу, и такими же следами – уж не знаю почему – оказался испещрен пол под его кроватью. Наконец, была история о леди, которая, ночуя в гостях, заперла дверь отведенной ей спальни и услышала из-под складок полога тоненький голосок: «Ну вот, теперь нас до самого утра никто не побеспокоит». Ни одна из этих историй не имеет ни объяснения, ни продолжения. Интересно, в ходу ли сейчас эти байки.

– О, весьма вероятно – с добавлениями из журналов, как я уже говорил. А вам никогда не приходилось слышать о настоящем школьном привидении? Думаю, нет; никто из моих знакомых не слышал.

– Вы говорите так, будто сами-то слышали.

– Утверждать наверняка не могу, но кое-что в этом роде я помню. Это произошло в школе, где я учился, тридцать с лишним лет назад, и у меня нет никаких объяснений случившемуся.

Школа, о которой я говорю, находилась неподалеку от Лондона. Она располагалась в просторном старинном здании – величественном особняке из белого камня, откуда открывался вид на великолепие окрестных земель; в парке возле школы росли высокие кедры – обычное дело для многих старых парков в долине Темзы – и древние вязы на тех трех-четырех лужайках, где мы что ни день играли. Мне кажется, это было довольно привлекательное место, но мальчишки редко готовы признать за своей школой хоть какие-то достоинства.

Я поступил туда в сентябре, году, наверное, в семидесятом или чуть позже, и среди мальчиков, которые прибыли в один день со мной, был шотландский паренек, с которым мы вскоре сблизились; назовем его Маклеодом. Нет нужды тратить время на рассказ о нем, главное – я с ним сдружился. Не скажу, что он как-то выделялся в учебе или в играх, но мне он пришелся по душе.

Школа была большая: в ней одновременно обучалось сто двадцать – сто тридцать мальчиков, и поэтому требовался значительный штат преподавателей, которые довольно часто менялись.

В один из семестров (вероятно, третий или четвертый с момента моего поступления) у нас в классе появился новый учитель по фамилии Сэмпсон – высокий полноватый бледный мужчина с черной бородой. Насколько я помню, он нам понравился: заядлый путешественник, он успел повидать мир и во время общих прогулок рассказывал нам увлекательные истории, так что между нами даже возникало своего рода соперничество за право шагать подле него. Помню также – боже правый, с той поры это впервые пришло мне на ум! – что у него имелся брелок на цепочке от часов, который однажды привлек мое внимание, и Сэмпсон позволил мне рассмотреть его вблизи. Это была, как я теперь понимаю, византийская золотая монета; на одной ее стороне красовался портрет какого-то смешного императора, а на другой – почти начисто стертой – владелец несколько варварски нацарапал собственные инициалы, Дж. У. С., и дату: двадцать четвертое июля тысяча восемьсот шестьдесят пятого года. Да, эта монета и сейчас как будто лежит передо мной; учитель сказал, что приобрел ее в Константинополе. Размером она была с флорин, возможно чуть меньше.

Так вот, вскоре произошло первое странное событие. Сэмпсон обучал нас латинской грамматике. Один из его любимых преподавательских методов – вероятно, и вправду хороший – заключался в том, что он заставлял нас самостоятельно составлять предложения, иллюстрирующие те правила, которые нам следовало усвоить. Конечно, для глупого мальчишки это отличная возможность сочинить какую-нибудь пакость: школьных историй про то, как это бывает, предостаточно, – или, во всяком случае, такое несложно себе представить. Однако Сэмпсон был поборником строгой дисциплины, и никому из нас даже в голову не пришло бы отчебучить нечто подобное. В тот раз он объяснял нам, как выразить на латыни запоминание, и велел каждому составить предложение с глаголом «memini» («я помню»). Ну, почти все сочинили расхожие фразы вроде «Я помню своего отца», «Он помнит свою книгу» и тому подобную банальщину; скорее всего, большинство так и написало: «memino librum meum»[37]; мальчик же, о котором я упоминал, Маклеод, явно обдумывал что-то более замысловатое. Остальным хотелось поскорее сдать свои примеры и заняться чем-нибудь другим, поэтому сосед сзади пнул Маклеода под партой, а я, сидевший рядом, ткнул его локтем и шепотом призвал поторапливаться. Но он, похоже, продолжал витать в облаках. Я заглянул в его листок и обнаружил, что там нет ни слова. Тогда я толкнул его посильнее и сердито бросил, что он всех нас задерживает. Это произвело некоторый эффект. Маклеод вздрогнул, как будто очнувшись, а затем очень быстро нацарапал на листке пару строк и сдал вместе с товарищами. Поскольку он оказался последним или предпоследним, а у Сэмпсона было что сообщить ученикам, написавшим «meminiscimus patri meo»[38] и тому подобное, то прежде, чем учитель добрался до Маклеода, часы пробили полдень и опоздавшему пришлось задержаться в классе, пока его задание не проверят. Я вышел из школы, но, не найдя там ничего интересного, решил подождать своего приятеля. Когда он наконец появился, то ступал так медленно, что я тотчас догадался: что-то случилось.

«Ну, – спросил я, – и сколько ты получил?»

«О, не знаю, – отозвался Маклеод, – не много; но мне показалось, я сильно огорчил Сэмпсона».

«Чем же? Ты что, подсунул ему какую-то ересь?»

«Вряд ли, – сказал он. – По-моему, там все было правильно. „Memento“ совершенно точно означает «помни» и предполагает далее родительный падеж, ну я написал: „Memento putei inter quatuor taxos“».

«Ну и чушь! – воскликнул я. – С фига ты это накатал? Что это значит?»

«Смешнее всего, – признался Маклеод, – что мне и самому это невдомек. Помню лишь, что это просто пришло мне в голову, вот я и нацарапал. Но я знаю, что́ я тогда об этом подумал, – потому что перед тем, как я это написал, у меня в уме возникло что-то вроде картинки. Мне кажется, это значит: „Помни колодец между четырьмя…“ А как называются эти темные деревья с красными ягодами?»

«Ты, наверное, говоришь о рябинах», – предположил я.

«Никогда о них не слышал, – возразил Маклеод. – Нет, сейчас сам вспомню… вот – тисы».

«Так, и что сказал Сэмпсон?»

«Ну, он повел себя очень странно. Прочел, вскочил, подбежал к камину и надолго застыл возле него спиной ко мне, не говоря ни слова. А затем, не поворачиваясь, тихо-тихо спросил: „Ну и что, по-твоему, это означает?“ Я сказал ему, что думал, только никак не мог вспомнить название этих дурацких деревьев; тут он стал допытываться, почему я это написал, и пришлось что-то наплести в ответ. Он сменил тему и принялся расспрашивать, давно ли я здесь учусь, где живут мои родители и все в таком духе; потом я ушел – а у него видок был немногим лучше, чем до этого разговора».

Что еще мы тогда сказали друг другу об этом странном эпизоде, я, признаться, уже запамятовал. На следующий день Маклеод слег с простудой или чем-то вроде того и вернулся в класс лишь спустя неделю, если не больше. Минул месяц, за который не случилось ничего примечательного. Если мистер Сэмпсон и впрямь был напуган, как считал Маклеод, он ничем не выдавал своего страха. Теперь-то я, конечно, совершенно уверен, что в его прошлом скрывалась какая-то крайне интригующая тайна, но, само собой, мы были в ту пору недостаточно проницательны, чтобы смекнуть о чем-то подобном.

А затем произошло другое событие – похожего толка. С того памятного дня мы несколько раз сочиняли примеры, иллюстрирующие те или иные правила, но ни разу не получали за них нагоняй – разве что когда делали ошибки. И вот однажды нам пришлось разбирать унылую штуку, именуемую условными предложениями, и Сэмпсон велел каждому придумать фразу с простым условием, которое предполагало бы следствие в будущем. Мы – хорошо ли, плохо ли – выполнили задание, сдали листочки, после чего Сэмпсон начал их просматривать. Внезапно он поднялся, издал горлом какой-то чудной звук и выскочил за дверь, находившуюся рядом с его столом. Мы посидели минуту-другую, а затем – допускаю, это было не вполне тактично – я и еще несколько учеников подошли к его столу взглянуть на разложенные там листочки. Я, разумеется, заподозрил, что один из учеников написал какую-нибудь гадость и Сэмпсон побежал жаловаться. Однако от меня не укрылось, что никаких бумаг он с собой не прихватил. Так вот, верхний листок был исписан красными чернилами (какими никто в классе не пользовался), и притом почерком, не принадлежавшим ни одному из нас. Все посмотрели на листок – Маклеод и прочие, – и каждый клятвенно заверил товарищей, что ничего похожего не писал. Тогда мне пришло в голову пересчитать листочки. Сомневаться не приходилось: их оказалось семнадцать, мальчиков же в классе было шестнадцать. Лишний листок я прихватил с собой и сберег – думаю, он сохранился у меня по сию пору. А теперь вы, конечно, захотите узнать, что там было написано. Вынужден заметить, ничего особенного – вполне простая и вполне безобидная фраза: «Si tu non veneris ad me, ego veniam ad te», – что, судя по всему, означает: «Если ты не придешь ко мне, я сам приду к тебе».

– Вы можете показать мне этот листок? – перебил рассказчика слушатель.

– Да, могу; но с ним связана еще одна странность. Когда в тот же день, ближе к вечеру, я вынул его из шкафчика – а это, несомненно, был именно тот листок, поскольку я намеренно оставил на нем отпечаток своего пальца, – никаких записей на нем не было и в помине. Как я уже сказал, я сохранил эту бумагу и с тех пор провел с нею ряд опытов, пытаясь отыскать следы симпатических чернил, но ничего не добился.

Впрочем, довольно об этом. Приблизительно через полчаса Сэмпсон вернулся, сказал, что ему сделалось дурно, и объявил урок оконченным. С опаской проследовав к своему столу, он мельком взглянул на верхний листок и, похоже, решил, что ему все почудилось; так или иначе, он не задал нам ни единого вопроса.

Тот день оказался наполовину выходным, а на следующий день Сэмпсон снова как ни в чем не бывало появился в школе. В ту же ночь произошел третий, и последний эпизод моей истории.

Мы – Маклеод и я – ночевали в дортуаре, расположенном под прямым углом к главному зданию школы, а Сэмпсон – на втором этаже этого здания. Той ночью было полнолуние. Где-то между часом и двумя пополуночи – точно сказать не могу – я проснулся оттого, что кто-то тряс меня за плечо. Это был Маклеод – и он выглядел изрядно взволнованным.

«Вставай! – произнес он. – Вставай же! В окно Сэмпсона лезет грабитель».

«Так почему бы не разбудить остальных?» – спросил я, как только очухался ото сна.

«Нет-нет, – возразил он. – Я не уверен, кто это, так что не шуми; лучше пойди и взгляни сам».

Разумеется, я пошел и взглянул, – и, разумеется, там никого не оказалось. В сердцах я готов был отругать Маклеода; и вместе с тем, сам не знаю отчего, мне показалось, что тут было что-то не так… было нечто, заставлявшее радоваться, что я в этот миг не один. Мы долго стояли возле окна, и, когда ко мне вернулся дар речи, я спросил приятеля, что именно он услышал или увидел.

«Слышать я ничего не слышал, – ответил он, – но минут за пять до того, как тебя растолкать, я выглянул из вот этого самого окна и обнаружил, что на карнизе окна спальни Сэмпсона сидит на корточках человек, заглядывает внутрь комнаты и как будто подзывает к себе».

«Что за человек?»

Маклеод поежился.

«Я не знаю, – признался он, – но скажу тебе вот что: он был страшно худой и как будто насквозь мокрый. И, – обернувшись, зашептал он, словно боялся звуков собственного голоса, – я не уверен, что он был живой».

Мы еще пошептались некоторое время, а затем крадучись вернулись в свои постели. Ни один из наших однокашников не проснулся и даже не шелохнулся. Наверное, мы еще немного поспали, но наутро чувствовали себя прескверно.

А мистер Сэмпсон на следующий день исчез: его нигде не смогли найти, и с тех самых пор о нем, полагаю, нет ни слуху ни духу. Если вдуматься, самым удивительным во всем этом мне представляется тот факт, что ни Маклеод, ни я никогда никому не рассказывали о событиях той ночи. Конечно, нас никто о них и не спрашивал, но если бы спросили, то, склонен думать, мы не сумели бы ничего ответить – даже не смогли бы заговорить об этом.

Такова моя история, – заключил рассказчик. – Единственное подобие школьной истории о привидениях, какое я знаю, но, сдается мне, всего лишь подобие.

Продолжение этой истории может показаться чересчур заурядным; однако оно существует, и я считаю своим долгом предать его огласке. Вышеприведенный рассказ слышали несколько человек, и в конце того же (а быть может, следующего) года одному из них случилось гостить в загородном доме где-то в Ирландии.

Как-то вечером хозяин дома рылся в ящике стола в курительной комнате, набитом всякой всячиной, и внезапно наткнулся на маленькую шкатулку.

– Вот, – заговорил он, – вы знаете толк в старинных вещах. Скажите мне, что это такое.

Мой приятель открыл шкатулку и обнаружил внутри золотую цепочку, к которой был прикреплен какой-то предмет. Взглянув на вещицу, гость снял очки и поднес предмет к самым глазам, чтобы разглядеть его вблизи.

– Как это к вам попало? – поинтересовался он.

– Довольно необычным образом, – ответил владелец. – Вы помните тисовые заросли, окруженные кустарником? Так вот, год или два назад мы чистили старый колодец, там, на прогалине, – и угадайте, что мы нашли на дне?

– Может быть, труп? – отчего-то занервничав, предположил гость.

– Так и есть; больше того – во всех смыслах слова больше, – мы нашли два трупа.

– Господи Боже! Два? И что, есть объяснение тому, как они туда попали? Эта вещица была при них?

– Именно так. Среди обрывков одежды на одном из тел. Что бы там ни произошло, дело прескверное. Один мертвец крепко стиснул руками другого. Должно быть, они угодили туда лет тридцать назад или даже раньше – задолго до того, как мы здесь поселились. Сами понимаете, колодец мы сразу засыпали. Вы можете разобрать, что нацарапано на этой золотой монете?

– Думаю, да, – сказал мой приятель, поднося находку к свету, хотя он уже и без того легко прочел надпись. – По-моему, здесь значится следующее: «Дж. У. С., двадцать четвертое июля тысяча восемьсот шестьдесят пятого года».

Розарий

Мистер и миссис Анструтер завтракали в гостиной Уэстфилд-холла, что в графстве Эссекс, и обсуждали планы на день.

– Джордж, – сказала миссис Анструтер, – почему бы тебе не съездить на автомобиле в Молдон и не прикупить что-нибудь из тех вязаных вещиц, про которые я говорила? Они нужны мне для благотворительной ярмарки.

– Конечно, Мэри, съезжу, если хочешь. Хотя я собирался поиграть утром в гольф с Джеффри Уильямсоном. Ярмарка ведь только в следующий четверг, разве нет?

– При чем тут это, Джордж? А если не получится ничего достать в Молдоне, что прикажешь делать? Мне придется написать во все окрестные лавки, а они сначала наверняка пришлют самый низкопробный или дешевый товар. Если ты назначил встречу с мистером Уильямсоном, то не стоит нарушать свои планы; но вообще-то, ты мог бы меня предупредить.

– Нет-нет, у нас с ним не было уговора. Я понимаю, что ты имеешь в виду, и съезжу куда пожелаешь. А ты чем займешься?

– Сперва закончу с работой по дому, а потом примусь за розарий. И еще, прежде чем ехать в Молдон, будь так любезен, покажи Коллинзу уголок, который я выбрала для цветника. Ты, конечно, знаешь это место.

– Боюсь, что не знаю, Мэри. В дальнем конце парка, со стороны деревни?

– Бог мой, да нет же, дорогой Джордж! Я ведь тебе объясняла. Нет, я присмотрела уголок рядом с дорожкой, что ведет мимо кустарника к церкви.

– Ах да, мы с тобой решили, что там, должно быть, когда-то стояла беседка. От нее остались деревянные скамейки и столб. Но не слишком ли это тенистое место для роз?

– Джордж, дорогой, не считай меня совсем уж несмышленой и не приписывай мне своих фантазий насчет беседки. Если избавиться от нескольких кустов самшита, света будет вполне достаточно. Я знаю, что ты сейчас скажешь, и я, как и ты, вовсе не хочу выкорчевывать все подчистую. Пусть Коллинз уберет старые скамейки и столб, только и всего. Я подойду через час. Надеюсь, ты быстро обернешься. После ланча я, пожалуй, вернусь к своему наброску церкви. Ну а ты, если пожелаешь, можешь отправиться на поле для гольфа или же…

– Ах, прекрасная идея, прекрасная! Да, Мэри, ты заканчивай набросок, а я с удовольствием сыграю раунд.

– Я хотела сказать – ты можешь навестить епископа. Но думаю, тебе бесполезно что-либо предлагать. Как бы то ни было, поторопись, а то пол-утра пройдет впустую.

Помрачневший было мистер Анструтер вновь воспрянул духом и поспешно вышел из комнаты; вскоре из коридора донесся его голос, отдававший необходимые распоряжения. Миссис Анструтер, величавая дама лет пятидесяти, бегло просмотрела утреннюю корреспонденцию и принялась за домашние дела.

Через несколько минут мистер Анструтер отыскал Коллинза в оранжерее, и они вместе направились к участку, где планировалось разбить розарий. Должен признаться, я не большой знаток того, какие условия являются наилучшими для устройства подобного цветника, но склоняюсь к мысли, что миссис Анструтер хотя и мнила себя «великим садоводом», выбрала для своего начинания не самое подходящее место. То была тесная, сырая прогалина, огражденная с одной стороны дорожкой, а с другой – зарослями самшита, лавра и других вечнозеленых кустарников. На черной земле почти не росло травы, а посреди этого невзрачного участка высился старый, растрескавшийся дубовый столб, окруженный полусгнившими садовыми скамейками, из-за чего мистер Анструтер и предположил, что тут когда-то находилась беседка.

Коллинз, как выяснилось, был не в курсе планов хозяйки насчет этого места, а, узнав о них от мистера Анструтера, не выказал энтузиазма.

– Скамейки-то я легко уберу, – сказал он. – Очень уж они неприглядные, мистер Анструтер, да и прогнили насквозь. Взгляните, сэр, – он отломил крупный кусок доски, – да, совсем трухлявые. Я их отсюда уберу, можете не сомневаться.

– И столб, – добавил мистер Анструтер. – От него тоже нужно избавиться.

Коллинз подошел ближе и потряс столб обеими руками, после чего почесал подбородок.

– Крепко засел, – заметил он. – Сдается мне, он тут уже много лет, мистер Анструтер. С ним будет не так просто управиться, как со скамейками.

– Твоя хозяйка хочет, чтобы через час этого столба тут не было, – уточнил мистер Анструтер.

Коллинз улыбнулся и медленно покачал головой.

– Вы уж простите, сэр, но попробуйте сами сдвинуть его с места. Нет, сэр, как ни старайся, а выше головы не прыгнешь, правда ведь, сэр? Тут придется долго копать, сэр, к вечернему чаю, может быть, и закончим. Я скажу напрямик, сэр, уж не взыщите: сначала нам с мальчишкой нужно будет взрыхлить землю вокруг столба, а с этим быстро не управиться. Ну а скамейки… – Коллинз, кажется, хотел продемонстрировать сметливость, – скамейки убрать – пара пустяков, нужна лишь тележка. И часа не понадобится, только слово скажите. Но…

– Что – «но», Коллинз?

– Ну, мне негоже противиться приказанию, как и вам… и всякому другому, – прибавил он несколько торопливо, – но, уж простите, сэр, не лучшее это место для роз. Вы только поглядите на эти кусты самшита да калины – сюда же свет совсем не пробивается…

– Ах да, некоторые кусты, само собой, придется срубить.

– Ну да, срубить! Конечно, как же иначе. Вот только… Прошу простить, мистер Анструтер…

– Извини, Коллинз, мне пора. Я слышу, что автомобиль уже у ворот. Хозяйка тебе все объяснит. Я ей передам, что скамьи ты уберешь сейчас, а столб – ближе к вечеру. Всего хорошего.

И Коллинз остался на прогалине один, задумчиво почесывая подбородок. Миссис Анструтер выслушала доклад с некоторой досадой, но смирилась с неизбежным.

К четырем часам дня она отпустила мужа поиграть в гольф, дала необходимые указания Коллинзу, покончила с делами по дому и распорядилась поставить в нужном месте складной стул и зонтик от солнца. Едва она уселась, чтобы поработать над наброском церкви, видневшейся из-за кустов, как к ней торопливо приблизилась служанка и сообщила о визите мисс Уилкинс.

Мисс Уилкинс была среди немногих еще остававшихся в округе членов семьи, у которой Анструтеры несколько лет назад купили Уэстфилд-холл. Теперь она готовилась к переезду, и, по всей видимости, это был ее прощальный визит в поместье.

– Пригласи ее, пожалуйста, сюда, – велела миссис Анструтер, и вскоре перед ней появилась мисс Уилкинс, дама зрелых лет.

– Да, завтра я покидаю Ясени. С удовольствием расскажу брату, как преобразилась усадьба благодаря вам. Ему, конечно, немного жаль старого дома, как и мне, – но сад выглядит просто чудесно.

– Мне очень приятно это слышать. Но не думайте, что все новшества уже позади. Взгляните, где я решила посадить розы. Здесь недалеко.

И миссис Анструтер принялась многословно излагать свои планы, однако мисс Уилкинс, кажется, слушала ее вполуха.

– Очаровательно, – ответила она наконец рассеянным тоном. – Но знаете, миссис Анструтер, боюсь, я задумалась о былом. Я очень рада, что мне довелось напоследок узреть это место в его первозданном виде. Мы с Фрэнком однажды пережили здесь небольшое приключение.

– Вот как? – Миссис Анструтер улыбнулась. – Прошу вас, расскажите. Наверняка что-то необычное и прелестное.

– Не сказать чтобы прелестное, но довольно любопытное. В детстве мы никогда не приходили на это место поодиночке, да и сейчас мне порой делается не по себе при мысли о нем. Знаете, бывают такие чувства, которые сложно выразить словами – по крайней мере мне, – а если и пытаешься кое-как объяснить, то звучит это донельзя нелепо. Но я расскажу вам, как смогу, почему этот закуток вызывал у нас ужас, когда мы были одни. Однажды душным осенним вечером Фрэнк куда-то запропастился, и я пошла искать его, чтобы позвать к чаю. Внезапно, идя по дорожке, я заметила его – он не прятался в кустах, как я предполагала, а сидел на скамейке в деревянной беседке, что стояла здесь раньше, в самом уголке. Фрэнк спал, и на лице его застыло такое жуткое выражение – я подумала, что он, верно, заболел или даже умер. Я подбежала, окликнула его и потрясла за плечи, чтобы разбудить. Он проснулся с воплем. Уверяю вас, бедняжка был вне себя от страха. Он потащил меня в дом и потом всю ночь не мог сомкнуть глаз. Помнится, кому-то пришлось сидеть у его постели. Вскоре он пришел в себя, но еще несколько дней не мог рассказать мне, что же его так напугало. Потом все же выяснилось, что он задремал в беседке и увидел очень странный, бессвязный сон. В этом сне Фрэнк мало что мог увидеть, но очень многое ощутил – и притом весьма явственно. Поначалу он оказался в просторной зале, наполненной людьми, и напротив него был некто «очень властный». Ему задавали вопросы, крайне важные вопросы, но кто-то – то ли человек напротив, то ли кто-то еще – превратно истолковывал каждый его ответ и обращал его слова против него самого. Голоса доносились как будто издалека, однако Фрэнк запомнил кое-какие обрывки: «Где вы были девятнадцатого октября?», «Ваш ли это почерк?» и тому подобное. Теперь-то я понимаю, что ему приснилось заседание некоего суда, но в детстве нам не дозволяли читать газет. Никак не возьму в толк, откуда восьмилетний мальчишка мог так ясно представлять себе, что происходит в судебном зале. Во сне Фрэнк ощущал всепоглощающее отчаяние, страх и подавленность (хотя, думаю, он выразил это другими словами). Потом наступил перерыв, в течение которого он не находил себе места от беспокойства и тоски. А дальше последовала новая сцена: мрачным промозглым утром Фрэнка вывели наружу. Шел легкий снег. Он стоял на улице, по крайней мере, вокруг него были дома, и повсюду толпились люди. По скрипучим деревянным ступеням его потащили наверх, на какой-то помост, но все, что он видел, – это небольшой костер, разведенный где-то подле него. Человек, державший Фрэнка за локоть, отпустил его и направился к костру; и тогда, рассказывал брат, он испытал ни с чем не сравнимый ужас, гораздо более сильный, чем прежде. Он не знал, что с ним сталось бы, если б я его не разбудила. Чудной сон для ребенка, вы не находите? Впрочем, довольно о том дне. Той же осенью, несколько позже, мы с Фрэнком как-то коротали время в том месте; я сидела в беседке. Начало смеркаться, и я послала его в дом спросить, готов ли чай, а сама осталась дочитывать главу в какой-то книге. Фрэнк долго не возвращался, а сумерки сгущались так быстро, что мне пришлось склониться к самым страницам, чтобы различать буквы. И вдруг я услышала чей-то шепот, раздавшийся прямо в беседке. Я почти ничего не смогла разобрать, только пару слов: «Тяни, тяни. Я подтолкну, а ты тяни».

Я в страхе вскочила. Голос – чуть громче шепота – был крайне хриплым и сердитым, но при этом звучал словно издалека, совсем как те голоса, которые брат слышал во сне. Несмотря на страх, мне хватило смелости оглядеться по сторонам, дабы понять, откуда он исходит. И – только не смейтесь, я клянусь, что это сущая правда, – громче всего он зазвучал, когда я прижалась ухом к старому деревянному столбу, служившему опорой скамьи. Я была совершенно в этом уверена и, помнится, даже достала ножницы из корзинки с рукоделием, чтобы сделать на столбе несколько надрезов, – сама не знаю для чего. Интересно, не тот ли самый это столб… Да, на нем виднеются какие-то царапины… впрочем, я не уверена. Как бы то ни было, он похож на тот столб. Отец прознал, что нас обоих здесь что-то сильно напугало, и как-то вечером сам наведался в беседку, после чего ее очень скоро снесли. Я случайно подслушала разговор отца со стариком, которому случилось тогда работать в усадьбе, и тот сказал: «Не извольте беспокоиться, сэр, он надежно заперт и сам нипочем не сможет выбраться». Когда я спросила, о ком они ведут речь, отец ничего толком не ответил. Возможно, родители и рассказали бы мне, что к чему, когда я подросла; но, как вы знаете, мы с Фрэнком рано осиротели. Должна признаться, эта история еще долго не давала мне покоя и я не раз принималась расспрашивать деревенских стариков и старух об этом месте; однако они либо ничего не знали, либо не хотели мне говорить. Ах, я совсем утомила вас своими детскими воспоминаниями! Но эта беседка и впрямь долго будоражила наши с Фрэнком мысли. Можете сами вообразить, каких историй мы про нее насочиняли! Что ж, любезная миссис Анструтер, я вынуждена вас покинуть. Мы наверняка повидаемся зимой в городе, не так ли?

И после еще нескольких прощальных фраз разговор завершился.

К вечеру на лужайке не осталось ни скамеек, ни столба. Как известно, на исходе лета погода часто бывает изменчива, и простывший на ветру Коллинз во время ужина послал супругу попросить у хозяев немного бренди, опасаясь, что на следующий день не сможет работать.

Наутро миссис Анструтер пребывала не в лучшем расположении духа. Она была уверена, что ночью в поместье пробрались какие-то бродяги.

– И еще, Джордж, как только Коллинз поправится, вели ему прогнать этих ужасных сов. Я никогда не слышала такого уханья. Одна из них, я уверена, сидела прямо у нас за окном – очень крупная, судя по голосу. Я с ума бы сошла, если б она залетела в спальню. Неужто ты не слышал? Нет, конечно нет, ты крепко спал, как и всегда. Впрочем, не могу не заметить, Джордж, выглядишь ты неважно.

– Дорогая, еще одна ночь вроде этой – и я буду вконец разбит. Ты не представляешь, какие сны мне снились. После пробуждения мне не хотелось их даже вспоминать, да и сейчас я не решился бы заговорить, не будь у нас в столовой так светло и солнечно.

– Послушай, Джордж, это совсем на тебя не похоже. Наверное, ты съел что-то не то… Хотя вчера мы ужинали вместе. Разве что ты решил перекусить в этом своем несносном клубе.

– Нет-нет, я всего лишь выпил там чаю и съел кусок хлеба с маслом. Хотелось бы мне знать, чем навеян этот сон, – ведь обычно наши сны складываются из обрывков увиденного или прочитанного. Я расскажу тебе, Мэри… надеюсь, ты не заскучаешь…

– Мне будет интересно послушать, Джордж. А если я заскучаю, то прерву тебя.

– Что ж, хорошо. Позволь заверить, что это был не обычный ночной кошмар. Я не видел никого, кто говорил бы со мной или дотрагивался до меня, и тем не менее я пребывал в жуткой уверенности, что все это происходит наяву. Мне привиделось, будто я сижу… или нет, хожу взад-вперед… по какой-то старинной комнате, обшитой панелями. В камине догорала кипа бумаг, а я чувствовал себя крайне обеспокоенным. В комнате был еще кто-то, вероятно слуга, и я велел ему: «Лошадей, да поскорее!» Потом, спустя некоторое время, я услышал, что по лестнице поднимаются несколько человек, царапая шпорами дощатые ступени. Дверь распахнулась, и случилось то, чего я боялся.

– Но что именно?

– В том-то и дело, что я не знаю; я испытал потрясение, от которого либо просыпаешься, либо проваливаешься в черноту. Со мной случилось второе. Потом я очутился в просторной мрачной зале, тоже обшитой панелями. Там было много людей, и меня, очевидно…

– Полагаю, тебя судили, Джордж.

– Боже! Так и есть, Мэри. Неужели тебе приснился такой же сон? Как странно!

– Нет-нет. Я почти не спала и не видела снов. Продолжай, Джордж, я объясню тебе позже.

– Ты права; меня судили и, судя по моему ужасу, хотели приговорить к казни. Никто не выступал в мою защиту, и где-то вдалеке… на скамье… сидел ужаснейший человек – он был предвзят, извращал смысл моих слов, задавал отвратительные вопросы…

– Что за вопросы?

– В какие дни я бывал там-то и там-то, какие письма я якобы писал, почему сжег такие-то бумаги. Я помню, как он смеялся над моими ответами, вконец сбивая меня с толку. Знаю, в этом вроде бы нет ничего страшного, но, Мэри, во сне я испытывал полное отчаяние. Я отчего-то уверен, что этот человек в самом деле когда-то жил на земле и был отъявленным злодеем. Он говорил мне такие вещи…

– Достаточно, я не хочу знать, что он говорил. Я могу в любой день послушать чужую брань, придя на поле для гольфа. Какой приговор тебе вынесли?

– Обвинительный, можешь не сомневаться. Он об этом позаботился. Мэри, если б я только мог объяснить тебе, в каком чудовищном напряжении я пребывал после суда! Я несколько дней ждал чего-то, писал письма, крайне для меня важные, но не получал на них ответа. Потом меня вывели на улицу…

– Ах!

– Что такое? Ты знаешь, что я увидел?

– Стоял холодный, пасмурный день, шел снег, и неподалеку был разведен костер?

– Боже мой, да! Тебе приснился тот же кошмар! Нет? Ты уверена? Как странно! Да, я убежден, что это была казнь за государственную измену. Я помню солому, на которую меня бросили, и жуткую тряску. Потом меня повели вверх по ступеням, и кто-то крепко держал меня за руку. Я мельком увидел лестницу и услышал гомон огромной толпы. Боюсь, теперь я не смогу находиться в толпе людей и слышать гул их голосов. Одно хорошо – я не досмотрел сон до конца. Он прервался, оставив лишь оглушительный шум у меня в голове. Но Мэри…

– Я знаю, что ты хочешь сказать. Полагаю, это что-то вроде чтения мыслей на расстоянии. Вчера меня навестила мисс Уилкинс и рассказала про сон, который приснился в далеком детстве ее брату. Должно быть, я вспомнила ее рассказ прошлой ночью, когда лежала без сна, слушая, как ухают те ужасные совы и хохочут в кустах те проходимцы. Кстати, стоило бы проверить, не набедокурили ли они там, да и сообщить в полицию тоже не помешает. Так или иначе, я полагаю, что мои мысли неким образом передались тебе, пока ты спал. Крайне удивительное явление, но мне жаль, что из-за него у тебя выдалась такая скверная ночь. Сегодня тебе лучше побыть на свежем воздухе.

– Мне уже намного лучше, но я и в самом деле не прочь отправиться в клуб и с кем-нибудь сыграть. Ну а ты?

– Утром у меня хватает забот. А после обеда, если ничто не помешает, я хочу закончить свой рисунок.

– Конечно. Мне не терпится его увидеть.

Как выяснилось, кустам не было причинено никакого ущерба. Мистер Анструтер с рассеянным любопытством осмотрел место будущего розария, где лежал на земле выкопанный столб, и яму, что зияла рядом. Коллинз пошел на поправку, но пока не готов был вернуться к работе. По словам жены, он выразил надежду, что, расчищая прогалину, сделал все правильно. Вдобавок миссис Коллинз пожаловалась на жителей Уэстфилда, которые любят пустословить, а хуже всех – прежние владельцы: считают себя великими знатоками только потому, что прожили здесь всю жизнь. Что именно они наговорили, осталось загадкой; было ясно лишь, что этот вздор сильно расстроил Коллинза.

Немного вздремнув после ланча, миссис Анструтер удобно устроилась на складном стульчике у дорожки, что вела через кусты к боковым воротам церковного кладбища. Больше всего миссис Анструтер любила рисовать здания и деревья, и здесь у нее была отличная возможность запечатлеть и то и другое. Она усердно взялась за работу, и к тому моменту, когда солнце скрылось за лесистыми западными холмами, рисунок был почти закончен и оказался весьма неплох. Миссис Анструтер хотела было его доделать, но из-за недостатка света решила отложить заключительные штрихи на завтра. Она встала и, прежде чем направиться к дому, немного полюбовалась чистым зеленоватым небом на западе. Потом, проходя мимо темных зарослей самшита, она еще раз остановилась на границе между дорожкой и прогалиной, окинула взглядом безмятежный вечерний пейзаж и мысленно отметила, что на горизонте, похоже, виднеется башня одной из церквей Рутинга. В кустах слева от нее что-то зашуршало – наверное, птица. Миссис Анструтер обернулась и вздрогнула, обнаружив среди ветвей нечто, напомнившее ей одну из ноябрьских масок. Она пригляделась.

Нет, то была не маска, а человеческое лицо – крупное, гладкое, розовощекое. Миссис Анструтер запомнила бисеринки пота на лбу, чисто выбритые скулы и подбородок и закрытые глаза. Также она запомнила, с невыносимой для нее ясностью, слегка приоткрытый рот и зуб, выглядывавший из-под верхней губы. Прямо у нее на глазах лицо опять скрылось в темных зарослях. Вбежав под спасительный домашний кров и захлопнув дверь, миссис Анструтер упала без чувств.

Они с мужем провели неделю или больше в Брайтоне, приходя в себя после этих потрясений, а затем получили из Археологического общества Эссекса письмо с вопросом, нет ли в их поместье некоторых исторических изображений, которые было бы желательно воспроизвести в книге об эссекских портретах, готовящейся к печати при содействии упомянутого Общества. К этому письму было приложено другое, от секретаря организации, содержавшее следующий пассаж:

«В особенности нас интересует подлинник гравюры, фотокопию которой я прилагаю к письму. На гравюре изображен сэр ***, лорд главный судья времен царствования Карла II; оказавшись в опале, он, как вам, несомненно, известно, уехал в Уэстфилд и там, как принято считать, умер, терзаемый муками совести. Возможно, вас заинтересует запись, обнаруженная недавно в приходских книгах не Уэстфилда, а приорства Рутинг. Там говорится, что после смерти сэра *** в приходе начали твориться совершенно невообразимые вещи и настоятель был вынужден заручиться помощью служителей со всего Рутинга, дабы его похоронить. Заканчивается эта запись так: „Столб стоит в поле, к западу от церковного кладбища Уэстфилда“. Возможно, в вашем приходе сохранились какие-то предания, связанные с этой историей».

Приложенная к письму фотокопия вызвала у миссис Анструтер воспоминания, которые повергли ее в глубокое потрясение. Было решено, что зиму ей стоит провести за границей.

Когда мистер Анструтер вернулся в Уэстфилд, чтобы приготовиться к отъезду, он, само собой, рассказал обо всем случившемся приходскому священнику, престарелому джентльмену, который, выслушав его, не слишком удивился.

– Я и сам, надо сказать, догадывался о чем-то подобном. Кое-что узнал от стариков, а кое-что подметил у вас в поместье. Ведь и мы в известной мере от этого пострадали. Да, поначалу было страшно: то упомянутое вами уханье сов, то чьи-то голоса. В иную ночь – здесь, в этом саду, в другую – возле некоторых домов. Но это происходит все реже, и со временем, я думаю, неприятности сойдут на нет. В наших приходских книгах не значится ничего, кроме даты погребения и фразы, которую я долго принимал за надпись на фамильном гербе; но совсем недавно я присмотрелся и обнаружил, что она добавлена позже и подписана инициалами одного из наших настоятелей, жившего в самом конце семнадцатого века: А. К. – Августин Кромптон. Вот, взгляните: «Quiēta non movēre»[39]. Я думаю… Впрочем, я сам не знаю, что́ я думаю.

Трактат Миддот

Осенний день клонился к вечеру. Пожилой джентльмен с худощавым лицом и пышными седыми бакенбардами, толкнув распашную дверь, вошел в вестибюль одной знаменитой библиотеки и, обратившись к дежурному, сказал, что хотел бы воспользоваться своим правом взять книгу навынос. Да, конечно, – если его имя значится в списке лиц, обладающих этой привилегией. Он протянул свою визитную карточку: «Мистер Джон Элдред». Имя сверили с упомянутым списком, и разрешение было получено.

– Спасибо, только знаете что, – сказал посетитель, – я давно не был здесь, боюсь заплутать в ваших коридорах. К тому же до закрытия остается мало времени, а бегать вверх-вниз по лестнице мне здоровье не позволяет. Вот тут записано название книги. Нельзя ли попросить кого-нибудь из сотрудников сходить за ней?

Дежурный на секунду задумался и подозвал проходившего мимо молодого человека.

– Мистер Гарретт, у вас не найдется свободной минутки помочь этому джентльмену?

– С удовольствием помогу, – ответил мистер Гарретт, забирая листок с названием. – Кажется, я даже знаю, где искать: месяц или два назад я проводил переучет в том отделе. Но на всякий случай посмотрю в каталоге. Как я понимаю, сэр, вас интересует именно это издание?

– Да, будьте любезны, это – и никакое другое, – подтвердил мистер Элдред. – Вы меня очень обяжете.

– Ну что вы, сэр, какие пустяки! – И мистер Гарретт поспешно удалился.

– Так я и думал, – сказал он сам себе, когда его палец, скользивший по страницам каталога, остановился на нужной записи. – «Талмуд: трактат Миддот, с комментариями Нахманида. Амстердам, 1707. 11.3.34». Отдел гебраистики, разумеется. Найти не составит труда.

Мистер Элдред, расположившись в глубоком кресле, с нетерпением ожидал в вестибюле своего гонца, и, когда тот сбежал вниз по лестнице с пустыми руками, лицо его разочарованно вытянулось.

– Сожалею, что вынужден огорчить вас, сэр, – сказал молодой человек, – но книга сейчас у другого читателя.

– О господи! – воскликнул мистер Элдред. – Неужели? Вы уверены? Тут не может быть ошибки?

– Вряд ли, сэр. Но если вы еще немного подождете, то, вероятно, встретите джентльмена, который взял ее. Он должен вскоре покинуть библиотеку. Я почти уверен, что видел, как он снял с полки эту самую книгу.

– Что вы говорите! Случайно, не знаете, кто он? Какой-нибудь профессор – или студент?

– Не думаю. Определенно не профессор, иначе я узнал бы его. Правда, вечером в той части библиотеки неважное освещение, а лица его я не видел. Невысокий, в летах… возможно, священник, судя по облачению. Это все, что я могу сказать. Если дождетесь его, я спрошу, не уступит ли он вам эту книгу. Может быть, она не так уж срочно нужна ему.

– Нет-нет, – воспротивился мистер Элдред, – я не… Я не могу здесь задерживаться. Спасибо, но… нет. Мне надо идти. Загляну опять завтра утром. Надеюсь, вам удастся выяснить, кто взял книгу.

– Непременно выясню, сэр. Книга будет ждать вас, если мы с ним…

Но мистер Элдред уже выскочил за дверь, хотя излишняя торопливость, по его же словам, грозила навредить его здоровью.

У Гарретта оставалось немного времени до конца рабочего дня, и он подумал: «Вернусь-ка в отдел и поговорю со стариком. Скорее всего, он сможет на день-другой расстаться с книгой. Чутье подсказывает, что второй претендент не будет долго держать ее у себя». И он снова поднялся в отдел гебраистики. Однако внутри никого не было, а том с индексом 11.3.34 стоял на своем месте на полке. Выходит, он напрасно обманул ожидания клиента. Гарретту стало досадно: в каком-то смысле это задевало его профессиональную честь. Будь его воля – не уважай он библиотечные правила, – он тут же отнес бы книгу в вестибюль, чтобы наутро ее вручили мистеру Элдреду. Впрочем, мистер Элдред наверняка попросит вызвать его. Перед уходом мистер Гарретт сказал вахтеру-дежурному, чтобы тот немедля послал за ним, как только появится мистер Элдред. Однако утром он сам столкнулся с мистером Элдредом в вестибюле – через несколько минут после открытия библиотеки, когда там еще никого, кроме штатных сотрудников, не было.

– Прошу меня простить, – сказал он, – обычно я не допускаю таких глупых ошибок. Понимаете, сэр, тот старый джентльмен при мне снял том с полки, но не раскрыл его – так поступают, когда хотят забрать книгу с собой, а не просто свериться с каким-то местом в тексте, и я был совершенно уверен… Не важно, я мигом сбегаю наверх и уж на этот раз вручу ее вам.

Потянулись минуты. Мистер Элдред прохаживался взад-вперед по вестибюлю, читал объявления, поглядывал на часы, садился, устремив взгляд на лестницу, – словом, делал все, что способен проделать за двадцать минут человек, снедаемый нетерпением. Наконец он не выдержал и спросил дежурного, очень ли далеко находится тот отдел, куда удалился мистер Гарретт.

– Я и сам удивляюсь, сэр, вообще-то он шустрый малый. Должно быть, его затребовал к себе старший библиотекарь, но все равно это странно: он сказал бы начальству, что вы ждете его внизу. Сейчас свяжусь с ним по переговорной трубе и выясню, в чем загвоздка.

Дежурный подошел к переговорному устройству, задал свой вопрос и приник ухом к трубе. Выслушав ответ, он переменился в лице и снова что-то спросил. Ему коротко ответили. Он вернулся к своей конторке и, понизив голос, сказал:

– К сожалению, сэр, опять какое-то недоразумение. Кажется, мистеру Гарретту стало плохо. Начальник вызвал ему кеб к служебному входу и отправил домой. Какой-то удар, не иначе.

– Что? В самом деле? Его ударили?

– Нет, сэр, ничего такого, я говорю про удар в медицинском смысле, ну там внезапный приступ, обморок или еще что… Не больно-то крепок наш мистер Гарретт. Но если вы беспокоитесь о книге, сэр, так, может быть, вы сумеете сами найти ее. А то некрасиво получается – вы уже второй раз подряд приходите зря…

– Э-э… Даже не знаю. Я огорчен, что мистеру Гарретту стало плохо, пока он пытался оказать мне услугу. Думаю, книга подождет, сейчас будет правильнее навестить мистера Гарретта. Вы ведь дадите мне его адрес?

С этим не возникло затруднений. Взглянув на адрес, мистер Элдред понял, что молодой человек живет в меблированных комнатах неподалеку от вокзала.

– Да, и последний вопрос. Вчера, после того как я ушел, вы не заметили, выходил ли из библиотеки старый джентльмен, по виду священник, в таком… э-э… черном облачении? Я подумал, вдруг он… то есть, возможно, он еще оставался… в общем, вдруг я его знаю.

– Нет, сэр, точно нет. После вас отсюда вышли только два джентльмена, оба нестарые: мистер Картер с нотами и один профессор с парой романов. Больше никто не выходил. И я наконец сел выпить чаю… Премного благодарен, сэр.

Встревоженный оборотом событий, мистер Элдред нанял кеб и поехал к мистеру Гарретту, однако молодой человек был не в состоянии принимать посетителей. По мнению квартирной хозяйки, ему стало лучше, но он все еще не оправился от случившегося. Сославшись на доктора, она посоветовала мистеру Элдреду перенести свой визит на утро. В сумерках мистер Элдред вернулся в гостиницу, где провел, сдается мне, не самый веселый вечер.

На следующий день ему удалось-таки повидаться с мистером Гарреттом. Когда мистер Гарретт пребывал в добром здравии, это был жизнерадостный молодой человек весьма приятной наружности. Но сейчас он являл собой какое-то жалкое, бледное существо, обложенное подушками в кресле у камина; он ежеминутно вздрагивал и косился на дверь. Впрочем, если больной и опасался нежелательных визитеров, мистер Элдред был очевидно не из их числа.

– Нет, это вы примите мои извинения! Я ужасно переживал, что не знаю вашего адреса и не могу с вами объясниться. И теперь очень рад видеть вас у себя. Простите великодушно, что доставил вам столько беспокойства, но, поверьте, я никак не мог предвидеть такого… того, что случилось со мной.

– Само собой! Однако… Я в некотором роде доктор. Могу я спросить вас… Не сомневаюсь, вы уже получили необходимые рекомендации, и все же… Вы упали?

– Нет. То есть я действительно рухнул на пол… но не с высоты, не оттого что закружилась голова. Я упал от… потрясения.

– Иными словами, вас что-то напугало. Померещилось что-нибудь?

– Боюсь, не померещилось. Я на самом деле кое-что увидел. Помните тот день, когда вы в первый раз пришли в библиотеку?

– Ну конечно. Только прошу вас, не надо ничего описывать… Воспоминания не пойдут вам на пользу.

– Напротив. Думаю, мне станет легче, если я расскажу об этом кому-то вроде вас: возможно, вы сумеете найти рациональное объяснение. Едва я зашел в отдел, где хранится ваша книга…

– Не нужно, мистер Гарретт, я настаиваю. Помимо всего прочего, у меня не так много времени, я еще должен собрать вещи и успеть на поезд. Нет, ни слова больше – это расстроит вас сильнее, чем вы можете себе представить. Напоследок позвольте мне сказать… Я поневоле чувствую свою вину за ваше нездоровье и хотел бы возместить вам расходы, которые выражаются в… мм?..

Его предложение было решительно отклонено. Мистер Элдред не стал тратить время на уговоры и откланялся, но, прежде чем он вышел за дверь, мистер Гарретт сунул ему в руку записку с библиотечным индексом трактата Миддот, чтобы он при желании мог самостоятельно отыскать книгу в библиотеке. Но мистер Элдред там больше не появлялся.

В тот же день Уильяма Гарретта посетил некий Джордж Эрл – его сверстник и коллега. Эрл был среди тех, кто обнаружил Гарретта лежащим без чувств на полу у выхода из так называемого отдела гебраистики – закутка с книгами на иврите, примыкавшего к центральному проходу в широкой галерее. С той минуты он не переставал тревожиться о здоровье товарища. Едва библиотека закрылась для читателей, Эрл примчался к нему.

– Послушай, старина, – сказал он (сперва потолковав о том о сем), – я понятия не имею, отчего ты вдруг почувствовал себя скверно, но у меня такое впечатление, будто скверной отравлен самый воздух нашей библиотеки. Хочешь верь, хочешь нет, но перед тем, как мы наткнулись на тебя, я шел с Дэвисом по галерее и говорил ему: «Откуда здесь этот спертый, затхлый запах? Даже не знаю, с чем сравнить его. Таким надышишься – заболеешь». На минуту представь, что кто-то долго живет в атмосфере зловония, – а ничего отвратительнее мой нос в жизни не нюхал, уверяю тебя!.. Ведь раньше или позже организм насквозь пропитается этим мерзким духом и сам начнет источать его, как ты думаешь?

Гарретт замотал головой.

– Запах запахом, но он не висит в воздухе постоянно, хотя в последние два дня я тоже замечал… что-то вроде невероятно сильного запаха трухи или тлена. Нет, не в том дело – на меня подействовало не это, а то, что я увидел. Давай я тебе расскажу. Я зашел в отдел гебраистики взять книгу для читателя, который ожидал меня в вестибюле, – ту самую, с которой я накануне допустил оплошность. Тогда я по просьбе того же человека поднялся в отдел и увидел, как старик-священник в рясе снял ее с полки. Своему клиенту я сообщил, что книга «на руках». С тем он и ушел, чтобы назавтра снова прийти за ней. А я вернулся наверх спросить у священника, нельзя ли ненадолго забрать ее у него, но священника нигде не было, а книга стояла на месте. На следующий день, то есть вчера, я опять поднялся в отдел, как уже сказал тебе, и – кто бы мог подумать! – в десять часов утра, при наилучшем освещении, какое только бывает в этих темных отделах, – я вновь вижу давешнего священника: стоит спиной ко мне и разглядывает книги на нужной мне полке, и голова у него такая страшная, лысая!.. (Шляпу он оставил на столе.) Я уставился на него, точно завороженный. На редкость уродливая лысая голова, говорю я тебе. И вид у нее был какой-то неживой, словно она вся высохла и наполовину истлела, а редкие тонкие волоски больше напоминали паутину, чем обычный человеческий волос. Я кашлянул, шаркнул ногой – словом, немного пошумел, желая привлечь его внимание. Он обернулся, и я увидел его лицо – совершенно мне незнакомое. Говорю тебе, я не мог ошибиться! Хотя нижней части лица я по какой-то причине не разглядел, зато верхнюю разглядел лучше некуда: сухая, как у мумии, с провалами глазниц, затянутыми от бровей до скул паутиной… густой паутиной! Вот отчего я лишился чувств, как принято выражаться, и больше мне сказать нечего.

Какие бы объяснения вышеописанному феномену ни предложил Эрл, нам нет до них дела, поскольку они не смогли убедить Гарретта, что он не видел того, что видел.

Прежде чем Уильям Гарретт вновь вернулся к работе, он – по настоянию старшего библиотекаря – взял недельный отпуск, дабы сменить обстановку и окончательно прийти в себя. Через несколько дней после странного происшествия молодой человек уже шел по железнодорожной платформе, высматривая подходящее купе для курящих в поезде, который должен был доставить его в прибрежный городок Бёрнстоу, где прежде Гарретт никогда не бывал. Только одно купе отвечало его желаниям, но, едва он приблизился к двери, в проеме возникла мужская фигура, так живо напомнившая мистеру Гарретту о недавнем жутком случае в библиотеке, что ему сделалось тошно и он не раздумывая рванул на себя дверь соседнего купе, лишь бы поскорее спрятаться, словно за ним по пятам гналась смерть. Поезд тронулся. Должно быть, Гарретт снова лишился чувств – очнулся он от запаха нюхательной соли, которую кто-то поднес к его лицу. Его лекарем оказалась миловидная пожилая леди; она и ее дочь были единственными пассажирами в этом вагоне.

Если бы не обморок, Гарретт навряд ли вступил бы в беседу с попутчицами. Однако при сложившихся обстоятельствах неминуемо воспоследовали изъявления благодарности, вежливые вопросы и ни к чему не обязывавший дорожный разговор. К концу пути Гарретт обзавелся не только заботливым лекарем, но и квартирной хозяйкой: миссис Симпсон сдавала в Бёрнстоу комнаты, которые, судя по их описанию, его более чем устраивали. В это время года городок был пуст, поэтому Гарретт довольно много времени проводил в обществе матери и дочери, находя его весьма приятным. На третий день своего пребывания в Бёрнстоу он уже так подружился с хозяйками, что те позвали его провести вечер в их гостиной.

В ходе вечерней беседы невзначай всплыл тот факт, что Гарретт служит в библиотеке.

– Ах, библиотеки – это чудесно! – сказала миссис Симпсон, со вздохом опустив рукоделие себе на колени. – Однако же книги сыграли со мной злую шутку… Вернее, не книги, а книга.

– Книги кормят меня, миссис Симпсон, и я не скажу о них дурного слова. Мне очень жаль, что вам они принесли несчастье.

– Возможно, мама, мистер Гарретт сумел бы помочь нам разрешить загадку, – вставила мисс Симпсон.

– Я не хочу обременять мистера Гарретта поисками, на которые может уйти вся жизнь, моя милая, не хочу докучать ему нашими неурядицами.

– Нет-нет, миссис Симпсон. Если я хоть в какой-то мере могу вам помочь, прошу вас, скажите мне, в чем заключается эта загадка. Если нужно что-либо разузнать о книге, я к вашим услугам, у меня есть и навык, и возможности.

– Да, я понимаю… Беда только в том, что мы не знаем названия книги.

– А о чем она, вы тоже не знаете?

– Увы, и этого не знаем.

– Мы знаем, мама, что, скорее всего, она не на английском… Хотя для поисков этого явно мало.

– Пожалуй, мистер Гарретт, – произнесла миссис Симпсон, которая так и не возобновила свое шитье и теперь задумчиво смотрела на огонь в камине, – я расскажу вам нашу историю. Надеюсь, вы сохраните ее в тайне? Благодарю. История такая. У меня был дядя… доктор Рант. Возможно, вы слыхали о нем. Не потому что он был человек выдающийся, а потому что для своего погребения он избрал очень странный способ.

– Кажется, я встречал это имя в каком-то путеводителе.

– Вот-вот, – отозвалась миссис Симпсон. – Он завещал – старый негодник! – похоронить себя сидящим за столом и одетым как при жизни, для чего заранее выстроил под землей, прямо в поле за домом, большой кирпичный склеп. Надо ли удивляться, что люди из окрестных деревень до сих пор уверяют, будто знакомую фигуру в черном облачении постоянно видят тут и там. Но не будем, голубчик, рассуждать о загробных делах, – продолжила миссис Симпсон. – Так или иначе, он умер, лет двадцать с лишком тому назад. Мой дядя был священник, хотя каким чудом ему удалось принять сан, ума не приложу. В последние годы жизни он совсем забросил обязанности пастора – и хорошо сделал, по правде говоря! – и жил на доходы от имения… Очаровательная усадьба, неподалеку отсюда. У него не было ни жены, ни детей; из родни – только племянница, то бишь я, да племянник, и обоих он не больно-то жаловал. Впрочем, дядюшка никого не любил, надо отдать ему справедливость. Но из нас двоих он все-таки больше благоволил к моему кузену – во многом они были под стать друг другу, чего нельзя сказать обо мне: Джон пошел в дядю и характером, и повадками, в которых, уж простите за прямоту, проявлялась его грубая и коварная натура. Возможно, мой дядя тем не менее предпочел бы меня, если бы я не вышла замуж, но я вышла, к его великому неудовольствию. Ну да ничего не поделаешь. Итак, у него было имение и куча денег, как выяснилось впоследствии, и всем своим богатством он распоряжался единолично. Предполагалось, что после его смерти мы с кузеном унаследуем его состояние в равных долях. Однажды зимой, лет двадцать назад, как я уже говорила, он сильно занедужил и послал за мной. Мой муж был тогда жив, но старик не желал и слышать о том, чтобы мы приехали вместе. Подъезжая к усадьбе, я увидела, как кузен Джон в открытой коляске отбывает в превосходном расположении духа, по крайней мере, мне так показалось. Я поселилась в дядином доме и прилежно ухаживала за больным, хотя очень скоро поняла, что он уже не поправится; да он и сам это понимал. За день до своей кончины он ни на шаг не отпускал меня от себя, и я сердцем чувствовала: дядя собирается сообщить мне что-то… скорее всего, неприятное… и до последнего откладывает – боюсь, намеренно, желая заставить меня томиться неопределенностью. Наконец час пробил.

«Мэри, – сказал он, – Мэри, я составил завещание в пользу Джона: ему достанется все, Мэри».

Что и говорить, это был удар для меня. Мы с мужем жили небогато, и, если бы муж мог позволить себе свободнее распоряжаться деньгами, это продлило бы его дни. Так я подумала, но дяде ничего или почти ничего не сказала: лишь заметила, что он вправе поступать, как ему угодно, – отчасти потому, что не находила слов, отчасти потому, что ждала продолжения. И я не ошиблась, продолжение последовало.

«Однако ж, Мэри, – сказал он, – я недолюбливаю Джона и потому написал еще одно завещание – в твою пользу. Ты можешь получить все. Только сперва тебе придется найти это завещание. Ведь я не скажу, где оно! – Он захихикал, очень довольный собой, а я молча ждала, догадываясь, что он еще не закончил. – Умница, – похвалил он меня, – наберись терпения, и я сообщу тебе ровно столько, сколько уже сообщил Джону. Но имей в виду: ты не сможешь обратиться в суд на основании моего устного заявления – тебе нечего будет предъявить, кроме своего честного слова, а Джона голыми руками не возьмешь, он на одно твое слово найдет десять таких, что хоть святых вон выноси! Ну, с этим ясно, теперь к делу. Видишь ли, мне пришла фантазия написать завещание каким-нибудь необычным способом, и я написал его в книге – в печатной книге, Мэри. А у меня в доме тысячи книг. Но – внимание! Не трать на них время, ибо той книги нет среди них. Она хранится в надежном месте – там, куда Джон мог бы запросто пойти, если бы знал, где искать, и куда тебе хода нет. Завещание выправлено как полагается, подписано и засвидетельствовано, только на свидетелей не очень рассчитывай, навряд ли ты их скоро отыщешь».

Я по-прежнему молчала. Если бы я позволила себе малейшее движение, то, боюсь, схватила бы старого негодника за плечи и хорошенько встряхнула. Он лежал да посмеивался.

«Так-так, – наконец изрек он, – ты приняла эту новость с похвальным спокойствием, и, раз уж я хочу предоставить вам обоим равные шансы, а у Джона есть небольшое преимущество в виде свободного доступа в то место, где хранится книга, я сообщу тебе две дополнительные подробности, о которых ему не сказал. Завещание написано по-английски, но ты не поймешь этого, даже если тебе посчастливится увидеть его. Вот тебе первая подсказка. Вторую ты обнаружишь после моей смерти в письменном столе, в конверте с твоим именем: внутри будет некое указание для поиска книги, если, конечно, тебе хватит ума им воспользоваться».

Через несколько часов дядя скончался, и, хотя я обратилась к Джону Элдреду в попытке…

– К Джону Элдреду? Простите, миссис Симпсон… На днях я повстречал человека по имени Джон Элдред. Как выглядит ваш кузен?

– Мы с ним не виделись уже лет десять. Должно быть, теперь это сухопарый стареющий джентльмен, и, если он не сбрил свои чудовищные бакенбарды на пол-лица, которые, кажется, называют «дандрери»…

– Так и есть! Это он.

– Где же вы повстречали его, мистер Гарретт?

– Не знаю, можно ли вам сказать… – слукавил мистер Гарретт. – В одном публичном месте. Но вы не закончили рассказ.

– Собственно, рассказывать больше нечего. Джон Элдред, как и следовало ожидать, письма мои попросту игнорировал. После дядиной смерти он завладел всем его имуществом, включая усадьбу, а мы с дочерью не от хорошей жизни стали сдавать внаем комнаты, хотя на поверку это оказалось вовсе не так ужасно, как я поначалу опасалась.

– Но вы остановились на конверте…

– Ах да! Загадка вот в чем… Достань-ка у меня из стола записку и покажи мистеру Гарретту.

На маленьком листке бумаги не было ничего, кроме пяти цифр, написанных подряд, без пробелов и разделительных знаков: 11334.

Мистер Гарретт задумчиво воззрился на них, хотя в первый миг глаза его вспыхнули. Потом он состроил недовольную гримасу и спросил:

– Как вы думаете, у мистера Элдреда есть какие-то возможности, которых нет у вас, чтобы выяснить название книги?

– Должно быть, есть; во всяком случае, у меня мелькала такая мысль, – ответила миссис Симпсон, – и вот почему. Вероятно, дядя составил завещание в мою пользу незадолго до смерти (кажется, он и сам говорил мне об этом) и книгу с завещанием незамедлительно удалил из своей библиотеки. Но все его книги учтены и описаны в каталоге, а каталог, понятное дело, у Джона, и Джон всегда строго следил за тем, чтобы ни одна книга не была продана. Мне говорили, что он без конца ездит по книготорговцам и библиотекам. Полагаю, он давно сверил с каталогом все книги в дядюшкиной библиотеке и знает, каких именно недостает, – за ними-то он и охотится.

– Да-да, так и есть, – кивнул мистер Гарретт и погрузился в размышления.

На следующий день ему пришло письмо с приказом прервать отпуск в Бёрнстоу и срочно вернуться на службу, о чем он с большим сожалением известил миссис Симпсон.

Как ни жаль было Гарретту расставаться с милыми хозяйками (а им с ним), у него появилось предчувствие, что близится некий кризис, исход которого чрезвычайно важен для миссис (и мисс! – добавим мы от себя) Симпсон.

В поезде Гарретт изнывал от нетерпения и беспокойства. Он всю голову себе сломал, пытаясь припомнить библиотечный шифр той книги, которую запрашивал мистер Элдред, чтобы сопоставить его с цифрами на листке миссис Симпсон. Очевидно, недавнее потрясение так ужасно подействовало на него, что он напрочь забыл не только название и содержание книги, но даже отдел, куда сам не единожды ходил за ней! Вся прочая топография библиотеки, как и прочие обстоятельства, связанные с его работой, послушно всплывала у него в памяти, и оттого он еще больше досадовал на себя.

Имелся и другой повод для недовольства. Надо же быть таким олухом – в раздражении Гарретт даже топнул ногой, – чтобы сперва замешкаться, а после и вовсе забыть спросить у миссис Симпсон, как называется усадьба, где живет Элдред! Ну, это хотя бы поправимо: всегда можно написать ей.

Хорошо еще, что у него был при себе секретный ключ, а именно ряд цифр, записанных на листке бумаги. Если они соотносятся с маркировкой книг в библиотеке, вариантов совсем не много: 1.13.34, 11.33.4 или 11.3.34. Он в два счета проверит их все и, если какой-то книги не окажется на месте, легко выяснит, где она. И Гарретт не мешкая приступил к делу. Правда, несколько минут ему все же пришлось потратить на то, чтобы объяснить свое преждевременное возвращение квартирной хозяйке и коллегам. Номер 1.13.34 был на месте и не содержал никаких посторонних записей. Далее следовало наведаться в одиннадцатый отдел, расположенный в той же галерее, и тут Гарретт почувствовал, как внутри у него все сжалось – вероятно, от подспудных ассоциаций. Но он обязан был завершить начатое. Бегло взглянув на 11.33.4 (этот номер первым попался ему на глаза – на корешке какой-то новенькой книги), он скользнул взглядом по полке с изданиями ин-кварто, соответствовавшими коду 11.3. Там и обнаружился пропуск: отсутствовал номер 34. В мгновение ока убедившись, что книгу не переставили по ошибке на другое место, Гарретт помчался в вестибюль.

– Кто-нибудь выносил книгу одиннадцать – три – тридцать четыре? Не помните, не попадался вам на глаза такой номер?

– Номер? Вы хотите, чтобы я помнил номер? За кого вы меня принимаете, мистер Гарретт! Вот вам формуляры, сами и ройтесь в них, если вам нечем заняться.

– Ну хорошо, а мистер Элдред без меня не заходил? Пожилой джентльмен, который был здесь в тот день, когда я занемог. Вы должны его помнить!

– Обижаете. Ясное дело, я его помню. Нет, он больше не появлялся. После того как вы уехали отдыхать, его здесь не было. Хотя, кажется… Сейчас! Робертс должен знать. Робертс, фамилия Хелдред тебе о чем-то говорит?

– Еще бы! – отозвался Робертс. – Вы про клиента, который заплатил шиллинг сверх цены за пересылку? Все бы так поступали!

– Вы что, отправляли в мое отсутствие книги мистеру Элдреду? Говорите, говорите же! Отправляли?

– Послушайте, мистер Гарретт, если джентльмен делает запрос, оформленный как полагается, и секретарь разрешает отправить книгу, и к заявке приложена коробка с адресом и нужная сумма денег для доставки по железной дороге, как бы вы поступили в таком случае, мистер Гарретт, позвольте вас спросить? Потрудились бы исполнить просьбу или выбросили бы заявку в мусорное ведро и…

– Вы все сделали правильно, Ходжсон… абсолютно правильно. Только… Не позволите ли взглянуть на заявку мистера Элдреда и не сообщите ли мне его адрес?

– Да пожалуйста, мистер Гарретт! Когда меня не учат жить и не рассказывают, что я не знаю своих обязанностей, я всегда рад помочь. Вот формуляр. Последняя отметка: Дж. Элдред, одиннадцать – три – тридцать четыре. Название: Т-а-л-м… Понимайте сами как хотите… в общем, не роман, насколько я могу судить. А вот и собственноручная заявка мистера Хелдреда, тут у него книга значится как… «тракт».

– Спасибо, спасибо… Но где адрес? В заявке он не указан.

– Да, верно, хм… адрес… Погодите, мистер Гарретт, есть у меня его адрес! Заявка-то была вложена в пакет с пустой коробкой, чтобы, значит, мы без лишних хлопот отправили коробку назад вместе с книгой… Очень предусмотрительно. И если я все же допустил какую-то промашку, то только в одном: я не записал адрес доставки в своей книжечке, которую для того и завел. Словом, оплошал, сам не знаю почему, ну да ладно, дело прошлое, сейчас ни у меня, ни у вас нету времени разбираться, отчего так получилось. А что до… Нет, мистер Гарретт, увольте, я не стану забивать себе этим голову!.. Иначе зачем было заводить эту книжечку? С виду обычная записная книжка, но я как раз для того ее и держу – записываю туда все нужные имена и адреса.

– Славная привычка, поистине… однако… Превосходно, благодарю вас. И когда же отправили посылку?

– Сегодня утром, в половине одиннадцатого.

– Это хорошо, сейчас только час пополудни.

Гарретт в задумчивости поднялся по лестнице. Как же узнать адрес? Телеграфировать миссис Симпсон? Но пока ждешь ответа, опоздаешь на поезд. Впрочем, есть один способ. Она говорила, что Элдред поселился в усадьбе дяди. Если так, адрес, возможно, отыщется в библиотечной книге пожертвований. Теперь, когда он знает, как называется издание, пролистать записи не займет много времени. Вскоре журнал поступлений от дарителей уже лежал перед ним. Памятуя о том, что старик умер больше двадцати лет назад, Гарретт на всякий случай прибавил еще несколько лет и начал просмотр с 1870 года. Интересующая его книга упоминалась только в одной записи: «1875, 14 августа. Talmud: Tractatus Middoth cum comm. R. Nachmanidæ. Amstelod[40], 1707. Даритель: Дж. Рант, д-р богословия, Бретфилд-мэнор».

Согласно географическому указателю, Бретфилд находился в трех милях от маленькой станции на главной железнодорожной линии. В вестибюле Гарретт спросил дежурного, не видел ли тот в адресе на посылке чего-то похожего на «Бретфилд».

– Нет, ничего такого. Хотя, мистер Гарретт, вы мне напомнили: там было… то ли Брадфилд, то ли Бритфильт, но ничего похожего на то, что вы сказали.

Пока все сходится, поздравил себя Гарретт. Теперь расписание. Так, поезд отходит через двадцать минут, до нужного полустанка идет два часа. Один шанс из ста, что ему повезет, но упускать его нельзя! И Гарретт сел в поезд.

Если на пути в город после разговора с миссис Симпсон его одолевало беспокойство, то теперь от роившихся в голове мыслей он чуть с ума не сошел. Допустим, он найдет Элдреда – и что он ему скажет? Что, оказывается, эта книга – библиографическая редкость и ее необходимо вернуть? Ложь, шитая белыми нитками. Или что в ней, по сведениям из надежного источника, содержатся важные рукописные пометки? Разумеется, Элдред предъявит книгу, из которой к тому времени уже вырвет лист с завещанием. Даже если удастся обнаружить место отрыва – скажем, на форзаце, – кто сможет разоблачить Элдреда, когда тот объявит (непременно объявит!), что тоже заметил рваный край и посетовал на варварское обращение с книгой? По всей видимости, погоня не сулила успеха. Единственный же вышеупомянутый шанс заключался в следующем. Книга покинула библиотеку в 10:30, но, возможно, не уехала с ближайшим поездом, который отправился в 11:20. И если повезет, Гарретт одновременно с ней прибудет на станцию и состряпает какую-нибудь историю, чтобы вынудить Элдреда расстаться с нею.

Когда он сошел на платформу, уже вечерело. Как на большинстве сельских полустанков, здесь было неправдоподобно тихо. Гарретт подождал, пока один или два пассажира, сошедших с поезда вместе с ним, удалятся, и спросил у станционного смотрителя, проживает ли где-то в окрестностях мистер Элдред.

– Да, и вроде бы совсем близко отсюда. Кстати, он собирался заехать за посылкой. Один раз сегодня уже приезжал, верно, Боб? – обратился он за подтверждением к носильщику.

– Верно, сэр, и говорил со мной так, будто я виноват, что его посылку не доставили с двухчасовым. Ну вот, теперь она у меня. – Носильщик приподнял прямоугольный пакет, взглянув на который Гарретт уверился: в нем заключено то самое, что в настоящее время занимало все его мысли. – Бретфилд, сэр? Знаю… отсюда всего мили три. А напрямик, через вон те три поля, еще на полмили короче. Смотрите-ка: никак мистер Элдред пожаловал!

К домику смотрителя подкатила одноколка, в которой сидели двое; одного из них Гарретт, оглянувшись (он успел пересечь небольшой станционный двор), сразу узнал. Тот факт, что Элдред сам правил лошадью, был на руку Гарретту: навряд ли хозяин тут же, на глазах у слуги, вскроет посылку. Однако Элдред наверняка постарается как можно быстрее добраться до дому, и, если Гарретт не настигнет его там в первые минуты после возвращения, пиши пропало! Значит, надо поторапливаться. И Гарретт побежал вперед. Путь напрямик лежал вдоль одной стороны условного треугольника, тогда как повозке нужно было проехать по двум сторонам; к тому же она несколько задержалась на станции, и Гарретт услыхал приближавшийся грохот колес, находясь уже на третьем из трех полей. Как ни ускорял он свой бег, повозка двигалась явно быстрее, и это приводило его в отчаяние. При такой разнице в скорости его опередят минут на десять, а десяти минут Элдреду с лихвой хватит, чтобы осуществить свою бесчестную затею.

И тут удача улыбнулась Гарретту. В неподвижной вечерней тишине слышен был каждый звук. Но никогда еще никакой звук не радовал его больше, чем тот, который он внезапно услыхал тогда, – звук замедлившей ход и остановившейся повозки. Ездоки обменялись короткими фразами, и копыта вновь застучали. Гарретт в волнении притаился возле перелаза и увидел, как мимо проехала одноколка – со слугой, но без Элдреда! Тот остался позади и дальше пошел пешком. Из-за высокой живой изгороди у перелаза на дорогу Гарретт наблюдал за его сухопарой фигурой. Вскоре Элдред поравнялся с ним, на ходу роясь в карманах (посылка торчала у него под мышкой), миновал перелаз… И вдруг у него из кармана что-то выпало в траву на обочине, почти бесшумно – Элдред ничего не заметил. Немного выждав, Гарретт вылез на дорогу и поднял… коробок спичек. Элдред стремительно шел вперед, нелепо взмахивая руками; о назначении этих резких, торопливых движений догадаться было сложно – мешала тень от нависших над дорогой деревьев. Однако, пока Гарретт крадучись преследовал его, стали появляться подсказки: тут обрывок бечевки, там клочок упаковочной бумаги – все то, что застряло в изгороди, не перелетев через нее, как рассчитывал Элдред.

Теперь Элдред шел намного медленнее. Насколько можно было разглядеть в потемках, он раскрыл книгу и начал листать страницы. Потом остановился, очевидно испытывая затруднения из-за недостатка света. Гарретт проскользнул в открытые ворота, но продолжал следить за мошенником. Подозрительно оглядевшись по сторонам, Элдред сел на ствол поваленного дерева у дороги и поднял раскрытую книгу к самым глазам. Внезапно он опустил ее на колени, все в том же раскрытом виде, и пошарил в карманах. Очевидно, поиски не дали результата и лишь привели его в раздражение. «Ага, дружок, сейчас тебе очень пригодились бы твои спички», – злорадно подумал Гарретт. Наконец Элдред приподнял книжный лист и потихоньку начал его вырывать. И тут случилось невероятное. Сперва на белый лист бумаги как будто упало и соскользнуло вниз что-то черное. Элдред вздрогнул и медленно обернулся, не ведая, что у него за спиной из тени поваленного дерева возникла темная форма небольшого размера, но с двумя простертыми вперед руками, словно бы обнимавшими неясную, густо-черную массу. Элдред уткнулся в нее лицом и по самую шею погрузился в загадочный сгусток тьмы. Несколько мгновений он яростно дергал руками и ногами, хотя не издал ни единого звука; потом замер. Рядом с ним никого не было. Элдред навзничь рухнул в траву позади древесного ствола. Книга отлетела на дорогу. Под впечатлением от чудовищной борьбы с таинственной силой Гарретт позабыл про свой праведный гнев и кинулся к жертве с криком «Помогите!». К его огромному облегчению, с такими же криками ему на подмогу поспешил работник, возвращавшийся с поля на противоположной стороне дороги. Вдвоем они приподняли Элдреда за плечи, но их усилия ни к чему не привели: тот был безнадежно мертв.

– Бедняга! – вздохнул Гарретт, когда они осторожно уложили его на землю. – Что приключилось с ним, как вы думаете?

– Я был всего в паре сотен ярдов, – ответил работник, – когда увидел, что сквайр Элдред сидит и читает книгу. Я бы сказал, у него случился припадок, иначе с чего бы он вдруг почернел лицом!

– Да, верно, – согласился Гарретт. – Вы никого не заметили рядом с ним? Не мог кто-то напасть на него?

– Нет, точно нет, не растворился же этот кто-то! Мы бы увидели его – не вы, так я.

– Вот и я так думаю. Что ж, надо сходить за помощью, вызвать доктора, сообщить в полицию… и, пожалуй, мне стоит передать им эту книгу на время разбирательства.

Для следствия случай был самоочевидным – как и то, что Гарретту придется задержаться в Бретфилде для дачи показаний. Медицинская экспертиза установила наличие мелких черных частиц на лице и во рту покойного, однако смерть наступила не от асфиксии, а от сердечного приступа, вызванного внезапным волнением. К делу приобщили злосчастную книгу – солидный том ин-кварто с текстом на иврите: явно не то издание, которое могло бы чересчур взволновать даже самого восприимчивого читателя.

– Мистер Гарретт, вы говорите, что покойный джентльмен за несколько секунд до приступа пытался, как вам показалось, вырвать лист из этой книги?

– Да, скорее всего форзацный.

– Действительно, правый форзац наполовину оторван. Тут от руки что-то написано на иврите. Не взглянете?

– Три имени написаны по-английски, сэр, как и дата. А ивритом я, к сожалению, не владею.

– Благодарю. Имена, судя по их расположению, напоминают подписи: Джон Рант, Уолтер Гибсон и Джеймс Фрост. Дата: двадцатое июля одна тысяча восемьсот семьдесят пятого года. Кто из присутствующих знает кого-нибудь из вышеперечисленных?

Находившийся в комнате настоятель местной церкви заявил, что фамилию Рант носил дядя покойного и что после дядиной смерти племянник унаследовал его состояние.

Когда священнослужителю показали запись в книге, он озадаченно покачал головой.

– Это совсем не тот иврит, которому меня обучали.

– Но иврит тем не менее, вы уверены?

– Что? Да… полагаю… Нет, сэр, простите, вы совершенно правы!.. То есть ваше сомнение вполне обоснованно. Разумеется, это… никакой не иврит. Это английский – и это завещание.

Через несколько минут все убедились, что перед ними и впрямь завещание доктора богословия Джона Ранта и что, согласно воле покойного, все его имущество должна была унаследовать миссис Мэри Симпсон. Стоит ли говорить, что, обнаружив сей документ, мистер Элдред, завладевший наследством дяди, мог прийти в болезненное возбуждение. Касательно надорванного форзаца коронер высказался в том духе, что любые предположения на этот счет бесполезны, ибо их невозможно ни доказать, ни опровергнуть.

Трактат Миддот коронер забрал для дальнейшего исследования. Мистер Гарретт в частном порядке изложил ему историю, связанную с этой книгой, и всю цепь событий, о которых он знал или догадывался.

На другой день Гарретт вернулся к работе. Путь к станции пролегал мимо того места, где накануне вечером разыгралась трагедия. Соблазн еще раз взглянуть на него был слишком велик, хотя при воспоминании о вчерашней сцене ему делалось жутко, несмотря на приветливое солнечное утро. Он боязливо зашел за поваленное дерево. На земле что-то темнело. Гарретт даже попятился, но темная масса не шелохнулась. Всмотревшись, он понял, что это густая черная шапка паутины, и, когда он осторожно поворошил ее концом трости, на траву выбежали огромные пауки.

Не нужно обладать богатым воображением, чтобы догадаться, каким образом Уильям Гарретт, младший сотрудник одной из крупных библиотек, достиг положения будущего владельца усадьбы Бретфилд-мэнор, где ныне безбедно живет его теща, миссис Мэри Симпсон.

Подброшенные руны

«15 апреля 190… года

Досточтимый сэр!

Совет… Ассоциации уполномочил меня возвратить Вам рукопись доклада на тему «Истина алхимии», который Вы любезно предложили зачитать на нашем предстоящем собрании, и проинформировать Вас, что он не считает возможным включить этот доклад в программу.

Искренне Ваш,

……………

секретарь Ассоциации».

«18 апреля

Досточтимый сэр!

С сожалением вынужден сообщить, что, будучи загружен делами, не имею возможности встретиться с Вами для обсуждения Вашего доклада. Равным образом наш устав не предусматривает процедуры обсуждения Вами этого вопроса с комитетом нашего Совета, которое Вы предложили провести. Позвольте заверить Вас в том, что представленная Вами рукопись была рассмотрена предельно внимательно и отклонена лишь после консультации с самым авторитетным в этой области специалистом. Едва ли есть смысл добавлять, что решение Совета никоим образом не обусловлено какими-либо личными мотивами.

Примите уверения… и прочее».

«20 апреля

Секретарь Ассоциации… со всем почтением уведомляет мистера Карсвелла, что не уполномочен сообщать ему сведения о лице или лицах, которым могла быть передана на рассмотрение рукопись его доклада, а также желает известить о том, что не обязуется далее поддерживать переписку на эту тему».

– И кто такой этот мистер Карсвелл? – полюбопытствовала у секретаря его жена, которая незадолго до того зашла к нему в кабинет и – возможно, несколько бесцеремонно – пробежала взглядом последнее из вышеприведенных писем, только что принесенное машинисткой.

– Ну, в данный момент, моя дорогая, мистер Карсвелл – это весьма рассерженный человек. Но, кроме этого, я мало о нем знаю – разве только то, что он довольно состоятелен, живет в Лаффордском аббатстве в Уорикшире, судя по всему, занимается алхимией и жаждет выговориться на эту тему перед членами нашей Ассоциации. Вот, пожалуй, и все – если не считать того, что в ближайшую неделю-другую мне бы не хотелось с ним встречаться. Ну а теперь, если ты готова, мы можем идти.

– Чем же ты так его рассердил?

– Обычное дело, дорогая, самое обычное: он прислал рукопись доклада, который хотел зачитать на ближайшем заседании, и мы передали ее на рассмотрение Эдварду Даннингу – едва ли не единственному в Англии человеку, разбирающемуся в подобных вещах. Даннинг сказал, что доклад совершенно безнадежен, и мы его отклонили. С тех пор Карсвелл забрасывает меня письмами. В последнем он потребовал назвать ему имя того, кто рецензировал его вздор; мой ответ ты видела. Но, ради бога, не говори никому об этом ни слова.

– Я и не собираюсь. Разве я когда-нибудь болтала о твоих делах? Однако я все же надеюсь, он никогда не узнает, что это был бедный мистер Даннинг.

– «Бедный»? Не понимаю, почему ты так его называешь; на самом деле он весьма счастливый человек, этот Даннинг. У него множество увлечений, уютный дом и уйма времени, которым он волен располагать, как пожелает.

– Я лишь имела в виду, что было бы весьма огорчительно, если бы тот человек узнал о нем и стал бы ему досаждать.

– О да! Конечно. Рискну предположить, что тогда он и вправду стал бы «бедным мистером Даннингом».

Супруги были приглашены на ланч к друзьям из Уорикшира, и жена секретаря решила во что бы то ни стало осторожно расспросить их о мистере Карсвелле. Однако хозяйка дома избавила ее от необходимости аккуратно подводить разговор к этой теме: едва они принялись за ланч, она произнесла, обращаясь к мужу:

– Я видела нашего «лаффордского аббата» нынче утром.

Хозяин присвистнул.

– Правда? Интересно, каким ветром его сюда занесло?

– Бог его знает; он как раз выходил из ворот Британского музея, когда я проезжала мимо.

Вполне естественно, что жена секретаря поинтересовалась, о настоящем ли аббате идет речь.

– О нет, моя дорогая: это просто наш сосед из Уорикшира, который несколько лет назад приобрел в собственность Лаффордское аббатство. На самом деле его зовут Карсвелл.

– Он ваш друг? – спросил секретарь, незаметно для хозяев подмигнув жене.

В ответ на него обрушился настоящий поток красноречия. На самом деле ничего, что свидетельствовало бы в пользу мистера Карсвелла, сказать было невозможно: его занятия были скрыты от посторонних глаз; у него в услужении состояли люди самого низшего разбора; он придумал себе новую религию и практиковал отвратительные обряды, о которых, впрочем, никто ничего не знал достоверно; он чрезвычайно легко обижался и никогда не прощал обид; у него была отталкивающая наружность (так утверждала хозяйка, меж тем как ее супруг вяло ей возражал); он ни разу в жизни никому не сделал добра, от него исходил один только вред.

– Дорогая, будь же к нему справедлива, – прервал хозяин монолог жены. – Ты, верно, забыла, какое развлечение он устроил для школьной детворы.

– Забудешь такое, как же! Впрочем, хорошо, что ты упомянул тот случай – он дает ясное представление об этом человеке. Вот послушайте, Флоренс. В первую зиму, которую он встретил в Лаффорде, наш замечательный сосед написал священнику своего прихода (мы не его прихожане, но очень хорошо его знаем) письмо с предложением устроить для школьников показ картинок посредством волшебного фонаря. Он заявил, что у него есть новые образцы, которые, как ему кажется, вызовут у детей интерес. Священник был несколько озадачен, поскольку прежде мистер Карсвелл определенно не жаловал детвору – сетовал на ее вторжения в его усадьбу и прочие подобные шалости. Тем не менее согласие было дано, и в назначенный вечер наш друг отправился самолично взглянуть на представление и удостовериться, что все идет как должно. По его словам, он никогда не испытывал такой благодарности небесам, какую ощутил в тот день оттого, что на показе не присутствовали его собственные дети – они в это время были на детском празднике, который мы устроили у себя в доме. Потому как мистер Карсвелл, несомненно, затеял все это лишь для того, чтобы перепугать деревенских ребятишек до смерти, и я уверена, что, если бы ему позволили продолжать, он добился бы своей цели. Начал он со сравнительно безобидных вещей – картинок, иллюстрирующих сказку о Красной Шапочке, – но даже на них, как утверждает мистер Фаррер, волк оказался таким отвратительным, что нескольких малышей пришлось увести. Священник говорит также, что мистер Карсвелл, рассказывая эту сказку, издал звук, который напоминал отдаленный волчий вой и ужаснее которого мистеру Фарреру в жизни не доводилось слышать. Все изображения были сделаны в высшей степени искусно и отличались необыкновенным правдоподобием; священник понятия не имеет, где Карсвелл их раздобыл или как сумел изготовить. Меж тем представление продолжалось, истории становились все страшнее, дети, зачарованные зрелищем, притихли. И наконец их взорам предстала серия картинок, изображавших маленького мальчика, который вечерней порой шел через принадлежащий Карсвеллу Лаффордский парк. Любой ребенок в комнате мог без труда узнать это место. Так вот, мальчика преследовало – сперва хоронясь за деревьями, но постепенно становясь все более видимым – некое ужасное прыгающее существо в белом одеянии; в конце концов это существо настигало несчастного и то ли разрывало его на части, то ли расправлялось с ним каким-то другим способом. Мистер Фаррер сказал, что именно этому зрелищу он обязан самым жутким из когда-либо снившихся ему кошмаров, и трудно даже представить, как оно могло подействовать на детей. Конечно, это было уже чересчур, о чем он и заявил в крайне резких выражениях мистеру Карсвеллу, добавив, что не позволит ему продолжать. На что тот ответил: «А, так вы полагаете, что пора завершать наше маленькое представление и отправлять детишек домой, по кроваткам? Очень хорошо». И затем – вы только вообразите – он вставил в волшебный фонарь еще одну пластинку, и на экране появилось огромное скопление змей, сороконожек и омерзительных крылатых тварей; вдобавок ему удалось, посредством каких-то уловок, создать впечатление, будто эти гады выбрались из картинки и расползаются среди зрителей, и сопроводить все это каким-то сухим шелестом, который едва не свел детей с ума и, конечно, заставил их вскочить со своих мест. Выбираясь из комнаты, многие заработали себе синяки и набили шишки, и навряд ли хоть один ребенок в ту ночь заснул. Случившееся вызвало в деревне ужасный переполох. Матери, разумеется, возложили львиную долю вины на бедного мистера Фаррера, а отцы, наверное, перебили бы все стекла в окнах аббатства, если бы сумели проникнуть за его ворота. Вот что представляет собой мистер Карсвелл, наш «лаффордский аббат»; из этого, моя дорогая, вы сами можете заключить, сильно ли мы жаждем общения с ним.

– Да, я полагаю, у него несомненно есть преступные задатки, у этого Карсвелла, – заметил хозяин. – Не завидую участи того, кого он сочтет своим недругом.

– Не тот ли это человек – или я путаю его с кем-то другим, – вступил в разговор секретарь, который уже несколько минут озабоченно хмурился, словно пытаясь что-то вспомнить, – не тот ли это человек, что в свое время выпустил в свет «Историю колдовства»? Лет десять назад, если не больше?

– Он самый. Вы помните, какие отзывы снискал этот труд?

– Конечно помню, и, что не менее важно, я знавал автора самого язвительного из них. Да и вы должны помнить Джона Харрингтона – он учился в Сент-Джонс-колледже в одно время с нами.

– Да, в самом деле, я отлично его помню, хотя после окончания университета, кажется, не имел о нем никаких известий, до тех пор пока не наткнулся на отчет о расследовании по его делу.

– О расследовании? – переспросила одна из дам. – А что с ним случилось?

– Ну, случилось так, что он упал с дерева и сломал себе шею. Но что побудило его туда забраться, так и осталось загадкой. Довольно-таки темная история, надо сказать. Человек, не наделенный атлетическим сложением и, насколько нам известно, не склонный к эксцентрике, возвращается поздним вечером домой по проселочной дороге, на которой нет никаких бродяг, которая пролегает через места, где его хорошо знают и любят, – и вдруг ни с того ни с сего бросается бежать как безумный, теряет шляпу и трость и в довершение всего карабкается на дерево, составляющее часть живой изгороди, куда залезть не так-то просто. Сухая ветка не выдерживает его веса, он падает, и утром его находят лежащим на земле со сломанной шеей и с выражением неописуемого ужаса на лице. Разумеется, совершенно ясно, что за ним гнались; поговаривали об одичавших собаках, о хищных животных, сбежавших из зверинца, но дальше предположений дело не пошло. Случилось это в восемьдесят девятом году, и с тех пор его брат Генри (которого вы, возможно, не знали в Кембридже, а я знал так же хорошо, как самого Джона) пытается найти объяснение случившемуся. Он, конечно, утверждает, что здесь имел место злой умысел, но мне трудно понять, каким образом он мог быть претворен в жизнь.

Прошло некоторое время, и разговор вернулся к «Истории колдовства».

– А вы в нее когда-нибудь заглядывали? – полюбопытствовал хозяин дома.

– Не только заглядывал, но даже прочел целиком, – ответил секретарь.

– И что же, она и вправду так плоха, как утверждали рецензенты?

– В том, что касается стиля и построения, совершенно безнадежна и вполне заслуживает тех уничижительных отзывов, которых удостоилась. Но, кроме того, это зловещая книга. Этот человек верил в каждое написанное им слово, и думаю, я не сильно ошибусь, предположив, что действенность большинства своих рецептов он проверил на практике.

– Ну, что до меня, то я помню лишь отзыв Харрингтона и должен признаться, что, будь я автором книги, подобная отповедь отбила бы у меня всякое желание вновь браться за перо. После такого я бы ни за что не осмелился вновь поднять голову.

– В данном случае результат оказался иным. Но постойте, уже половина четвертого; я вынужден проститься.

По дороге домой жена секретаря сказала:

– Надеюсь, этот ужасный человек все же не узнает, что мистер Даннинг причастен к отклонению его рукописи.

– Думаю, это маловероятно, – ответил секретарь. – Сам Даннинг не станет об этом распространяться, поскольку такие вопросы считаются конфиденциальными, да и мы этого делать не будем – по той же самой причине. Догадаться Карсвелл не сможет, ведь Даннинг не публиковал никаких работ по теме, которой посвящен этот злополучный доклад. Единственная опасность заключается в том, что Карсвелл надумает поинтересоваться у сотрудников Британского музея, кто из читателей имеет обыкновение заказывать алхимические кодексы: я ведь не могу запретить им упоминать имя Даннинга, верно? Это лишь подстегнуло бы их все немедленно ему рассказать. Но будем надеяться, что подобного не случится.

Мистер Карсвелл, однако, оказался проницательным человеком.

Все вышеизложенное – своего рода пролог истории. Как-то вечером в конце той же недели мистер Эдвард Даннинг возвращался после своих научных занятий из Британского музея в уютный пригородный дом, где жил один, опекаемый двумя прилежными служанками, которые состояли при нем уже долгое время. К описанию мистера Даннинга, которое мы слышали прежде, нам добавить нечего, а посему последуем за ним в его спокойном возвращении домой.

Станция, на которую мистера Даннинга доставлял поезд, находилась в паре миль от его дома; он преодолевал это расстояние на пригородном трамвае и затем пешком – от конечной остановки до его парадной двери было около трехсот ярдов. В этот день он вдоволь начитался еще до того, как сел в вагон, да и скудное освещение в трамвае располагало разве что к разглядыванию объявлений на оконных стеклах рядом со своим местом. Вполне естественно, что объявления, расклеенные на этом трамвайном маршруте, ему приходилось изучать довольно часто, и, если не считать блестящего и убедительного диалога между мистером Лэмплоу и знаменитым Кингз-колледжем по поводу антипиретической соли, ни одно из них не способно было увлечь его воображение. Впрочем, не совсем так: на сей раз мистер Даннинг заметил в самом дальнем углу вагона одно объявление, которое, насколько он помнил, ему прежде не доводилось видеть. Со своего места он не мог разобрать ничего из написанного синими буквами на желтом поле – ничего, кроме имени Джона Харрингтона и ряда цифр, похоже составлявших дату. Возможно, это и не заслуживало внимания, однако, когда вагон несколько опустел, любопытство все же побудило мистера Даннинга перебраться на то место, откуда текст был различим целиком. Его старания оказались до известной степени вознаграждены – объявление и впрямь было необычным. В нем говорилось: «В память о мистере Джоне Харрингтоне, ч. о. а., „Лавры“, Эшбрук, скончавшемся 18 сентября 1889 года после трехмесячной отсрочки».

Вагон остановился. Мистер Даннинг продолжал разглядывать синие буквы на желтом фоне, и лишь оклик кондуктора заставил его вернуться к действительности.

– Прошу простить меня, – сказал он. – Я изучал вот это объявление – оно в высшей степени странное, вы не находите?

Кондуктор медленно прочитал надпись.

– Надо же, – произнес он, – никогда не видел его прежде. Какое-то чудачество, иначе не скажешь. Кто-то дурака валяет, вот что я думаю.

Он достал тряпку, поплевал на нее и потер стекло – сперва изнутри, а затем, выйдя из вагона, и снаружи.

– Нет, – констатировал он по возвращении, – оно не просто наклеено. Сдается мне, оно находится внутри стекла, то есть в самом веществе, как вы бы сказали. А вам так не кажется, сэр?

Мистер Даннинг исследовал надпись, поскреб стекло пальцем в перчатке и вынужден был согласиться с собеседником.

– Кто отвечает за размещение объявлений в вагоне? – спросил он. – Мне бы хотелось, чтобы вы выяснили, как появилась здесь эта надпись. А текст ее я, с вашего разрешения, перепишу.

В этот момент до них донесся голос вагоновожатого:

– Пошевеливайся, Джордж, время поджимает!

– Ладно, ладно, – ответил кондуктор. – Здесь тоже кое-что зажато, прямо в стекле. Иди-ка глянь.

– Ну, что тут у тебя в стекле? – спросил вагоновожатый, подойдя к ним. – Ну и кто такой этот Харрингтон? О чем вообще речь?

– Я как раз поинтересовался, кто отвечает за размещение объявлений в вагонах, и сказал, что было бы неплохо разузнать, как попало сюда это, – пояснил Даннинг.

– Ну, сэр, это все делается в конторе компании; думаю, этим ведает мистер Тиммз. Вечером, как закончим смену, я порасспрошу его и, возможно, завтра смогу что-то вам рассказать, если опять поедете этой дорогой.

Больше ничего примечательного в тот вечер не произошло. Мистер Даннинг лишь дал себе труд выяснить месторасположение Эшбрука и установил, что тот находится в Уорикшире.

На следующий день он вновь отправился в город. В утренний час в вагоне (а это оказался тот самый вагон) было так людно, что Даннингу не удалось перемолвиться с кондуктором ни единым словом; он смог лишь убедиться, что объявление, так заинтересовавшее его накануне вечером, кем-то убрано. Конец дня добавил происходящему загадочности. Даннинг опоздал на трамвай или же просто решил прогуляться до дому пешком, но в довольно поздний час, когда он работал у себя в кабинете, одна из служанок пришла сообщить, что два человека из трамвайного депо хотят во что бы то ни стало переговорить с ним. Он сразу вспомнил про объявление, о котором, по его собственным словам, почти успел позабыть. Пригласив визитеров в кабинет (ими оказались кондуктор и вагоновожатый) и предложив им напитки, он поинтересовался, что сказал по поводу объявления мистер Тиммз.

– Из-за этого-то мы и решились прийти к вам, сэр, – сказал кондуктор. – Мистер Тиммз, услыхав про надпись, крепко выбранил Уильяма. Он говорит, что никто подобного объявления не давал, не заказывал, не оплачивал и не вывешивал, и вообще его там быть не могло, а мы только дурака валяем, отнимая у него время. Ну, говорю я, коли так, то все, о чем я прошу вас, мистер Тиммз, это сходить и взглянуть на него собственными глазами. И конечно, если его там нет (продолжаю я), тогда вы можете называть меня как вам угодно. Хорошо, говорит он, я схожу. И мы не мешкая отправились в вагон. А теперь скажите мне, сэр, разве не было то объявленье, как мы их называем, с именем Харрингтона синими буквами на желтом стекле, видно яснее ясного и – как я тогда сказал, а вы со мной согласились – помещено внутрь стекла? Если помните, я еще пытался стереть его своей тряпкой.

– Будьте уверены, я помню совершенно отчетливо. Хорошо, ну и что же дальше?

– По мне, так не очень-то хорошо. А дальше мистер Тиммз заходит в вагон с фонарем – нет, не так, он велел Уильяму держать зажженный фонарь снаружи. Ну, говорит, и где ваше драгоценное объявление, о котором вы мне уши прожужжали? Вот оно, мистер Тиммз, говорю я и кладу руку на то место, где оно должно быть. – Сказав это, кондуктор умолк.

– И, – заговорил мистер Даннинг, – полагаю, оно исчезло. Стекло оказалось разбито?

– Разбито? Нет. Не знаю, поверите вы мне или нет, но от тех синих букв на стекле не осталось и следа – не больше, чем на… ну, да что говорить. В жизни не видел ничего подобного. Пусть Уильям скажет, если… но, повторяю, чего ради я стал бы выдумывать?

– А что сказал мистер Тиммз?

– Да именно то, что я сам позволил ему сказать в такой ситуации: обозвал нас обоих на разные лады, и не думаю, что его стоит за это сильно винить. Но мы – Уильям и я – вот о чем подумали: мы ведь видели, как вы переписали себе что-то из того объявления – ну из той надписи…

– Именно так, и эта запись сейчас у меня. Вы хотите, чтобы я лично поговорил с мистером Тиммзом и показал написанное ему? Вы ведь за этим ко мне пришли?

– Ну а я что говорил? – сказал Уильям, обращаясь к своему товарищу. – Нужно иметь дело с джентльменом, если можешь отыскать такового, вот что я скажу. Небось теперь, Джордж, ты признаешь, что я не напрасно потащил тебя на ночь глядя в такую даль?

– Ладно, ладно, Уильям, не делай вид, будто ты меня силком сюда приволок. Я ведь вел себя смирно, правда? Тем не менее нам не следовало отнимать у вас столько времени, сэр; и все же мы были бы вам ужасно признательны, если бы вы смогли заглянуть поутру в нашу контору и рассказать мистеру Тиммзу о том, что видели собственными глазами. Понимаете, нас беспокоит не то, что он обзывал нас так и этак; но если в конторе решат, что нам мерещится то, чего нет, то, слово за слово – и где мы окажемся через год?.. Ну, вы понимаете, о чем я.

И, продолжая на ходу строить предположения, Джордж, подталкиваемый Уильямом, покинул кабинет.

Недоверие мистера Тиммза (который был шапочно знаком с мистером Даннингом и прежде) было значительно поколеблено на следующий день благодаря тому, что посетитель ему рассказал и продемонстрировал; и никаких пометок, неблагоприятных для репутации Уильяма и Джорджа, напротив их имен в документах компании не появилось. Однако и объяснения случаю в трамвае тоже не было.

Днем позже произошло еще одно событие, которое только усилило интерес мистера Даннинга к этому делу. Направляясь из своего клуба к железнодорожной станции, он заметил чуть впереди человека с пачкой листовок наподобие тех, что раздают прохожим агенты торговых фирм. Этот агент, впрочем, выбрал для своей рекламной акции не слишком оживленную улицу: пока мистер Даннинг не поравнялся с ним, распространителю листовок не удалось заинтересовать своей информацией ни одного человека. Листок оказался в руке у Даннинга, когда он проходил мимо, при этом незнакомец невзначай коснулся его руки, заставив его слегка вздрогнуть. Рука, вручившая листовку, была неестественно горячей и грубой. Даннинг мельком глянул на распространителя, но зрительный образ, оставшийся у него в памяти, оказался настолько смутным, что, как ни пытался он впоследствии мысленно восстановить его, все было тщетно. Не замедляя шага, он на ходу окинул взглядом бумагу. Она была голубого цвета, и ему в глаза бросилась фамилия Харрингтон, напечатанная крупными прописными буквами. Мистер Даннинг остановился, пораженный, и принялся искать очки. В следующее мгновение какой-то человек, быстро проходивший мимо, вырвал бумагу у него из рук и бесследно исчез. Даннинг пробежал чуть назад, но не обнаружил ни прохожего, схватившего листок, ни распространителя.

На следующий день мистер Даннинг, пребывая в несколько задумчивом настроении, вошел в Отдел редких рукописей Британского музея и заполнил требования на Харли 3586 и некоторые другие тома. Спустя непродолжительное время, получив заказанные манускрипты, он водрузил фолиант, с которого хотел начать чтение, на стол, и вдруг ему показалось, что у него за спиной кто-то произнес шепотом его имя. Мистер Даннинг поспешно обернулся, ненароком смахнув со стола свою папку с бумагой для записей, но не увидел никого из знакомых, кроме смотрителя отдела, который приветственно кивнул ему, и принялся собирать рассыпавшиеся по полу листки. Решив, что подобрал все, он вернулся на место и уже намеревался приступить к работе, когда дородный джентльмен (который сидел позади него и теперь, судя по всему, приготовился уходить) сказал, тронув мистера Даннинга за плечо: «Позвольте отдать это вам. Мне кажется, это ваше», – после чего вручил ему утерянный бумажный листок.

– Да, это мое, благодарю вас, – ответил мистер Даннинг, и в следующий миг любезный незнакомец покинул помещение.

По завершении намеченных на этот день дел мистеру Даннингу довелось разговориться с дежурным сотрудником отдела, и он, пользуясь случаем, поинтересовался, как зовут того полного джентльмена.

– О, его фамилия Карсвелл, – ответил сотрудник. – Неделю назад он просил меня назвать ему имена самых крупных знатоков в области алхимии, и я, конечно, указал на вас как на единственного в стране специалиста по этому предмету. Я узнаю, когда его можно будет застать здесь; уверен, он обрадуется знакомству с вами.

– Ради бога, даже не думайте об этом! – воскликнул мистер Даннинг. – Я всячески стараюсь избежать встречи с ним.

– Что ж, хорошо, – пожал плечами дежурный. – Он нечасто сюда приходит; смею предположить, что вы навряд ли с ним столкнетесь.

В тот день, возвращаясь домой, мистер Даннинг не раз мысленно признавался себе, что перспектива провести вечер в уединении не вселяет в его душу привычной радости. Ему казалось, будто между ним и окружающими людьми пролегло нечто неосязаемое и трудноуловимое – и властно заявило свои права на него. В поезде и в трамвае ему хотелось сесть поближе к соседям-пассажирам, но таковых, как нарочно, и в том и в другом вагоне оказалось крайне мало. Кондуктор Джордж выглядел задумчивым, как будто с головой ушел в подсчет численности пассажиров. Добравшись до дому, мистер Даннинг увидел доктора Уотсона, своего врача, который ожидал его у порога.

– Весьма сожалею, Даннинг, что вынужден был нарушить ваш домашний распорядок. Обе ваши служанки hors de combat[41]. По правде говоря, мне пришлось отправить их в больницу.

– Господи! Что случилось?

– Напоминает отравление трупным ядом. Сами вы, как я вижу, не пострадали, иначе не смогли бы так вот разгуливать. Но я думаю, они поправятся.

– Боже правый! У вас есть какие-нибудь предположения, почему это произошло?

– Ну, они говорят, что купили на обед устриц у какого-то разносчика. Это странно. Я навел справки: ни к кому из ваших соседей по улице никакой разносчик не заходил. Я не мог сообщить вам… некоторое время ваших служанок при вас не будет. Как бы то ни было, приходите ко мне на ужин нынче вечером, и мы обсудим, что делать дальше. В восемь часов. И не тревожьтесь без нужды.

Вечера в одиночестве, таким образом, удалось избежать – правда, ценой весьма печальных обстоятельств и вызванных ими бытовых неудобств. Мистер Даннинг довольно приятно провел время в обществе доктора (сравнительно недавно поселившегося в этих местах) и вернулся в свой опустевший дом около половины двенадцатого. Наступившую вскоре ночь он едва ли вспоминал по прошествии времени с удовольствием. Погасив свет, Даннинг лежал в постели и прикидывал, достаточно ли рано придет утром поденщица, чтобы согреть к его пробуждению воды, как вдруг услышал звук, который не мог не узнать: открылась дверь его рабочего кабинета. Никаких шагов из коридора за этим не последовало, однако донесшийся до него звук был, несомненно, недобрым знаком – Даннинг отлично помнил, что вечером, убрав бумаги в ящик стола и выйдя из кабинета, закрыл за собой дверь. Скорее стыд, чем храбрость, заставил его выскользнуть в ночной рубашке в коридор и, перегнувшись через перила лестницы, вслушаться в тишину. Нигде не было видно ни единого проблеска света, ничто не нарушало тишины, лишь его голени на мгновение овеял поток теплого, даже горячего воздуха. Мистер Даннинг вернулся в спальню и решил запереть дверь изнутри. Неприятности, однако, еще не закончились. То ли местная электрокомпания, решив, что ее услуги в ночное время не нужны, отключила свет в целях экономии, то ли что-то случилось со счетчиком, но только электричества в доме не было. Даннинг ощутил вполне естественное в этой ситуации желание отыскать спички и выяснить, который час и как долго ему еще придется терпеть неудобство. С этим намерением он запустил руку в хорошо знакомый укромный уголок под подушкой, но вместо часов наткнулся на то, что, как он уверяет, было зубастым ртом, поросшим волосами и ничуть не похожим на человеческий. Едва ли есть смысл гадать, что он в этот момент сказал или сделал; известно только, что, сам не понимая как, он оказался в соседней комнате возле запертой изнутри двери, к которой настороженно припал ухом. Там он и провел остаток самой несчастной в его жизни ночи, ежесекундно ожидая уловить движение за дверью; однако больше ничего не случилось.

Утром, то и дело вздрагивая и вслушиваясь в тишину, он вернулся в спальню. Дверь, к счастью, была распахнута настежь, а жалюзи подняты (поскольку накануне служанки покинули дом еще до наступления темноты). Одним словом, ничто не говорило о том, что в комнате кто-то побывал. Часы мистера Даннинга также находились на своем обычном месте; все пребывало в полном порядке – кроме разве что дверцы платяного шкафа, как всегда немного приоткрытой. С черного хода раздался звонок, который возвестил о приходе поденщицы, нанятой днем раньше; с ее появлением мистер Даннинг достаточно осмелел, чтобы перенести свои поиски в другие уголки дома. Но и там его разыскания не увенчались каким-либо успехом.

Начавшийся подобным образом день и продолжился довольно уныло. Отправиться в музей мистер Даннинг не решился: вопреки уверению дежурного, Карсвелл мог в любой момент там появиться, а Даннинг не чувствовал в себе сил противостоять враждебно настроенному незнакомцу. Собственный дом сделался ему ненавистен, однако и злоупотреблять гостеприимством доктора было неловко. Он несколько приободрился, когда, дозвонившись до больницы и справившись о самочувствии горничной и экономки, услышал обнадеживающий ответ. Близилось время ланча, и Даннинг отправился в клуб, где нашелся еще один повод для радости: он повстречался там с секретарем вышеупомянутой Ассоциации. За ланчем он рассказал своему другу о поразившем его домоуправительниц недуге, однако не решился поведать о том, что сильнее всего тяготило его душу.

– Как это печально, мой бедный дорогой друг! – воскликнул секретарь. – Послушайте: мы с женой живем совершенно одни; вам следует на некоторое время поселиться у нас. И не возражайте: сегодня же днем присылайте свои вещи!

Даннинг не нашел в себе сил воспротивиться этой идее: по правде говоря, его, что ни час, все сильнее терзали мысли о том, что принесет ему ближайшая ночь. Он был почти счастлив, когда, охваченный нетерпением, возвращался домой собирать вещи.

Друзья, к которым мистер Даннинг вскоре прибыл, как следует присмотревшись к нему, поразились его удрученному виду и, как могли, постарались поднять ему настроение – надо сказать, не без успеха. Однако позднее, когда мужчины курили вдвоем, лицо Даннинга вновь омрачилось. Неожиданно он произнес:

– Гэйтон, мне кажется, тот алхимик знает, что его доклад отклонен по моей рекомендации.

Секретарь присвистнул.

– Почему вы так думаете? – спросил он.

Даннинг пересказал ему свой разговор с сотрудником музея, и Гэйтон вынужден был признать, что догадка друга, по всей видимости, верна.

– Не то чтобы я был сильно обеспокоен, – продолжал Даннинг, – но, доведись нам встретиться, могут быть неприятности. Как мне кажется, он довольно вздорный субъект.

Разговор вновь прервался; лицо и весь облик Даннинга выдавали все возрастающее отчаяние; проникшись участием к другу, Гэйтон в конце концов собрался с духом и спросил напрямик, не гнетет ли его что-то серьезное. Даннинг в ответ издал возглас облегчения.

– Я тщетно пытался прогнать от себя эти мысли, – сказал он. – Вам что-нибудь известно о человеке по имени Джон Харрингтон?

Гэйтон был так поражен услышанным, что вместо ответа лишь поинтересовался, почему Даннинг об этом спрашивает. И тот поведал секретарю всю историю своих злоключений – обо всем, что произошло с ним в трамвае, в его собственном доме и на улице, о тревоге, которая охватила его и никак не хотела исчезать, – и под конец повторил свой вопрос. Гэйтон не знал, что ответить другу. Вероятно, стоило бы рассказать ему о том, как умер Харрингтон; вот только находившийся в нервическом состоянии Даннинг едва ли был подходящим слушателем для такого рассказа, да и вертевшийся в голове вопрос, не является ли Карсвелл звеном, связующим оба случая, никак не способствовал принятию решения. Человеку науки было нелегко допустить подобное; впрочем, термин «гипнотическое внушение» мог смягчить ситуацию. В конце концов секретарь решил, что пока следует ответить на вопрос Даннинга осторожно и нынче же вечером обсудить эту тему с женой. Поэтому он сказал, что знавал Харрингтона в Кембридже, что, кажется, тот внезапно умер в 1889 году, и добавил к этому некоторые подробности касательно самого Харрингтона и опубликованных им работ. Несколько позже он переговорил обо всем этом с миссис Гэйтон, и она, как и предвидел супруг, незамедлительно сделала вывод, к которому он склонялся и сам. Именно она напомнила мужу о Генри Харрингтоне, брате покойного Джона, и посоветовала связаться с ним через друзей, у которых им недавно довелось побывать в гостях.

– Он, должно быть, неисправимый чудак, – возразил ей Гэйтон.

– Это можно выяснить у Беннетов, они хорошо его знают, – ответила миссис Гэйтон и на следующий же день встретилась с упомянутой четой.

Вряд ли имеет смысл излагать дальнейшие подробности знакомства Даннинга с Генри Харрингтоном. Зато нельзя обойти вниманием состоявшуюся между ними беседу. Даннинг рассказал Харрингтону, каким странным образом ему стало известно имя покойного, а также поведал о череде более поздних событий из собственной жизни. Потом он спросил, не мог бы Харрингтон, в свою очередь, припомнить обстоятельства, при которых умер его брат. Нетрудно представить себе, насколько собеседник Даннинга был удивлен услышанным; тем не менее он с готовностью ответил на вопрос.

– В течение нескольких недель, предшествовавших трагедии (хотя и не перед самым концом), Джон, несомненно, временами пребывал в очень странном состоянии, – сказал он. – Тому есть ряд подтверждений, главное из которых заключается в том, что ему казалось, будто его кто-то преследует. Несомненно, он был впечатлительным человеком, но подобных навязчивых идей за ним прежде не замечалось. Я никак не могу отделаться от мысли, что случившееся с ним стало следствием чьей-то злой воли, а ваш рассказ о собственных злоключениях живо напомнил мне о моем брате. Как вы думаете, здесь может существовать какая-то связь?

– У меня есть только одно смутное предположение. Я слышал, что ваш брат незадолго до смерти опубликовал весьма нелицеприятный отзыв об одной книге, а мне совсем недавно довелось перейти дорогу тому самому человеку, который ее написал, и здорово его этим обидеть.

– Только не говорите, что его фамилия Карсвелл!

– Почему же? Именно о нем и идет речь.

Генри Харрингтон откинулся на спинку кресла.

– Тогда, на мой взгляд, все очевидно. Теперь я должен объяснить подробнее. Разговаривая с братом, я убедился, что он, сам того не желая, начал видеть в Карсвелле источник своих несчастий. Расскажу вам кое о чем, что, по-моему, имеет отношение к делу. Мой брат очень любил музыку и часто посещал концерты, проходящие в городе. Как-то раз, месяца за три до смерти, вернувшись с одного такого концерта, он показал мне программку – обзорную программку: он всегда их сохранял. «На этот раз я едва без нее не остался, – сказал он. – Вероятно, свой экземпляр я выронил. Во всяком случае, я искал ее под креслом, в карманах и в разных других местах, и в итоге мой сосед предложил мне свою, сказав, что она ему больше не нужна; почти сразу после этого он ушел. Кто это был, я не знаю: такой полноватый, чисто выбритый человек. Мне было бы жаль лишиться программки: конечно, я мог бы купить еще одну, но эта-то досталась мне даром». Впоследствии он признался мне, что по пути в гостиницу и в продолжение ночи чувствовал себя крайне неуютно. Вспоминая это теперь, я мысленно связываю те события в единую нить. Некоторое время спустя он разбирал свои программки, раскладывая их по порядку, чтобы затем переплести, и на первой странице той, которую обронил в театре (и на которую я тогда, признаться, едва глянул), обнаружил полоску бумаги с какими-то странными письменами; выведенные чрезвычайно аккуратно красными и черными чернилами, эти буквы более всего напомнили мне руническое письмо. «О! – воскликнул он. – Должно быть, это принадлежит моему полноватому соседу. Судя по ее виду, эта запись важная и ее следует вернуть владельцу; возможно, она откуда-то скопирована и определенно стоила кому-то немалого труда. Как бы мне узнать его адрес?» Коротко посовещавшись, мы решили, что не стоит давать объявление о находке – лучше поискать того человека на очередном концерте, куда мой брат в скором времени собирался. Было это в холодный, ветреный летний вечер; мы вдвоем сидели возле камина, а пресловутая находка лежала поверх книжного переплета. Полагаю, ветер приоткрыл дверь, хотя сам я этого не видел; так или иначе, поток теплого воздуха внезапно прошел между нами, подхватил бумажную полоску с надписью и направил ее прямиком в огонь; легкая и тонкая, она ярко вспыхнула и пепельным лепестком улетела в дымоход. «Ну вот, – сказал я, – теперь ты не сможешь ее вернуть». С минуту он молчал, потом раздраженно бросил: «Сам знаю, что не смогу; но зачем без конца это повторять?» Я возразил ему, заметив, что упомянул о потере всего один раз. «Всего четыре раза, ты хотел сказать», – произнес он и умолк. Это происшествие запомнилось мне необычайно ясно – уже не знаю, по какой причине.

Теперь перехожу к самому главному. Не знаю, случалось ли вам заглядывать в книгу Карсвелла, которую рецензировал мой несчастный брат, но подозреваю, что нет. А вот мне доводилось читать ее, причем как до, так и после кончины брата. В первый раз мы потешались над ней вместе с Джоном. Там нет даже намека на какой бы то ни было стиль – незавершенные периоды и всевозможные ошибки, от которых любому выпускнику Оксфорда сделалось бы дурно. Кроме того, автор безоговорочно верит во все, о чем пишет: классические мифы и истории из «Золотой легенды» перемешаны у него с документальными рассказами про обычаи современных дикарей; все это, несомненно, заслуживает серьезного отношения, но только надо уметь это использовать – а он, увы, не умеет: он, похоже, не видит разницы между «Золотой легендой» и «Золотой ветвью» и верит им обеим; одним словом, жалкое зрелище. Так вот, уже после того как с братом произошло несчастье, мне довелось перечитать эту книгу. Она, разумеется, не стала лучше, но на сей раз открылась мне в каком-то ином свете. Я, как вы уже знаете, подозревал, что Карсвелл питал враждебные чувства к моему брату и даже был в известной мере повинен в случившемся; и теперь эта книга показалась мне в высшей степени зловещим произведением. Особенно поразила меня одна глава, где он говорит о «подброшенных рунах», с помощью которых можно привязывать к себе людей или, напротив, убирать их со своего пути (главным образом последнее); то, как об этом сказано, заставляет думать, что автор рассуждал о подобных заклятиях исходя из собственного реального опыта. Сейчас не время вдаваться в детали, но в результате своих размышлений я совершенно уверился, что тем любезным человеком на концерте был Карсвелл. Я подозреваю – даже более чем подозреваю, – что сгоревшая бумажка имела важное значение, и мне верится, что, сумей мой брат вернуть ее, он, возможно, был бы сейчас жив. И потому хочу спросить: не случалось ли с вами чего-то похожего на то, что рассказал я?

В ответ Даннинг поведал о происшествии в Отделе рукописей Британского музея.

– Так, значит, он и вправду передал вам какие-то бумаги? Вы их рассмотрели? Нет? Тогда, с вашего позволения, нам необходимо взглянуть на них тотчас же, и притом очень внимательно.

Они отправились в дом Даннинга, по-прежнему пустовавший; обе служанки были еще слишком слабы, чтобы вновь приступить к исполнению своих обязанностей. Папка для бумаг лежала на письменном столе, постепенно покрываясь пылью. Внутри обнаружилась пачка листков небольшого формата, которые Даннинг использовал для беглых заметок; он вынул их и принялся перебирать, и вдруг от одного из листков отделилась легкая тонкая бумажная полоска, с удивительной быстротой заскользившая по кабинету. Окно было открыто, но Харрингтон захлопнул его как раз вовремя, чтобы не дать бумажке выпорхнуть наружу, и сумел схватить ее на лету.

– Так я и думал, – произнес он. – Эта штука, может статься, того же рода, что и полученная моим братом. Отныне вам следует соблюдать осторожность, Даннинг. Это может иметь для вас очень серьезные последствия.

Затем они долго совещались. Тщательное исследование найденной бумажки подтвердило правоту слов Харрингтона: начертанные на ней знаки более всего походили на руны, однако расшифровке не поддавались; ни Даннинг, ни Харрингтон не решились скопировать эти знаки – из опасения придать сил злой воле, которая могла в них таиться. Немного забегая вперед, заметим, что это необычное послание или поручение так и осталось непрочтенным. Однако ни Даннинг, ни Харрингтон не сомневались, что обнаруженный ими документ обладает способностью окружать своих владельцев крайне нежелательными спутниками. Оба они были убеждены, что его нужно вернуть туда, откуда он появился, причем для большей уверенности в успехе необходимо сделать это собственноручно; последнее предполагало немалую изобретательность, ибо Карсвелл знал Даннинга в лицо, и тому требовалось по крайней мере сбрить бороду, чтобы как-то изменить внешность. Но что, если удар будет нанесен раньше? Харрингтон заявил, что они сумеют рассчитать время. Он знал дату концерта, на котором его брату была вручена «черная метка»: это случилось 18 июня, а смерть Джона Харрингтона последовала 18 сентября. Даннинг напомнил ему, что в надписи на вагонном стекле говорилось о трех месяцах отсрочки.

– Возможно, мне тоже выдан кредит на три месяца, – добавил он с грустной усмешкой. – Думаю, я могу установить это по своему дневнику. Да, та встреча в музее произошла двадцать третьего апреля, что переносит меня – если аналогия верна – в двадцать третье июля. Что ж, полагаю, вы понимаете, как важно для меня знать все, что вам будет угодно рассказать о постепенно разраставшейся черной полосе в жизни вашего брата, – если вы чувствуете в себе силы говорить об этом.

– Конечно. Сильнее всего прочего его угнетало чувство, что за ним постоянно следят, неизменно обострявшееся, когда он оставался один. Спустя некоторое время я стал ночевать в его спальне, и он несколько приободрился; правда, часто разговаривал во сне. О чем именно? Не знаю, разумно ли вдаваться в эти подробности, по крайней мере пока задуманное нами не осуществлено. Полагаю, что нет, но могу сообщить вам вот что: как раз в те недели ему пришли по почте две посылки – обе с лондонским штемпелем и адресом получателя, написанным казенным почерком. В одной из них находился грубо вырванный из какой-то книги лист с гравюрой Бьюика, изображающей человека на залитой лунным светом дороге, за которым следует некое ужасное демоническое создание. Ниже шли строки из «Сказания о Старом Мореходе» (которое, как я полагаю, и иллюстрировала гравюра) о том, кто, однажды обернувшись,

Не смотрит более назад,

Лишь ускоряет шаг,

Поскольку знает, что за ним

Крадется страшный враг.

В другой посылке был отрывной календарь, из тех, какие нередко рассылают торговцы. Мой брат не удостоил его вниманием, но я – уже после смерти Джона – перелистал этот календарь и обнаружил, что все листки в нем после 18 сентября вырваны. Вас, верно, удивляет, что он отважился предпринять одинокую прогулку в тот вечер, когда его убили, но дело в том, что дней за десять до смерти он совершенно избавился от ощущения слежки и чьего-то присутствия у себя за спиной.

Посовещавшись, Харрингтон и Даннинг договорились о том, как будут действовать дальше. Харрингтон был знаком с одним из соседей Карсвелла и полагал, что это позволит ему отслеживать передвижения последнего. От Даннинга же требовалось быть готовым в любой момент встретиться с Карсвеллом, имея при себе бумажку с рунами – целую и невредимую и при этом хранящуюся в таком месте, откуда ее можно без труда извлечь.

На этом они расстались. Последующие несколько недель стали, без сомнения, суровым испытанием для нервов Даннинга: казалось, в тот день, когда он принял из рук Карсвелла листок, вокруг него образовался неосязаемый барьер, постепенно сгущавшийся в давящую тьму, которая отсекала любые возможные пути спасения. Рядом с ним не было никого, кто мог бы указать ему подобные пути, а действовать самостоятельно у него, похоже, не было сил. На протяжении мая, июня и первой половины июля он в неописуемой тревоге ждал сигнала от Харрингтона. Однако Карсвелл за все это время ни разу не покинул пределы Лаффорда.

Наконец, когда оставалось уже меньше недели до того дня, который воспринимался Даннингом как дата окончания его земной жизни, пришла телеграмма: «Выезжает с вокзала Виктория в четверг ночным поездом, с последующей пересадкой на пароход. Не упустите. Буду у вас вечером. Харрингтон».

Он прибыл в назначенный час, и они составили план действий. Поезд отправлялся с вокзала Виктория в девять вечера, и последней его остановкой перед Дувром был Кройдон-Вест. Харрингтону предстояло выследить Карсвелла на вокзале и найти в Кройдоне Даннинга, окликнув его, если потребуется, по заранее условленному имени. Тот, в свою очередь, должен был насколько возможно изменить внешность, снять с багажа все именные бирки и непременно иметь при себе пресловутый листок.

Волнение, в котором пребывал Даннинг, дожидаясь поезда на кройдонской платформе, думается, понятно без слов. В последние дни угнетавшее его чувство неотвратимой опасности лишь обострилось, несмотря на то что мрак вокруг него заметно рассеялся; облегчение, которое он испытал поначалу, являло собой зловещий симптом, и если Карсвеллу удастся ускользнуть (а это было вполне вероятно, даже слух о его предполагаемом путешествии мог оказаться не более чем хитроумной уловкой), то всякая надежда на спасение будет потеряна. Двадцать минут, в течение которых он мерил шагами платформу и донимал носильщиков вопросами о том, когда придет поезд, были едва ли не самыми мучительными в его жизни. Наконец поезд прибыл, и Даннинг увидел Харрингтона в окне одного из вагонов. Чтобы ничем не выдать факт их знакомства, Даннинг вошел в вагон с дальнего конца и лишь затем неторопливо приблизился к купе, в котором ехали Карсвелл и Харрингтон, не без удовольствия отметив про себя, что в поезде сравнительно немного пассажиров.

Карсвелл был настороже, но, судя по всему, не узнал Даннинга. Тот уселся наискосок от него и попытался – сперва безуспешно, но потом постепенно обретя самообладание – оценить, насколько возможна желанная передача. Рядом с ним на сиденье лежала целая груда принадлежавшей Карсвеллу верхней одежды, однако исподтишка засовывать туда листок не имело смысла: для того чтобы оказаться (и почувствовать себя) в безопасности, необходимо было каким-то образом передать Карсвеллу бумагу из рук в руки. Взгляд Даннинга упал на открытый саквояж противника и лежавшие внутри бумаги. Что, если изловчиться и незаметно убрать этот саквояж с глаз хозяина, чтобы Карсвелл забыл про него, выходя из вагона, а затем догнать попутчика и вручить ему потерю? Такой план напрашивался сам собой. Как пригодился бы сейчас совет Харрингтона! Но на это рассчитывать, увы, не приходилось. Одна за другой тянулись минуты. Несколько раз Карсвелл поднимался и выходил в коридор; во время второй его отлучки Даннинг уже приготовился было столкнуть саквояж на пол, но спохватился, поймав предостерегающий взгляд Харрингтона. Противник наблюдал за происходящим в купе из коридора, возможно желая выяснить, знакомы ли его попутчики друг с другом. По возвращении он выглядел явно встревоженным; и когда он опять поднялся со своего места, возник проблеск надежды: ибо что-то соскользнуло с его сиденья и с тихим шелестом упало на пол. Карсвелл снова вышел и на сей раз встал так, что его не было видно через окно в купейной двери. Даннинг поднял упавший предмет и обнаружил, что ключ к решению проблемы находится у него в руках: это был билетный футляр Кука с билетами внутри. На внешней стороне футляра имелся карман; не прошло и нескольких секунд, как небезызвестная бумажная полоска оказалась в этом кармане. Для подстраховки операции Харрингтон встал у двери и начал поправлять штору на окне. Дело было сделано, и сделано как раз вовремя, поскольку поезд уже начал замедлять ход, приближаясь к Дувру.

Мгновением позже Карсвелл возвратился в купе. Даннинг протянул ему футляр и произнес с неожиданной для него самого твердостью в голосе:

– Позвольте отдать вам это, сэр. Кажется, это ваше.

Мимоходом глянув на билет, лежавший внутри, Карсвелл произнес желанный ответ: «Да, это мое, премного благодарен вам, сэр», – и затем убрал футляр в нагрудный карман.

Даже в немногие остававшиеся до прибытия в Дувр минуты – минуты, полные напряжения и тревоги, связанных с риском преждевременного обнаружения подброшенного листка, – оба джентльмена заметили, что в купе вокруг них как будто начала сгущаться тьма, а воздух стал теплее, и что Карсвелл сделался подавленным и беспокойным: он притянул к себе груду одежды и затем оттолкнул обратно, словно испытывая к ней отвращение, после чего сел прямо и подозрительно оглядел своих попутчиков. Те, испытывая тошнотворный страх, принялись все же собирать свои вещи; когда поезд остановился в Дувр-тауне, обоим показалось, что Карсвелл вот-вот заговорит с ними. Вполне естественно, что на коротком перегоне между городом и причалом они предпочли выйти в коридор.

На конечной остановке – возле причала – они покинули вагон, но, поскольку в поезде было совсем немного пассажиров, Харрингтону и Даннингу пришлось, разделившись, задержаться на платформе до тех пор, пока Карсвелл не проследовал в сопровождении носильщика мимо них, направляясь к пароходу. Только тогда они смогли без опаски пожать друг другу руки и обменяться горячими поздравлениями, при этом Даннинг от радости едва не лишился чувств. Харрингтон прислонил его к стене, а сам, пройдя чуть вперед, оказался неподалеку от трапа, к которому в этот момент как раз приблизился Карсвелл. Контролер проверил его билет, и пассажир, нагруженный своими пальто и пледами, прошел по трапу на борт. Внезапно контролер окликнул его: «Прошу прощения, сэр, а второй джентльмен показал свой билет?» В ответ с палубы донесся раздраженный голос Карсвелла: «Какого черта вы имеете в виду?» Контролер наклонился и посмотрел на него, и Харрингтон расслышал, как он произнес вполголоса: «Черт? Что ж, может, оно и так, я не поручусь, – а потом громко добавил: – Я ошибся, сэр. Должно быть, это ваши пледы. Прошу прощения!» Затем он сказал своему подчиненному, стоявшему рядом: «Собака с ним, что ли? Чудно. Я готов поклясться, что он был не один. Ладно, что бы это ни было, с ним разберутся на борту. Пароход уже отбывает. Еще неделя, и повалят отпускники».

Пять минут спустя с причала, озаренного луной и светом множества фонарей на дуврской набережной и овеваемого ночным бризом, были видны лишь тающие вдали огни парохода.

Много часов просидели эти двое в номере гостиницы «Лорд-губернатор». Несмотря на то что главная причина их страха была устранена, обоих одолевали тяжкие сомнения. Они были уверены, что послали человека на верную смерть, – но правильно ли они поступили? И не следовало ли хотя бы предупредить его о грозящей ему опасности?

– Нет, – сказал Харрингтон. – Если он убийца, а я в этом убежден, то мы всего лишь воздали ему по заслугам. Впрочем, если вы считаете, что так будет лучше… Но как и где вы могли бы предупредить его?

– У него билет только до Абвиля, – ответил Даннинг. – Я успел это заметить. Если я отправлю во все тамошние гостиницы, упомянутые в путеводителе Джоанна, телеграммы, в которых будет сказано: «Проверьте свой билетный футляр. Даннинг», то тем самым сниму с души камень. Сегодня двадцать первое, значит, у него будет в запасе целый день. Но боюсь, он уже безвозвратно ушел во тьму.

Текст телеграммы был передан для незамедлительной отправки в администрацию гостиницы «Лорд-губернатор»; однако получил ли адресат одно из этих посланий и, если получил, верно ли его понял, неизвестно. Известно лишь, что в полдень двадцать третьего июля некий английский путешественник, осматривая фасад церкви Святого Вольфрама в Абвиле, где в то время шли масштабные реставрационные работы, был поражен в голову камнем, который упал со строительных лесов, окружавших северо-западную башню, и погиб на месте; совершенно точно установлено, что на лесах в тот момент не было ни одного рабочего. Согласно найденным при нем документам, этим путешественником был мистер Карсвелл.

Остается добавить только одну подробность. При распродаже имущества Карсвелла Харрингтон приобрел довольно подержанное собрание работ Бьюика. Как он и предполагал, лист с гравюрой, изображающей путника и демона, был безжалостно вырван. И еще: благоразумно выждав некоторое время, Харрингтон решил рассказать Даннингу кое-что из того, что говорил во сне его брат; но Даннинг очень скоро прервал поток его воспоминаний.

Алтарь Барчестерского собора

Для меня история эта началась, когда я прочитал заметку в разделе некрологов одного из номеров «Джентльменс мэгэзин», вышедшего в самом начале XIX века.

«26 февраля в своем доме при Барчестерском соборе в возрасте 57 лет скончался преподобный Джон Бенвелл Хайнс, доктор богословия, архидьякон Сауэрбриджа и настоятель приходов Пикхилл и Кэндли. Он учился в ***-колледже Кембриджского университета, где одаренностью и прилежанием завоевал уважение преподавателей, и при получении первой ученой степени оказался в числе студентов, особо отличившихся по математике. Благодаря академическим успехам вскоре стал членом совета колледжа. В 1783 году был рукоположен в сан и вскоре благодаря своему другу и покровителю, его высокопреподобию епископу Личфилда, ныне покойному, получил приход в Рэнкстон-он-Эше. 〈…〉 Его стремительное возвышение – сперва он стал пребендарием, а потом был возведен в чин регента Барчестерского собора – красноречиво свидетельствует о том, какое уважение вызывали у окружающих его безусловно выдающиеся достоинства. В 1810 году, после внезапной кончины архидьякона Палтни, доктор Хайнс заступил на его должность. Его проповеди, неизменно верные принципам религии и канону церкви, украшением которой он служил, являлись незаурядным примером изысканной учености и истинно христианского смирения. Напрочь свободные от исступленного сектантского фанатизма и преисполненные духа подлинного милосердия, они надолго останутся в памяти его прихожан. [Здесь я выпускаю еще фрагмент.] Из-под его пера вышло, среди прочего, очень дельное рассуждение в защиту епископата; автор этого некролога довольно часто обращается к сему труду, несмотря на то что ему, как и многим религиозным сочинениям нынешнего времени, недостает смелости и широты взглядов. Список его опубликованных работ ограничивается изящным и одухотворенным переводом „Аргонавтики“ Валерия Флакка, томом „Рассуждений о некоторых событиях из жизни Иисуса Навина“, где собраны проповеди, прочитанные им в соборе, и несколькими посланиями, произнесенными на собраниях духовенства его епархии. Все они отличаются… [и т. д., и т. п.]. Те, кто имел счастье свести личное знакомство с ним, никогда не забудут его любезность и гостеприимство. Его интерес к величественному, внушающему трепет зданию, под древними сводами которого он отправлял богослужения, и, в частности, к музыкальному сопровождению проводившихся там обрядов был поистине сыновним и составлял яркий и выразительный контраст вежливому безразличию, свойственному в наши дни очень многим высшим чинам соборного клира».

В последнем абзаце сообщалось, что доктор Хайнс скончался холостяком, а дальше говорилось:

«Казалось бы, жизнь столь мирная и благочестивая должна была завершиться в преклонные лета не менее постепенным и безмятежным угасанием. Однако сколь же неисповедимы пути Господни! Мирное и благодатное уединение, в котором протекали закатные годы почтенного доктора Хайнса, было омрачено – нет, разрушено – трагедией, в равной мере ужасной и непредвиденной. Утро 26 февраля…»

Впрочем, будет разумнее придержать остаток некролога до того момента, когда я опишу все предшествующие обстоятельства. А про них – в том виде, в каком они известны на сегодняшний день, – я узнал из иного источника.

Некролог, процитированный выше, попался мне на глаза по чистой случайности в ряду многих других, относящихся к тому же времени. Он натолкнул меня на некоторые размышления, однако я не предпринимал никаких попыток выяснить обстоятельства этого дела, сказав себе, что, если мне доведется изучать местные архивы соответствующей поры, я постараюсь вспомнить про доктора Хайнса.

Недавно я занимался составлением каталога рукописей, хранящихся в библиотеке колледжа, где он когда-то учился. Исчерпав запас пронумерованных томов на полках, я поинтересовался у библиотекаря, имеются ли еще какие-то манускрипты, которые, по его мнению, стоит включить в описание.

– Мне представляется, что нет, – отвечал он, – но можно пройти в отдел рукописей и удостовериться. Есть у вас на это время прямо сейчас?

Время у меня было. Мы отправились в хранилище, проглядели рукописи и под конец оказались у полки, на которой я прежде не увидел ничего интересного. Ее содержимое в основном составляли проповеди, подшивки разнородных бумаг, студенческие упражнения, эпическая поэма «Кир» в нескольких песнях – плод досугов сельского священника, математические труды некоего покойного профессора и прочие тому подобные материалы, с какими я знаком весьма неплохо. Я сделал для себя краткие заметки. Там же обнаружилась жестяная шкатулка – я ее вытащил и стер с нее пыль. На основательно выцветшем ярлыке значилось следующее: «Бумаги преп. архидьякона Хайнса. Переданы по завещанию сестры, мисс Летиции Хайнс, в 1834 году».

Я тут же вспомнил, что где-то уже встречал эту фамилию, и вскоре сообразил, где именно.

– Это, видимо, архидьякон Хайнс, который умер очень странной смертью в Барчестере. Я читал некролог в «Джентльменс мэгэзин». Могу я забрать эту шкатулку домой? Вы, часом, не знаете, в ней есть что-то интересное?

Библиотекарь только обрадовался моему желанию забрать шкатулку и ознакомиться на досуге с ее содержимым.

– Сам я внутрь никогда не заглядывал, – признался он, – хотя давно собирался. Я уверен, что это та самая шкатулка, про которую наш бывший ректор как-то сказал, что колледжу не следовало принимать ее на хранение. Сказал он это Мартину много лет назад, да еще прибавил, что, пока он отвечает за библиотеку, никому не позволит открывать шкатулку. Мартин рассказал мне об этом, а потом признался, что ему страсть как интересно, что же там внутри; однако ректор возглавлял библиотеку и шкатулку всегда держал у себя дома, так что тогда к ней было не подобраться, а после его смерти ее по ошибке забрали наследники покойного и вернули лишь несколько лет назад. Сам не понимаю, почему я до сих пор ее не открыл, но, поскольку мне нынче вечером нужно уехать из Кембриджа, предлагаю вам попробовать первым. Надеюсь, что я могу вам доверять и вы не станете публиковать ничего нежелательного в нашем каталоге.

Я забрал шкатулку домой, осмотрел ее содержимое, а потом посоветовался с библиотекарем на предмет возможной публикации; ныне, заручившись его разрешением написать рассказ об этих событиях (при условии, что имена их участников будут изменены), я и предпринимаю такую попытку.

В шкатулке в основном лежали дневники и письма. Где их цитировать, а где пересказывать, будет всецело зависеть от объема того или иного фрагмента. Чтобы разобраться в сути случившегося, пришлось предпринять некоторые – довольно несложные – разыскания, в которых немало помог посвященный Барчестеру том в серии «Соборы» издательства «Белл», очень дельно написанный и превосходно проиллюстрированный.

Сегодня, дабы попасть в алтарь Барчестерского собора, нужно миновать перегородку из металла и цветного мрамора, выполненную по проекту сэра Гилберта Скотта, после чего вы оказываетесь в помещении, которое я бы назвал невзрачным и весьма нелепо обставленным. Скамьи здесь стоят современные, без балдахинов. По счастью, с прежних времен сохранились места для высшего духовенства и пребендариев, начертанные на маленьких латунных табличках, которые прибиты к сиденьям. Орган располагается в трифории, открытая взору часть его корпуса выполнена в готическом стиле. Заалтарная перегородка и то, что находится с нею рядом, выглядит как и во всех прочих храмах.

На тщательно выполненной гравюре столетней давности мы видим совсем иную картину. Орган стоит на фоне массивной перегородки, выдержанной в классическом стиле. Того же стиля и скамьи, также очень массивные. Над алтарем – деревянный балдахин, по углам украшенный урнами. Далее к востоку – сплошная алтарная преграда классического вида, деревянная, с цоколем, на ней изображен треугольник, окруженный лучами, а в нем – золотые буквы еврейского алфавита. На эту композицию взирают херувимы. У восточной оконечности скамей, на северной стороне, находится кафедра под тяжелым балдахином, пол выстлан плитами из белого и черного мрамора. Две дамы и джентльмен любуются всем этим великолепием. Из других источников я выяснил, что место архидьякона находилось, как и сейчас, рядом с престолом епископа, в юго-восточной части алтаря. Дом архидьякона же – добротное здание из красного кирпича эпохи короля Вильгельма III – стоит почти напротив западного фасада храма.

В этом доме доктор Хайнс, уже будучи в зрелых летах, поселился вместе с сестрой в 1810 году. Он давно мечтал занять место архидьякона, однако его предшественник отказывался покидать службу, пока не достиг возраста 92 лет. Однажды утром на исходе года, примерно через неделю после того, как престарелый священнослужитель скромно отпраздновал свой девяносто второй день рождения, доктор Хайнс, который бодрым шагом вошел в столовую, потирая руки и что-то напевая себе под нос, обнаружил там сестру – и ее вид тут же положил конец его приподнятому настроению. Она сидела на своем обычном месте рядом с чайным прибором и безутешно рыдала в платок, согнувшись к самому столу.

– Что такое? Дурные новости? – начал было доктор Хайнс.

– Ах, Джонни, ты еще ничего не слышал? Бедный наш душенька архидьякон!

– Что архидьякон? Что такое? Он занедужил?

– Ах, нет-нет! Его утром нашли на лестнице; какое несчастье!

– Не может быть! Бедный миляга Палтни! У него случился припадок?

– На то не похоже, и это, пожалуй, самое ужасное. Судя по всему, в случившемся виновата эта их глупая горничная Джейн.

Доктор Хайнс помолчал.

– Я что-то плохо тебя понимаю, Летиция. Что такого могла натворить горничная?

– Ну, насколько я знаю, на лестнице не хватало одного стержня, какими крепится ковер, а девица никому об этом не сказала, так бедный архидьякон поставил ногу на самый край ступени, а ты сам знаешь, что дуб этот ужасно скользкий, – вот он и упал чуть ли не с самого верха лестницы и сломал себе шею. Бедная, бедная мисс Палтни! Девицу, понятно, немедленно рассчитают. Лично мне она никогда не нравилась.

Мисс Хайнс вновь предалась горю, но позднее все-таки слегка утешилась и даже скромно позавтракала. В отличие от брата: он несколько минут молча стоял у окна, а потом вышел и больше в то утро не появлялся.

Мне остается лишь добавить, что незадачливую горничную в тот же день уволили, а вот отсутствовавший стержень вскоре обнаружили под лестничным ковром – очередное и никому уже не нужное доказательство безнадежной глупости и нерадивости прислуги.

На тот момент доктор Хайнс, в силу своих способностей, действительно выдающихся, уже много лет считался самым вероятным преемником архидьякона Палтни – и в данном случае не обманулся в своих надеждах. Его ввели в должность, и он с подобающим рвением приступил к исполнению обязанностей, каковые она налагает. Страницы его дневников пестрят восклицаниями по поводу того, в каком беспорядке преподобный Палтни оставил соборные дела и связанную с ними документацию. Из Рингема и Барнсвуда сборы не поступали уже лет двенадцать, и бо́льшую часть их получить было уже невозможно; архидьякон семь лет не посещал приходы; четыре алтарных престола не подлежали ремонту. Те, кому новопреставившийся препоручил некоторые свои обязанности, отличались той же нерадивостью, что и он сам. Оставалось только благодарить Бога за то, что подобное положение дел не продлилось дольше, и письмо одного из друзей доктора Хайнса подтверждает это мнение.

«Ὁ κατέχων[42] наконец-то устранен, – говорится там [отсылка ко Второму посланию к Фессалоникийцам выглядит довольно безжалостно]. – Бедный мой друг! В какой прискорбный хаос ты будешь ввергнут! Веришь ли, когда я в прошлый раз переступил его порог, он не смог отыскать ни одного нужного документа, не расслышал ни одного произнесенного мною слова, не вспомнил ни одного факта, касающегося моего дела. И вот благодаря криворукой служанке и незакрепленному ковру появилась надежда на то, что все будет решаться должным порядком, без потери голоса и терпения».

Письмо это было засунуто в кармашек обложки одного из дневников.

Нет никаких сомнений, что новый архидьякон взялся за дело ревностно и прилежно. «Дайте мне время навести хотя бы видимость порядка в той путанице и неразберихе, с которыми я столкнулся, и я с искренней радостью присоединюсь к песнопению престарелого сына Израилева, которое, боюсь, большинство произносит губами, но не сердцем». Это рассуждение я обнаружил не в дневнике, а в одном из писем: судя по всему, после смерти доктора друзья вернули его послания сестре. Впрочем, одними рассуждениями он не ограничивался. Он тщательно и деловито изучал права и обязанности, предполагаемые его новой должностью, и подсчитал, что для наведения надлежащего порядка в делах епархии в должную колею потребуется три года. Эта оценка, судя по всему, оказалась верной. Именно три года доктор Хайнс посвятил своим преобразованиям, однако я тщетно искал в конце этого периода обещанного «Nunc dimittis»[43]. Ибо доктор открыл для себя новую сферу деятельности. Прежде он, будучи обременен своими обязанностями, службы в соборе посещал лишь от случая к случаю. Теперь же в нем проснулся интерес к самой постройке и музыке. За неимением места не стану подробно описывать его тяжбу с органистом, пожилым джентльменом, отправлявшим свои обязанности с 1786 года: она не завершилась победой ни одной из сторон. Куда примечательнее внезапно пробудившееся внимание архидьякона к зданию собора и его убранству. В моем распоряжении есть черновик письма к Сильванусу Урбану (полагаю, оно так и не было отослано), в котором описаны алтарные сиденья. Как я уже сказал, они относятся к довольно позднему периоду – примерно к 1700 году.

«Место архидьякона, расположенное в юго-восточном конце, к западу от епископского престола (который ныне занимает достойнейший прелат, истинное украшение Барчестерской епархии), примечательно своим весьма любопытным убранством. Помимо гербов настоятеля Уэста, попечением которого и была завершена отделка алтаря, восточную часть кафедры венчают три небольшие, но выразительные статуэтки, выполненные в гротескной манере. Первая представляет собой искусно сработанную фигурку кота, притаившегося в засаде; его поза великолепно передает ловкость, сторожкость и грацию всем известного врага genus mus[44]. Напротив фигура, восседающая на троне и наделенная всеми монаршими атрибутами; однако резчик явно хотел изобразить отнюдь не земного владыку. Ноги тщательно скрыты длинным ниспадающим одеянием, однако ни корона, ни шапочка на голове не прикрывают заостренные уши и кривые рога, выдающие тартарское происхождение, а рука, опущенная на колено, вооружена когтями устрашающей длины и остроты. Между двумя этими фигурами расположена третья, облаченная в длинную мантию. С первого взгляда ее можно принять за монаха или „брата серого ордена“ – голова покрыта клобуком, с пояса свисает веревка с узлами. Однако самый поверхностный осмотр заставляет изменить мнение. В завязанной узлами веревке опознается удавка – ее сжимает рука, скрытая под одеянием, а заострившиеся черты лица и – как бы ни ужасно это было произносить – покрытая язвами кожа на скулах явственно указывают на то, что перед нами сама Смерть. Все фигуры явно вышли из-под резца весьма искусного мастера, и, если кто-то из Ваших корреспондентов сможет пролить свет на их происхождение и смысл, моя признательность Вашему высокочтимому изданию возрастет безмерно».

Описание этих скульптур содержит также ряд дополнительных деталей, и, учитывая, что этой резьбы более не существует, оно представляет значительный интерес. Стоит процитировать отрывок из концовки письма:

«Просматривая впоследствии приходно-расходные книги капитула, я выяснил, что резные фигурки в приалтарной части были выполнены не голландскими мастерами, как считалось ранее, а местным жителем по фамилии Остин. Древесина взята из дубовой рощи неподалеку, что растет на землях, принадлежащих настоятелю и капитулу, и известна под названием Священный лес. Недавно, наведавшись в приход, где находится эта роща, я узнал от одного почтенного старожила, что в округе до сих пор ходят легенды о высоте и возрасте дубов, древесину которых использовали при возведении величественного здания, описанного, пусть и несколько скупо, чуть выше. Одно из деревьев, стоявшее некогда в самой сердцевине рощи, именовалось, как припомнил мой собеседник, Висельным дубом. Уместность этого названия подтверждена тем, что в земле возле его корней было обнаружено множество человеческих костей; примечателен и другой факт: в определенные дни года те, кто желал добиться успеха в любви или иных делах, прикрепляли к ветвям упомянутого дуба небольших куколок, которых мастерили из соломы, веток и прочих подручных материалов».

Впрочем, довольно об археологических разысканиях нашего архидьякона; вернемся к основной его деятельности, какой она отражена в дневниках. В первые три года он упорно и прилежно трудился, неизменно пребывая в приподнятом расположении духа, и, несомненно, именно в ту пору приобрел заслуженную репутацию любезного и гостеприимного человека, о которой говорится в некрологе. Однако по прошествии некоторого времени над ним как будто нависла некая тень, которая мало-помалу становилась все гуще и мрачнее, – что, безусловно, не могло не отразиться на его поведении. За неимением иного подходящего собеседника он поверял свои страхи и заботы лишь дневнику; женат он не был, сестра жила с ним наездами. Подозреваю, впрочем, что он предавал бумаге все, о чем мог бы поведать. Приведу ряд выдержек.

«30 августа 1816 года

Дни становятся ощутимо короче. Я привел в порядок архидьяконские бумаги, и нужно искать себе новое занятие, за которым я стану проводить осенние и зимние вечера. То, что здоровье не позволяет Летиции остаться здесь на эти месяцы, – довольно болезненный удар для меня. Почему бы не продолжить работу над „Защитой епископата“? Труд может оказаться полезным.

15 сентября

Летиция уехала в Брайтон.

11 октября

На вечерней службе впервые зажгли свечи в алтаре. Для меня это стало потрясением: оказывается, меня страшно тяготит темное время года.

17 ноября

Глубоко поражен видом резьбы на моей кафедре: похоже, раньше я не обращал на нее должного внимания, да и на сей раз вгляделся совершенно случайно. Во время исполнения „Magnificat“[45] меня, сообщаю с прискорбием, едва не сморил сон. Ладонь моя лежала на резной фигурке кота – ближайшей из трех с краю кафедры. Я этого не сознавал, ибо не смотрел туда, покуда не ощутил, что касаюсь чего-то податливого, что под рукой у меня довольно жесткая и грубая шерсть, и внезапное движение, как будто зверек поворачивал голову, чтобы меня укусить. В тот же миг я резко очнулся от сна и, видимо, негромко вскрикнул, потому что господин казначей быстро обернулся в мою сторону. Неприятное ощущение было так сильно, что я невольно отер руку о стихарь. По окончании службы я, пребывая под впечатлением от этого досадного происшествия, внимательно рассмотрел фигурки и впервые отметил, сколь искусно они сделаны.

6 декабря

Как мне не хватает общества Летиции! По вечерам, проработав, сколько хватает сил, над „Епископатом“, не могу найти себе места. Дом слишком велик для одинокого мужчины, а гости наведываются крайне редко. В спальню я ухожу с бередящим душу ощущением, что в доме все-таки кто-то есть. Более того (себе-то можно в этом признаться), я слышу голоса. Я прекрасно знаю, что это распространенный синдром постепенного угасания мозговых функций – но я тревожился бы меньше, если бы подозревал, что дело именно в этом. Однако я этим не страдаю, да и в истории нашей семьи нет ничего, что давало бы почву для подобных домыслов. Труд, усердный труд и скрупулезное выполнение возложенных на меня обязанностей – вот лучшее лекарство, и я совершенно убежден, что оно меня исцелит.

1 января

Вынужден признать, что неприятности мои только усугубляются. Вчера, вернувшись за полночь из дома настоятеля, я зажег свечу, собираясь подняться наверх, и почти на самом верху лестницы услышал шепот: „Позвольте пожелать вам счастливого Нового года“. Ошибки быть не может: слова прозвучали отчетливо и очень выразительно. Если бы я выронил свечу (а это едва не случилось), страшно подумать, что могло бы произойти. Мне, однако, удалось одолеть последний лестничный марш, нырнуть к себе в спальню и запереть дверь, после чего никто не нарушал моего покоя.

15 января

Вчера ночью мне пришлось спуститься в кабинет, чтобы забрать часы, которые я, уходя спать, забыл на столе. Кажется, я был наверху последнего марша, когда кто-то отрывисто шепнул мне в самое ухо: „Берегись“. Я ухватился за перила и, само собой, тут же огляделся по сторонам. Разумеется, рядом никого не было. Постояв немного, я пошел дальше (не поворачивать же обратно) и чуть не упал, поскольку неведомый кот – очень крупный, судя по ощущению, – проскочил у меня между ног, однако и на сей раз я ничего не увидел. Возможно, это был кот с нашей кухни, хотя мне в это не верится.

27 февраля

Вчера вечером произошла странная история, которую я предпочел бы забыть. Быть может, предав ее бумаге, я смогу увидеть ее в истинном свете, без преувеличений. Примерно с 9 до 10 вечера я работал в библиотеке. В коридоре и на лестнице вовсю разбушевалось нечто, что, так сказать, двигалось, не издавая звуков: я имею в виду, что там как будто постоянно кто-то перемещался, но, едва я прекращал писать и прислушивался или выглядывал в коридор, меня встречала полная тишина. Поднимаясь в спальню раньше обычного – около половины одиннадцатого, я не заметил по пути никакого шума. В тот вечер я велел Джону зайти позднее ко мне в кабинет за письмом к епископу – я хотел, чтобы рано утром мое послание доставили к нему в резиденцию. Поэтому Джон не ложился – и, услышав, как я удаляюсь, направился за письмом. В тот момент я позабыл о своей просьбе и, уходя, машинально захватил письмо с собой в спальню. Посему, услышав легкий стук в дверь – я как раз заводил часы – и негромкий вопрос: „Позвольте войти?“ (его я слышал точно), я вспомнил про Джона, взял письмо с туалетного столика и произнес: „Да, конечно“. Мой призыв, однако, остался без ответа, и именно тут, подозреваю, я и совершил оплошность: открыл дверь и протянул письмо через порог. Оказалось, что в коридоре никого нет, но в тот же самый миг дверь в дальнем его конце отворилась и появился Джон со свечой в руке. Я спросил, подходил ли он к двери моей спальни до того; он заверил меня, что нет. Мне очень не нравится эта ситуация, но, хотя с той минуты я был настороже и лишь с большим трудом сумел уснуть, должен признать, что в ту ночь больше ничего неподобающего не случилось».

С приходом весны, когда вернулась сестра, чтобы прожить с доктором Хайнсом несколько месяцев, записи в его дневнике приобрели более жизнерадостный характер – собственно говоря, никаких следов угнетенного состояния духа в них не прослеживается вплоть до начала сентября, когда он снова остался один. Тогда в них опять начинают мелькать признаки тревожности, на сей раз даже более сильной. К рассказу об этом я очень скоро вернусь, сейчас же позволю себе отступление и приведу документ, который, по моим представлениям, верным или ошибочным, имеет прямое отношение к сюжету моего повествования.

Из приходно-расходных книг доктора Хайнса, сохранившихся вместе со всем его архивом, следует, что вскоре после назначения его архидьяконом он начал ежеквартально перечислять сумму в 25 фунтов на имя лица, обозначенного инициалами Дж. Л. При отсутствии иных сведений из этого факта невозможно было бы сделать никаких умозаключений. Однако я связал его с крайне неряшливым и безграмотным посланием, которое, как и цитированное мною выше, хранилось в кармане обложки одного из дневников. Не сохранилось ни даты, ни марки, да и разобрать почерк оказалось непросто. Вот что там было написано:

«Даргой сэр,

ждала от вас вестачку уж ниделю но не дождамшись значить вы не палучимши мою где писана што у меня с муженком дурные дела в ентом году все ни слава богу на ферме и мы уму не приложем где наскресть на оренду очень плохие наши дела так вы бы вашею [видимо, „милостью“, но написано так, что в точности сказать невозможно] преслали бы нам сорок фунтов а то придеца мне сделать такое чиго не хочеца делать. Паскольку из за вас я потерямши сваю место у доктора Палтни оно по мне спроведливо что я вас об этом прашу и вы сами знаете что я могу сказать ежели спросют про енто ниприятное сабытие хотя я всегда со всеми жылаю быть добрая.

Ваша пакорна слуга

Джейн Ли»

Примерно тогда же, когда, по моим соображениям, было написано это письмо, таинственному Дж. Л. было выплачено 40 фунтов.

Вернемся к дневнику.

«22 октября

На вечерней службе, во время чтения псалмов, со мною случилось то же, что и в прошлом году. Ладонь моя, как и тогда, лежала на одной из резных фигур (не кошачьей – до нее я теперь стараюсь не дотрагиваться) и… хотел сказать, с ней произошла некая перемена, но сказать так – значит придать слишком большое значение тому, что, скорее всего, было вызвано смятением моих собственных чувств: а именно, мне вдруг показалось, что дерево сделалось мягким и холодным, будто под рукой у меня была влажная ткань. Я точно помню момент, когда это ощутил. Хор как раз пел: „(Поставь над ним нечестивого), и диавол да станет одесную его“.

Сегодня ночью шепотки в доме звучали настойчивее, чем обычно. Укрыться от них не удалось даже в спальне. Раньше я этого не замечал. Человек нервического склада – а я таковым не являюсь и становиться не намерен – наверняка испытал бы тревогу, а то и страх. На лестнице сегодня видел кота. Похоже, он там сидит постоянно. А на кухне у нас, как выяснилось, кота нет.

15 ноября

Должен описать еще одно явление, сути которого не понимаю. Спал очень беспокойно. Не то чтобы меня мучили конкретные сновидения, но мне все время представлялось, и очень живо, что чьи-то влажные губы торопливо и настойчиво шепчут что-то мне в ухо. Потом я, видимо, заснул, но вскоре резко проснулся, ощутив, как мне на плечо легла чья-то рука. К величайшей своей тревоге я обнаружил, что стою на верхней ступени нижнего марша лестницы. В большое окно довольно ярко светила луна, и я увидел, что на второй или третьей ступени сидит крупный кот. Прокомментировать все это не могу. Я вернулся обратно в постель, как именно, не помню. Да, тяжко мое бремя. [Далее строка или две старательно вымараны. Мне с трудом удалось разобрать нечто вроде: „…хотел как лучше“]».

Довольно скоро после этого мне стало ясно, что под натиском вышеописанных явлений твердость духа архидьякона стала слабеть. Выпущу маловразумительные возгласы, исполненные муки и отчаяния, выпущу и молитвы, появившиеся в его дневнике в декабре и январе и затем повторяющиеся все чаще и чаще. Тем не менее все это время он продолжал неукоснительно выполнять свои обязанности. Ума не приложу, что мешало ему сказаться больным и удалиться в Бат или Брайтон; как по мне, ему это вряд ли помогло бы, ибо он был человеком, который, признав, что напасти его одолели, сразу же сломался бы, – и сам это прекрасно сознавал. Он пытался смягчить свои невзгоды, приглашая в дом гостей. В результате появлялись следующие записи:

«7 января

Уговорил кузена Аллена посвятить мне несколько дней, он расположится в спальне, соседней с моей.

8 января

Ночь выдалась тихая. Аллен крепко спал, жаловался лишь на шум ветра. Со мной все как обычно: шепот и шепот без конца – что этот неведомый пытается мне сказать?

9 января

По мнению Аллена, дом у меня очень шумный. Кроме того, он отметил, что у меня на редкость крупный и холеный кот, только совсем дикий.

10 января

Просидели с Алленом в библиотеке до одиннадцати. Он дважды выходил посмотреть, чем это служанки заняты в коридоре: вернувшись во второй раз, сообщил, что видел, как одна из них скрылась за дверью в конце коридора, и заметил, что, будь тут его жена, она бы сумела призвать их к порядку. Я спросил, какого цвета было на служанке платье, он ответил: серое или белое. Что ж, наверное, так оно и было.

11 января

Сегодня Аллен уехал. Мне нужно крепиться».

В дальнейшем те же слова – «Мне нужно крепиться» – он станет повторять снова и снова; иногда вся запись ими и ограничивается. В таких случаях они выведены необычайно крупными буквами и с таким нажимом, что перо, вероятно, ломалось при письме.

Судя по всему, друзья архидьякона не заметили никаких перемен в его поведении – можно лишь восхищаться его мужеством и упорством. О последних днях его жизни нам известно не более того, что я уже изложил, самый же конец истории проще всего передать лощеным языком некролога:

«Утро 26 января выдалось студеным и непогожим. В рассветный час слуги явились в парадный холл дома, где проживал оплакиваемый нами герой этих строк. К своему ужасу, они увидели, что их любимый и высокочтимый хозяин распростерся на площадке главной лестницы в позе, наводившей на самые безрадостные мысли. Они попытались оказать ему помощь, а потом всех охватил невыразимый страх, когда выяснилось, что на архидьякона было совершено жестокое и смертоносное нападение. Позвоночник его был сломан в нескольких местах – вероятно, в результате падения: обнаружилось, что покрывавший лестницу ковер в одном месте оказался не закреплен. Но, помимо этого, у покойного были исцарапаны глаза, нос и рот – так, словно на него набросилось какое-то дикое животное, которое (об этом даже помыслить жутко) до неузнаваемости изуродовало его черты. Нет надобности уточнять, что ни искры жизни не теплилось в его теле, причем уже несколько часов – это подтвердили несколько уважаемых представителей медицинского сословия. Личность или личности вершителей сего загадочного злодеяния окутаны мраком тайны, и, несмотря на обилие всевозможных домыслов, никто так и не сумел разрешить горестную загадку, которой стало для всех нас это прискорбное происшествие.»

Далее автор пускается в рассуждения о том, что злодеяние могло быть совершено под влиянием произведений мистера Шелли, лорда Байрона или месье Вольтера, а в заключение выражает – на мой взгляд, несколько невразумительно – надежду на то, что случившееся может «послужить примером молодому поколению»; впрочем, эту часть некролога вовсе ни к чему приводить здесь полностью.

Я успел твердо увериться в том, что доктор Хайнс ответственен за гибель доктора Палтни. Однако весь эпизод, связанный с резной фигуркой, изображающей Смерть, на архидьяконской кафедре, представляется мне совершенно загадочным. Нетрудно понять, что это изображение вырезано именно из древесины Висельного дуба, хотя подкрепить этот вывод весомыми доказательствами невозможно. Тем не менее я посетил Барчестер, в том числе с намерением выяснить, сохранились ли там какие-то сведения об этих резных скульптурах. Один из каноников познакомил меня с хранителем местного музея, который, по словам моего знакомого, скорее других мог бы ответить на интересовавший меня вопрос. Я описал этому джентльмену резные фигурки и гербы, прежде украшавшие алтарь, и поинтересовался, не уцелели ли они до наших дней. Он показал мне герб настоятеля Уэста и еще ряд фрагментов декора. Все это, пояснил он, дар пожилого местного жителя, у которого также раньше имелась некая фигурка – возможно, одна из тех, что я разыскиваю. Он также добавил, что у той фигурки имелась одна странность.

– Ее владелец поведал мне, что подобрал ее на лесопильне вместе с прочими уцелевшими фрагментами и понес домой на забаву детям. По дороге он крутил фигурку в руках, она разломилась пополам, и изнутри выпал клочок бумаги. Он подобрал его и, заметив, что листок покрыт письменами, положил в карман, а дома переложил в вазу на каминной полке. Я не так давно был у него в гостях, случайно взял эту вазу, перевернул – посмотреть, нет ли на донышке клейма, – и листок выпал мне прямо в руку. Когда я передал его пожилому хозяину, тот сообщил мне все то, что я только что сообщил вам, и предложил забрать листок с собой. Он оказался рваным и сильно измятым, так что я наклеил его на картон – вот он, смотрите. Буду очень признателен, а еще, полагаю, и немало удивлен, если вы мне разъясните, что это может означать.

И он протянул мне кусок картона. Надпись была сделана разборчивым старинным почерком, и вот что я прочитал:

Среди рощи родной вновь и вновь

Мне на корни сочилась кровь;

Ну а ныне мой дом – собор,

Так услышь же мой приговор:

Прикоснешься ко мне слегка,

Коль в крови у тебя рука, —

Не спастись потом от меня

Ни в ночи, ни при свете дня.

В шуме ветра февральской ночи

Не услышат – кричи не кричи.

Явлено мне во сне 26 февраля лета 1699-го от Рождества Христова.

Джон Остин

– Похоже на заговор или заклинанье, как вы считаете? – осведомился музейный хранитель.

– Да, пожалуй, – согласился я. – А какова судьба фигурки, в которой это было спрятано?

– Ох, забыл сказать! – спохватился он. – По словам старика, она оказалась такой страховидной, что его дети перепугались и он ее сжег.

Мартинова доля

Несколько лет тому назад я гостил в одном из приходов в западном графстве, где научное общество, в котором я состою, имеет земельные владения. Я собирался осмотреть часть из них, и в утро моего приезда, вскоре после завтрака, нам отрядили в провожатые местного плотника и мастера на все руки Джона Хилла. Поинтересовавшись, какие участки мы намерены инспектировать в первую очередь, приходской священник принес карту поместья, и мы очертили на ней маршрут.

– Обязательно расспросите Джона Хилла о Мартиновой доле, когда туда доберетесь, – сказал он, указывая некую точку на карте. – Любопытно, что он поведает.

– А что особенного он может поведать? – спросил я.

– Понятия не имею. Догадки у меня имеются, но с ними придется повременить до ланча, – ответил священник и ушел по делам.

Мы отправились в путь. Джон Хилл оказался охочим до бесед провожатым: такой расскажет обо всем без утайки и поведает много занятного о местном люде и всяческих пересудах. При этом все слова, по его разумению, незнакомые приезжему, он произносил по слогам, например: «по-ча-ток»… Однако же нет смысла приводить здесь все, что говорилось по пути к Мартиновой доле. Приметна она издали, ибо едва ли где еще встретится меньший надел, чем эти несколько квадратных ярдов земли за сплошной живой изгородью без калитки и иного прохода. Ни дать ни взять давно заброшенный палисадник, да только в стороне от деревни и безо всяких следов прежних насаждений. Дорога же от него недалеко, а местность, в которой он лежит, то бишь пустынное нагорье, поделенное на пастбища, здесь именуют пустошью.

– Для чего огородили этот клочок земли? – спросил я, и Джон Хилл (ответ я, увы, не смогу привести в точности) не мешкая пояснил:

– У нас его кличут Мартиновой долей, сэр. Прелюбопытное предание с ним связано, сэр. Потому он и называется Мартинова доля. Мар-ти-но-ва. Прошу прощенья, сэр, советовал ли вам священник порасспросить меня о том, что тут стряслось?

– Да, советовал.

– Так я и думал, сэр. Я сказывал ему про то на прошлой неделе, и он очень заинтересовался. Тут, видать, убийца похоронен по фамилии Мартин. Старина Сэмюэль Сондерс, что жил на южной окраине, длинную историю сказывал, сэр, про то, как девицу молодую зверски убили, сэр. Горло перерезали и бросили в пруд.

– Мартина повесили?

– Да, сэр. Вздернули возле дороги, сэр, в День невинных младенцев, уж несколько сотен лет тому назад. А приговорил его к смерти человек по прозвищу Кровавый судья. Весь в красном и ужасть до чего кровожадный!

– А не Джеффрис ли была его фамилия?

– Может, и Джеффрис, Джеф… Да, припоминаю, Джеф-фрис. Я от мистера Сондерса много раз слыхал про то, как дух убитой девицы преследовал того молодого человека, Мартина, Джорджа Мартина, покуда не изобличил его злодеяние.

– И как же это произошло?

– Доподлинно не знаю, сэр, но слыхал, что изрядно он помучился, и поделом. Старина Сондерс байку сказывал про буфет в трактире «Нью инн». Вроде как девицын дух являлся из того буфета, но как именно это случилось, я запамятовал.

Вот суть того, что мне поведал Джон Хилл. Мы продолжили путь, и по возвращении я изложил услышанное священнику. Ему удалось найти в учетных книгах запись о том, что в 1684 году приход оплатил возведение виселицы для Джорджа Мартина, а на следующий год, опять же на средства прихода, его тело захоронили. Однако священник затруднился подсказать, кто из прихожан мог бы пролить больше света на эту историю, а старый Сондерс давно почил.

Само собой, вернувшись в края, где есть библиотеки, я предпринял поиски в наиболее известных источниках, но, похоже, процесс над Джорджем Мартином нигде не освещался. Однако из кратких упоминаний в газете и новостных бюллетенях той поры выяснилось, что во избежание предвзятости суда по отношению к обвиняемому (молодому джентльмену из знатной семьи) слушание дела перенесли из Эксетера в Лондон, вел его судья Джеффрис, приговор вынесли смертный, а свидетели в своих показаниях упоминали некие «необычайные происшествия». Ничего более мне не удавалось разузнать до сентября сего года. Приятель, знавший, что я интересуюсь Джеффрисом, переслал мне листок из старого букинистического каталога. Надпись наверху гласила: «ДЖЕФФРИС, СУДЬЯ: Любопытная старинная запись судебного процесса над убийцей» и так далее. К своей радости, я понял, что могу за символическую плату получить дословную стенограмму судебного заседания по делу Мартина. Я телеграфировал приятелю и попросил выслать рукопись. Мне пришел переплетенный томик с рукописным заглавием и следующим пояснением от неизвестного составителя восемнадцатого века: «Мой отец, который вел сию запись, рассказывал, что друзья подсудимого договорились с судьей Джеффрисом не предавать ее гласности. Отец намеревался сделать это сам в благоприятное время и получил на то полное благословение преподобного Гленвилла, коему показывал рукопись, однако осуществить сие намерение не удалось, поскольку обоих постигла безвременная кончина».

Инициалы У. Г. под этой записью наводили на мысль, что запись вел стенограф Т. Герни, который выступал в этом качестве на многих заседаниях Верховного суда той поры.

Ничего более мне разобрать не удалось. Вскоре я узнал о специалисте, способном читать скоропись семнадцатого века, и совсем недавно машинописная расшифровка текста легла мне на стол. Приводимые ниже выдержки из нее восполнят пробелы в путаных воспоминаниях Джона Хилла и еще двоих-троих сельчан, проживающих в тех краях, где происходили интересующие меня события.

Протокол заседания начинается с некоего подобия предисловия, общий смысл которого состоит в том, что рукопись – точная копия протокола, сделанного в суде, однако стенограф дополнил ее сведениями о нескольких «примечательных эпизодах», произошедших во время слушания дела, и таким образом составил полный и правдивый отчет о событиях с намерением опубликовать его в более подходящее время, однако не сменил скоропись на обычное письмо, дабы он и его семья не лишились выгоды от публикации сего труда, попади он в чужие руки.

Далее следует сам текст протокола.

Дело «Корона против Джорджа Мартина, эсквайра из (я позволю себе опустить некоторые имена и названия)» слушалось в среду, 19 ноября, во время сессий уголовного суда Олд-Бейли, и с целью оного разбирательства подсудимый был доставлен в суд из Ньюгейта.

Секретарь. Джордж Мартин, поднимите руку. (Подсудимый повиновался.)

После присяги зачитали обвинительное заключение, гласившее, что подсудимый, «не убоявшись гнева Господня и по дьявольскому наущению, мая пятнадцатого дня, на тридцать шестом году правления государя нашего короля Карла Второго, находясь в вышеозначенном приходе, учинил насилие против Энн Кларк, девицы из того же прихода в царствии Господа и государя нашего короля, и, действуя сознательно и по злому умыслу, перерезал горло вышеозначенной Энн Кларк ножом ценою один пенни, нанеся ей рану, от коей она скончалась на месте, после чего утопил тело означенной Энн Кларк в находящемся в том же приходе пруду (подробности чего не являются существенными для дела) и сим деянием посягнул на спокойствие государя нашего короля и на достоинство королевской власти».

Подсудимый покорнейше попросил предоставить ему копию заключения.

Лорд главный судья (cэр Джордж Джеффрис). К чему это? Вам, несомненно, известно, что сие никоим образом не дозволено. К тому же документа понятнее не сыскать. Вам остается лишь отвечать на обвинение.

Подсудимый. Ваша честь, полагаю, что это заключение порождает вопрос права, а посему покорнейше прошу назначить мне адвоката для его разрешения. К тому же, ваша честь, как мне кажется, такой прецедент уже имел место при рассмотрении другого дела: подсудимому предоставили копию.

Лорд главный судья. О каком деле вы говорите?

Подсудимый. Видите ли, ваша честь, меня содержали в крайней строгости с тех пор, как доставили из Эксетерской тюрьмы. Посетителей ко мне не допускали, и совета испросить было не у кого.

Лорд главный судья. Так на какой прецедент вы ссылаетесь?

Подсудимый. Ваша честь, привести точное название дела я не могу, но мне помнится, что таковое было, и я покорнейше прошу…

Лорд главный судья. Все это пустое. Скажите, что за дело, и мы определим, имеется ли прецедент. Господи упаси, чтобы мы отказывали вам в ваших законных требованиях, но сие ходатайство к таковым не относится, а мы обязаны соблюдать порядок судебного заседания.

Главный прокурор (сэр Роберт Сойер). Ваша честь, именем короля просим призвать обвиняемого к ответу.

Секретарь. Признаете ли вы себя виновным в совершении убийства, в котором вас обвиняют?

Подсудимый. Ваша честь, позвольте нижайше осведомиться: если я сейчас отвечу, будет ли мне впоследствии дозволено опротестовать обвинение?

Лорд главный судья. Да-да, после вынесения приговора; сие право остается, и вам предоставят адвоката, ежели возникнет вопрос права. Однако сейчас вы должны ответить.

После кратких переговоров с судом (что выглядело странным при столь ясно изложенном обвинении) подсудимый заявил, что он невиновен.

Секретарь. Подсудимый, чьему суду вверяетесь?

Подсудимый. Господа Бога и родины.

Секретарь. Да свершится правосудие Господне…

Лорд главный судья. Как же так? Столько было шума, мол, судить вас следует не в Эксетере, в местном суде, а в Лондоне, а теперь вы просите суда на родине! Нам что, следует отправить вас обратно?

Подсудимый. Ваша честь, я думал, так полагается отвечать.

Лорд главный судья. Все верно. Это просто шутливое замечание. Итак, продолжим. Приведите жюри к присяге.

Распоряжение выполнили. Имена присяжных я опускаю. Со стороны подсудимого отводов не было, поскольку, по его словам, он никого из членов жюри не знал. Далее он попросил перо, чернила и бумагу, на что судья ответил:

– Да-да, ради бога, дайте ему, что он просит.

После традиционного обращения судьи к присяжным младший королевский адвокат, мистер Долбен, открыл слушание.

Первым слово взял генеральный прокурор.

Прокурор. Ваша честь и вы, господа присяжные. Я представляю интересы Короны в деле против подсудимого, которому, как вам уже известно, предъявлено обвинение в убийстве молодой девушки. Вы наверняка скажете, что такие преступления нередки, и действительно, я вынужден c прискорбием констатировать, что ныне мы слышим о подобных варварских и бесчеловечных деяниях едва ли не каждый божий день. Однако в рассматриваемом деле об убийстве имеются особенности, позволяющие предположить, что прежде подобное редко когда случалось – если вообще случалось – на английской земле. Ибо, как мы покажем далее, убиенная была бедной селянкой (тогда как подсудимый происходит из знатного сословия), и, кроме того, Божественное Провидение не наделило ее способностью сполна распоряжаться рассудком. Подобных ей обычно называют блаженными или слабоумными. Посему следовало бы ожидать, что высокородный джентльмен, коим является подсудимый, скорее всего, не заметит такую девушку, а если заметит, то проникнется состраданием к ее несчастью, но не поднимет на нее руку и не совершит столь ужасного и варварского деяния, о каковом мы расскажем далее.

Позвольте же начать с самого начала и изложить все по порядку. Незадолго до Рождества года прошлого, стало быть, тысяча шестьсот восемьдесят третьего, сей джентльмен, мистер Мартин, возвратился в свое поместье из Кембриджского университета, и соседи принялись со всевозможным радушием приглашать на рождественские увеселения наследника одного из самых уважаемых семейств в графстве, так что он постоянно разъезжал с визитами. Порою дорога предстояла дальняя и небезопасная, а посему он был принужден ночевать на постоялых дворах. Так и вышло, что на второй или третий день после Рождества он приехал в селение, где девушка жила со своими родителями, и остановился в трактире под названием «Нью инн», который, по моим сведениям, пользуется в округе доброй славой. В то время там происходили танцы, и Энн Кларк привела туда ее старшая сестрица. Однако, как я уже говорил, девушка была слаба умом, да к тому же весьма невзрачна наружностью и потому не принимала участия в увеселении, а стояла в уголке. Подсудимый увидел ее и, надо полагать, шутки ради пригласил на танец, хотя и сестрица, и остальные ее отговаривали…

Лорд главный судья. Полноте, господин прокурор, мы здесь собрались не для того, чтобы слушать байки о рождественских плясках в тавернах. Мне не хотелось прерывать вашу речь, но я уверен, что обвинение располагает более весомыми доказательствами. А ну как дальше вы расскажете, под какие песни они плясали.

Прокурор. Ваша честь, я не стал бы занимать внимание суда несущественными подробностями, однако обвинение полагает важным показать, как состоялось это необычное знакомство. Что же касается песни, из дальнейших свидетельств станет ясно, что даже такая мелочь имеет отношение к делу.

Лорд главный судья. Продолжайте, ради бога, продолжайте, но только по существу.

Прокурор. Да, ваша честь, я буду придерживаться сути. Итак, господа, полагаю, теперь вам известно достаточно о первой встрече будущей жертвы с подсудимым, скажу лишь, что с той поры между ними происходили частые свидания. Девице необычайно льстило, что она (как ей казалось) заполучила ухажера, он же взял в обыкновение раз в неделю проезжать по ее улице, а она уже его дожидалась. И похоже, у них был условный сигнал: подсудимый насвистывал ту песенку из таверны. По моим сведениям, она широко известна в тех краях, а припев в ней такой: «Выйдешь ли, голубушка, погулять и со мною станешь ли толковать?»

Лорд главный судья. Да-да, у меня на родине, в Шропшире, ее тоже певали. Это ведь она? (Тут его честь принялся умело насвистывать мотив, что выглядело не слишком уместным в суде. Он и сам это понял и поспешно пояснил.) Сие к слову пришлось. Подозреваю, что плясовая звучит в этом зале впервые. Чаще у нас пляшут в Тайберне. (Судья поглядел на подсудимого, имевшего крайне ошеломленный вид.) Господин прокурор, вы утверждали, что песенка относится к сути дела, и, готов поклясться, мистер Мартин разделяет ваше мнение. Что с вами, подсудимый? Вы будто привидение узрели!

Подсудимый. Ваша честь, меня изумило, сколь пустяковые и нелепые доказательства выдвигаются против меня.

Лорд главный судья. Так-так. Доказывать, пустяковые они или нет, – дело прокурора. Должен, однако, заметить, что если улика несерьезная, то она и не вызовет изумления. Может, причина в чем-то ином? Но продолжайте, господин прокурор.

Прокурор. Ваша честь и господа присяжные, действительно, все доселе сказанное можно счесть не стоящим внимания. Так и было бы, если бы дело обошлось шуткой знатного джентльмена над бедной сельской простушкой. Однако же в подтверждение последующего скажем, что по прошествии трех или четырех недель подсудимый обручился с молодой дамой благородных кровей из того же графства. Предстоящие брачные узы сулили обоим счастливую и достойную жизнь. Однако вскорости невеста услыхала деревенские толки о подсудимом и Энн Кларк и сочла, что поведение жениха, приведшее к недолжному упоминанию его имени в тавернах, не только недостойно само по себе, но и порочит ее собственную репутацию. Не поднимая лишнего шума, она, с согласия родителей, сообщила подсудимому, что разрывает помолвку. Обвинение намерено доказать, что после сего известия подсудимый взъярился на Энн Кларк, полагая ее причиной своих несчастий (в коих, однако, ему следует винить лишь самого себя), адресовал ей множество угроз и оскорбительных слов, а при встрече бранился и замахивался на нее хлыстом. Она же по слабости ума не могла взять в толк, почему ей следует забыть о своей сердечной привязанности, и бегала за ним, выражая пылкие чувства жестами и неумелыми речами, так что стала, как он говорил, его проклятием. Однако, ведо́мый обязательствами, исполнения коих требовало его положение, он регулярно проезжал мимо ее дома, а посему был бессилен (как хотелось бы верить) избежать этих встреч. Далее мы покажем, что сие продолжалось до пятнадцатого мая сего года. В тот день подсудимый, как всегда, проезжал верхом через деревню и встретил несчастную, но, вместо того чтобы, по своему обыкновению, проследовать мимо, он остановился, сказал ей несколько слов, каковые явно пришлись ей по нраву, и удалился. С того дня никто больше не видал Энн Кларк, а тщательные поиски по всей округе не принесли результата. Спустя некоторое время подсудимый вновь показался в деревне, и семья девушки справилась у него, не знает ли он о ее местонахождении, но он всячески отрицал свою о том осведомленность. В ответ они выразили опасение, что его любезности окончательно расстроили и без того слабый рассудок их родственницы и побудили ее совершить опрометчивый и непоправимый поступок; они также напомнили, что не однажды молили его оставить ее в покое, ибо опасались беды. Услышав эти слова, подсудимый лишь рассмеялся. Но как ни старался он выглядеть беспечно, ни от кого не укрылось, что и в его облике, и в манере держаться произошла перемена и вид у него сделался такой, будто его одолевала тяжкая дума. Вышесказанное подводит нас к происшествию, обстоятельства которого, возможно, не стоят вашего внимания, однако мне оно представляется достоверным и к тому же подкреплено показаниями, заслуживающими доверия. Лично я усматриваю в упомянутом происшествии великолепное свидетельство того, что всякого убийцу ждут неминуемая кара Господня и расплата за невинно пролитую кровь.

(Тут прокурор неожиданно умолк и принялся перебирать бумаги. И мне, и другим это показалось примечательным, ибо такого человека нелегко привести в замешательство.)

Лорд главный судья. Господин прокурор, что это за происшествие?

Прокурор. Престранное, ваша честь, и, признаюсь, ни в одном из дел мне прежде не встречалось ничего подобного. Говоря кратко, господа, обвинение намерено представить доказательства того, что Энн Кларк видели после пятнадцатого мая, то есть тогда, когда ее уже совершенно точно не было в живых.

(Шум и смех в зале. Суд призвал присутствующих к тишине, что было исполнено…)

Лорд главный судья. Господин прокурор, отчего бы вам не обождать с этим рассказом неделю? Как раз будет чем в Рождество кухарок пугать. (Все, в том числе подсудимый, вновь засмеялись.) Помилуйте, что за вздор?! Привидения, рождественские пляски в тавернах… Решается судьба человека! (Подсудимому.) А у вас, сэр, тоже не имеется особых поводов для веселья. Не для того вас сюда привели. Насколько я знаю господина прокурора, у него явно что-то еще заготовлено. Продолжайте, господин прокурор. Простите за, возможно, излишнюю резкость, но вы же понимаете, что сегодняшняя обвинительная речь весьма необычна.

Прокурор. Как никто понимаю, ваша честь, и подхожу к ее завершению. Обвинение намерено представить свидетельства того, что в июне месяце тело Энн Кларк с перерезанным горлом было обнаружено в пруду и там же нашли нож, принадлежащий подсудимому, что сам он предпринимал попытки извлечь сей нож из воды, что коронерское следствие установило вину подсудимого и, согласно закону, правосудие должно было вершиться в Эксетере, однако от имени подсудимого был подан иск о невозможности произвести беспристрастный суд в его родном графстве, вследствие чего, по особой милости, процесс был перенесен в Лондон. Приступим же к допросу свидетелей.

Далее суд приобщил к делу показания, подтверждавшие факт знакомства подсудимого и Энн Кларк, и результаты коронерского расследования. Опускаю эту часть заседания, поскольку она не представляет особого интереса.

После вызвали и привели к присяге Сару Арскотт.

Прокурор. Чем вы зарабатываете на жизнь?

Сара. Я – хозяйка «Нью инн» в (опущено).

Прокурор. Вы знакомы с подсудимым?

Сара. Да, он часто у нас бывал с прошлого Рождества.

Прокурор. Знали ли вы Энн Кларк?

Сара. Да, и очень хорошо.

Прокурор. Расскажите суду, какова она была наружностью.

Сара. Низкорослая, толстая… Не знаю, что еще суд хочет услышать.

Прокурор. Приятственна лицом?

Сара. Нет, такого никак не скажешь. Совсем наоборот. Бедное дитя! Широкое лицо, щеки вислые, и кожа цветом как у лягухи.

Лорд главный судья. О чем вы толкуете? Как у кого?

Сара. Прошу прощения, ваша честь. Эсквайр Мартин однажды при мне сказал, что с лица она ну точно лягуха. Так оно и было.

Лорд главный судья. Неужели? Можете пояснить, что означает это слово, господин прокурор?

Прокурор. Ваша честь, так сельчане называют жабу.

Лорд главный судья. А, жаба! Ладно, продолжайте.

Прокурор. Расскажите суду, что за случай произошел с подсудимым в вашем трактире в мае.

Сара. Дело было так, сэр. Часов в девять вечера, после которого Энн Кларк не вернулась домой, хлопочу я по хозяйству. Одна, только Томас Снелл еще в трактире. На дворе непогода. Зашел эсквайр Мартин, заказал выпить. Я возьми да и пошути по-доброму, мол, зазнобу свою ищете, сквайр? Он как взбеленится, я аж пожалела, что так сказала. Еще удивилась изрядно, прежде-то мы с ним всегда о ней пошучивали.

Лорд главный судья. О ком?

Сара. Об Энн Кларк, ваша честь. До нас еще не дошла весть о его обручении с молодой леди, иначе я бы вела себя обходительнее. Ничего я не ответила, но малость рассердилась, вот и принялась напевать себе под нос песенку, под которую они с Энн танцевали в первую встречу, чтобы, значит, досадить ему. Он сам всегда ее певал на нашей улице. Я ее частенько слыхала. «Выйдешь ли, голубушка, погулять и со мною станешь ли толковать?» Потом отлучилась я за чем-то на кухню и знай себе все напевала эту песенку, да уже погромче и посмелее. И вдруг мне почудилось, что на дворе кто-то откликнулся, но я подумала, это ветер посильнее завыл. Перестала я петь и явственно расслышала, как пропели: «Выйду я к вам, сударь, погулять, стану с вами, сударь, толковать». А голос-то Энн Кларк!

Прокурор. Отчего вы так решили?

Сара. Тут было бы мудрено обознаться. Голос у ней визгливый был, от него всегда жутко делалось, особливо когда она пела. В деревне ни у кого не выходило ее передразнить. Возрадовалась я, стало быть, голос ее услыхав. Мы все тревожились, не зная, что с ней сталось. Малохольная была, но сердцем добра и нравом кротка. Воскликнула я невольно: «Дитя, слава богу, ты вернулась!», поспешила в залу да к двери и мистеру Мартину на ходу говорю: «Сквайр, зазноба ваша нашлась, позвать ее?» У него такой вид сделался, будто смерть его настает. Схватил он меня и кричит: «Стой, женщина! Ради всего святого!..» А самого трясет всего. «Вы что же, не рады, что бедное дитя нашлось?!» – возмутилась я и кричу Томасу Снеллу, мол, меня сквайр не пускает, иди на двор да кликни Энн. Только он дверь открыл, как порывом ветра загасило две свечи, которые в трактире всего-то и горели. Темень наступила, чувствую лишь, эсквайр Мартин меня выпустил и как будто повалился на пол. Минуты две я возилась со свечой, а пока искала лучину, вроде кто-то протопал по комнате, а вот потом точно дверца буфета открылась и закрылась. При свете вижу: эсквайр Мартин лежит на скамье, весь белый и в поту, видать в беспамятстве; руки что плети повисли. Бросилась было к нему, но тут заметила, что дверцей буфета зажато нечто, похожее на подол платья, а я ведь слышала, как дверца хлопнула. Вот и подумалось мне, что тот, кто забежал в дом, прячется в буфете. Подошла я да пригляделась: точно, краешек домотканого черного плаща и коричневого подола торчат из-под дверцы, будто некто забился внутрь и скрючился там.

Прокурор. Так что это было за одеяние?

Сара. С виду женское платье.

Прокурор. И чье же? Знаете хозяйку?

Сара. Самое обычное. В нашем приходе у многих женщин такие.

Прокурор. И у Энн Кларк?

Сара. Именно такое она и носила, но поклясться, что это ее платье, не могу.

Прокурор. Что еще вы заметили?

Сара. Отсырело оно, но на дворе ведь дождь лил.

Лорд главный судья. Вы трогали платье?

Сара. Нет, ваша честь. Не дерзнула.

Лорд главный судья. Отчего же? Неужто вы так брезгливы, что не можете дотронуться до мокрого платья?

Сара. Сама не знаю отчего. Уж больно вид у него был гадкий.

Лорд главный судья. Хорошо, продолжайте.

Сара. Я снова кликнула Томаса Снелла. Велела, чтоб ловил того, кто из буфета выскочит. Мол, надо узнать, что за особа там прячется и чего ей надобно. И вдруг сквайр Мартин как завопит да и бросился вон из дому. Тут же дверцу кто-то стал пихать изнутри, и уж как мы с Томасом ни старались, а не удержали ее и повалились оба на пол.

Лорд главный судья. И кто же выбежал из шкафа? Мышь?

Сара. Нет, ваша честь, нечто покрупнее мыши, но я не разглядела, что это; по полу шмыг – и вон за дверь.

Лорд главный судья. Позвольте, но как оно выглядело? Как человек?

Сара. Ваша честь, не могу сказать наверняка, что-то низенькое и темное. Нас обуял страх, меня и Томаса, но мы кинулись к распахнутой двери. Да разве что разглядишь в такую темень.

Лорд главный судья. Следов не осталось? Какие у вас полы?

Сара. Каменные, ваша честь, песком чищенные. Сырые пятна на полу были, но следы ли это, мы с Томасом Снеллом не разобрали. Как я уже говорила, непогода была.

Лорд главный судья. И что же обвинение рассчитывает показать этой, без сомнения, странной историей?

Прокурор. Подозрительное поведение подсудимого сразу же после исчезновения убитой, ваша честь. Просим присяжных принять во внимание сей факт вкупе с показанием свидетеля о голосе, донесшемся с улицы.

После несущественных вопросов от подсудимого суд вызвал следующего свидетеля, Томаса Снелла, который дополнил показания миссис Арскотт следующими сведениями.

Прокурор. Говорили ли вы о чем-нибудь с подсудимым после того, как миссис Арскотт отлучилась на кухню?

Томас. У меня в кармане была самокрутка.

Прокурор. Поясните, что это?

Томас. Лист табачный, сэр, и захотелось мне трубку выкурить. Отыскал я ее на камине, хвать, а табаку-то отрезать нечем: нож дома забыл, а раскусить зубов не хватает, как вы, ваша честь, да остальные можете сию минуту убедиться…

Лорд главный судья. Что он несет? Ближе к делу, дружище! Мы разве тут собрались на ваши зубы глядеть?

Томас. Никак нет, ваша честь, упаси Господь. Я знаю, что у вашей чести поважнее дела имеются и зубы наверняка получше.

Лорд главный судья. Ну и свидетеля Бог послал! Да, зубы у меня лучше ваших, и вы в этом убедитесь, ежели продолжите болтать не по делу.

Томас. Покорнейше прошу простить, ваша честь, я дело и сказываю. Ну вот, мне и взбрело в голову, безо всякого умысла, попросить у сквайра Мартина нож, чтобы табак, значит, отрезать. Поискал он у себя в одном кармане, в другом, а ножа и нету. «Сквайр, вы что же, нож свой потеряли?» – спрашиваю. Он вскакивает, снова шарит в карманах, садится и со стоном молвит: «Боже мой! Должно быть, я его там оставил». А я говорю: «Ну раз тут его нет, стало быть, где-то обронили. Коли он шибко ценный, так объявите награду, быстро сыщут». А сквайр за голову схватился и будто не слышит меня. Меж тем с кухни воротилась хозяйка, миссис Арскотт.

На вопрос, слышал ли он пение снаружи, Снелл ответил, что нет; дверь на кухню была закрыта, и завывал ветер. При этом он добавил, что голос Энн Кларк невозможно было перепутать ни с чьим другим.

Далее суд вызвал Уильяма Реддуэя, отрока лет тринадцати. Судья задал несколько вопросов, дабы убедиться, что юному свидетелю понятен смысл присяги. Затем отрок принес клятву на Библии. Его показания касались событий, произошедших спустя неделю после описанных выше.

Прокурор. Итак, дитя, не бойся, никто тебя не обидит, если будешь говорить правду.

Лорд главный судья. Да, без утайки. Помни, дитя, ты свидетельствуешь в присутствии Господа, что властвует на небе и на земле и имеет ключи ада, а мы, служители короля, имеем ключи от Ньюгейта. А также не забывай, что решается судьба человека, и если ты солжешь и казнят невиновного, то сам будешь ничем не лучше убийцы. Итак, говори правду, и только правду.

Прокурор. Расскажи суду, что тебе известно, да погромче. Где ты был вечером мая двадцать третьего дня?

Лорд главный судья. Помилуйте, откуда мальчишке знать календарь? Ты помнишь день?

Уильям. Да, ваша честь. Был канун ярмарки, я на нее шесть пенсов припас. Она всегда бывает за месяц до Иванова дня.

Один из присяжных. Ваша честь, нам не слышно, что он говорит.

Лорд главный судья. Он сказал, что помнит день, потому что в деревне была ярмарка и он припас на нее шесть пенсов. Пусть встанет на стол, так будет слышнее. Итак, дитя, где ты был тем вечером?

Уильям. Пас коров на пустоши, ваша честь.

Судья не вполне понимал сельский говор и попросил кого-нибудь растолковать речь мальчика. Священник из того же прихода, где произошло преступление, вызвался быть посредником, был немедля приведен к присяге, и с его помощью свидетель показал следующее:

– Часов в шесть я находился на пустоши, сидел за кустом утесника у пруда. Неожиданно к берегу подкрался подсудимый. Он озирался по сторонам, а в руках нес длинный шест. Сперва постоял и прислушался, а потом принялся шарить шестом в воде. А я сидел совсем близко, ярдах в пяти. Вдруг под шестом что-то булькнуло. Подсудимый его выронил и стал творить нечто странное: кататься по земле, зажав уши руками. Потом вскочил и крадучись убрался восвояси.

Мальчика спросили, разговаривал ли он когда-нибудь с подсудимым.

– Да, дня за два до этого. Подсудимый прослышал, что я часто бываю на пустоши, вот и спросил, не видал ли я там его ножа, и посулил награду в шесть пенсов тому, кто его сыщет. Я ответил, что сам не видал, но других спрошу. Тогда он сказал, что не надо, и дал мне шесть пенсов, чтобы я о том молчал.

Лорд главный судья. Те шесть пенсов ты припас на ярмарку?

Уильям. Да, ваша честь.

Далее мальчика спросили, не заметил ли он чего необычного в пруду.

– Нет, но от него начало так вонять, что коровы воду пить перестали.

После вопроса, не случалось ли ему видеть подсудимого и Энн Кларк вместе, мальчик вдруг зарыдал и долго не мог выговорить ничего членораздельного. Наконец мистеру Мэттьюсу, приходскому священнику, удалось его успокоить. Вопрос задали снова, и мальчик ответил, что с прошлого Рождества несколько раз видал, как Энн Кларк ожидала подсудимого на пустоши.

Прокурор. Хорошо разглядел? Уверен, что это была она?

Уильям. Да, уверен.

Лорд главный судья. Отчего ты так уверен, дитя?

Уильям. Она подпрыгивала на месте и хлопала в ладоши, точно… (Тут мальчик произнес какое-то слово на местном наречии, но священник тотчас пояснил, что оно означает гусыню.) А фигурою ее было ни с кем не спутать.

Прокурор. Когда ты видел ее в последний раз?

Паренек вновь зарыдал и вцепился в мистера Мэттьюса, а тот упрашивал его отринуть страх. Наконец мальчик поведал, что еще произошло в канун ярмарки (в тот же вечер, о котором он говорил ранее). После ухода подсудимого стало смеркаться, и мальчику уже не терпелось пойти домой, но он боялся, что подсудимый его увидит, а потому еще какое-то время оставался за кустом. Неожиданно в дальнем конце пруда из воды поднялась темная фигура и вылезла на берег. И когда она выпрямилась во весь рост, мальчик отчетливо ее разглядел на фоне неба; фигура захлопала в ладоши, а после споро побежала в ту сторону, куда ушел подсудимый. Свидетеля со всей строгостью спросили, кто это был, и он поклялся, что не кто иной, как Энн Кларк.

Вызвали хозяина мальчика, и тот показал, что тем вечером паренек вернулся с пастбища очень поздно и был сам не свой, но что его так напугало, объяснить не смог.

Прокурор. Ваша честь, мы выслушали всех свидетелей обвинения.

Лорд главный судья спросил подсудимого, не желает ли он сказать что-нибудь в свою защиту, и тот, не пускаясь в длительные оправдания и беспрестанно запинаясь, высказал надежду, что суд не станет решать его судьбу, основываясь на показаниях кучки простолюдинов и неразумных детей, и заявил, что суд-де чрезвычайно предубежден против него. Судья возразил ему, напомнив об исключительной милости – переносе слушания из Эксетера в Лондон. Подсудимый сие признал и пояснил, что он имел в виду иное, – дескать, в лондонской тюрьме никто не позаботился оградить его от нежелательных вмешательств и непрошеных вторжений. Судья немедля призвал к ответу судебного исполнителя, однако никаких нарушений в содержании заключенного выявлено не было. Чиновник припомнил только, как надзиратель однажды ему докладывал, что на лестнице или перед дверью камеры видели постороннего, но внутрь тот проникнуть никак не мог. Попросили уточнить, что это был за посторонний, и судебный исполнитель ответил, что сам он не видел, а досужие разговоры суд во внимание не примет. На вопрос, этот ли случай имелся в виду, подсудимый поспешно возразил, что про то ему ничего не известно, просто, мол, тяжело, ежели узник лишен покоя, когда на кону стоит его жизнь. Более он ничего не сказал и вызова свидетелей не требовал, а посему прокурор обратился с напутствием к присяжным. (Полный текст его речи прилагается, и, если бы позволило время, я привел бы здесь ту ее часть, где он рассуждает о якобы имевшем место посмертном явлении убитой и цитирует труды древних авторов вроде трактата Святого Августина «De curâ pro Mortuis gerenda»[46], на который особенно любили ссылаться писатели древности при описании сверхъестественных событий, и приводит примеры, подобные тем, что встречаются у Гленвилла, а позже – в сочинениях мистера Лэнга. Впрочем, описание всех этих случаев можно отыскать в печатных изданиях.)

В своем обращении к присяжным судья обобщил показания свидетелей. Его речь также не содержит ничего, что стоило бы здесь привести. Он лишь отметил, что свидетельства носят поразительный характер и ничего подобного он в своей практике еще не встречал, однако закон не запрещает принимать такие свидетельства во внимание, а посему присяжные вольны сами решать, верят они им или нет.

После очень краткого совещания присяжные вынесли вердикт: виновен.

Подсудимого спросили, намерен ли он ходатайствовать об отсрочке приговора, и он ответил, что в обвинительном заключении его фамилию ошибочно написали через «е», а не через «и». Суд отклонил это замечание как несущественное, а прокурор заявил о готовности предоставить доказательства того, что подсудимый и сам порой писал свою фамилию так, как значится в обвинительном заключении. Поскольку других возражений от подсудимого не последовало, суд приговорил его к смертной казни путем повешения в оковах рядом с местом совершения преступления и постановил, что приговор должен быть приведен в исполнение 28 декабря, в День невинных младенцев.

В полном отчаянии осужденный обратился к судье с просьбой разрешить родственникам посещать его в то короткое время, что ему осталось.

Лорд главный судья. Нисколько не возражаю, пусть навещают вас в присутствии надзирателя. Да хоть сама Энн Кларк пусть приходит.

Потеряв остатки самообладания, осужденный принялся кричать, чтобы его милость не говорил таких слов; судья разгневанно ответил, что тот, кто подло совершил столь зверское убийство и не имел смелости в том признаться, не заслуживает ничьих снисхождений.

– И я искренне надеюсь, что жертва будет находиться подле вас днем и ночью до самого конца, – заключил судья.

Услышав это, осужденный лишился чувств, и его вынесли из зала, а заседание объявили закрытым.

Нельзя не заметить, что все время, пока длилось слушание, подсудимый вел себя беспокойнее, нежели это обычно бывает при рассмотрении подобных дел, даже закончившихся вынесением смертного приговора. Он то принимался высматривать кого-то среди присутствующих, то резко оборачивался, будто кто-то стоял у него за спиной. Процесс отличался также необыкновенной тишиной в зале, где вдобавок царил полумрак (что, возможно, и неудивительно для этого времени года, хотя тумана в городе не было), из-за чего свечи зажгли уже после двух часов пополудни.

Небезынтересное обстоятельство: недавно музыканты, выступавшие в деревне, о которой шла речь в этом повествовании, поведали мне, что песенка «Выйдешь ли, голубушка, погулять?» встретила у местной публики крайне холодный прием. Наутро в разговоре с сельчанами выяснилось, что, в отличие от соседнего Норт-Тотона, здесь эта песенка неизменно вызывает отвращение, ибо она, как считается, приносит несчастье. Однако откуда взялось это поверье, никто не имел ни малейшего понятия.

Мистер Хамфриз и его наследство

Полтора десятка лет назад, то ли в конце августа, то ли в начале сентября, у станции Уилсторп, что в Восточной Англии, остановился поезд, и из вагонов потянулась публика. В числе прочих на платформе оказался довольно высокий молодой человек в меру приятной наружности. Он нес с собой чемоданчик и какие-то бумаги, увязанные в пакет. Судя по тому, как озабоченно он оглядывался, вы бы предположили, что его кто-то должен встретить, и не ошиблись бы. Навстречу приезжему шагнул начальник станции, замер, будто что-то припоминая, затем обернулся и махнул рукой дородному важному джентльмену с круглой бородкой, не без растерянности озиравшему поезд.

– Мистер Купер, – прокричал начальник станции, – мистер Купер, похоже, это тот джентльмен, который вам нужен. – И тут же, обращаясь к пассажиру: – Мистер Хамфриз, сэр? Рад приветствовать вас в Уилсторпе. Из усадьбы пришла тележка за вашим багажом, а вот мистер Купер – да вы уж, наверно, сами догадались.

Приблизившийся тем временем мистер Купер приподнял шляпу и обменялся с гостем рукопожатием.

– От души рад, – заговорил он, – в чем присоединяюсь к мистеру Палмеру. Мне следовало бы первым сказать вам «добро пожаловать», мистер Хамфриз, но что поделаешь, не имел удовольствия знать вас в лицо. Пусть ваше пребывание среди нас станет воистину красным днем календаря, сэр.

– Весьма благодарен вам, мистер Купер, за ваши добрые пожелания, и мистеру Палмеру также. Надеюсь, что нынешняя… смена жильца – несомненно, для всех вас весьма огорчительная – не причинит неприятностей тем, с кем мне предстоит иметь дело.

Сознавая, что выбрал не самые удачные выражения, мистер Хамфриз умолк, и паузу заполнил мистер Купер:

– В этом не сомневайтесь, мистер Хамфриз. Беру на себя смелость заверить вас, сэр, что теплый прием вам всюду обеспечен. А если вы предполагаете, что смена владельца повлечет за собой ущемление чьих-либо интересов, то ваш покойный дядюшка… – Тут мистер Купер в свою очередь смутился и замолчал, уступая вмешательству то ли собственного внутреннего голоса, то ли голоса мистера Палмера, который, громко откашливаясь, спросил у Хамфриза его билет. Собеседники покинули станцию и по предложению Хамфриза пешком направились в дом Купера, где их ждал завтрак.

Теперь опишу, весьма кратко, что связывало друг с другом представленных вам персонажей. Дело в том, что на Хамфриза неожиданно свалилось наследство: усадьба его покойного дяди, которую племянник ни разу в жизни не видел, равно как и самого дядюшку. Хамфриз был человек немалых дарований, добродушный и одинокий как перст. Последние четыре-пять лет он состоял на правительственной службе. Получаемые при этом доходы были далеки от той суммы, которая позволила бы Хамфризу, как ему желалось, осесть в деревне. Если бы не гольф и не занятия садоводством, мистер Хамфриз, при его склонности к наукам и некоторой робости характера, вообще не выходил бы из дому. В тот день, о котором я веду рассказ, он собрался впервые посетить Уилсторп и обсудить с мистером Купером, управляющим имением, некоторые неотложные дела. Вы спросите, почему впервые, ведь правила приличия требовали его непременного присутствия на дядюшкиных похоронах? Ответ прост: кончина дяди застала племянника за границей и его не успели вовремя разыскать. А потом спешить было уже некуда, так что поездка откладывалась до того момента, когда к его прибытию все будет готово. И вот наконец он в уютном доме мистера Купера (напротив пастората) и знакомится с приветливо улыбающимися миссис и мисс Купер.

В ожидании завтрака хозяева пригласили Хамфриза в гостиную, где он, сидя на нарядном стуле, потихоньку покрывался испариной под пристальными изучающими взглядами.

– Дорогая, я говорил уже мистеру Хамфризу, – начал мистер Купер, – что, как я надеюсь и верю, его пребывание здесь, среди нас, в Уилсторпе, воистину станет красным днем календаря.

– Разумеется, – от души подхватила миссис Купер, – только пусть таких дней будет много-много.

Мисс Купер добавила пару слов в том же роде, после чего Хамфриз позволил себе игриво заметить, что раз так, то остается отметить красным весь календарь до конца. Шутку не то чтобы вполне поняли, но встретили дружным смехом. Пришло время садиться за стол.

– Знакома ли вам хоть сколько-нибудь эта часть страны, мистер Хамфриз? – после короткой паузы спросила миссис Купер. Вступление оказалось удачным.

– К сожалению, должен признаться, нисколько. Но то, что я успел увидеть из окна поезда, мне понравилось.

– Оно и неудивительно. Временами мне даже кажется, что красивей мест не бывает; да и скучать здесь не приходится. Вот только вы чуть-чуть опоздали с приездом: пропустили самые лучшие вечеринки в саду.

– Да что вы говорите, какая жалость! – произнес Хамфриз с облегчением в душе, а затем, чувствуя, что тема не исчерпана, добавил: – Но, как бы то ни было, миссис Купер, даже если бы я поторопился, участвовать все равно бы не смог. Недавняя кончина моего бедного дядюшки, знаете ли…

– Боже мой, мистер Хамфриз, и как у меня язык повернулся сказать такое! – (На лицах мистера и мисс Купер тоже выразилось раскаяние.) – Что вы только могли обо мне подумать! Мне так жаль; простите, очень вас прошу.

– Ну что вы, миссис Купер, все в порядке, уверяю вас. Не стану притворяться, будто смерть дяди – большой удар для меня, я ведь ни разу его не видел. Я всего лишь хотел сказать, что из соображений приличия мне, наверное, следует на время отказаться от подобных празднеств.

– Это очень любезно, что вы меня успокоили. Не правда ли, Джордж, мистер Хамфриз очень любезен? Вы в самом деле меня простили? Но подумать только! Вы даже ни разу не встречались с бедным мистером Уилсоном?

– Ни разу в жизни; не только не встречался, но даже писем не получал. Кстати, это я должен просить у вас прощения. Я еще не поблагодарил вас за хлопоты, разве что в письме, а вам ведь пришлось потрудиться, чтобы нанять для меня слуг.

– Пустяки, мистер Хамфриз; но прислуга, мне думается, вас устроит. Дворецкий и экономка – муж и жена. Мы их знаем уже не первый год – очень милая пара, порядочные люди. А за тех, кто будет работать на конюшне и в саду, без сомнения, готов поручиться мистер Купер.

– Да-да, мистер Хамфриз, люди надежные. Главный садовник – единственный, кто остался со времени мистера Уилсона. Вам, конечно, известно из завещания вашего дяди, что он обеспечил бо́льшую часть слуг, поэтому они смогли удалиться от дел. А экономка с дворецким как нельзя лучше должны соответствовать вашим запросам, жена права.

– Вселяться можно хоть сию минуту, мистер Хамфриз, я ведь понимаю, вам этого хочется, – продолжала миссис Купер. – В доме найдется все, что вам нужно; конечно, кроме общества, – с этим, увы, сложнее. Но, по нашему разумению, вы намереваетесь въехать как можно скорее. Если я ошибаюсь, то тем лучше: вы останетесь здесь, чему мы будем очень рады.

– В этом я не сомневаюсь, миссис Купер, и очень вам признателен. Но я предпочитаю окунуться сразу и с головой. К одиночеству я привык. Вечера есть чем занять – бумаги, книги и все прочее, – так что скука мне в ближайшее время не грозит. Я подумал, что если мистер Купер сможет сегодня оторваться от дел и показать мне дом и парк…

– А как же, разумеется, мистер Хамфриз. Я в вашем распоряжении в любое время дня и ночи.

– Ты хотел сказать, папа, только до обеда, – вмешалась мисс Купер. – Не забудь, что мы идем к Браснеттам. И кстати, ключи от сада все у тебя?

– Вы большой знаток садоводства, мисс Купер? Может быть, вы скажете мне заранее, что я застану в усадьбе по этой части?

– О, какой там большой знаток, мистер Хамфриз! Просто я очень люблю цветы. А здешний сад… что ж, я часто повторяю: немножко стараний, и он будет выглядеть просто чудесно. Сейчас он очень старомодный, там полно кустарников. Имеется, кроме того, старинный храм и лабиринт.

– В самом деле? Вы его исследовали, наверно?

– Не-е-ет. – Мисс Купер поджала губы и затрясла головой. – Мне хотелось, очень хотелось, но старый мистер Уилсон всегда держал его на замке. Он даже леди Уордроп туда не пускал. Она живет здесь поблизости, в Бентли, – вот она действительно большой знаток садоводства. Я потому и спросила отца, все ли у него ключи.

– Вот оно что. Не сомневайтесь, я туда загляну, а когда изучу все ходы и выходы, то и вам покажу.

– О, благодарю вас, мистер Хамфриз! Ну, держитесь теперь, мисс Фостер. Это дочка нашего приходского священника, сейчас их нет – уехали отдыхать. Милейшие люди. У нас с ней спор: кто первой заберется в лабиринт; без конца друг друга поддразниваем.

– Садовые ключи, видимо, хранятся в доме, – возвестил мистер Купер, изучая большую связку. – В библиотеке мне попадалось множество ключей. А теперь, если вы готовы, распрощаемся с дамами и вперед, на разведку.

Покинув дом мистера Купера, Хамфриз ощутил себя диковинкой, выставленной напоказ: не то чтобы вокруг собралась толпа, но досужих поселян, которые украдкой на него косились и в знак приветствия касались своих шляп, он встречал вдоль деревенской улицы на каждом шагу. Чуть позже, у ворот парка, они с мистером Купером обменялись несколькими словами с женой привратника, а затем и с самим привратником, приводившим в порядок дорожку. Но буду краток. До дома оставалось еще около полумили, и Хамфриз воспользовался случаем, чтобы задать своему спутнику несколько вопросов о покойном дяде. Заставить мистера Купера разговориться оказалось нетрудно.

– Да, подумать только (как говорила недавно моя супруга), вы ведь ни разу даже не виделись с покойным джентльменом. И все же вы, думаю, не обидитесь, если я позволю себе сказать, что семейного сходства между вами почти не заметно. Я не имею в виду ничего плохого – боже упаси. Послушайте, что он был за человек. – Мистер Купер внезапно встал как вкопанный и в упор воззрился на Хамфриза. – Каков он был по сути, так сказать. Это был самый настоящий, законченный ипохондрик. В этом слове он весь. Да, сэр, ипохондрик до мозга костей. Что бы ни творилось вокруг, его это не интересовало. Я, помнится, взял на себя смелость послать вам вырезку из местной газеты – несколько слов, которые я посвятил кончине вашего почтенного родственника. Если не ошибаюсь, в тех же выражениях он описан и там. Но, мистер Хамфриз, – продолжал Купер, для пущей выразительности тыча собеседника в грудь, – не сочтите, что я позволил себе умалить достоинства – поистине выдающиеся – вашего уважаемого дяди и моего незабвенного нанимателя. Честен, искренен, неизменно великодушен – таков он был, мистер Хамфриз. Доброе сердце и щедрая рука. Но была одна слабость: это его злосчастное здоровье, а точнее будет сказать, нездоровье.

– Ах так? Бедняга. Выходит, его донимала какая-то хвороба? Но ведь главная причина его смерти, как я понял, старость?

– Вот именно, мистер Хамфриз, вот именно. Последние искры потухающего огня, – Купер сопроводил свои слова уместным, по его мнению, жестом, – слабые колебания остановившегося маятника. Но на ваш первый вопрос я должен ответить отрицательно. Угасание жизненных сил? Да. Болезни? Нет, если не считать несносного кашля. Но вот мы и дома. Что скажете, мистер Хамфриз: не правда ли, красивое зрелище?

В целом дом заслуживал такого эпитета, правда, некоторые сомнения вызывали его странные пропорции. Это было необычно вытянутое в высоту строение из красного кирпича, с гладким аттиком, который почти целиком скрывал крышу. Создавалось впечатление, что перед вами перебравшийся на лоно природы городской дом; бросались в глаза цоколь и довольно высокая лестница перед парадной дверью. Наличие флигелей оправдало бы внушительную высоту главного корпуса, но они отсутствовали. Конюшни и прочие службы были скрыты деревьями. Хамфриз предположительно датировал постройку 1770 годом.

Дворецкий и кухарка (она же экономка), средних лет пара, дождавшись нового хозяина, распахнули перед ним двери. Хамфризу уже было известно, что фамилия их Калтон. Нескольких минут разговора хватило, чтобы у Хамфриза сложилось самое благоприятное впечатление о внешности и манерах Калтонов. Было решено, что назавтра дворецкий покажет ему столовое серебро, а также винный погреб, а с экономкой предстояло обсудить вопросы, касавшиеся белья, постельных принадлежностей и прочего подобного – что требуется и что имеется в наличии. Отпустив пока Калтонов, Хамфриз и Купер приступили к осмотру дома. Его топография к дальнейшему ходу нашей истории никакого отношения не имеет. В первом этаже имелись прекрасные просторные комнаты; особенно понравилась библиотека, размерами не уступавшая столовой. Три ее высоких окна выходили на восток. Спальня, приготовленная для нового владельца, помещалась во втором этаже, непосредственно над библиотекой. Стены украшало множество старых картин, среди них встречались и по-настоящему ценные. Ни единого нового предмета обстановки Хамфризу на глаза не попалось, равно как и ни одной книги, изданной позднее XVIII века. Ознакомившись с теми немногими изменениями, какие внес в интерьер дома его последний владелец, а также с сиявшим свежими красками дядюшкиным портретом (он висел в гостиной), Хамфриз вынужден был согласиться с Купером, что едва ли в личности предшественника обнаружит что-либо для себя притягательное. Ему грустно было сознавать, что он не испытывает должной печали, – он dolebat se dolere non posse[47] – при мысли о кончине того, кто, сознательно или невольно, сделал столь многое для счастья своего неведомого племянника, а Хамфриз чувствовал, что Уилсторп как раз то место, где ему суждено счастье, а уж о библиотеке Уилсторпа и говорить нечего.

Настало время перейти в сад; пустые конюшни подождут, прачечная тоже. Итак, в сад они и направили стопы и вскоре убедились в правоте мисс Купер, утверждавшей, что усилия окупятся здесь сполна. Прав был и мистер Купер, сохранивший в штате прежнего садовника. Нетрудно было усомниться в том, что покойный мистер Уилсон придерживался новейших взглядов на садовое искусство, – более того, можно было с уверенностью утверждать обратное. Но все указывало на то, что владелец сада – человек знающий, а инвентарь и оборудование были превосходны. Купера привело в восторг как нескрываемое удовольствие Хамфриза, так и дельные замечания, которые тот время от времени ронял.

– Вижу, у вас подход, так сказать, профессиональный; год-другой, и вы устроите здесь царский вертоград. Жаль, нет Клаттерема – это наш главный садовник. Он пришел бы, да вот беда – у его сына жар! Послушать бы ему, как вам здесь понравилось.

– Да, вы мне говорили, что он сегодня не сможет прийти, и я ему сочувствую. Побеседуем завтра, времени у нас достаточно. А что там за белое здание на насыпи, по ту сторону лужайки? Храм, о котором упоминала мисс Купер?

– Совершенно верно, мистер Хамфриз, – храм Дружбы. Сооружен дедом вашего покойного дяди, мрамор привезен специально из Италии. Не хотите ли заглянуть? Оттуда открывается красивый вид на парк.

Сооружение, в общих чертах похожее на храм Сивиллы в Тиволи, только значительно уступавшее последнему размерами, было увенчано куполом. Вделанные в стену рельефы с античных надгробий, как и все прочее, самым приятным образом напоминали о достопримечательностях континента. Купер извлек из кармана ключи и не без труда открыл тяжелую дверь. За исключением красивого плафона, внутри не оказалось ничего достойного внимания. Большую часть помещения занимала груда круглых каменных блоков. Сверху на каждом из них было выбито по одной-единственной букве, глубоко врезанной в слегка выпуклое тело монолита.

– Для чего это? – поинтересовался Хамфриз.

– Для чего? Нас учили, что все сущее чему-нибудь да служит, мистер Хамфриз, и блоки, что лежат перед нами, полагаю, не являются исключением. – Произнося эту поучительную тираду, мистер Купер постарался и вид принять соответствующий. – Но какова эта надобность, которой они отвечают или отвечали, я затрудняюсь вам сказать, сэр. Все, что мне известно, я могу передать в нескольких словах: считается, что эти блоки были перемещены сюда из лабиринта по распоряжению вашего покойного дяди и произошло это в те времена, когда меня еще здесь не было. А лабиринт, мистер Хамфриз…

– Ах, лабиринт! – воскликнул Хамфриз. – Совсем забыл, непременно нужно на него посмотреть. Где он?

Купер подвел его к двери и указующе воздел свою трость.

– Обратите взгляд, – начал он, слегка напоминая при этом Второго Старца из «Сусанны» Генделя:

Оборотись на запад и вглядись

Туда, где крону дуб вздымает ввысь. —

Посмотрите туда, куда указывает моя трость, и ручаюсь, что прямо напротив места, где мы стоим, вы разглядите арку над входом в лабиринт. Это в противоположном конце тропы, по которой мы сюда взобрались. Хотите пойти туда прямо сейчас? В таком случае мне нужно будет принести из дома ключи. Если вы отправитесь первым, я через пару минут к вам присоединюсь.

Хамфриз спустился с насыпи, миновал садовый фасад дома и по дерновой тропе приблизился к арке. Он немало удивился, когда обнаружил, что лабиринт обнесен высокой стеной, а арочный проход закрыт железной решеткой с висячим замком, но тут же вспомнил, как мисс Купер говорила, что его дядя никого не пускал в эту часть сада. У решетки Хамфриз остановился. Купер не показывался. Помедлив немного и попытавшись вспомнить, откуда взят девиз, высеченный над входом: «Secretum meum mihi et filiis domus meæ»[48], Хамфриз заскучал и начал примериваться, не удастся ли перемахнуть через стену. Очевидно было, впрочем, что пытаться не стоит, по крайней мере в новом костюме. А вот замок, такой древний, – может быть, он поддастся? Нет, вроде бы нет. И все же последний яростный пинок – и решетка стронулась, а замок пал к ногам нового хозяина. Потревожив буйно разросшуюся крапиву, Хамфриз открыл воротца и вошел.

Лабиринт, круглой формы, был устроен из кустов тиса. Живая изгородь, давно уже запущенная, разрослась вширь и ввысь далеко за отведенные ей пределы. Проходы также соответствовали своему названию только с натяжкой. Махнув рукой на царапины, сырость и укусы крапивы, Хамфриз двинулся вперед. Он утешал себя тем, что во всяком случае дорогу обратно отыщет с легкостью, поскольку за спиной у него оставался явственно различимый след. Насколько Хамфриз помнил, до сего дня ему не доводилось бывать в лабиринте. Невелика потеря, отметил он про себя. Сырость, темнота, запах помятого подорожника и крапивы – развлечение сомнительное. Но лабиринт, кажется, не из самых замысловатых. Недалеко уже (кстати, не Купер ли там наконец появился? Нет) и самая середина, а Хамфриз не особенно затруднял себе раздумьями при выборе дороги. Ага, вот и центр, чего уж проще.

И тут Хамфриза ожидала награда. С первого взгляда ему показалось, что центр лабиринта украшают солнечные часы, но, сдвинув в сторону густой покров ежевики и вьюнка, он обнаружил украшение не столь тривиальное: каменную колонну, достигавшую в высоту четырех футов и увенчанную металлической сферой. Медь, решил Хамфриз, судя по зеленой патине, и гравировка, к тому же красивая: контуры фигур и надписи. Беглый взгляд на фигуры убедил Хамфриза, что перед ним один из тех загадочных предметов, что прозываются небесными глобусами и, по всей видимости, для получения каких-либо сведений о небесах абсолютно непригодны. Осмотреть диковинку повнимательней Хамфризу не удалось – не хватало света (по крайней мере, в лабиринте), а кроме того, наконец послышался голос Купера и топот, напоминавший слоновий. Хамфриз крикнул управляющему, чтобы тот шел по его следам, и вскоре Купер, запыхавшийся, оказался на круглой центральной поляне. Извинениям не было конца: ключи, как выяснилось, так и не удалось найти.

– Ну вот, – произнес Купер, – вы и проникли в святая святых тайны – без проводника, не пройдя, как говорится, искуса. В эти пределы нога человека не ступала уже три-четыре десятка лет. Моя нога уж точно здесь не побывала ни разу. Да, как там говорится в старой поговорке, про ангелов, что робеют вступить? Все в точности по пословице.

Усматривать в этой ссылке заднюю мысль не стоило – краткого знакомства с Купером оказалось вполне достаточно, чтобы быть спокойным на этот счет, – потому Хамфриз оставил при себе едва не слетевшую с языка реплику и просто предложил вернуться в дом попить чаю, после чего Купер сможет обратиться к своим обычным вечерним обязанностям. Оба покинули лабиринт с той же легкостью, с какой проникли в его сердцевину.

– Как вы думаете, – спросил Хамфриз по пути к дому, – почему мой дядя так тщательно запирал лабиринт?

Купер замедлил шаги, и Хамфризу показалось, что еще немного – и он разоткровенничается.

– Сказать вам, мистер Хамфриз, что у меня имеются по этому поводу хоть какие-нибудь сведения, значило бы самым безответственным образом вас обмануть. Восемнадцать лет назад, вступив в должность, я застал лабиринт в точно таком состоянии, какое вы только что наблюдали. Да и поводов для разговора об этом сооружении, насколько мне известно, никаких не представлялось, за исключением одного-единственного, а именно того, о котором моя дочь упомянула сегодня в вашем присутствии. Леди Уордроп – особа весьма достойная – письменно выразила желание быть допущенной в лабиринт. Ваш дядя показал мне записку, составленную – как и следовало ожидать – в самых любезных выражениях. «Купер, – сказал он, – я хочу, чтобы вы написали за меня ответ». Обязанности секретаря мне были не в новинку, и я отозвался: «Разумеется, мистер Уилсон. Какого содержания?» – «Вот что, передайте от меня леди Уордроп наилучшие пожелания и напишите, что, если когда-либо доступ в эту часть сада будет открыт, я почту за счастье предоставить ей первой такую возможность, но в настоящее время лабиринт под замком, и это положение не изменится еще многие годы, посему, воздержавшись от дальнейших просьб, она весьма меня обяжет». Вот и все, мистер Хамфриз, что сказано по интересующему вас поводу вашим уважаемым родственником, и добавить мне к этому нечего. Разве только, – добавил Купер после краткого молчания, – вот что: дядюшка ваш, насколько я могу судить, недолюбливал (подобная неприязнь свойственна многим по той или иной причине) своего покойного деда, того самого, кто, как я уже говорил, устроил лабиринт. Престранного нрава был человек, мистер Хамфриз, и путешественник изрядный. В ближайшую субботу вам выпадет случай взглянуть на его мемориальную доску в нашей приходской церкви; ее там вывесили, когда со дня его смерти прошло уже немало времени.

– О! А я готов был предположить, что столь вдохновенный строитель спроектировал для себя мавзолей.

– Подобное сооружение мне на глаза не попадалось; если подумать, я даже не уверен, что дедушка мистера Уилсона вообще похоронен здесь поблизости: за отсутствие склепа я, во всяком случае, готов поручиться. Как это ни странно, я бессилен пролить свет на интересующий вас вопрос. Правда, положа руку на сердце, можем ли мы утверждать, мистер Хамфриз, что эти суетные заботы для наших судеб столь важны?

На этом рассуждения мистера Купера были прерваны, потому что собеседники достигли двери дома.

Чай был подан в библиотеку, и дальнейшие речи мистера Купера коснулись предметов, наиболее в данной обстановке уместных.

– Прекрасное собрание книг! По мнению знатоков, в этой части страны подобные библиотеки можно пересчитать по пальцам. А на какие великолепные гравюры можно здесь набрести! Вспоминаю, ваш дядюшка показывал мне виды заграничных городов – зрелище захватывающее, первоклассное, скажу я вам. А рисунки, сделанные от руки, – чернила свежие, как будто нанесены вчера, а ведь это работа некоего древнего монаха, жившего не одну сотню лет назад. Я сам большой любитель литературы. На мой вкус, после тяжких дневных трудов едва ли что-нибудь сравнится с часом-другим, проведенными за книгой; куда лучше, чем убить целый вечер на визит к знакомым. Ах да, вспомнил! Если я не вернусь немедленно домой, поскольку сегодня нам как раз предстоит пойти в гости, супруга задаст мне головомойку. Я должен спешить.

– Я тоже вспомнил: если завтра мисс Купер собирается осмотреть лабиринт, нужно, чтобы его немного расчистили. Не могли бы вы дать кому-нибудь такое поручение?

– Разумеется. Завтра с утра пораньше пошлю туда пару работников с косами. Когда буду проходить мимо сторожки, отдам распоряжение, а кстати велю им пометить путь колышками или тесьмой, а то как бы вам не пришлось спешить им на выручку.

– Замечательная мысль! Так и сделайте, а я жду миссис и мисс Купер после полудня, а вас – в половине одиннадцатого.

– Уверен, им это доставит удовольствие, да и мне тоже. Спокойной ночи, мистер Хамфриз!

Хамфриз пообедал в восемь. Если бы не первый вечер в новом месте и не словоохотливое настроение Калтона, остатка вечера хватило бы, чтобы дочитать роман, купленный в дорогу. А так пришлось выслушать, что думает Калтон об окружении, а также о погоде: последняя, кажется, как обычно, соответствовала сезону, а вот первое со времен детства Калтона (проведенного именно здесь) немало переменилось, и не обязательно в худшую сторону. В особенности много выиграла по сравнению с 1870 годом сельская лавка. Теперь там можно получить, в пределах разумного, почти все, а это большое подспорье. Вдруг возникнет нужда (а так уже бывало), и он (Калтон) прямиком в лавку (если она еще не закрылась), тогда как в прежние времена приходилось одалживаться в доме священника; но если на свечи, мыло, патоку или детскую книжку с картинками, например, можно было рассчитывать, то за чем другим лучше и не соваться, а ведь в девяти случаях из десяти требуется что-нибудь вроде бутылочки виски; по крайности… Ну что же, подумал Хамфриз, книга подождет до лучших времен.

Вне всякого сомнения, лучшего места для послеобеденного отдыха, чем библиотека, и искать не стоило. Сжимая в руках свечу, а в зубах трубку, Хамфриз обошел всю комнату и изучил надписи на корешках. Такой человек, как он, не мог не заинтересоваться старинной библиотекой, а тут представлялся случай ознакомиться с книжным собранием подробно, шаг за шагом. От Купера он успел узнать, что каталог отсутствует, если не считать весьма поверхностного перечня, понадобившегося, когда официально утверждали завещание. Восхитительное занятие на зиму – составление catalogue raisonné[49]. Не исключено, что обнаружатся и жемчужины – если верить Куперу, даже старинные манускрипты.

Обходя библиотеку, Хамфриз заподозрил (как бывает с большинством из нас в подобных местах), что большая часть собрания для чтения совершенно непригодна. Издания классиков и ведущих богословов, «Религиозные обряды» Пикара и «Харлейский сборник» – это понятно, а вот кому придет на ум взяться за Тостатуса Абуленсиса, за сочинение Пинеды об Иове или хотя бы вот за эту книжку? Хамфриз вытащил томик в четверть листа, в неряшливом переплете, от которого отлетела этикетка с заглавием, и, заметив, что его уже ждет кофе, подсел к столу. Потом машинально открыл книгу. Не исключено, что, как обычно, обманутый внешностью, с приговором он поторопился. А что, если за неприглядным немым переплетом скрываются, к примеру, превосходные пьесы? Вместо этого там оказался сборник проповедей или размышлений, о происхождении которых, не имея первого листа, оставалось только гадать. Хамфриз отнес бы книгу к концу XVII века. Он переворачивал и переворачивал страницы, пока не наткнулся на запись на полях: «Притча о Злосчастье». Любопытно будет посмотреть, решил Хамфриз, хитер ли автор на выдумку.

«Довелось мне где-то слышать или прочитать, – говорилось в книге, – то ли Притчу, то ли правдивый Рассказ (пусть судит читатель) о Человеке, который, подобно Тезею в Аттической Сказке, решился вступить в Лабиринт, и Лабиринт этот был не из тех, что хитроумно устраивают в наши дни Садовые Мастера; нет, он был много обширней, а сверх того изобиловал, как полагали многие, неведомыми Западнями и Ловушками и, главное, скрывал в себе Обитателей столь зловещих, что встреча с ними означала почти верную Гибель. Натурально, подобный опасный Замысел всегда побуждает Друзей к бесконечным Увещеваниям. „Вспомни такого-то, – говорит Брат, – как он ушел туда и не вернулся“. – „А такой-то, – вторит ему Мать, – у него хватило духу сделать лишь несколько шагов, и с того дня им овладело Безумие; он неспособен поведать о том, что ему встретилось, и навсегда забыл о ночном покое“. – „Разве тебе не говорили, – не отстает от Родных Сосед, – что за Личины выглядывают иной раз из-за Частокола и решетчатых Ворот?“ Но все бесполезно; Человек решил добиваться своей Цели, и неспроста, так как не было в тех Краях ни единого дома, где у Камелька не шли бы Толки, будто в самой Сердцевине Лабиринта хранится Драгоценность столь диковинная и прекрасная, что Обладатель ее до скончания дней своих мог бы почитаться богачом, и достанется она по праву тому, кто сумеет туда пробраться. И что же? Quid multa?[50] Искатель Приключений ступил за Врата, и весь день Близкие не имели от него вестей, лишь бессонной Ночью до них смутно донеслись отдаленные, вселявшие Ужас Крики, и более они не сомневались в том, что их Сын и Брат принадлежит отныне к Сонму тех Несчастных, кои пустились в опасный путь и потерпели Крушение. Умываясь слезами, отправились они назавтра к приходскому Причетнику просить, чтобы прозвонили в Колокол. Дорога пролегала у самых Врат Лабиринта. Друзья ускорили шаги, ибо Ужас гнал их прочь, но внезапно узрели Тело, простертое в Проходе Лабиринта. Устремившись туда (а что они при этом испытали – догадаться легко), Близкие обнаружили того, кого не чаяли уже увидеть вновь, и убедились, что он жив, хотя и погружен в Беспамятство, подобное Смерти.

И вот Скорбящие вернулись назад, исполнившись Ликованием, и всеми силами принялись возвращать Блудного Сына к жизни. Тот же, пришедши в себя и узнав об их Тревогах и о том, что привело их Утром к Вратам Лабиринта, произнес: „Вернитесь и продолжите свой Путь, ибо заодно с Драгоценностью (и он протянул им Камень воистину редкостной Красоты) обрел я нечто, от чего не знать мне Покоя ни Днем ни Ночью“. И Друзья принялись допытывать, что означают сии Слова и где Ноша, гнетущая его столь тяжко. „Здесь, со мной, – ответствовал Несчастный, – в моей Груди, и мне не избыть ее вовеки“. И, не прося о помощи Мудрецов, сами постигли Близкие, что это Воспоминания об увиденном в Лабиринте причиняют ему такие Муки. Время шло, но лишь Обрывки Фраз, оброненные в бредовом Исступлении, служили единственным ответом на мольбы Друзей поведать о происшедшем. Когда же Друзья мало-помалу исхитрились составить из Фрагментов подобие единой Картины, им стало ясно вот что.

Вначале, когда Солнце сияло ярко, их Друг шел вперед с легкой душой, достиг, не встретив никаких Препон, Центра Лабиринта и овладел Драгоценным Камнем, а потом, не чуя под собой ног, пустился в обратную Дорогу, но, застигнутый Ночью, „когда рыщут все звери лесные“, стал замечать, что некая Тварь следует за ним по соседней Аллее (так ему почудилось), „неотступно сверля его взглядом“, и что стоит ему остановиться, как Спутник замирает тоже, отчего Чувства Смельчака пришли в Смятение. В сгустившейся тьме он различал, мнилось, уже не одного, а целую стаю Преследователей – об этом говорили Шорох и Треск, не умолкавшие в Чащобе. По временам до слуха Юноши доносились приглушенные Голоса – казалось, это шепчутся между собой таинственные Обитатели Лабиринта. Но кто они были, в каком виделись Обличье – Друзья так и не узнали. Будучи же спрошен, что за Крики раздавались в Лабиринте в ночную пору (как было упомянуто выше), Искатель Приключений поведал следующее. Около Полуночи (насколько он мог судить) он услышал отдаленный Голос, звавший его по Имени, и мог бы поклясться, что это кричит его Брат. Тогда он остановился и, собрав все силы, испустил ответный Крик. Чуть позже ему подумалось, что его Голос, а вслед за тем и Эхо заглушили все прочие звуки, ибо не успела вновь воцариться Тишина, как он различил у себя за спиной Топот бегущих Ног. Устрашившись, он ударился в Бегство и до самого Рассвета не переходил на шаг. Бывало, вконец обессиленный, он бросался ничком на Землю, уповая на то, что Преследователи в Темноте его минуют, но каждый раз Топот замирал, а вместо этого раздавались Звуки, похожие на фырканье и сопение потерявших след Собак. Юноша вновь принимался петлять, ибо Ужас, затмевавший Разум, заставлял его забыть о том, что Супостатов ведет по следу Чутье. И мало этой Напасти: на каждом шагу ему мерещилась Яма или Ловушка. О них он не только слышал: немало их он видел собственными Глазами и на Обочинах, и прямо посреди Аллей. Подобной Ночи (сказал он) не выпадало доселе на долю ни единому Смертному, и ни Драгоценность, которую он нес в Котомке, ни все Сокровища Индии не вознаградили бы его за перенесенные Муки.

Не стану долее толковать о Несчастьях того, кто дерзнул вступить в Лабиринт, ибо верю, что цепкий умом Читатель уловил уже задуманную мной Параллель. Не есть ли Драгоценность Лабиринта иносказательный образ того Блаженства, что обретает Человек на Стезе земных Утех, а Лабиринт не служит ли Символом бренного Мира, провозглашенного Молвой Вместилищем сего Сокровища?»

Дойдя до этого места, Хамфриз решил, что теперь самое время заняться для разнообразия пасьянсом, а что до Морали Притчи, то пусть автор оставит ее при себе. Хамфриз вернул книгу на полку, при этом мысленно спрашивая себя, попадался ли вышеприведенный отрывок на глаза дядюшке, а если да, то возможно ли, чтобы притча оказала необычно мощное воздействие на воображение покойника, отчего тот проникся ненавистью к лабиринтам вообще и решил запереть собственный. Немного спустя Хамфриз отправился спать.

На следующее утро новому жильцу пришлось вплотную заняться делами имения – с участием, разумеется, мистера Купера, которому излишняя словоохотливость не мешала, как выяснилось, знать свое дело до тонкостей. Он (мистер Купер) в то утро был на редкость оживлен; не забыл, между прочим, о вчерашнем распоряжении Хамфриза: работы по расчистке лабиринта уже велись, а мисс Купер нетерпеливо считала минуты. Мистер Купер выразил также надежду, что мистер Хамфриз эту ночь проспал сном праведника и что судьба и в дальнейшем не поскупится на такую же благоприятствующую погоду, как сегодня. За завтраком управляющий завел пространный рассказ о картинах, украшавших столовую, и, между прочим, указал на портрет того, кто соорудил храм и лабиринт. Хамфриз стал с интересом рассматривать картину. Портрет кисти итальянского художника был написан в те дни, когда мистер Уилсон, еще молодым человеком, посетил Рим. (И в самом деле, на заднем плане виднелся Колизей.) Обращали на себя внимание бледность и тонкость лица, а также большие глаза. В руках юноша держал свиток. На развернутой бумаге были видны план круглого сооружения – скорее всего, храма – и часть плана лабиринта. Чтобы рассмотреть чертеж получше, Хамфриз забрался на стул, но четкости рисунку не хватало, так что копировать не стоило. При этом Хамфризу пришла в голову идея начертить план своего садового лабиринта и вывесить в холле для удобства посетителей.

В тот же день он окончательно утвердился в этом намерении, потому что, сопровождая едва дождавшихся своего часа миссис и мисс Купер, так и не смог привести их в центр лабиринта. Садовники, перед тем как уйти, уничтожили разметку, и даже Клаттерем, на которого возлагались последние надежды, оказался бессилен.

– Загвоздка в том, мистер Уилсон – то есть мистер Купер, я хотел сказать, – что в лабиринтах все устроено внешне одинаково, нарочно чтобы сбить с толку. Но если вы пойдете за мной, я вас приведу куда надо. Вот смотрите, я здесь кладу свою шляпу, чтобы знать, откуда мы вышли. – Он возглавил процессию и через пять минут благополучно вывел ее к той же шляпе. – Чудное дело, – изрек он с глуповатым смешком, – голову готов прозакладывать, что положил шляпу на ежевичный куст, а теперь, извольте видеть, вдоль этой дорожки ничего и похожего на ежевику нет. Если позволите, мистер Хамфриз, – вас ведь так звать, сэр? – я кликну одного из ребят, чтобы пометил дорогу.

В ответ на громогласные призывы явился Уильям Крэк. Путь до честной компании дался ему с трудом. То его голос слышался (и сам он мелькал) на внутренней аллее, то – почти одновременно – на внешней. Как бы то ни было, он наконец присоединился к остальным. Полезного совета от него получить не удалось, и его приставили к шляпе, которую Клаттерем счел необходимым вновь поместить у отправной точки, на сей раз на земле. Но и эта стратегия победы не принесла. После без малого трех четвертей часа бесплодных блужданий Хамфризу пришлось, пространно извиняясь перед мисс Купер, протрубить отступление, так как миссис Купер явно устала и нуждалась в том, чтобы подкрепить свои силы чаем.

– Во всяком случае, пари у мисс Фостер вы выиграли, – сказал он, – в лабиринте побывали, а я обещаю без промедления составить удобный план и нанести для вас маршрут.

– Это-то и надобно, сэр, – вмешался Клаттерем, – начертить план и держать его наготове. Нехорошо будет, если кто зайдет сюда и не сможет выйти, а тем временем хлынет ливень; здесь можно плутать часами, разве что, с вашего позволения, мне сделать просеку к самому центру. Я вот что думаю: нужно свалить парочку деревьев в каждом ряду по прямой линии, чтобы середка просматривалась. Правда, это будет уже не лабиринт; не знаю, как уж вы распорядитесь.

– Нет, пока не стоит. Сперва я изготовлю план и дам вам копию. Позднее, при случае, я подумаю о том, что вы предложили.

Стыд за сегодняшнее фиаско так донимал Хамфриза, что он не утерпел и вечером предпринял еще одну попытку пробраться в центр лабиринта. Он вышел туда с первой попытки, отчего еще больше разозлился. Неплохо было бы приняться за составление плана тотчас, но уже темнело, так что не стоило и ходить за карандашом и прочими принадлежностями.

На следующее утро Хамфриз, захватив с собой доску для рисования, карандаши, циркули, чертежную бумагу и все прочее (часть необходимых вещей он позаимствовал у Куперов, а часть нашел в шкафу в библиотеке), расположился в середине лабиринта, куда добрался с той же легкостью, что и накануне вечером. Но за намеченное занятие он взялся не сразу. Теперь, когда не было уже ежевики и сорных трав, скрывавших из виду колонну и шар, открывалась возможность разглядеть последние во всех подробностях. Колонна оказалась самой обыкновенной – как в любых солнечных часах. Нельзя было сказать того же о шаре. Как уже говорилось ранее, впервые бросив взгляд на тонкую гравировку, состоявшую из фигур и надписей, Хамфриз решил, что перед ним небесный глобус, теперь же стало ясно: рисунок на сфере совсем не тот. Одна лишь знакомая фигура – крылатый змей, Дракон – окружала шар по… экватору, сказал бы Хамфриз, если бы речь шла об обычном, земном глобусе. Зато большую часть верхней полусферы закрывали распростертые крылья непонятного существа, чья голова была скрыта кругом, соответствующим полюсу или верхушке шара. Присмотревшись к буквам, расположенным вдоль этого круга, Хамфриз прочел слова: princeps tenebrarum[51]. Большая область на нижней полусфере была покрыта штриховкой и обозначена как umbra mortis[52]. Поблизости виднелась горная цепь и долина, из недр которой вздымалось пламя. Надпись гласила (для вас это неожиданность?): vallis filiorum Hinnom[53]. Рядом с Драконом, сверху и снизу, было изображено множество фигур, похожих на обычные символы созвездий, но все же отличных от них. Так, нагой человек с дубинкой в руках назывался не Геркулесом, а Каином. Другой, до середины туловища погруженный в землю и в отчаянии простиравший руки, оказался Кореем, а не Змееносцем, а третий (который висел на своих волосах, запутавшихся в густой кроне дерева) был Авессалом. Тут же Хамфриз заметил человека в длинном одеянии и высоком колпаке; стоя в круге, он заклинал двух косматых демонов, паривших за его пределами. Заклинатель носил имя Остан-маг (персонаж, Хамфризу неизвестный). Согласно общему замыслу, здесь были собраны, по всей видимости, прародители зла (не обошлось, возможно, без влияния Данте). Хамфризу подумалось, что прадедушка в данном случае проявил своеобразный вкус, но, впрочем, этот предмет он вывез, вероятно, из Италии и даже не потрудился рассмотреть получше. Если бы старик ценил эту диковинку, то ни за что не выставил бы ее здесь на произвол ветра и непогоды. Хамфриз постучал по шару и убедился, что он полый и с довольно тонкими стенками, потом отвернулся и углубился в свой план. Протрудившись полчаса, он решил, что без путеводной нити не обойтись, вынул моток бечевки, одолженный Клаттеремом, конец ее привязал к кольцу, укрепленному на верхушке шара, и проложил бечевку по аллеям к самому выходу. С помощью этого приспособления Хамфриз к завтраку сделал набросок, а после полудня был готов и более точный рисунок. Незадолго до чая к Хамфризу присоединился мистер Купер. План заинтересовал его чрезвычайно.

– Так это… – произнес мистер Купер, положил руку на шар и тут же ее отдернул. – Ого! Держит тепло, мистер Хамфриз, просто поразительно. Я думал, что этот металл – это ведь медь? – то ли изолятор, то ли проводник – не помню, как это называется.

– Солнце весь день жарило вовсю, – сказал Хамфриз, воздержавшись от обсуждения научных вопросов, – но я не заметил, чтобы шар нагрелся. Нет, он, по-моему, вовсе не горячий.

– Странно! Я просто обжигаюсь. Все дело, по-видимому, в различии темпераментов. Осмелюсь предположить, что вы по конституции человек зябкий, а я – нет, в этом вся разница. Все это лето я спал, верьте не верьте, практически in status quo[54] и по утрам принимал абсолютно холодную ванну. И так изо дня в день… Позвольте помочь вам с этой веревкой.

– Все в порядке, спасибо, но, если вы соберете карандаши и другие разбросанные вещи, я буду вам весьма признателен. Ну вот, ничего, надеюсь, не забыли. Можно возвращаться.

На обратном пути Хамфриз смотал бечевку.

Ночь выдалась дождливая.

К превеликому сожалению, оказалось, что – то ли по вине Купера, то ли нет – одну вещь они вечером все же забыли, а именно план. Как и следовало ожидать, дождя он не пережил. Оставалось одно: вновь приняться за вчерашние труды с самого начала (на сей раз они не грозили затянуться). Бечевка была проложена вновь, и работа закипела. Вскоре, однако, в дело вмешалась помеха в лице мистера Калтона с телеграммой из Лондона. Прежний начальник Хамфриза желал получить от него какие-то сведения. Он вызывал его ненадолго, однако срочно. Особенно досадовать не стоило: как раз через полчаса отходил поезд, и, если не случится задержки, к пяти, в крайнем случае к восьми, можно было вернуться домой. План Хамфриз отдал Калтону, велев отнести его домой, а сматывать бечевку не имело смысла.

Поездка прошла гладко, а вечер и вовсе замечательно, потому что в библиотеке обнаружился шкаф с редкими книгами. Наверху, в спальне, Хамфриз с удовольствием убедился, что слуга не забыл отдернуть занавеску и открыть окна. Поставив лампу, Хамфриз подошел к окну, откуда открывался вид на сад и парк. Лунная ночь была великолепна. Спокойствие природы не могло продлиться больше двух-трех недель: на пороге стояла осень с ее звонкими ветрами. А пока дальние леса были погружены в безмолвие; покатые лужайки искрились росой; казалось, еще немного – и засияют красками цветы. Серебристый луч выхватил из полутьмы карниз храма, изгиб свинцового купола, и Хамфриз вынужден был признать, что старомодная архитектурная причуда облеклась в эту ночь подлинной красотой. Короче говоря, лунный свет, запах леса, глубокая тишина и полное оцепенение вокруг вызвали к жизни мысли о прошлом, не отпускавшие Хамфриза долго-долго. Отвернулся он от окна, чувствуя, что наблюдал зрелище в своем роде совершенное и непревзойденное. Гармонию нарушало только деревце ирландского тиса, тонкое и черное, выступавшее, как сторожевой пост, из кустарника у входа в лабиринт. Неплохо было бы от него избавиться, подумал Хамфриз. Удивительно, что кому-то пришло в голову посадить его именно в этом месте.

Назавтра, однако, злополучное деревце было забыто, оттесненное более насущными заботами: пришлось отвечать на письма и просматривать вместе с мистером Купером хозяйственные книги. Кстати, одно из писем, пришедшее в тот день, необходимо здесь упомянуть. В нем леди Уордроп (о ней Хамфриз уже слышал от мисс Купер) обращалась к Хамфризу с той же просьбой, какую ранее отверг его дядя. Она ссылалась на то, что собирается опубликовать книгу, специально посвященную лабиринтам, и хотела бы включить туда план уилсторпского образчика. Леди Уордроп добавляла, что если мистер Хамфриз согласится оказать ей любезность, то, назначив как можно более раннюю дату осмотра, он обяжет ее еще более, так как на зиму она собирается уехать за границу. Дом в Бентли, где жила леди Уордроп, располагался совсем неподалеку, и потому Хамфриз тут же отослал ей записку, где говорилось, что он ждет ее завтра или послезавтра. Скажем сразу, что в ответном письме, привезенном посланцем Хамфриза, леди Уордроп рассыпалась в благодарностях и обещала прибыть завтра же.

В тот же день был благополучно завершен план лабиринта, и на этом под списком событий, достойных упоминания, можно подвести черту.

Ночь выдалась вновь тихая и несказанно прекрасная, и Хамфриз простоял у окна почти так же долго, как и накануне. Когда он уже собирался задернуть занавеску, ему пришел на ум вчерашний ирландский тис, но на сей раз дерево не так бросалось в глаза: то ли игра теней ввела тогда Хамфриза в заблуждение, то ли что-то иное. Так или иначе, разумнее оставить все как есть, решил он. Что следовало бы убрать, так это вот те темные заросли у самой стены дома, грозящие затенить нижние окна. Вряд ли эти кусты представляют собой особую ценность; насколько можно судить, место там сырое и для посадок неблагоприятное.

На следующий день, в пятницу (а прибыл Хамфриз в Уилсторп в понедельник), вскоре после завтрака приехала на собственном автомобиле леди Уордроп. Это оказалась пожилая грузная особа, готовая говорить обо всем на свете, а в особенности о великодушии любезного мистера Хамфриза, согласившегося без промедления выполнить ее просьбу и тем заслужившего ее вечную благодарность. Вдвоем они обследовали все, что представляло для гостьи интерес, и без того высокое мнение леди Уордроп о хозяине поместья взлетело просто до небес, когда она убедилась, что тот кое-что смыслит в садоводстве. Хамфриз поделился планами благоустройства своих владений и встретил понимание и интерес. Собеседники сошлись также и в том, что было бы варварством вторгаться в общий замысел парка при доме. По поводу храма, предмета ее особого восхищения, леди Уордроп сказала:

– Знаете ли, мистер Хамфриз, думаю, в том, что касается каменных блоков с буквами, ваш управляющий не ошибся. В одном из моих лабиринтов, при гемпширской усадьбе (как ни печально, ныне он разрушен – дело рук невежд), именно таким образом была обозначена дорожка. Там положены, правда, керамические плитки, но тоже с буквами, и, если читать их в правильной последовательности, получается надпись – забыла, какая именно, – что-то насчет Тезея и Ариадны. У меня имеется копия этой надписи, а также план лабиринта. Высокое искусство! Никогда вас не прощу, если вы поднимете руку на свой лабиринт. Известно ли вам, что лабиринты становятся редкостью? Что ни год, слышишь: то один уничтожен, то другой. Ну, идемте же скорей туда, а если вы заняты, я прекрасно справлюсь сама: я столько знаю о лабиринтах, что заблудиться не могу ни при каких обстоятельствах. Впрочем, помню, как недавно опоздала к завтраку – совсем запуталась. Было это в Базбери. Разумеется, если вы сможете составить мне компанию, то тем лучше.

После такого самонадеянного заявления следовало ожидать, что в уилсторпском лабиринте леди Уордроп заблудится непременно. Однако акт справедливости не свершился. Неизвестно, правда, извлекла ли достойная леди из знакомства с этим очередным образчиком паркового искусства все то удовольствие, на которое рассчитывала. Впрочем, интерес она проявила – причем весьма живой – и указала Хамфризу на ряд едва заметных углублений, где, по ее мнению, располагались в свое время блоки с буквами. Хамфриз узнал от нее также, что все лабиринты, в том числе и уилсторпский, по устройству очень близки друг другу, и научился по плану лабиринта определять, с точностью до двадцати лет, дату его создания. Изученный сегодня экземпляр, как уже стало ясно леди Уордроп, относился к году приблизительно 1780-му и устроен был соответственно. Затем она вплотную занялась шаром. Подобного ей до сих пор видеть не доводилось, и она призадумалась.

– Хотелось бы мне иметь копию этой гравировки, если бы ее возможно было снять, – сказала леди Уордроп. – Вы сама любезность, мистер Хамфриз, но прошу вас, ради бога, ничего не предпринимайте, чтобы исполнить мой каприз. Меня не покидает чувство, что таким образом мы выйдем за пределы дозволенного. Признайтесь, – продолжала она, повернувшись так, чтобы глядеть Хамфризу прямо в лицо, – не ощущаете ли вы сейчас – или, может быть, ощущали ранее, – что за нами кто-то следит; стоит нам преступить черту, и последует, скажем, наскок? Нет? А я ощущаю и, надо сказать, не прочь побыстрей покинуть это место. Не исключено, – произнесла она по дороге к дому, – что я не права и виной всему жара и духота. Но все же беру назад свои слова о том, что не прощу вам, если следующей весной узнаю об уничтожении лабиринта.

– В любом случае план вам достанется, леди Уордроп. Я его уже изготовил, а сегодня вечером сделаю для вас копию.

– Замечательно. Все, что мне нужно, это карандашный чертеж с обозначением масштаба. Мне ничего не стоит привести его в соответствие с остальными моими иллюстрациями. Спасибо вам огромное.

– Прекрасно, завтра я пришлю вам рисунок. Я хотел бы попросить вас помочь мне с этой головоломкой – я имею в виду каменные блоки.

– А, те камни, что свалены в летнем домике? Действительно головоломка. Никакого порядка в их расположении вы не заметили? Нет, разумеется, нет. Но вряд ли их сложили как попало. Быть может, в бумагах вашего дядюшки найдутся нужные сведения. Если нет, то придется обратиться к специалисту по шифрам.

– Не могли бы вы дать мне еще один совет, – продолжал Хамфриз. – Кусты под окном библиотеки – как на ваш взгляд, их следует убрать?

– Какие? Эти? Нет, не думаю. Насколько можно судить на расстоянии, вида они не портят.

– Вероятно, вы правы. Прошлой ночью я их рассматривал из своего окна – оно как раз под окном библиотеки, – и мне показалось, что они чересчур разрослись. Да, глядя отсюда, этого не скажешь. Хорошо, оставлю их пока в покое.

Последовал чай, а вскоре за тем автомобиль гостьи отъехал от крыльца. Но не миновав и половины подъездной аллеи, леди Уордроп остановила машину и махнула Хамфризу, не успевшему еще вернуться в дом. Тот, подбежав, уловил ее прощальные слова:

– Мне пришло в голову, что вам стоит взглянуть на нижнюю сторону камней. Они ведь должны быть пронумерованы, не так ли? Еще раз всего хорошего. Домой, пожалуйста.

Планы на ближайший вечер определились. На изготовление чертежа для леди Уордроп и тщательную сверку его с оригиналом уйдет по меньшей мере часа два. Соответственно, в начале десятого Хамфриз разложил в библиотеке принадлежности для рисования и принялся за дело. Вечер был безветренный, душный; окно пришлось держать открытым, и Хамфризу уже не один раз попадались на глаза летучие мыши. Опасаясь наткнуться на еще одну, он постоянно косился в сторону окна. Раз-другой ему казалось, что какое-то животное – не летучая мышь, а более крупное – вот-вот нарушит его одиночество. Только представить себе, как оно бесшумно переваливается через подоконник и корчится на полу!

Чертеж был уже готов; оставалось лишь сравнить его с оригиналом и убедиться, что все тупики и проходы помещены в нужные места. Он проследил путь от входа к центру, водя пальцами по обоим планам одновременно. Вначале выявилась лишь одна, возможно, две небольших неточности, а вот вблизи центра обнаружилась полная неразбериха – видимо, результат вторжения очередной летучей мыши. Перед тем как исправить копию, Хамфриз тщательно проследил последние повороты тропы на первоначальном плане. Да, здесь по крайней мере все правильно: тропа беспрепятственно достигает середины лабиринта. Но последнюю деталь рисунка воспроизводить на копии не стоит: уродливое черное пятно размером с шиллинг. Клякса? Нет. Больше похоже на дыру, но откуда здесь взяться дыре? Прищурившись, Хамфриз устало разглядывал пятно; вычерчивание плана – занятие утомительное, и его клонило ко сну. Нет, в самом деле, это дыра, престранная дыра. Казалось, она проходит не только сквозь бумагу, но и сквозь стол под ней. А также сквозь пол и все дальше, дальше, теряясь в бесконечности. Хамфриз в изумлении вытянул шею. В детстве вам, возможно, случалось надолго сосредоточить взгляд на клочке лоскутного одеяла, например, пока там не вырастали лесистые холмы, даже дома и церкви, и вы забывали истинное соотношение между своим собственным ростом и размерами представившейся вам картины. Так и Хамфризу в то мгновение казалось, что разверстая дыра заслонила собой весь прочий мир. Вид ее с самого начала вызвал у него отвращение, но испуг возник не сразу. Потом Хамфриза захлестнуло опасение, как бы оттуда что-нибудь не появилось, и леденящее душу предчувствие, что вот-вот свершится страшное и из глубины явится жуть, от которой не спрятаться, не укрыться. И в самом деле, внизу обозначилось какое-то шевеление, стремившееся наружу, к поверхности. Она приближалась – загадочная форма, в которой зияли черные дыры. Она приняла очертания лица – человеческого лица – обгоревшего человеческого лица, и, мерзко извиваясь, как оса, которая выбирается из гнилого яблока, вверх потянулись черные руки, готовые схватить склоненную над ними голову. Хамфриз отчаянно дернулся назад, ударился головой о свисавшую с потолка лампу и растянулся на полу.

После злосчастного вечера он долго лежал в постели с сотрясением мозга и нервной слабостью, вызванной испугом. Доктору, который пользовал больного, пришлось столкнуться с головоломкой, к медицинской науке, впрочем, отношения не имевшей. Едва к Хамфризу вернулась речь, как он изрек требование, поставившее доктора в тупик:

– Я хочу, чтобы вы вскрыли эту круглую штуку в лабиринте…

Доктор огляделся, но ничего круглее собственной головы в комнате не обнаружил.

– Боюсь, это будет несколько затруднительно, – только и нашелся сказать обескураженный медик.

Хамфриз пробормотал несколько невнятных слов, отвернулся к стене и заснул, а доктор предупредил сиделок, что пациент все еще далек от выздоровления. Обретя способность выражать свои мысли яснее, Хамфриз втолковал доктору желаемое и взял с него обещание, что все тотчас же будет исполнено. Больному так не терпелось узнать результат, что достойный медик, пребывавший на следующее утро в легкой задумчивости, решил, что промедление не пойдет ему на пользу.

– Ну что ж, – начал он, – шар, боюсь, погиб окончательно: полагаю, металл совсем прохудился. Во всяком случае, от первого же удара долота он рассыпался на куски.

– Ну? Дальше, дальше что? – торопил его Хамфриз.

– Вы, разумеется, желаете знать, что мы нашли внутри. Шар был до середины наполнен чем-то вроде пепла.

– Пепла? И что вы об этом думаете?

– Я еще не успел исследовать его основательно, но Купер уже убежден – основываясь на каком-то случайно вырвавшемся у меня замечании, по всей видимости, – что это останки, подвергшиеся кремации… Не надо волноваться, дорогой сэр; да, сознаюсь, я склонен с ним согласиться.

И вот лабиринт был стерт с лица земли, и леди Уордроп Хамфриза простила; помнится, он даже женился на ее племяннице. Подтвердилось и предположение леди Уордроп о том, что камни, сложенные в храме, пронумерованы. Действительно, на нижней стороне каждого блока был краской нанесен номер. Часть цифр стерлась, но оставшихся хватило, чтобы восстановить надпись. Она гласила:

PENETRANS AD INTERIORA MORTIS[55]

Хамфриз, сохраняя благодарную память о покойном дяде, так и не простил старика за то, что тот сжег дневники и письма Джеймса Уилсона, строителя уилсторпского лабиринта и храма. Обстоятельства смерти и похорон прадеда до нас не дошли; известно лишь, что, согласно завещанию (едва ли не единственному уцелевшему документу, который имел касательство к покойному), необычайно щедрая сумма была оставлена слуге – судя по имени, итальянцу.

Мистер Купер высказал мысль, что подобные драматические события несут в себе некий знак, не всегда доступный нашему ограниченному уму. Мистеру Калтону же вспомнилась его тетушка, ныне уже покинувшая этот мир, которая году в 1866-м свыше полутора часов проплутала в лабиринте то ли в парке Ковент-Гарденс, то ли при дворце Хэмптон-корт.

И наконец, еще происшествие, одно из самых странных: книга с притчей бесследно исчезла. Хамфриз успел лишь сделать список, чтобы отослать его леди Уордроп, после чего этого тома более не видел.

Тощий призрак и другие

ПРЕДИСЛОВИЕ

Два из этих рассказов, а именно третий и четвертый, впервые увидели свет в «Кембридж ревью», и я хотел бы поблагодарить владельца этого издания за разрешение перепечатать их здесь.

У меня были сомнения насчет того, является ли публикация третьей подборки моих рассказов здравым решением; продолжения – всегда рискованное дело, и это не просто поговорка, а сущая правда. Однако эти истории не претендуют ни на что другое, кроме как служить развлечением для читателя, и мои друзья часто просили меня их напечатать. Так что, возможно, риск не так уж велик – а кроме того, возможно, что чье-то Рождество пройдет веселее благодаря книге рассказов, в которой, полагаю, только один раз упоминается война.

Дом при Уитминстерской церкви

Доктор Аштон – Томас Аштон, доктор богословия, – сидел в своем кабинете, облаченный в халат. Его парик, временно покинувший бритую голову своего владельца (в данную минуту ее прикрывала лишь шелковая шапочка), был водружен на болванку и помещался на столике сбоку. Доктор Аштон был румяный мужчина лет эдак пятидесяти пяти, крепкого сложения, с воспаленными глазами и длинной верхней губой. День клонился к вечеру, и луч заходящего солнца, проникая через высокое западное окно, падал сбоку на лицо доктора. Стены комнаты, тоже высокие, были почти сплошь заставлены книжными шкафами, а в промежутках между ними отделаны панелями. Под боком у доктора стоял покрытый зеленым сукном стол, на нем серебряный «чернильный прибор», как привык выражаться хозяин кабинета, то есть поднос с несколькими перьями, одной или двумя книгами в переплете из телячьей кожи, бумагами, длинной курительной трубкой, фляжкой в оплетке и рюмкой для ликера. Время действия – 1730 год, декабрь, четвертый час.

Вот и все, что заметил бы поверхностный наблюдатель, случайно заглянувший в комнату. Что же открывалось взору доктора Аштона, когда тот, не вставая со своего кожаного кресла, взглядывал в окно? Кроме верхушек кустов и плодовых деревьев, глазу была доступна почти на всем ее протяжении кирпичная западная стена сада. В середине ее помещались ворота – двойная решетка из кованого железа, довольно искусной работы. Сквозь решетку виднелся край обрыва – внизу, как можно было предположить, протекала река; на противоположном берегу, тоже крутом, раскинулся луг, более походивший на парк; он был густо утыкан дубами – разумеется, голыми в это время года. Впрочем, дубы росли не настолько плотно, чтобы полностью скрыть из виду небосклон и линию горизонта. Небо пылало золотом, а горизонт, где смутно угадывался отдаленный лес, окрасился в пурпурные тона.

Странно, что доктор Аштон, понаблюдав это зрелище некоторое время, не изрек ничего другого, кроме: «Ужасно!»

Немедленно вслед за тем свидетель уловил бы частый стук шагов, приближавшихся к кабинету. Судя по отзвуку, он заключил бы также, что комната, откуда они доносятся, очень велика сравнительно с кабинетом. Доктор Аштон развернулся и уставил взгляд в растворившуюся дверь. На пороге появилась полная дама, одетая по тогдашней моде. Охарактеризовав в нескольких словах костюм доктора, я не возьмусь все же описывать наряд его жены – а вошедшая была не кем иным, как супругой этого почтенного человека. Вид у нее был тревожный, точнее, даже расстроенный. Низко наклонившись к мужу и задыхаясь от волнения, она проговорила едва слышно:

– Положение плачевное, дорогой, ему стало еще хуже!

– Да что ты говоришь? – Доктор Аштон откинулся на спинку кресла и всмотрелся в лицо жены. Та кивнула.

Откуда-то сверху, с недалекого расстояния, донеслись два торжественных удара колокола – пробило половину четвертого. Миссис Аштон вздрогнула:

– Нельзя ли распорядиться, чтобы заглушили церковные часы? Они находятся как раз над его комнатой и не дают ему уснуть, а сон сейчас для него единственное спасение.

– Ну что ж, в случае нужды, но только крайней нужды… Можешь ты утверждать, что речь действительно идет о жизни и смерти Фрэнка? – Голос доктора Аштона звучал громко и несколько сурово.

– Я в этом уверена.

– Раз так, то вели Молли сбегать к Симпкинсу, пусть скажет, чтобы вечером отключил механизм. Да… а потом пусть передаст милорду Солу, что я желаю его видеть теперь же, здесь, в кабинете.

Миссис Аштон поспешно удалилась.

А прежде чем заявится еще какой-нибудь посетитель, мне следует прояснить ситуацию.

Доктор Аштон, обладатель высоких церковных постов, был, в частности, пребендарием коллегиальной церкви в Уитминстере. Эта церковь, не соборная, но все же большая и богатая, принадлежала к числу тех, что, пережив закрытие монастырей и Реформацию, сохраняли свой устав и привилегии не только в то время, о котором идет речь в моем рассказе, но и веком позже. Большое церковное здание, дома дьякона и двух пребендариев, хоры и их убранство – все осталось нетронутым и годным к употреблению. Благодаря одному из дьяконов, развернувшему здесь в начале шестнадцатого века бурное строительство, церковь обзавелась домом для священнослужителей – четырехугольной пристройкой из кирпича, с внутренним двориком. Однако со временем некоторые церковные должности сделались чисто номинальными, назначались на них не обязательно особы духовного звания, и при церкви эти лица не жили. Так и получилось, что строения, служившие в свое время приютом восьми-десяти обитателям, ныне были предоставлены в распоряжение всего троим: дьякону и двум пребендариям.

Доктору Аштону достались два помещения, служившие некогда общей гостиной и столовой и столь обширные, что занимали полностью целое крыло дома. Через одну из дверей апартаменты нашего достойного богослова сообщались непосредственно с церковью, а вид из окон, находившихся в противоположном их конце, вам уже знаком.

Но довольно о доме, настал черед поговорить о его обитателях. Доктор Аштон, человек состоятельный и бездетный, усыновил или, вернее, взял на воспитание племянника своей жены. Фрэнк Сидалл, сын сестры миссис Аштон, жил здесь уже не первый месяц.

Затем в один прекрасный день доктор Аштон получил письмо от пэра Ирландии графа Килдонана, своего соученика по колледжу. Граф спрашивал бывшего однокашника, не согласится ли тот принять под временную опеку и воспитать его наследника, виконта Сола. Вскоре лорд Килдонан отправлялся в Лисабон, где ему был предложен пост в посольстве, а взять в поездку мальчика не представлялось возможным. «Не то чтобы он болен, – писал граф, – но с причудами, то есть так я считаю с недавних пор, а сегодня, к примеру, его старая няня прямо заявила, что Сол одержим бесом. Ну да ладно; уверен, у тебя найдется нужное заклинание. Припоминаю, какие в дни молодости у тебя были крепкие кулаки, – вот и не стесняйся пускать их в ход по своему усмотрению. Все дело в том, что Солу здесь не с кем дружить: ни одного подходящего мальчика его возраста. Ну мальчишку и носит черт по развалинам и кладбищам, а после этого он насочиняет таких басен, что слуги пугаются до полусмерти. Теперь вы с женой знаете, с чем вам предстоит иметь дело». В дальнейших строках письма улавливался туманный намек на епископский сан, и доктор Аштон не без учета этого обстоятельства решился взять на себя заботу о лорде виконте Соле, а заодно принять вознаграждение – двести гиней в год.

И вот в один из сентябрьских вечеров лорд Сол прибыл. Выйдя из почтовой кареты, он прежде всего сказал несколько слов почтальону, дал ему денег и похлопал по загривку лошадь. Возможно, неосторожным движением он напугал животное; во всяком случае, лошадь резко рванула с места, застигнутый врасплох почтальон свалился на землю и, как обнаружилось впоследствии, потерял чаевые, карету оцарапало о воротный столб, а колесо проехалось по ступне слуги, вынимавшего багаж. Лорд Сол поднялся по ступенькам к ожидавшему его доктору Аштону, и в свете фонаря богослов увидел перед собой худосочного юнца лет шестнадцати, с прямыми черными волосами и, как следовало ожидать, бледного. К происшествию он отнесся достаточно хладнокровно, однако, как полагается, выказал озабоченность состоянием всех тех, кто пострадал или же подвергся опасности. Странно, что в его ровном и приятном голосе не улавливалось ни малейшего ирландского акцента.

Фрэнк Сидалл был помладше – лет одиннадцати-двенадцати, – но лорд Сол не отверг по этой причине его общество. Оказалось, что Фрэнк знает много игр, неизвестных в Ирландии, и лорд Сол ими заинтересовался. С охотой он взялся и за учебу, хотя дома занимался мало и от случая к случаю. Вскоре юный лорд уже ловко расшифровывал надписи на гробницах в церкви и задавал доктору Аштону столь каверзные вопросы по поводу старинных книг, что приходилось немало поломать голову, прежде чем ответить. Новому воспитаннику удалось, вероятно, завоевать симпатии слуг: со дня его прибытия не прошло и двух недель, а те уже вовсю соперничали в стремлении угодить ему. Миссис Аштон, однако, столкнулась с некоторыми трудностями, когда подыскивала новых служанок. В штате пришлось сделать несколько замен, а в тех городских семействах, которые до сих пор исправно поставляли девушек для этой цели, на сей раз кандидатур не оказалось. Обстоятельства вынудили жену священника расширить поле поиска.

Мой краткий рассказ до сих пор основывался на дневниках и письмах доктора. Составлен он действительно в самых общих чертах, а нам, с учетом того, о чем пойдет речь в дальнейшем, не мешало бы знать подробности. Тут нам помогут позднейшие записи, сделанные, как я подозреваю, постфактум, но, поскольку охватывают они краткий промежуток времени (всего лишь несколько дней), можно не опасаться, что автора подвела память.

Начнем с того, что черный петух, особо ценимый миссис Аштон за абсолютную однотонность оперения, стал добычей то ли лисы, то ли кошки. Произошло это в пятницу утром. У мужа вошло в привычку повторять, что более подходящей жертвы Эскулапу днем с огнем не сыщешь. Шутка эта неизменно расстраивала миссис Аштон, а теперь достойная леди была просто безутешна. Мальчики осмотрели все вокруг. Лорд Сол принес несколько полуобгоревших перьев, найденных в мусорной куче.

В тот же день доктор Аштон, выглянув в верхнее окошко, обнаружил, что мальчики занимаются в углу двора какой-то непонятной игрой. Фрэнк с серьезным видом изучал некий предмет у себя на ладони. Сол стоял позади него и как будто прислушивался. Через некоторое время он осторожно коснулся макушки Фрэнка. Мальчик тут же выронил то, что держал в руке, закрыл лицо руками и рухнул на траву. Сол с очень злым видом подобрал упавший предмет (кроме блеска, доктор ничего не смог разглядеть), сунул его в карман и отвернулся, не обращая внимания на Фрэнка, который бесформенной кучей лежал в траве. Доктор Аштон постучал по оконной раме. Сол испуганно поднял глаза, подскочил к Фрэнку, рывком поднял его на ноги и увел.

За обедом Сол объяснил, что они с Фрэнком разыгрывали сцену из трагедии «Радамист», в которой героиня читает в стеклянном шаре будущее царства, где правит ее отец, и, устрашившись того, что ей открылось, лишается чувств. Фрэнк молчал, растерянно глядя на Сола. Миссис Аштон подумалось, что племянник, вероятно, подхватил простуду, лежа на мокрой траве: ему весь вечер было не по себе. Кроме лихорадки, его донимало беспокойство, и он искал случая поговорить с тетей, но неотложные домашние дела не оставили ей ни одной свободной минуты. Когда же она, по обыкновению, зашла в комнату мальчиков проследить, чтобы унесли свечи, и пожелать воспитанникам доброй ночи, Фрэнк казался спящим, разве что лицо у него как-то странно раскраснелось. Лорд Сол же был бледен, спал спокойно и во сне улыбался.

На следующее утро церковные и прочие обязанности отвлекли доктора Аштона от занятий с мальчиками. Поэтому он дал им письменное задание, велев показать готовую работу ему. Фрэнк стучался в двери кабинета раза три, а то и больше, но по случайности у доктора оказывались посетители, и он отсылал мальчика прямо от порога, о чем впоследствии горько пожалел. Двое приглашенных к обеду священников, оба отцы семейства, заметили опытным глазом, что Фрэнка лихорадит. К сожалению, мальчика не уложили тотчас в постель, а следовало бы: двумя часами позже ребенок влетел в дом весь в слезах и бросился в объятия миссис Аштон, прося ее защиты и непрерывно повторяя: «Уберите их! Уберите!» Тут уж всем стало ясно, что Фрэнк не на шутку расхворался. Мальчика тут же уложили в постель (не в его спальне, а в другой комнате) и вызвали врача. Тот объявил, что болезнь весьма опасна, затронут мозг и от печального исхода больного могут спасти лишь абсолютная тишина в доме и прописанные успокоительные средства.

И вот мы приближаемся к той точке, с которой начали рассказ. Механизм, управляющий боем церковных часов, остановлен, и на пороге кабинета появляется лорд Сол.

– Что вам известно о причине болезни бедного мальчугана? – Таков был первый вопрос, заданный священником.

– Да я почти все уже рассказал вам, сэр. Никогда себе не прощу, что перепугал его вчера, когда мы представляли ту самую дурацкую пьесу. Это из-за меня, наверное, он принял ее так близко к сердцу.

– Что вы имеете в виду?

– Я рассказывал разные глупые истории о втором зрении – так это называется в Ирландии.

– Что же это за второе зрение?

– Да вот, в неученом народе ходят россказни о том, что кое-кому из людей дано предугадывать будущее – видеть его в зеркале, например, или просто в воздухе. Одна старуха у нас в Килдонане утверждала, будто обладает таким умением. Не следовало мне, наверное, все это так расписывать, но кто знал, что Фрэнк примет мои слова всерьез.

– Дурно, очень дурно было с вашей стороны, милорд, занимать себя подобными суевериями, а тем более рассуждать о них в доме духовного лица; вам следовало помнить о том, где вы находитесь. Разговоры такого рода несовместимы с моим положением, равно как и с вашим. Но что же именно так напугало Фрэнка, пока вы, по вашим словам, разыгрывали пьесу?

– Трудно сказать, сэр; в роли шла речь о битвах, о влюбленных, о Клеодоре и Антигене, но потом Фрэнк внезапно начал нести что-то несусветное и в конце концов упал – вы это видели.

– Да, но произошло это в тот миг, когда вы положили руку ему на макушку?

Ответом был лишь молниеносный злобный взгляд – впервые лорд Сол пришел в видимое замешательство.

– Возможно, – ответил он, помолчав. – Я пытаюсь припомнить, но не вспоминается. Да это и не важно.

– Вот как! В таком случае, милорд, обязан вам сказать, что этот испуг может оказаться для моего племянника роковым. Доктор считает его состояние угрожающим. – (Лорд Сол, сложив руки, серьезно смотрел на доктора Аштона.) – Мне хотелось бы верить, что дурных намерений у вас не было, да и с чего бы вам желать зла бедному мальчику; но вину за происшедшее я с вас полностью не снимаю.

Тут вновь послышались торопливые шаги и в комнату – со свечой в руке, так как уже сгущались сумерки, – влетела взволнованная миссис Аштон.

– Скорей, – прорыдала женщина, – идем, бога ради! Он отходит.

– Отходит? Фрэнк? Как же так? Уже? – Издавая эти невнятные восклицания, доктор схватил со стола молитвенник и ринулся за женой.

Лорд Сол немного помедлил. Молли, горничная, видела, как он согнулся и спрятал лицо в ладонях. Позднее она говорила, что уверена и чем угодно готова поклясться: это он смеялся. Затем он не спеша последовал за остальными.

Как это ни печально, миссис Аштон оказалась права. Если бы я пожелал описать сцену прощания в подробностях, пришлось бы пустить в ход воображение. Доктор Аштон рассказал лишь о том, что имело (или могло иметь) отношение к дальнейшему развитию событий. Фрэнка спросили, не пожелает ли он увидеться со своим товарищем, лордом Солом. В ту минуту мальчик, по-видимому, пришел в себя.

– Нет, – ответил он, – не хочу. Но передайте ему, что теперь ему будет очень холодно.

– О чем это ты, мой милый? – спросила миссис Аштон.

– Да так, но вы ему это передайте. А кроме того, скажите, что я от них теперь избавился, но он пусть смотрит в оба. И еще, тетя: вы уж меня простите за вашего черного петуха, но Сол сказал, что он нам нужен, иначе мы ничего не увидим.

Через несколько минут мальчика не стало. Горе тетки можно понять, но и для доктора, человека не особенно чувствительного, эта смерть стала тяжелым ударом: во-первых, столь ранний уход из жизни всегда трагичен, а во-вторых, доктор заподозрил, что Сол сказал не всю правду и обстоятельства таят в себе какую-то загадку. Пришло время покинуть комнату умершего и отправиться через двор к дому пономаря. Нужно было распорядиться, чтобы прозвонили в самый большой церковный колокол – похоронный – и приготовились рыть могилу на кладбище при церкви. Кроме того, следовало запустить механизм церковных часов, бой которых уже не нарушит покой больного. На обратном пути, медленно пересекая в темноте двор, священник подумал, что нужно еще раз поговорить с лордом Солом. Эта история с черным петухом… казалось бы, пустяк, однако нельзя не выяснить, в чем тут дело. Не исключено, что это причуда больного воображения, но если нет? Доктору Аштону как-то попали в руки материалы процесса о ведовстве, где был упомянут, в частности, некий мрачный ритуал жертвоприношения. Да, ему необходимо повидать Сола.

Я скорее догадываюсь о его мыслях, чем черпаю их из письменного источника. Повторный разговор состоялся, в этом нет сомнения. Определенно известно также, что Сол не пожелал (или не смог, согласно его собственному утверждению) пролить свет на предсмертные слова Фрэнка. Однако сами эти слова – возможно, не все, а лишь некоторые – повергли его в ужас. О подробностях этого разговора в записях доктора сведений не отыскалось. Упомянуто только, что весь тот вечер Сол просидел в кабинете своего наставника, а когда пришла пора пожелать доброй ночи (что Сол проделал с явной неохотой), он попросил доктора молиться за него.

К концу января лорд Килдонан получил в лисабонском посольстве письмо, которое нарушило привычное безоблачное спокойствие этого пустого человека и равнодушного отца. Сола больше не было в живых.

В тот печальный день, когда хоронили Фрэнка, погода стояла ужасная: мрак, ветер. Люди, несшие гроб, все время спотыкались, ослепленные краем траурного покрова. Они едва доковыляли от церковного крыльца до могилы. Миссис Аштон оставалась у себя (в те времена женщинам не полагалось присутствовать на похоронах родственников), а Сол на кладбище явился, в приличествующей случаю одежде. Бледный и застывший, он походил на мертвеца, но окружающие заметили, что раза три или четыре он внезапно оглядывался через левое плечо. На его лице читались ужас и напряженное ожидание. Куда он скрылся после похорон, не знал никто; в тот вечер его больше не видели. Всю ночь буря колотилась в высокие церковные окна, завывала в горах и бушевала в лесу. Искать мальчика было бесполезно – ни откликов, ни криков о помощи никто бы не услышал. Доктору Аштону оставалось только предупредить окрестный люд и городских констеблей, а затем сидеть и ждать новостей – и он их дождался.

Ранним утром по лестнице торопливо взбежала растрепанная горничная. Ее прислал пономарь, в обязанности которого входило открывать церковь в семь часов для ранних посетителей. Вместе с пономарем доктор Аштон бросился к южному порталу церкви и нашел там лорда Сола, отчаянно уцепившегося за большое дверное кольцо. Голова мальчика бессильно свисала, босые (если не считать изодранных в клочья чулок) ноги были запятнаны кровью.

Именно это пришлось узнать лорду Килдонану, и тут первая часть нашей истории заканчивается. Фрэнк Сидалл и лорд виконт Сол, единственный сын и наследник Уильяма, графа Килдонана, покоятся под одной и той же каменной плитой на кладбище при Уитминстерской церкви.

Доктор Аштон прожил еще более трех десятков лет. Обитал он все в том же доме; было ли его существование спокойным, не знаю, но, во всяком случае, таковым оно казалось. Его преемник предпочел жить в собственном доме в городе, и покои старшего пребендария опустели. Тем временем успел смениться век: мистер Хайндз, преемник Аштона, сделался пребендарием в двадцать девять лет, а умер в восемьдесят девять. Случилось так, что ни один из позднейших наследников этой должности не пожелал поселиться в доме при церкви, пока в 1823 или 1824 году пребендарием не стал доктор Генри Олдис, известный, возможно, некоторым читателям как автор, чье имя, рядом с надписью «Труды», можно найти на корешках нескольких томов, украшающих собой самые почетные (ибо они почти что неприкосновенны) полки многих солидных библиотек.

Доктору Олдису, его племяннице и их слугам понадобился не один месяц, чтобы привести все в порядок и расставить по местам мебель и книги, привезенные из пасторского дома в Дорсетшире. Но вот работа была завершена, дом, прежде необитаемый, но бережно хранимый и защищенный от непогоды, пробудился и, подобно усадьбе Монте-Кристо в Отее, вновь зажил, зазвучал и зацвел. Особенно красивым он казался в одно июньское утро, когда доктор Олдис прогуливался перед завтраком в саду и любовался красной крышей своего обиталища и громоздившейся за нею церковной башней с четырьмя золочеными флюгерами, которые четко вырисовывались на фоне ярко-голубого, с ослепительно-белыми облачками неба.

– Мэри, – проговорил доктор, усевшись за накрытый стол и положив на скатерть какой-то твердый и блестящий предмет, – посмотри, это только что нашел мальчуган. Может, ты догадаешься, что это за штука, а то у меня не хватает ума.

«Штука» представляла собой диск высотой около дюйма – судя по виду, из чистого стекла и превосходно отшлифованный.

– Во всяком случае, штучка хорошенькая, – отвечала Мэри, красивая девушка, светловолосая и большеглазая, а кроме того, страстная любительница литературы.

– Я знал, что тебе понравится. Вероятно, это из дома. Стекляшка лежала в мусорной куче в углу двора.

Немного помолчав, Мэри произнесла:

– Нет, все же она мне не нравится.

– Но почему же, дорогая?

– Сама не знаю. Наверное, разыгралось воображение.

– И есть от чего разыграться. Напомни-ка мне, что за книгу ты читала вчера? Как она называется?

– «Талисман», дядя. Вот если бы это оказался талисман, как было бы замечательно!

– Да, «Талисман». Ну что ж, читай дальше, если хочешь, а мне нужно отлучиться по делам. В доме все в порядке? Ты всем довольна? Слуги ни на что не жалуются?

– Ну что ты, дядя, здесь просто чудесно. Разве что замок в бельевом шкафу – о нем ты уже слышал; и еще soupgon[56] – миссис Мейпл говорит, что никак не может избавиться от мошек в проходной комнате, по ту сторону холла. По ее словам, это пилильщик. Кстати, тебе уютно в твоей спальне? Она ведь на отшибе.

– Ну а как же! Чем дальше от тебя, дорогая, тем лучше. Нет-нет, только без рукоприкладства – прими мои извинения, и забудем об этом. Но скажи, что это за пилильщик такой? Он не сожрет мою одежду? Если нет, то пусть себе живет. Нам ведь не нужна та комната?

– Нет, конечно нет. А насекомое, которое миссис Мейпл называет пилильщиком, такое красноватое, вроде долгоножки, но помельче[57]. Их там видимо-невидимо. Не то чтобы они мне нравились, но вреда от них, думаю, нет никакого.

– Такое прекрасное утро, а тебе то одно не нравится, то другое, – съязвил на прощание дядюшка, закрывая за собой дверь.

Не вставая с кресла, мисс Олдис принялась рассматривать лежавший у нее на ладони стеклянный диск. Улыбка постепенно исчезла с ее лица и уступила место удивлению и напряженному вниманию. От раздумий мисс Олдис отвлек приход миссис Мейпл, которая начала разговор привычной фразой: «О мисс, можно вас на два слова?»

Ниже я привожу письмо мисс Олдис к ее подруге в Личфилде, послужившее одним из письменных источников при составлении этой истории. Мисс Олдис начала его писать днем или двумя ранее. Стиль автора явно несвободен от влияния мисс Анны Сьюард, известной как Личфилдский Лебедь, вдохновительницы и кумира мыслящих дам своего времени.

«Дражайшая моя Эмили, для тебя, не сомневаюсь, удовольствием будет узнать, что мы с моим любезным дядюшкой обосновались наконец в доме, где, подобно столь многим здешним обитателям в прежние века, со всех сторон слышим: „Хозяин, хозяйка“. Мы услаждаемся здесь одновременно и новейшим изяществом, и наследием седой древности. Такой благоприятной возможности жизнь никогда нам прежде не дарила.

Городок наш невелик, но местной публике не вовсе чужды радости утонченной беседы: бледное, но верное ее подобие можно слышать и в этих краях. В соседних местностях среди владельцев разбросанных повсюду имений есть немало таких, кто ежегодно оттачивает свои светские таланты в столице; нередки здесь и обладатели иных, более скромных, но не менее приятных достоинств, а именно домовитости и радушия.

Когда же нам наскучивают дружеские беседы в гостиных наших соседей, когда утомляет болтовня и обессиливают состязания в остроумии, мы находим убежище под сенью величавых красот нашей почтенной церкви, чьи серебряные колокола ежедневно „призывают нас к молитве“, в тени тихого кладбища, где сердце исходит благой печалью, а глаза то и дело источают влагу при виде замшелых плит, скрывших под собой равно и юных, и прекрасных, и почтенных, и мудрых, и добросердечных».

В этом месте резко меняется как содержание, так и стиль письма.

«Но, милая Эмили, я не могу и далее сочинять свой рассказ с тем тщанием, какого ты заслуживаешь. Придется лишить этого удовольствия и тебя, и себя, ибо теперь мне предстоит поведать нечто совершенно отличное от всего предыдущего. Этим утром во время завтрака дядя показал мне странный предмет, найденный в саду; это кусочек стекла или хрусталя такой формы, как показано на рисунке. Дядя дал эту стекляшку мне; после завтрака он ушел, а стеклянный диск остался лежать на столе у меня перед глазами.

Сама не знаю почему, но несколько минут я рассматривала его не отрываясь, пока не пришлось зачем-то уйти. Ты будешь смеяться, но мне показалось тогда, что в стекле отражаются предметы и сцены, в реальности не существующие. Тебя не удивит, однако, следующий мой поступок: я воспользовалась первой же возможностью уединиться в своей комнате с таинственным предметом, обладающим, может статься, свойствами могущественного талисмана. И я не была разочарована. Уверяю тебя, Эмили, клянусь тем, что нам обеим всего дороже: происшедшее со мной в тот день я сама при других обстоятельствах сочла бы невероятным.

Вот краткий рассказ о том, что я увидела, сидя в своей спальне средь бела дня и вглядываясь в глубины кристалла. Во-первых, там открылась совершенно незнакомая мне картина: бугристая поляна, ощетинившаяся неровной травой, в середине развалины серого каменного сооружения, а вокруг – стены из дикого камня. На поляне стояла уродливая старуха в красном плаще и изорванной юбке и беседовала с мальчиком, одетым так, как было принято лет сто назад. Старуха вложила ему в руку какой-то блестящий предмет, а он протянул ей деньги – это я разглядела, потому что рука у старухи дрожала и одна монета упала в траву. Видение исчезло. Кстати, на стене, окружавшей поляну, я заметила нагромождение костей и среди них даже один череп.

Затем я увидела двоих мальчиков, один прежний, а другой незнакомый, младше первого. Они находились в саду, обнесенном стеной. В нем многое изменилось, и деревья теперь большие, но я узнала: на этот самый сад я смотрю сейчас в окно. Мальчики были заняты, скорее всего, какой-то игрой. На земле как будто что-то тлело. Старший мальчик наклонился, коснулся того, что там лежало, а потом воздел руки к небесам, будто в молитве. Я вздрогнула, заметив на них пятна крови. Небо было затянуто тучами.

Мальчик обернулся к стене и призывно взмахнул обеими руками, воздетыми вверх. Поверх стены что-то задвигалось: головы или другие части тела, животных или людей – не могу сказать. Старший мальчик резко повернулся, схватил за руку младшего (тот не сводил глаз с предмета, лежавшего на земле), и оба бросились бежать. На траве остались пятна крови, кучка кирпичей и разбросанные вокруг черные перья (так мне показалось). Все исчезло, а следующая сцена разыгралась в такой темноте, что я почти ничего не разобрала. Если зрение меня не подвело, то там меж деревьев или кустов пробирался, припадая к земле, какой-то человек, а деревья гнул и жестоко трепал ветер. Потом человек помчался со всех ног, то и дело обращая назад бледное лицо, словно от кого-то спасался. И в самом деле, за ним гнались. Преследователей я не разглядела; было их трое или четверо, сказать не могу. Больше всего они походили на собак, но необычных.

Я готова была в ужасе закрыть глаза, но это оказалось не в моей власти. Наконец жертва бросилась под арку, за что-то ухватилась и застыла. Преследователи накинулись на нее, и мне послышался крик отчаяния. Наверное, я лишилась чувств: помню, что пробуждаюсь и перед глазами свет, а прежде была тьма. Вот и все мое видение, Эмили, – иначе это не назовешь. Я ничего не прибавила и не убавила. Как ты считаешь, не стала ли я невольной свидетельницей трагедии, связанной с этим домом?»

Мисс Олдис продолжила письмо на следующий день:

«Я отложила перо, не успев рассказать тебе обо всем, что произошло вчера. Дяде я ни словом не обмолвилась о своих приключениях: ты же его знаешь – это само воплощение здравомыслия. Он предложил бы мне поправить здоровье александрийским листом или стаканчиком портвейна. Вечер прошел тихо – не в угрюмом молчании, а просто тихо, – и я отправилась спать. Представь себе мой испуг, когда, укладываясь в постель, я услышала рев – иного слова не подберу – и узнала голос дяди, хотя даже не подозревала, что он способен издавать такие звуки.

Дядюшкина спальня располагается в самом конце нашего громадного дома. Добираться туда приходится через старинный холл (а его длина восемьдесят футов), парадную комнату с панелями и две незанятые спальни. Во второй из этих спален, полупустой комнате, и обнаружился мой дядюшка. Свечу он уронил на пол, и в помещении стояла темень.

Едва я с лампой в руке вбежала внутрь, как дядя обхватил меня трясущимися руками (раньше они у него никогда не дрожали) и, вознося благодарность небесам, увлек прочь. Он не признался, что его так напугало; кроме „завтра“, я не добилась от него ни слова. Ему быстро соорудили постель в комнате, соседствующей с моей спальней. Спалось ему, думаю, не лучше, чем мне. Я задремала лишь под утро, когда уже начало светать, и видела кошмарные сны. Один из них так врезался мне в память, что придется пересказать его на бумаге: иначе от него не отделаться.

Мне приснилось, что я вхожу в свою комнату, полная дурных предчувствий, и подхожу к комоду, хотя прикасаться к нему мне почему-то очень не хочется. Открываю верхний ящик – там только ленты и платки, следующий – там тоже ничего страшного, и, наконец, – господи помилуй! – третий и последний. Он заполнен аккуратно сложенным бельем, и тут мое любопытство постепенно сменяется ужасом, так как в белье что-то шевелится, из складок высовывается красная рука и начинает шарить в воздухе. Не выдержав, я бросаюсь вон, захлопываю дверь и пытаюсь ее запереть, но ключ не поворачивается в замке, а из комнаты доносятся шуршание и глухой стук – все ближе и ближе. Мне бы броситься вниз по лестнице, а я, как приклеенная, цепляюсь за ручку двери. Кто-то со страшной силой дергает дверь, и тут я, слава богу, просыпаюсь. Ты скажешь, что же в этом страшного, но я перепугалась, и еще как.

За завтраком дядя словно воды в рот набрал: видно, стыдился, что всполошил нас ночью. Но потом он спросил меня, в городе ли мистер Спирман, и добавил, что у этого молодого человека, не в пример прочим, голова на плечах имеется. Тебе известно, дорогая Эмили, что я и сама склоняюсь к такой мысли, а кроме того, вопрос был обращен по адресу. Дядя отправился к мистеру Спирману и до сих пор не возвращался. Придется отослать тебе этот ворох новостей сейчас, иначе придется ждать следующей почты».

Если кого-либо из читателей осенила догадка, что за этим письмом – а отправлено оно было в июне – последует свадьба, то он может себя поздравить: проницательность ему не изменила. Мистер Спирман, молодой франт, владелец богатого имения близ Уитминстера, в то время неоднократно, ссылаясь на дела, задерживался на день-другой в городе, в гостинице «Королевская голова». Тем не менее у него оставалось достаточно времени, чтобы вести подробный дневник, особенно в те дни, о которых я веду рассказ. Не исключено, что столь подробный отчет об интересующих нас событиях он составил по просьбе мисс Мэри.

«Утром заходил дядя Олдис (вскоре, надеюсь, у меня появится законное право называть его дядей!). Поболтал о том о сем, а потом сказал:

– А теперь, Спирман, я должен поведать вам нечто странное и прошу, пока никому об этом ни слова. Я еще сам не разобрался, в чем тут дело.

– Можете на меня положиться, – отвечаю.

– Не знаю, что и думать. Произошло следующее. Как вы знаете, моя спальня расположена на отшибе. Чтобы туда попасть, нужно пересечь большой холл и еще две-три комнаты.

– Это в том конце, где дом примыкает к церкви?

– Да. Ну так вот, вчера вечером Мэри упомянула, что в ближайшей к моей спальне комнате обнаружились какие-то мошки и экономка никак не может от них избавиться. Может, это все из-за них? Как по-вашему?

– Но я еще не знаю, что произошло.

– А, ну да, в самом деле. Скажите-ка, что представляет собой пилильщик? Какого он размера?

Я засомневался, все ли у него в порядке с головой.

– Пилильщиком я называю, – начал я объяснять очень терпеливо, – красное насекомое, похожее на долгоножку, но помельче, длиной около дюйма или меньше. Оно твердое на ощупь и, я бы сказал… – Я хотел продолжить: „очень гадкое“, но Олдис меня прервал:

– Нет, не больше дюйма – это не то.

– Я просто излагаю то, что мне известно. Но не лучше ли будет, если вы расскажете, что с вами приключилось, и тогда я смогу поделиться своим мнением.

Он смерил меня задумчивым взглядом:

– Возможно, возможно. Не далее как вчера я заметил, беседуя с Мэри, что вы, как мне кажется, не лишены сообразительности. – (Я поклонился в знак признательности.) – Дело в том, что мне сковывает язык какая-то непонятная робость. Ничего подобного со мной доселе не случалось. Так вот, вчера ночью, в одиннадцать или чуть позже, я, прихватив свечу, отправился к себе. В левой руке я держал книгу: люблю перед сном немного почитать. Привычка опасная, не советую брать с меня пример, но я всегда крайне осторожно обращаюсь со свечами и с кроватным пологом.

Итак, прежде всего, когда я вошел в холл и закрыл за собой дверь кабинета, свеча потухла. Я решил, что захлопнул дверь слишком резко и свечу загасило сквозняком. Это было неприятно, ведь трутницу взять было негде, кроме моей собственной спальни. Но дорога мне знакома, так что я двинулся вперед. И тут новое происшествие: в потемках кто-то выбил, вернее сказать, вырвал у меня книгу. Я подобрал ее с пола и пошел дальше. Если вначале я испытывал раздражение, то теперь к нему добавился легкий испуг. Но вы видели наш холл: окон много, и все без занавесок. Летней ночью легко разглядеть не только мебель, но и любой движущийся предмет. Таковых в комнате не было – в этом я убедился.

Итак, я прошел холл, приемную, где тоже большие окна, а в пустых спальнях, примыкающих к моей, где занавески задернуты, замедлил шаги: местами там попадаются ступеньки. И вот во второй из этих комнат я едва не нашел свой конец. Не успев еще открыть дверь, я почувствовал: в комнате что-то не так. Должен признаться, у меня мелькнула мысль повернуть и добраться до спальни другим путем. Но тут же я устыдился и одумался (хотя не уверен, что это слово в данных обстоятельствах уместно).

Попытаюсь описать свои ощущения как можно точнее. Со всех сторон до меня доносился негромкий шорох, а далее (напомню, что вокруг было темно хоть глаз выколи) что-то ткнулось мне в лицо, и я ощутил – на лице, на затылке, на всем теле – тонкие конечности или щупальца. Касание было легким, но подобного ужаса и отвращения я прежде в жизни не испытывал, а кроме того, освободиться оказалось не так уж просто. Я завопил что было мочи, наудачу швырнул в темноту свечу, потом бросился к окну – я знал, что оно в двух шагах. Когда занавеска была отдернута и в комнату проник свет, я разглядел в воздухе, судя по очертаниям, ножку насекомого, но, боже мой, какого же исполинского размера! Насекомое было ростом с меня, не ниже. А вы говорите, что пилильщик размером не превышает дюйм. Что вы обо всем этом думаете, Спирман?

– Ради бога, доведите сперва свою историю до конца. В жизни ничего подобного не слышал!

– Да больше и рассказывать нечего. Вбежала Мэри с лампой, но комната уже была пуста. О том, что произошло, я умолчал. Ночевать я устроился в другой комнате и в свою спальню возвращаться не собираюсь.

– А вы осмотрели место происшествия? Что у вас там хранится?

– Ничего. Там нет ничего, кроме старого шкафа и еще кое-какой мебели.

– А в шкафу что?

– Не знаю. Никогда его не открывал, мне известно только, что он на замке.

– Я бы охотно туда заглянул и, признаюсь, сгораю от любопытства. Если вы не заняты, не могли бы вы показать мне комнату?

– Не решался вас пригласить, но, честно говоря, именно это я и надеялся услышать. Жду вас в любое удобное время.

– Лучше всего прямо сейчас, – поспешил сказать я, понимая, что ни о чем другом он в эту минуту думать не может.

Мистер Олдис живо вскочил; в его взгляде читалось одобрение (так мне хотелось бы думать). Но он был краток: „пошли“ – вот все, что я услышал в ответ. Мы молча отправились в путь. В доме к нам присоединилась наша Мэри (при посторонних – его, а когда мы вдвоем – моя). Доктор уже успел намекнуть племяннице на пережитый испуг, но чем он был вызван, не признался. Теперь же он очень кратко посвятил ее в происшедшее. В первой из пустующих спален доктор Олдис остановился и пропустил меня вперед:

– Вот эта комната, входите, Спирман, и скажите, что вы там увидите.

Не знаю, как бы я повел себя в полночь, но, будучи уверен, что средь бела дня ничего страшного не случается, я ничтоже сумняшеся распахнул дверь и вошел.

Это оказалась светлая комната, с большим окном справа, но при этом довольно унылая на вид. Из мебели первым делом бросался в глаза узкий и высокий странный шкаф из темного дерева. Стояли здесь также кровать со столбиками для полога (голый остов, весь на виду) и комод. На полу рядом с комодом и на подоконнике валялись сотни дохлых насекомых; среди них я обнаружил одно, еще шевелившееся, и не без удовольствия его прикончил. Я подергал ручку – шкаф не открывался; ящики комода также были заперты. Откуда-то доносился едва различимый шелестящий звук – откуда именно, я не понял и предпочел о нем умолчать. Ясно, заявил я, что нашим следующим шагом должен быть осмотр шкафа и комода. Дядя Олдис повернулся к Мэри. „Миссис Мейпл“, – коротко бросил он, и Мэри поспешила прочь (второй такой походки в целом свете не найдешь). Вскоре она вернулась, ступая на сей раз медленнее, – в сопровождении полной дамы со смышленым лицом.

– Нет ли у вас ключей от шкафа и комода, миссис Мейпл?

В ответ на простой вопрос дяди Олдиса хлынул поток слов (не то чтобы бурный, но обильный). Если бы судьба даровала миссис Мейпл более высокое общественное положение, из нее вполне могла бы получиться вторая мисс Бейтс.

– О доктор, и вы, мисс, и вы тоже, сэр, – заговорила она, приветствуя меня поклоном, – ну как же, ключи! Припомнить бы, как звали того джентльмена, что приходил в день, когда мы принимали здесь хозяйство, а тот джентльмен всем заведовал – пришлось еще подать ему завтрак в малую гостиную, большую мы не успели до конца привести в порядок. Цыпленок, пирог с яблоками, стакан мадеры… Господи боже мой, вы, мисс Мэри, опять скажете, что я трещу без умолку, но это я только чтобы разложить по полочкам воспоминания. Ага – Гарднер; точно так же получилось на прошлой неделе с артишоками и текстом проповеди.

Стало быть, мистер Гарднер отдал мне ключи, и на каждом была бумажка, от какой он двери, а есть и такие, что подходят сразу к двум дверям. Но это двери комнат, а не дверцы шкафов. Да, мисс Мэри, все точно так, как я вам говорю, и вашему дяде, и вам тоже, сэр. А еще тот самый джентльмен дал мне коробку и велел хранить, а когда он ушел, я подумала, что не будет большой беды, если я эту коробку потрясу, все равно ведь она теперь принадлежит вашему дяде, мисс. Так вот, в коробке загремело – как пить дать, там были ключи, не знаю, что другое и подумать. Но от чего эти ключи – известно одному Богу, господин доктор, ведь разве ж я осмелюсь открыть коробку, сэр; такое мне и в голову не приходило.

Спокойствие дяди Олдиса во время этой затянувшейся речи немало меня удивило. Догадываюсь, что Мэри веселилась от души, а что касается доктора, то, по всей видимости, он убедился на опыте, что попытки прервать словоизвержение ни к чему не приведут. Он терпеливо выслушал экономку и лишь затем сказал:

– Вы не могли бы найти эту коробку, миссис Мейпл? Если найдете, будьте любезны принести ее сюда.

Миссис Мейпл наставила на него указательный палец, словно обвиняя или уличая в чем-то.

– Ага, – заговорила она, – если бы у меня спросили заранее, какие слова вы произнесете, доктор, я бы эти самые и назвала. И укоряла я себя не раз и не два, а много-много раз. И когда лежала без сна в постели, и когда сидела в своем кресле – том самом, которое вы, доктор, и мисс Мэри подарили мне в день, когда стукнуло двадцать лет моей службы у вас, а лучшего и представить себе невозможно… Да, мисс Мэри, это истинная правда, как бы ни хотелось кое-кому, чтобы было иначе. „Ну хорошо, – говорила я про себя, – но когда доктор спросит о коробке, что ты ответишь?“ Нет, доктор, будь вы похожи на тех хозяев, о которых мне доводилось слышать, а я – на некоторых известных мне слуг, я исполнила бы ваше поручение глазом не моргнув. Но раз уж дела у нас обстоят, приходится признать, так, как сейчас, то ответ у меня только один: если мисс Мэри не пойдет в мою комнату и не поможет мне разложить воспоминания по полочкам – а ей ведь такое приходит порой на ум, что я давным-давно забыла, – то ничего и похожего на ту коробочку (это ведь скорее коробочка, а не большая коробка) нам еще долго-долго не видать.

– Ну что же вы, дорогая миссис Мейпл, не сказали сразу, что вам нужна помощь? – отозвалась моя Мэри. – Нет-нет, ничего не объясняйте; пойдемте скорей к вам и начнем искать.

Обе дамы поспешно нас покинули, но я успел еще услышать, как миссис Мейпл начала пространное объяснение, конец которого, несомненно, прозвучал в самых отдаленных уголках подведомственного ей хозяйства. Мы с дядей Олдисом остались одни.

– Превосходная прислуга, – проговорил он, кивнув в сторону двери. – Дом ведет безупречно, а что до болтовни, то это обычно минуты на три, не больше.

– Как мисс Олдис поможет ей вспомнить, где коробка?

– Мэри? Она усадит ее и начнет расспрашивать о последней болезни тетушки или о том, кто ей подарил фарфоровую собачку, что стоит на каминной полке, – в общем, о вещах совершенно посторонних. А потом, как говорит миссис Мейпл, одно потянет за собой другое, и с удивительной быстротой ей придет на ум то, что требуется. Ну вот, кажется, это уже они.

В самом деле, впереди шествовала с сияющей улыбкой миссис Мейпл, в ее вытянутых руках покоилась коробка.

– Что я говорила, – воскликнула она, приблизившись, – еще раньше, в Дорсетшире? Я сама родом, правда, не оттуда, ну да ладно. Я говорила: „Подальше положишь, поближе возьмешь!“ Там она и лежала, куда я ее положила тому уже… сколько? Да два месяца, вот сколько!

Тут коробка перешла в руки дяде Олдису, и мы с любопытством над ней склонились. О миссис Энн Мейпл я забыл и думать, поэтому так и не узнал, в каком месте лежала коробка и каким образом Мэри навела экономку на нужные воспоминания.

Коробка, довольно старая, была перевязана розовой тесьмой и запечатана. Выцветшая чернильная надпись на наклейке гласила: „Дом старшего пребендария, Уитминстер“. Внутри оказались два небольших ключа и записка (почерк был тот же, что и на наклейке). Я прочел: „Ключи от Шкафа и Комода, что находятся в пустой Комнате“. Ниже стояло:

„Содержимое Шкафа и Комода хранится мною и должно быть хранимо моими преемниками, последующими жильцами Дома, для благородного Семейства Килдонан, буде объявится законный наследник этого имени. Я же, проведя Розыск всеми доступными мне средствами, пришел к заключению, что сей знатный Род окончательно угас: последний Граф Килдонан, как всем известно, стал жертвой кораблекрушения, а единственный его Сын и Наследник скончался в моем Доме (Бумаги, касающиеся этого прискорбного События, помещены мною в упомянутый Шкаф в году 1753-м от Рождества Христова, марта 21-го).

Полагаю далее, что будущему владельцу ключей, не принадлежащему к Роду Килдонан, следует хранить нетронутым содержимое Шкафа и Комода, если серьезные, угрожающие обстоятельства не вынудят его к обратному. Мнение мое основывается на весомых причинах и, что почитаю за Честь, опирается на авторитет прочих Членов Коллегии Уитминстерской церкви, знакомых с Событиями, о которых здесь идет речь. Т. Аштон, Praeb. senr., У. Блейк, Decanus, Г. Гудман, Praeb. junr.“.

– Ага! – воскликнул дядя Олдис. – Угрожающие обстоятельства! Стало быть, чего-то в этом роде он ожидал. Подозреваю, тут замешан этот самый молодой человек. – Доктор указал ключом на строчку со словами „единственный Сын и Наследник“. – Как ты думаешь, Мэри? Виконта Килдонана звали Сол.

– Откуда тебе это известно, дядя?

– Это можно узнать хотя бы из „Дебретта“ – двух маленьких толстых томиков. Но я говорю о надгробии у липовой аллеи. Там он похоронен. Какая с этим связана история, вот что интересно. Вы не знаете, миссис Мейпл. Кстати, взгляните на своего любимого пилильщика, там, у окна.

У миссис Мейпл оказались, таким образом, одновременно две темы для разглагольствований, и она с полным правом могла отдать должное обеим. Безусловно, со стороны дяди Олдиса было опрометчивым шагом предоставить ей такую возможность. Догадываюсь, впрочем, что он медлил, не решаясь сразу воспользоваться найденными ключами.

– Ох эти мошки, от них, доктор и мисс, спасу не было дня три или четыре, и вы тоже, сэр, если бы вы только знали! А как они объявились! Когда мы в первый раз вошли сюда, шторы были подняты. Осмелюсь сказать, так было все время за годы до нашего приезда. И ни единой мошки мы не заметили. Потом мы спустили шторы – для этого пришлось повозиться – и так их и оставили, а на другой день я послала сюда Сьюзен с метлой, и не прошло и пары минут, как она выбежала в холл, натыкаясь на мебель, и нам пришлось прямо-таки сбивать с нее мошек. Облепили весь чепец; да вы не разглядели бы даже, какого цвета у нее волосы; глаз тоже было не видать – вы уж мне поверьте. Счастье еще, что она у нас девушка простая, не из пугливых, – я бы уж точно умом тронулась, едва прикоснувшись к этим мерзким тварям. А теперь они там мертвехонькие валяются. В понедельник-то они еще трепыхались, а нынче у нас четверг… ах нет, пятница. Только подойдешь, а они уже колотятся в дверь, а стоит открыть, так и кидаются, словно сожрать готовы.

Я даже подумала: „А окажись на их месте летучие мыши, что бы с нами тогда было?“ И ведь их не прихлопнуть, как обычных мошек. Ну ладно, что ни делается, все к лучшему. А потом еще надгробие. – Миссис Мейпл поспешила перейти ко второму вопросу, пока ее не прервали. – Этих двух несчастных мальчиков. Я сказала „несчастных“, но мне вспоминается, как – еще до вашего, доктор и мисс Мэри, приезда – я пила чай с миссис Симпкинс, женой церковного сторожа, а их семейство местное, так ведь? Живут здесь, осмелюсь сказать, сотню лет в этом самом доме. Спросите их о любом надгробии, о любой могиле на кладбище, и они скажут, кто там покоится и сколько лет прожил. И о том молодом человеке я от него слышала – от мистера Симпкинса, я хочу сказать…

Экономка поджала губы и несколько раз кивнула.

– Расскажите, миссис Мейпл, – проговорила Мэри.

– Продолжайте же, – попросил дядя Олдис.

– Что вы о нем знаете? – вмешался и я.

– Ничего подобного здесь раньше не бывало со времен королевы Марии, папистов и всего такого прочего, – снова заговорила миссис Мейпл. – Ну вот, он здесь жил, в этом самом доме, и они тоже с ним, причем, могу даже сказать, в этой самой комнате. – Экономка тревожно переступила с ноги на ногу.

– Кто это с ним был? Вы имеете в виду жильцов дома? – спросил дядя Олдис подозрительно.

– Да нет, господин доктор, вовсе нет; думаю, он их из Ирландии привез. Жильцы дома даже и представить себе не могли, что он за штучка. Но в городе о его ночных вылазках знал всяк и каждый. А те, из Ирландии, уж такие злыдни, они бы и с ребенка из могилы кожу ободрали. Когда сердце иссохло, то и призрак выходит тощий и уродливый – так мистер Симпкинс говорит. И вот под конец (по словам мистера Симпкинса) они набросились на него самого – на двери церкви, где они его догнали, до сих пор виден след. Это чистая правда, мистер Симпкинс показывал мне эти отметины. Он был лорд, и окрестили его именем нечестивого царя из Библии; о чем только думали, давая ребенку такое имя!

– Сол его звали, иначе Саул, – вставил дядя Олдис.

– Точно, Саул, спасибо вам, господин доктор. И как раз царь Саул, как сказано в Библии, вызывал духи мертвецов, до того мирно спавших в своих могилах. Ну не чудно ли: молодой лорд носил это самое имя, и дедушка мистера Симпкинса видел из своего окна, как он темной ночью бродил по кладбищу со свечой в руке от могилы к могиле, а они следом по траве. А как-то раз, ночью, он подошел прямо к дому старого мистера Симпкинса, к тому окну, что выходит на кладбище, и прижался носом к стеклу: хотел знать, не видит ли его кто-нибудь в комнате. Ну, тут старому мистеру Симпкинсу пришлось скорчиться под окошком и не дышать, пока он не услышал удалявшиеся шаги и шелест травы за ними. Утром мистер Симпкинс выглянул из окошка, а в траве следы и мертвые кости. Да, злой он был ребенок, но пришлось ему за все ответить и тогда, и потом тоже.

– Потом? – Доктор Олдис нахмурился.

– Да, господин доктор, все это повторялось ночь за ночью и во времена старого мистера Симпкинса, и во времена его сына – отца нашего мистера Симпкинса, – да и при нашем мистере Симпкинсе тоже. Прижмется к окну, в особенности когда вечер холодный и в доме разведут огонь, уткнется носом в стекло, руки дрожат, рот то раскроет, то закроет. Простоит так с минуту, а затем уходит обратно в темень, на кладбище. Но открыть окошко они и подумать не смеют, хоть и жалко смотреть, как бедный мальчуган зябнет да и от года к году становится все прозрачнее.

Верные слова повторяет наш мистер Симпкинс за своим дедушкой: „Когда сердце усохло, то и призрак выходит тощий и уродливый“.

– Да уж, – произнес дядя Олдис внезапно – так внезапно, что миссис Мейпл осеклась. – Спасибо. А теперь пора расходиться.

– Но, дядя, – встрепенулась Мэри, – разве ты не собираешься открыть шкаф?

Дядя Олдис покраснел, буквально вспыхнул.

– Дорогая, – проговорил он, – можешь порицать меня за трусость или хвалить за благоразумие – как тебе угодно. Но я не только никогда сам не открою ни шкаф, ни комод, но и не дам ключи ни тебе, ни кому другому. Миссис Мейпл, не будете ли вы так добры пригласить кого-нибудь, кто бы перенес эту мебель в чулан?

– А когда это будет сделано, миссис Мейпл, – добавила Мэри, в лице которой я прочел, как ни странно, не досаду, а скорее облегчение, – спрячьте туда же еще и пакетик, который я дам вам.

Мы покидали загадочную комнату, ни о чем не сожалея. Распоряжения дяди Олдиса в тот же день были выполнены. Так что, – заключает свои записи мистер Спирман, – в Уитминстере имеется своя комната Синей Бороды и, подозреваю, тамошний чертик-в-табакерке ждет своего часа, чтобы показаться очередному обитателю дома старшего пребендария».

Дневник мистера Пойнтера

Аукционный зал старинной и знаменитой лондонской книготорговой фирмы – известное место встреч коллекционеров, библиотекарей и продавцов, причем не только во время торгов, но и особенно в те дни, когда проводятся показы выставленных на продажу книг. Именно в этом зале и началась цепочка удивительных событий, поведанных мне несколько месяцев назад человеком, на которого они повлияли самым непосредственным образом, – а именно мистером Джеймсом Дентоном, магистром искусств, членом Общества антикваров и т. д., и т. п., некогда проживавшим в Тринити-холле, а ныне – или в недалеком прошлом – в поместье Рендком, графство Уорик.

В один из весенних дней минувшего года он ненадолго приехал в Лондон по делу, связанному главным образом с меблировкой дома, который для него только что достроили в Рендкоме. Возможно, вы будете разочарованы, узнав, что поместье Рендком – совсем недавнего происхождения, но тут я ничем не могу вам помочь. Там, безусловно, и раньше стоял господский дом, но он не отличался ни красотой, ни примечательностью. А если бы и отличался, ни красота, ни примечательность не спасли бы его от разрушительного пожара, который года за два до начала нашей истории превратил его в груду пепла. Рад вам сообщить, что самые ценные вещи все же удалось спасти, а сам дом был надежно застрахован. Так что к строительству нового и куда более удобного жилища для себя и своей тетушки – больше никого в семействе не было – мистер Дентон приступил с относительно легким сердцем.

В Лондоне у него образовался некоторый досуг, и, оказавшись неподалеку от аукционного зала, вкратце описанного мною выше, мистер Дентон решил зайти туда на часок – лелея надежду, что в знаменитой коллекции рукописей Томаса, часть которой была тогда выставлена для ознакомления, он найдет материалы, имеющие отношение к истории и топографии того уголка Уорикшира, где он теперь жил.

Он явился по знакомому адресу, приобрел каталог и поднялся в зал; там, по давно заведенному обычаю, книги были расставлены в шкафах, а некоторые разложены на длинных столах. У полок или на стульях за столами разместились посетители, среди них было много знакомцев мистера Дентона. Кое с кем он обменялся кивками и приветствиями, а потом сел листать каталог и помечать интересовавшие его предметы. Он недурно продвинулся, изучив примерно двести из пятисот лотов, – время от времени он вставал, чтобы снять один из томов с полки и бегло его просмотреть, – и тут на плечо ему вдруг легла чья-то рука, и он поднял глаза. От дела его оторвал один из тех интеллигентного вида джентльменов с заостренной бородкой и во фланелевой рубашке, каковых, сдается мне, последняя четверть XIX века порождала в изобилии.

В мои намерения не входит полностью воспроизводить их беседу. Удовольствуюсь сообщением, что речь по большей части шла об общих знакомых – например, о племяннике приятеля мистера Дентона, недавно женившемся и обосновавшемся в Челси, о невестке приятеля мистера Дентона, сраженной тяжелым недугом, однако уже шедшей на поправку, а также о фарфоровой вазочке, которую приятель мистера Дентона приобрел несколькими месяцами раньше за цену куда ниже ее подлинной стоимости. Из этого вы сделаете совершенно справедливый вывод, что разговор, по сути, протекал в форме монолога. Тем не менее спустя какое-то время приятеля мистера Дентона все-таки посетила мысль, что тот здесь не просто так, и он заметил:

– Вы ищете что-то конкретное? Сдается мне, на сей раз не предлагается ничего примечательного.

– Признаться, я думал отыскать какие-то материалы по истории Уорикшира, но в этом каталоге нет ни одного лота со словом «Уорик».

– Да, похоже, что нет, – согласился его приятель. – Хотя погодите, мне, кажется, попалось на глаза что-то вроде дневника человека из Уорикшира. Как там его звали? Дрейтон… Поттер… Пейнтер? Фамилия начинается с «П» или с «Д», в этом я уверен. – Собеседник мистера Дентона торопливо перелистнул несколько страниц. – А, да, вот оно. Пойнтер. Лот четыреста восемьдесят шесть. Он может вас заинтересовать. Книги, кажется, лежат вон там, на столе. Их кто-то уже просматривал. Что ж, мне пора. Всего хорошего… вы ведь к нам наведаетесь? Может, прямо сегодня днем? Мы в четыре собираемся немного помузицировать. Ну ладно, тогда в следующий приезд.

И он ушел. Мистер Дентон взглянул на часы и, к своему неудовольствию, обнаружил, что ему срочно нужно уходить – забирать багаж и спешить на поезд. Ему лишь хватило времени выяснить, что дневник состоит из четырех объемистых томов, написанных около 1710 года, и что между страницами имеется довольно много разнообразных вставок. Он счел вполне целесообразным оставить за эти тома залог размером в 25 фунтов и успел это сделать, поскольку как раз перед его уходом в зале появился агент, услугами которого он всегда пользовался.

Вечером он присоединился к тетушке в их временном жилище – они обитали в небольшом «вдовьем домике» в нескольких сотнях ярдов от поместья. На следующее утро они вернулись к спору касательно обстановки нового дома, длившемуся уже не одну неделю. Мистер Дентон доложил родственнице об итогах своей поездки в город, подробно описав ковры, стулья, платяные шкафы и фарфоровые умывальные приборы.

– Да-да, милый, – откликнулась тетушка. – Но я не вижу образцов ситца. Ты ведь съездил к ***?

Мистер Дентон топнул ногой об пол (собственно говоря, а обо что еще он мог топнуть?).

– Ах ты господи! – воскликнул он. – Это-то я и пропустил. Прошу прощения. Я как раз направлялся туда, но на моем пути встретился магазин Робинса.

Тетушка всплеснула руками.

– Робинса! Выходит, опять жди целую коробку никчемных старых книг за несусветную цену. Должна тебе сказать, Джеймс, что, раз уж я так стараюсь ради тебя, ты тоже мог бы потрудиться и выполнить два-три моих небольших поручения. И я ведь даже не для себя прошу. Может, тебе и кажется, будто мне это доставляет удовольствие, – так вот, смею тебя уверить, что на деле все наоборот. Ты и представить себе не можешь, скольких тревог, забот и хлопот стоит мне этот твой дом, а тебе всего-то и нужно было зайти к торговцу и кое-что заказать.

Мистер Дентон покаянно вставил:

– Ах, тетушка…

– Да-да, милый, все, конечно, замечательно, и я совсем не хочу говорить никаких резких слов, но тебе следует знать, до чего мне досадно, тем более что в результате обустройство затянется бог весть на сколько: нынче среда, завтра приедут Симпсоны, ты не можешь их не принять. А в субботу, как тебе известно, друзья собирались приехать к нам и поиграть в теннис. Да, разумеется, ты сам собирался их пригласить, но в итоге мне пришлось писать им записки – и твое поведение, Джеймс, просто смешно. Соседям нужно время от времени оказывать любезности – негоже будет, если мы прослывем неотесанными буками. О чем я говорила? Ах да, о том, что снова поехать в город ты сможешь не раньше следующего четверга, а покуда мы не уладим вопрос с набивным ситцем, придется остановить и все остальное.

Мистер Дентон рискнул заметить, что, поскольку насчет краски и обоев они определились, мнение тетушки излишне категорично, однако она была не готова тотчас согласиться с племянником. Не удалось ему придумать и ничего другого, что она сочла бы приемлемым. Впрочем, ближе к концу дня она слегка смягчилась, уже не столь недовольно рассматривала образцы и прейскуранты, привезенные мистером Дентоном, и несколько раз даже соизволила одобрить его выбор.

Сам он, разумеется, был немало угнетен сознанием невыполненного долга, но еще сильнее его смущала перспектива участвовать в игре в лаун-теннис: да, как известно, в августе это неизбежное зло, однако он лелеял надежду, что в мае ему бояться нечего. Некоторую бодрость духа ему вернуло полученное утром в пятницу известие, что для него приобретены все четыре тома рукописного дневника Пойнтера, обошедшиеся в 12 фунтов 10 шиллингов; и еще больше он приободрился, когда на следующее утро доставили сам дневник.

Субботним утром мистеру Дентону пришлось повезти мистера и миссис Симпсон на автомобильную прогулку, а днем оказывать внимание гостям и соседям – и все, что он успел, прежде чем вечером отойти ко сну, это вскрыть пакет. Тем не менее он по крайней мере убедился (прежде это были лишь предположения), что перед ним действительно дневник мистера Уильяма Пойнтера, сквайра из Акрингтона – городка милях в четырех от его собственного прихода, – того самого Пойнтера, который одно время входил в кружок оксфордских антикваров, сложившийся вокруг Томаса Хирна; впрочем, впоследствии Хирн с Пойнтером насмерть поссорился, что было далеко не единичным случаем в карьере этого выдающегося человека. Дневник Пойнтера, как и собрание самого Хирна, изобиловал выписками из печатных изданий, описаниями монет и прочих древностей, попавшихся ему на глаза, черновиками писем на эти темы – и это помимо летописи повседневных событий. Описание в каталоге не дало мистеру Дентону даже приблизительного представления о том, сколько интересного материала содержала эта книга, так что за чтением первого из четырех томов он засиделся до прискорбно позднего часа.

Воскресным утром после церковной службы тетушка вошла к нему в кабинет, однако от намеченной темы разговора ее отвлек вид четырех томов ин-кварто в коричневых кожаных переплетах, которые лежали у племянника на столе.

– Это еще что такое? – подозрительно спросила она. – Новое приобретение, да? Ах! Это из-за них ты забыл посмотреть для меня ситцы? Я так и думала. Какое безобразие! И сколько, позволь спросить, ты за них отдал? Больше десяти фунтов? Грешно, Джеймс, право же, грешно. Раз уж у тебя есть деньги, чтобы выбрасывать их на такие глупости, я решительно отказываюсь понимать, почему ты не можешь сделать пожертвование, причем достаточно щедрое, в мою Лигу борьбы с вивисекцией. Решительно отказываюсь, Джеймс, и я очень расстроюсь, если… Кто, говоришь, все это написал? Старый мистер Пойнтер из Акрингтона? Да, разумеется, собирать старинные документы про здешние места – довольно интересное занятие. Но десять фунтов!

Она взяла со стола один из томов – не тот, который читал ее племянник, – открыла наугад, а в следующий миг уронила на пол, вскрикнув от отвращения, поскольку из книги выпала уховертка.

Удержавшись от брани, Дентон поднял дневник и сказал:

– Бедная книжка! Сурова же ты к мистеру Пойнтеру.

– Да что ты говоришь, дорогой? Прошу у него прощения, но ты же знаешь, я не выношу этих жутких тварей. Дай-ка посмотреть, не порвала ли я твою книгу.

– Нет, похоже, все в порядке; погляди, однако, на каком месте ты ее открыла!

– Ах ты ж господи, и в самом деле! Очень интересно. Открепи, Джеймс, и дай рассмотреть.

Речь шла о лоскутке узорчатой ткани размером примерно со страницу ин-кварто, к которой он и был прикреплен старомодной булавкой. Джеймс расстегнул ее и протянул тряпицу тетушке, после чего аккуратно водворил булавку на прежнее место.

Должен признаться: мне неизвестно в точности, что это была за материя, однако на нее был нанесен узор, который совершенно зачаровал мисс Дентон. Она заахала от восторга, прижала ткань к стене, велела Джеймсу сделать то же самое, чтобы самой отойти и рассмотреть ее издали: потом долго вглядывалась вблизи, а закончив осмотр, в самых пылких словах выразила восхищение вкусом старого мистера Пойнтера, которому пришла в голову блестящая мысль сохранить этот лоскуток в дневнике.

– На редкость дивный узор, – заключила она, – и к тому же необычный. Посмотри, Джеймс, на эти изумительные волнистые линии. Напоминают волосы, верно? И эти узелки из ленты тут и там. Они так изысканно гармонизируют цвет. Интересно…

– Я как раз собирался спросить… – почтительно прервал ее Джеймс. – Я собирался спросить, во что, по-твоему, обойдется скопировать этот узор для наших занавесок.

– Скопировать? Да как же его скопировать, Джеймс?

– Ну, как именно, не знаю, но полагаю, что, поскольку рисунок набивной, можно вырезать такое же клише из дерева или металла.

– Ну, Джеймс, скажу тебе, мысль великолепная. Я почти склонна порадоваться тому, что ты… что ты забыл в среду про ситцы. Как бы то ни было, обещаю все забыть и простить, если ты сумеешь заказать копию с этой дивной старинной ткани. Ни у кого не сыщется ничего даже отдаленно похожего, и учти, Джеймс: мы не позволим пустить ее в продажу. Ну а теперь мне, право, нужно идти, а я совсем забыла, что хотела тебе сказать; однако не важно, успеется.

Когда тетушка вышла, Джеймс Дентон несколько минут пристально рассматривал узор – благо ему наконец-то представилась такая возможность. Почему рисунок произвел на мисс Дентон столь неизгладимое впечатление, для ее племянника осталось загадкой. Он не видел в этом узоре ничего особенно красивого или необычного. Да, для занавесок вполне годится: вертикальные полоски, и, судя по их направлению, они должны сходиться вместе наверху. Тетушка была совершенно права: полоски напоминали ниспадающие – или, скорее, волнистые – пряди волос. Теперь задача Дентона состояла в том, чтобы выяснить в справочнике или где-то еще, какая фирма возьмется воспроизвести старинный узор подобного рода. Не буду утомлять читателя подробным пересказом этой части истории, скажу лишь, что вскоре мистер Дентон составил список возможных исполнителей и назначил день, чтобы посетить их всех – или некоторых из них – со своим лоскутком.

Первые две попытки оказались безрезультатными, однако нечетные числа всегда приносят удачу. Некая фирма в Бермондси, третья в его списке, регулярно выполняла похожие заказы. Они предъявили образцы своей продукции, по которым стало ясно, что им можно доверить выполнение такой работы. «Наш мистер Каттелл» проникся к лоскуту горячим интересом.

– Уму непостижимо, сэр, – сказал глава фирмы, – сколько вот таких вот миленьких средневековых вещичек лежат, никому не ведомые, в наших сельских домах, да многие из них еще, чего доброго, повыбрасывают вместе с мусором! Как там у Шекспира говорится? «Мелкая дребедень»[58]. Да уж, сэр, у него на любой случай слова найдутся. Вам-то я про Шекспира, а сам притом понимаю, что не все меня правильно поймут: была у меня тут на днях неприятность, когда пришел один джентльмен – не простой, с титулом, да еще, похоже, написавший что-то на эту тему, а я ему процитировал про Геркулеса и расписные доспехи. Ах ты ж боже мой, вы бы видели, что с ним сталось! Ну а что до заказа, который вы, сэр, столь любезно доверили нам исполнить, то мы за него возьмемся со всем воодушевлением и постараемся выполнить как нельзя лучше. Как я заметил несколько недель назад другому нашему почтенному клиенту, что сделано одним, может быть повторено другим, так что недели через три-четыре, ежели все пойдет хорошо, мы вам, сэр, предъявим неоспоримые тому доказательства. Адресок, мистер Хиггинс, запишите, будьте добры.

Вот в таком духе прошла первая беседа мистера Каттелла с мистером Дентоном. Примерно месяц спустя, получив извещение, что он может ознакомиться с некоторыми образцами, мистер Дентон встретился с ним снова, и, судя по всему, его вполне удовлетворила точность, с какой был воспроизведен исходный узор. Верхняя часть рисунка была выполнена именно так, как я уже упоминал, то есть вертикальные полосы сходились в одной точке. Однако необходимо было доработать цветовую гамму сообразно оригиналу. Мистер Каттелл внес несколько предложений технического характера, которыми я не стану вас утомлять. Кроме того, у него были собственные соображения о том, насколько востребован может быть этот узор, не слишком приятные мистеру Дентону.

– Вы говорите, сэр, что не желали бы повторения этого узора ни для кого, кроме ваших друзей, причем только с вашего личного разрешения. Будет исполнено. Прекрасно понимаю ваше желание сохранить его лишь для себя: покои ваши будут выглядеть уникальными. Ведь, как говорится, то, что принадлежит всем, не принадлежит никому.

– А как вы полагаете, если разрешить использовать этот узор широкой публике, он пришелся бы ей по нраву? – поинтересовался мистер Дентон.

– Очень сомневаюсь, сэр, – ответил Каттелл, задумчиво теребя бороду. – Очень сомневаюсь. Вряд ли. Он не пришелся по нраву даже тому, кто изготавливал клише, верно, мистер Хиггинс?

– Работа оказалась трудной?

– Да нет, сэр, не в том дело; но художественные натуры – а у нас работают одни художники, сэр, все без исключения, подлинные художники, ничем не хуже тех, кого так обычно принято называть, – склонны испытывать собственные, плохо понятные другим симпатии и антипатии, и это как раз такой случай. Я раз-другой заходил к нему посмотреть, как продвигается работа; крепкие словечки я еще могу понять, он на это горазд, но чего я не пойму, так это отвращения к такой, я бы сказал, милой вещице, – для меня это совершенно непостижимо. Похоже, – добавил мистер Каттелл, в упор глядя на мистера Дентона, – что он в этом узоре учуял какую-то дьявольщину!

– Вот как? И он сам вам об этом сказал? Признаться честно, я не вижу в этом лоскутке решительно ничего зловещего.

– А уж я и подавно, сэр. Я ему, собственно, так и сказал. «Ладно тебе, Гэтвик, – сказал я, – что не так? Откуда такие предрассудки – потому как иного слова я не подберу!» Так ведь нет, он не дал никакого объяснения! Пришлось мне, как вот сейчас, ограничиться пожатием плеч и cui bono[59]. Ну, как бы там ни было, вот что нам нужно доработать.

И они вернулись к обсуждению технических подробностей заказа.

Подбор цветов для изнанки, каймы и узлов из ленты занял больше всего времени, и по ходу дела пришлось многократно пересылать туда и обратно и оригинальный лоскут, и новые образцы. Кроме того, часть августа и сентябрь Дентоны провели за пределами поместья. Поэтому отрез, достаточный для того, чтобы выкроить из него занавески для трех или четырех спален, где их предполагалось повесить, удалось соткать только к октябрю.

В день святых Симона и Иуды тетушка с племянником вернулись в поместье после короткой отлучки и обнаружили, что все готово, – результат их полностью удовлетворил. Новые занавески изумительным образом гармонировали с прочей обстановкой спален. Одеваясь к обеду, мистер Дентон внимательно обозрел свою комнату, где было довольно много ситца, и в очередной раз порадовался счастливому случаю, благодаря которому он в один день сначала позабыл выполнить тетушкино поручение, а потом обрел на диво эффективное средство исправить свою оплошность. За обедом он отметил, что узор замечательно успокаивает, но при этом совсем не банален. А мисс Дентон – кстати, в ее комнате этой ткани не было – всецело с ним согласилась.

На следующее утро за завтраком мистер Дентон внес небольшую оговорку в свои похвалы – впрочем, совсем незначительную.

– Я жалею об одном, – сказал он. – Зря мы позволили соединить вертикальные полосы в верхней точке. Мне кажется, без этого было бы лучше.

– Вот как? – с любопытством произнесла тетушка.

– Да: вчера вечером я читал в постели, и мой взгляд то и дело на них отвлекался. Я имею в виду, что время от времени невольно на них посматривал. Создавалось впечатление, будто кто-то неотрывно глазеет на меня из-за занавесок, причем оттуда, где нет никаких кромок, и мне сдается, это оттого, что наверху все полосы сходятся. Кроме этого, меня ничего не тревожило, разве что ветер.

– Что ты говоришь? Мне показалось, ночь была безветренной.

– Возможно, его было слышно только с моей стороны дома, но ветер дул, даже качал занавески и шелестел ими; было довольно неприятно.

В тот вечер к ним приехал погостить холостой друг Джеймса Дентона, его поместили в спальне на одном этаже с хозяином, только находившейся в самом конце длинного коридора, который разделяла посредине красная, обитая сукном дверь, защищавшая от шума и сквозняков.

После ужина все разошлись. Мисс Дентон удалилась первой, мужчины засиделись до одиннадцати. Спать Джеймсу Дентону еще не хотелось, и он, устроившись в кресле, некоторое время читал. Незаметно для себя он задремал, затем проснулся и вдруг вспомнил, что его коричневый спаниель, которого он обычно забирал на ночь к себе в спальню, на этот раз не поднялся с ним наверх. Потом мистер Дентон решил, что ошибся, поскольку, шевельнув рукой, перекинутой через подлокотник кресла, почувствовал прикосновение шерсти к своей ладони в нескольких дюймах над полом; тогда он вытянул руку, погладил и потрепал ею что-то округлое. Однако непривычное ощущение и полная неподвижность вместо привычного ерзанья заставили его скосить взгляд вниз. То, до чего он дотрагивался, поднялось ему навстречу. Оно, судя по всему, приползло на животе, и то была, как он вспоминал позднее, человеческая фигура. Вот только различить черты лица, которое маячило всего в нескольких дюймах от его собственного, оказалось невозможно, – видны были лишь волосы. Фигура не имела определенной формы, однако от нее исходила угроза настолько зловещая, что мистер Дентон вскочил с кресла и опрометью кинулся прочь из комнаты – слыша при этом, как стонет от страха, – и поступил он, без сомнения, весьма благоразумно. С разбегу он налетел на обитую сукном дверь, делившую коридор на две части, и, забыв, что она открывается в его сторону, заколотил в нее изо всех сил – и тут вдруг почувствовал, как что-то мягко и бессильно когтит ему спину, причем все сильнее и сильнее, и что неведомая рука – а может, и нечто похуже руки – обретает плоть по мере того, как гнев его преследователя нарастает. Тут он вспомнил, что́ следует сделать с дверью, распахнул ее, захлопнул за собой, влетел в комнату друга – и большего нам знать не обязательно.

Любопытно, что за все время с момента приобретения дневника Пойнтера Джеймс Дентон ни разу не задался вопросом, откуда в нем взялся этот лоскут ткани. Да, дневник он прочитал от корки до корки, но не обнаружил там никаких упоминаний на сей счет, после чего пришел к выводу, что сказать про этот лоскут попросту нечего. Однако, уезжая из поместья Рендком (и пока еще не ведая, навсегда или нет), – на чем он, естественно, настоял на следующий день после пережитого им ужаса, который я попытался облечь в слова, – он забрал дневник с собой. В домике на побережье он уже более тщательно изучил ту часть книги, к которой был приколот лоскут. Оказалось, что все его изначальные подозрения – а он их прекрасно помнил – были совершенно справедливы. Две-три страницы были склеены вместе, но притом густо исписаны – это стало ясно, когда он проглядел листы на просвет. Их легко удалось разделить с помощью пара, ибо клей давно высох, – и там нашлась запись, имевшая к лоскуту самое непосредственное отношение.

Запись была сделана в 1707 году.

«Многое мне сегодня поведал старый мистер Касбери из Акрингтона о молодом сэре Эверарде Чарлетте, какового запомнил студентом без стипендии, обучавшимся в Юниверсити-колледже, причем мистер Касбери полагал, что юноша принадлежит к тому же семейству, что и доктор Артур Чарлетт – нынешний ректор того самого колледжа. Чарлетт этот был весьма миловидным юным джентльменом, но при этом разгульным безбожником и любителем заложить за галстук – так в те дни называли людей пьющих, так их называют, насколько оно мне ведомо, и по сей день. Неоднократно получал он серьезные нарекания за свои необузданные выходки: и если бы вся история его безрассудств выплыла на свет, это наверняка привело бы к исключению, но лишь при условии, что некому было бы за него порадеть, а на этот счет у мистера Касбери были определенные подозрения. Был этот юноша чрезвычайно хорош собой и ходил всегда без парика, ибо обладал роскошной шевелюрой, в каковой связи – да еще и учитывая его разгульный образ жизни – прозвали его Авессаломом, и сам он любил повторять, что да, он действительно сократил срок жизни старика Давида, имея при этом в виду своего отца, сэра Джоба Чарлетта, пожилого почтенного кавалера.

Замечу, что мистер Касбери, по его собственным словам, не запомнил точно год смерти сэра Эверарда Чарлетта, однако это случилось в 1692-м или 1693 году. Скончался он внезапно, в октябре месяце. [Несколько строк, где описаны его дурные привычки и непристойные выходки, я опускаю.] Поскольку накануне вечером мистер Касбери видел молодого человека, да еще и в прекрасном расположении духа, весть о смерти сэра Эверарда сильно его поразила. Юношу обнаружили в городской сточной канаве, причем голова его оказалась наголо обрита. По нем звонили почти все оксфордские колокола, ибо был он дворянином, и на следующую ночь его погребли в восточном приделе собора Святого Петра. Однако, когда два года спустя преемник его решил перевезти останки в их сельское имение, выяснилось, что гроб (который по несчастливой случайности раскрылся) заполнен волосами, что звучит непредставимо, хотя, насколько мне известно, прецеденты тому в анналах имеются, например в „Истории Стаффордшира“ доктора Плота.

После кончины Чарлетта всю обстановку его комнат вывезли, и мистеру Касбери достался лоскут от занавески, узор которой – так поговаривали – Чарлетт придумал лично в память о своих волосах: дал человеку, выполнявшему заказ, одну прядь; фрагмент, который я здесь прикрепляю, является фрагментом той ткани, я же получил его от мистера Касбери. По его словам, в узоре этом имеется некая особенность, хотя какая именно, он так и не разобрал, да и предпочитал в это не вдумываться».

Деньги, потраченные на изготовление занавесок, можно было с тем же успехом бросить в огонь. А когда эта история дошла до мистера Каттелла, он откликнулся на нее еще одной цитатой из Шекспира. Вы ее угадаете без труда. Она начинается словами: «Есть много в небесах и на земле…»

Эпизод из истории собора

Одному ученому джентльмену как-то поручили изучить и описать архивы Саутминстерского кафедрального собора. Разбор архива требовал весьма значительного времени, поэтому джентльмен счел необходимым снять в городе жилье, ибо, хотя соборное духовенство и отнеслось к нему с отменным гостеприимством, мистер Лейк предпочитал некоторую свободу. Это было встречено с пониманием, и в результате мистер Лейк получил от настоятеля письмо, где тот советовал – в случае, если подходящее жилье пока не найдено, – обратиться к мистеру Уорби, старшему причетнику, поскольку дом его удобно расположен по соседству с церковью, а сам он готов пустить к себе тихого жильца на три-четыре недели. Именно об этом и мечтал мистер Лейк. Они легко договорились об условиях, и в начале декабря, подобно мистеру Дэчери (что он не преминул отметить про себя), наш изыскатель получил в свое распоряжение весьма недурную комнату в старинном «соборном» доме.

Человек, столь хорошо знакомый с обрядами церковного служения и ощущавший на себе неусыпную заботу настоятеля и капитула, не мог не снискать уважения старшего причетника. Мистер Уорби даже безропотно согласился изменить некоторые фразы, которые он произносил уже много лет, рассказывая о соборе посетителям. Мистер Лейк со своей стороны нашел в служителе церкви чрезвычайно приятного собеседника и не упускал ни единой возможности вступить с ним в разговор по окончании дневных трудов.

Однажды вечером, около девяти часов, мистер Уорби постучал в дверь своего постояльца.

– Мне необходимо сходить в собор, мистер Лейк, – сообщил он, – и, насколько я помню, я вам обещал, что при следующем посещении я дам вам возможность взглянуть на него ночью. Погода нынче недурственная, сухая, так что, если вам угодно, пойдемте.

– Еще как угодно! Я весьма вам признателен, мистер Уорби, за то, что вы об этом подумали; подождите, я надену пальто.

– Вот, держите, сэр, а еще я взял второй фонарь, вам он пригодится на лестнице, ночь-то безлунная.

– Нас всякий бы принял за Джаспера и Дёрдлса, верно? – спросил Лейк, пока они шагали по площади перед собором, – он уже успел выяснить, что старший причетник читал «Эдвина Друда».

– Вероятно, – с коротким смешком согласился мистер Уорби, – вот только считать нам то за комплимент или нет, даже и не знаю. Чудны́е у них дела творились в этом соборе, правда же, сэр? Круглый год к семи утра каждый день собирали хор к заутрене. Нынешние наши голосистые парнишки вряд ли бы на это согласились, а еще, полагаю, некоторые из певчих непременно попросили бы прибавки, если бы капитул такое позволил, – особенно альты.

Они дошагали до юго-западного входа. Пока мистер Уорби открывал замок, Лейк поинтересовался:

– А не случалось так, что кого-то ненароком заперли внутри?

– Сам дважды запирал. Один раз пьяного матроса – как он вообще там оказался, понятия не имею. Видимо, уснул во время службы, но, когда я его вызволил, он уже так молился, что своды дрожали! Ух, ну этот недотепа и расшумелся! Сказал, что впервые за десять лет пришел в церковь и больше туда ни ногой. А в другой раз я там запер старого барана: мальчишки постарались, озорники. Больше, правда, они такого не вытворяли. Ну вот, сэр, глядите, как оно тут у нас: покойный настоятель иногда приводил сюда посетителей, но все больше в лунные ночи, и всегда читал им стишок про какой-то шотландский собор – ну, насколько я это понял; толком, впрочем, не знаю; как по мне, в темноте оно даже величественнее. Своды кажутся и просторнее, и выше. Будьте так добры, постойте где-нибудь в нефе, пока я поднимусь на хоры, у меня там есть одно дело, – и вы поймете, что я имею в виду.

Лейк остался ждать, прислонившись к колонне и глядя, как свет фонаря удаляется вглубь церкви, а потом пляшет по ступеням, ведущим на хоры, – вот он скрылся за некой ширмой или еще какой-то преградой, и теперь лишь отсветы мелькали по колоннам и потолку. Через несколько минут Уорби вновь появился у входа на хоры и, качнув фонарем, подозвал Лейка к себе.

«Надеюсь, это Уорби, а не его двойник», – пронеслось у Лейка в голове, пока он шагал вдоль нефа. Впрочем, ничего необычного не произошло. Уорби показал ему бумаги, которые пришел забрать из скамьи настоятеля, и спросил, как ему зрелище; Лейк подтвердил, что такое, безусловно, стоило увидеть.

– Полагаю, – продолжил он, когда они шли вдвоем к алтарным ступеням, – вы настолько привыкли приходить сюда по ночам, что уже не испытываете никакого страха, однако, уверен, даже вам доводится вздрогнуть, если книга падает на пол или скрипит дверь.

– Нет, мистер Лейк, про звуки я, если честно, особо не думаю – по крайней мере, не теперь: меня куда больше страшит, что где-то обнаружится утечка газа или лопнет печная труба. Хотя много лет назад все было иначе. Вы заметили вон там надгробие в виде алтаря, безо всяких украшений? Говорят, оно пятнадцатого века, не знаю, согласитесь вы с этим или нет. Ну если еще не видели, то, будьте добры, вернитесь и взгляните.

Надгробие находилось на северной стороне от хоров, в весьма неудачном месте: всего в трех футах от каменной кладки, ограждавшей хоры. Старший причетник сказал правду: на надгробии не было никаких украшений – простая каменная облицовка. Довольно большой металлический крест с северной стороны (прямо у кладки) – и ничего более интересного.

Лейк согласился, что надгробие появилось не раньше периода перпендикулярной готики.

– И должен признаться, – прибавил он, – что, если там не погребен какой-то выдающийся человек, я, уж вы меня простите, не вижу в нем ничего особенно примечательного.

– Ну, не скажу, что это могила какого-то выдающегося исторического деятеля, – подтвердил Уорби со сдержанной улыбкой, – потому как у нас нет никаких сведений о том, кто в ней похоронен. И тем не менее, сэр, ежели у вас найдется полчаса времени, то по возвращении домой я могу, мистер Лейк, рассказать вам про это надгробие одну историю. Сейчас начинать не стану: здесь жутко холодно, и нет никаких причин бродить по собору всю ночь.

– Разумеется, мне не терпится услышать вашу историю.

– Хорошо, сэр, я вам все расскажу. Только, с вашего позволения, задам один вопрос, – продолжал он, пока они шагали по проходу на хорах. – В нашем кратком местном путеводителе, да и не только в нем, но и в этой самой небольшой книжечке про наш собор из известной серии сказано, что эта часть здания была возведена раньше двенадцатого века. Я бы, конечно, рад был разделить это мнение, вот только… осторожно, сэр, ступенька… вот только, как по-вашему, похожа ли кладка в этой части стены, – в пояснение он постучал по ней ключом, – на то, что принято называть саксонской кладкой? По мне, ну просто совсем не похожа: так вот, хотите верьте, хотите нет, кому я только про это не говорил – и библиотекарю из нашей публичной библиотеки, и еще одному, который специально приезжал из Лондона все это изучать, – раз пятьдесят повторял, вот вам крест, но с ними толковать все равно что с этими каменюками. Ну, тут ничего не поделаешь, сколько людей, столько и мнений.

Обсуждение этой примечательной особенности человеческой натуры заняло почти все время, пока они возвращались домой. Увидев, что камин в гостиной у Лейка почти погас, мистер Уорби предложил расположиться у него. Давайте присоединимся к ним немного спустя – они уже успели усесться.

Рассказ мистера Уорби оказался долгим, и я не возьмусь передать его целиком, дословно и в том же порядке. Той же ночью Лейк не откладывая записал его суть, причем некоторые фразы рассказчика ему удалось запомнить слово в слово; мне же представляется целесообразным немного сократить записи Лейка.

Как выяснилось, мистер Уорби родился году в 1828-м. Отец его, а ранее дед тоже имели отношение к собору. Один из них или оба были певчими, а впоследствии стали каменщиком и столяром соответственно. Сам Уорби – хотя он откровенно признался в том, что обладает совсем не выдающимся голосом, – в возрасте лет десяти также был поставлен петь в хоре.

В 1840 году до Саутминстерского собора докатилась волна готического возрождения.

– Много всего красивого в ту пору уничтожили, сэр, – вздохнув, сообщил Уорби. – Отец ушам своим не поверил, когда ему приказали очистить хоры от всего их убранства. Тогда на должность как раз заступил новый настоятель – звали его Берскоф, – а отец мой работал подмастерьем в одной из лучших плотницких фирм города и уж хорошую работу от плохой всяко мог отличить. Ох и красота же там была, говаривал он, бывало: дивные дубовые панели, с виду такие, будто их только вчера установили, гирлянды из листьев и плодов, восхитительные старинные позолоченные гербы и органные трубы. Все отправили на лесопильню – все, кроме нескольких фрагментов в часовне Пресвятой Девы да еще вот этого резного украшения над камином. Может, я и не прав, но, как по мне, такой красоты у нас на хорах больше никогда не было. Хотя надо сказать, по ходу дела удалось немало выяснить про историю церкви, и, уж точно, очень многое нуждалось в ремонте. Еще годик-другой – и мы утратили бы пинакль.

Мистер Лейк выразил свое полное согласие с мнением Уорби по поводу реставрации, однако не стал вдаваться в подробности, опасаясь, что в таком случае рассказу не будет конца. По-видимому, это читалось у него на лице, ибо Уорби поспешил его успокоить:

– Не то чтобы я склонен рассуждать на эту тему часами, при всяком удобном и неудобном случае, но настоятель Берскоф был просто-таки одержим готическим периодом и не довольствовался малым: все нужно было переделать по его вкусу. И вот однажды после утренней службы он велел моему отцу дождаться его на хорах, а сам переоблачился в ризнице и принес с собой бумажный свиток; тогдашний причетник притащил стол, и они принялись разворачивать на нем свиток, прижимая его молитвенниками, а мой отец, который им помогал, увидел, что там изображены изнутри хоры какого-то собора; тут настоятель – а он был скор на язык – ему и говорит: «Ну, Уорби, что вы об этом скажете?» – «Ну, – отвечал отец, – то скажу, что мне не посчастливилось видеть это помещение. Это Херефордский собор, господин настоятель?» – «Нет, Уорби, – покачал тот головой, – это Саутминстерский собор, каким мы надеемся увидеть его в недалеком будущем». – «Вот оно что, сэр», – протянул отец, и это все, что он мог сказать, по крайней мере настоятелю, мне же он потом не раз говаривал, что у него сердце захолонуло, когда он обвел взглядом наши хоры, какими я их еще помню, уютные и нарядные, а потом взглянул на эту безжизненную гаденькую картинку, как он ее называл, намалеванную каким-то лондонским архитектором. Ох, я опять отвлекся. Впрочем, взгляните сами, и тогда поймете, о чем я.

Уорби снял со стены гравюру в раме.

– Ну, короче говоря, вручил настоятель моему отцу копию приказа капитула, предписывавшего освободить хоры от прежнего убранства – снять все подчистую – и подготовить к установке нового, что уже в городе мастерят, а за дело надлежало взяться сразу же, как работников наберет. Вы, сэр, посмотрите на эту картинку – и сразу увидите, где раньше стояла кафедра: я хотел бы, чтобы вы обратили на это особое внимание.

Разглядеть кафедру было несложно: необычайно внушительная деревянная конструкция с куполообразным навесом находилась у восточной оконечности скамей на северной стороне хоров и была развернута к епископскому креслу. Уорби пустился в объяснения, что, пока шла реставрация, службы не прекратили, а перенесли в неф, певчие не получили отпуска, на который рассчитывали, а органиста даже заподозрили в том, что он намеренно сломал механизм временного инструмента, арендованного за большие деньги в Лондоне.

Зачищать интерьер начали с ограждения, отделявшего хоры, и органной галереи, потом постепенно стали продвигаться левее, открывая, по словам Уорби, множество интересных элементов убранства более раннего времени. Пока все это происходило, члены капитула, естественно, частенько поднимались на хоры, и вскорости старый Уорби, который не мог не слышать обрывки их разговоров, убедился: среди них (особенно среди старших каноников) немало противников решения, что теперь претворялось в жизнь. Одни боялись, что насмерть простудятся на новых алтарных скамьях, поскольку более не будет ограждения, защищающего их от сквозняков из нефа; другим не нравилось, что они окажутся на виду у тех, кто находится в приделах, особенно, говорили они, во время проповедей, которые им удобнее слушать в непринужденных позах, допускающих всяческие кривотолки. Но сильнее всего против новшеств возражал старейший член капитула, который до последнего был против переноса кафедры.

«Негоже ее трогать, господин настоятель, – решительно заявил он однажды утром, когда они вдвоем стояли прямо перед ней. – Вы даже не подозреваете, какими бедами это может обернуться».

«И какими же? Особой художественной ценности она не представляет, каноник».

«Не называйте меня каноником, – запальчиво откликнулся старик, – потому как вот уже тридцать лет меня зовут доктор Эйлофф, и я буду вам признателен, господин настоятель, если вы станете именовать меня именно так. Что до кафедры, с которой я тридцать лет читал молитвы, хотя вовсе не добивался этого, то про нее скажу лишь одно: я знаю, что, перемещая ее, вы совершаете непоправимую ошибку».

«Но какой же резон, дражайший доктор, оставлять ее на прежнем месте, если мы собираемся перестроить хоры в совершенно ином стиле? Какой в этом смысл – если отвлечься от ее внешнего вида?»

«Смысл, смысл! – передразнил его старый доктор Эйлофф. – Если бы вы, молодые люди, – это я говорю безо всякого неуважения, господин настоятель, – хоть немного прислушивались к голосу здравого смысла, а не искали его впотьмах, было бы намного лучше. Впрочем, я сказал все, что хотел сказать».

И пожилой джентльмен заковылял прочь – чтобы, как потом выяснилось, больше никогда не переступить порог собора. То жаркое лето неожиданно обернулось сезоном болезней. Доктор Эйлофф умер одним из первых – от какого-то недуга грудных мышц, что донимал его по ночам. На службах то и дело недосчитывались певчих и хористов.

Тем временем кафедру все же разрушили. А навес (часть его сохранилась и поныне в виде стола в беседке епископской резиденции) снесли через час-другой после того, как доктор Эйлофф высказал свой протест. При снятии основания (а процесс этот оказался весьма хлопотным) взору явилось, к вящей радости реставраторов, приалтарное надгробие – разумеется, то самое, на которое этим вечером Уорби обратил внимание Лейка. Многочисленные попытки установить личность насельника могилы не принесли результатов: с тех пор и по сей день имя его остается неведомым. Надгробие было в высшей степени аккуратно спрятано под основанием кафедры, так, чтобы его небогатый декор сохранился в целости; только с северной стороны он был слегка попорчен: между двумя плитами, составлявшими боковую часть, имелся небольшой зазор, дюйма два или три шириной. Палмеру, каменщику, велели его заделать в течение недели, в ходе других мелких работ в этой части хоров.

Лето и впрямь выдалось на удивление неблагоприятное. То ли собор был построен на месте, где раньше было болото (про это вспоминали довольно часто), то ли еще по какой причине, но тем, кто жил по соседству, не выпало в том году погожих летних деньков и тихих ночей – ни в августе, ни в сентябре. Для некоторых людей постарше – среди них, как мы уже знаем, был и доктор Эйлофф, – лето и вовсе стало роковым, но и из молодых чуть ли не каждый неделю-другую пролежал в постели или по крайней мере страдал от давящей хандры, выливавшейся в ночные кошмары. Постепенно возникло подозрение (быстро превратившееся в уверенность), что все это как-то связано с ремонтом в соборе. Вдове одного старого причетника, получавшей от капитула пенсию, стали сниться страшные сны, которые она пересказывала подругам: с наступлением темноты некая тень выскальзывала из дверцы в южном трансепте и пересекала церковную площадь – (еженощно выбирая новое направление), а потом скрывалась то в одном доме, то в другом и появлялась вновь, когда небо начинало светлеть. Саму тень, говорила вдова, ей рассмотреть не удавалось, ясно было только, что это нечто движущееся; притом у женщины сложилось отчетливое впечатление, что, возвращаясь под своды собора (а это неизменно происходило в завершение сна), призрак поворачивал голову, и тогда вдове казалось – почему, она не ведала, – что у него красные глаза. Уорби припомнил, как пожилая дама пересказывала свой сон за чаем в доме у капитульного писаря. То, что сон повторялся, могло быть симптомом подступавшего недуга, заметил Уорби; как бы то ни было, еще до конца сентября вдову проводили в последний путь.

Реставрация знаменитого собора вызвала интерес и за пределами графства. В то лето здание посетил довольно известный член Общества антикваров, который намеревался написать для Общества отчет о новых находках, а сопровождавшей его жене предстояло снабдить труд мужа зарисовками. За утро она закончила общий набросок хоров, а днем перешла к деталям. Первым делом она запечатлела недавно обнаруженное приалтарное надгробие, после чего привлекла внимание мужа к прелестному образцу узорчатого орнамента на расположенном за ним ограждении – раньше орнамент, как и само надгробие, был скрыт кафедрой. Да, подтвердил антиквар, это обязательно нужно зарисовать; дама пристроилась на надгробие и принялась тщательно все срисовывать – прозанимавшись этим до самых сумерек.

Муж ее к тому времени уже покончил с измерениями и описаниями, и они решили, что им пора возвращаться в гостиницу.

«Ты бы отряхнул мне юбку, Фрэнк, – попросила дама. – Она наверняка вся в пыли».

Он принялся выполнять ее просьбу, но очень скоро заметил:

«Не знаю, душа моя, насколько тебе дорого это платье, но, по-моему, оно знавало лучшие дни. Изрядного куска не хватает».

«Не хватает? Куда же он подевался?» – удивилась жена.

«Вот уж чего не знаю, того не знаю, а не хватает его на подоле, с задней стороны».

Она дернула ткань на себя и с ужасом обнаружила внушительную прореху с рваными краями – как будто, по ее словам, подол хватила зубами собака. В общем, платье было – к величайшей досаде нашей дамы – безнадежно испорчено, и, хотя они обыскали все вокруг, найти оторванный лоскут им так и не удалось. Супруги пришли к выводу, что урон мог быть нанесен множеством разных способов, ибо на хорах тут и там лежали обломки старой древесины и из них торчали гвозди. В результате муж и жена сошлись на том, что она зацепилась за один из этих гвоздей, а потом рабочие, весь день сновавшие по собору, унесли тот самый фрагмент, на котором висел лоскут.

Примерно в то же время, как припомнил Уорби, он стал замечать, что его песик испуганно повизгивает каждый раз, когда приходит час посадить его в будку на заднем дворе (мать Уорби не разрешала оставлять собаку в доме на ночь). Однажды вечером, когда старший причетник собирался поймать песика и отнести наружу, тот посмотрел на него «прямо как настоящая христианская душа и помахал… я хотел сказать, рукой, но вы и сами знаете, как они это умеют, ну и, короче говоря, спрятал я его под пальто и утащил к себе наверх – не буду скрывать, обманул я свою бедную мамочку. Так песик после этого повадился хитрить и прятаться под кровать за полчаса до того, как мы отправлялись спать, ну, мы с ним и наладились поступать так, чтобы мама ничего не узнала». Уорби, разумеется, рад был такому обществу, а еще больше стал его ценить, когда Саутминстер настигла беда, которую до сих пор именуют «завываниями».

– Ночь за ночью, – рассказывал Уорби, – песик будто заранее знал, что́ будет: вылезал из-под кровати, забирался ко мне в постель, прижимался, дрожа всем телом, а когда начинались завывания, он точно в безумие впадал, засовывал голову мне под мышку, да мне и самому было немногим легче. Раздавались эти звуки по шесть-семь раз, не больше, а как он потом вытащит головку обратно, так мне и понятно, что на эту ночь все закончилось. На что это было похоже, сэр? Да я в жизни своей не слышал ничего подобного. Помнится, я однажды играл возле собора, и там как раз сошлись два каноника, так один другому говорит: «Доброе утро. Хорошо вам спалось в прошлую ночь?» Того, который начал разговор, звали мистер Хенсло, а второго – мистер Лайалл. «Не сказал бы, – ответил мистер Лайалл. – Как по мне, многовато было четырнадцатого стиха тридцать четвертой главы Исайи». – «Четырнадцатого стиха тридцать четвертой главы? – повторил мистер Хенсло. – Это вы о чем?» – «И вы еще называете себя знатоком Библии! – возмутился мистер Лайалл (мистер Хенсло, надо сказать, был из Симеонова племени – из тех, кого называют евангелической партией). – Так ступайте и посмотрите». Мне и самому стало интересно, что он имеет в виду; я побежал домой, достал свою Библию и нашел нужное место: «И лешие будут перекликаться один с другим». Надо же, подумал я, так вот что мы тут слышим все последние ночи! И скажу вам честно, я разок-другой обернулся посмотреть, не стоит ли кто за спиной. Я, понятное дело, спрашивал у отца с матерью, что это такое может быть, но они оба ответили: небось кошки. Говорили, впрочем, очень отрывисто, и я сразу понял, что они сами встревожены. Господи, ну и вой это был – как будто кто оголодавший кого-то зовет, а тот все не приходит. Уж если когда не хотелось оставаться в одиночестве, так это ожидая повторения этого воя. Насколько я помню, ночь-другую пробовали ставить дозорных в разных концах соборной площади, но они обычно жались друг к другу в углу, ближайшему к Хай-стрит, так что ничего из этого не вышло.

Ну а потом случилось вот что. Мы с еще одним мальчишкой (он теперь у нас в городе бакалейщик, как прежде – его отец) поднялись после утренней службы на хоры и услышали, как старый Палмер, каменщик, на чем свет стоит поносит кого-то из своих работников. Мы подобрались поближе, потому как знали: старикашка языкаст, и можно будет от души повеселиться. Дело оказалось вот в чем: Палмер велел одному из подручных заделать щель в старом надгробии. И теперь тот оправдывался – он, мол, не халтурил и выполнил поручение как полагается, только Палмер все равно орал на него как одержимый.

«И ты называешь это работой? – разорялся он. – По-хорошему, рассчитать бы тебя за такое. Я тебе за что деньги плачу? Что мне теперь сказать настоятелю и капитулу, когда они придут посмотреть? А прийти они могут в любой момент – и сразу увидят, что ты кое-как замазал дырку грязью, гипсом и еще бог знает чем!»

«Мастер, вы уж поверьте, я все залатал как надо, – лепетал работник. – А почему оно обратно вывалилось, о том я знаю не больше вашего. Я гипс прямо в щель положил, – говорит, – а он назад вывалился. Никогда такого не видывал!»

«Вывалился? – пуще прежнего разошелся старик Палмер. – Да я нигде вокруг никакого гипса не вижу! Его что, ветром унесло? – И каменщик подхватил кусок гипса (как до того сделал я), лежавший у ограждения, футах в трех-четырех от надгробия, – он еще и просохнуть не успел; старик Палмер посмотрел на него с изумлением, потом повернулся ко мне и спрашивает: – Так, сорванцы, это вы тут шутки шутить надумали?»

«Нет, – ответил я, – ничего подобного, мистер Палмер, мы сюда только что зашли».

А пока я отвечал, второй мальчик, Эванс, посмотрел в щель, да так и ахнул, а потом подбежал к нам и говорит:

«Мне кажется, там что-то лежит. Оно светится».

«Что? Ну надо же! – ответил старик Палмер. – Ладно, нет у меня времени с этим разбираться. Ступай, Уильям, разведи еще гипса и заделай как следует; а не справишься – схлопочешь».

Работники ушли, Палмер с ними, а мы оба остались, и я спросил у Эванса:

«Ты там правда что-то видел?»

«Да, – подтвердил он, – уж не сомневайся».

Тут я и говорю:

«А давай засунем туда что-нибудь и потыкаем».

Мы попытались запихнуть в щель несколько щепок, которые валялись повсюду, но они оказались слишком толстыми. Однако у Эванса был с собою лист с нотами – то ли гимна, то ли псалма, уже и не припомню, он свернул его тонкой трубочкой и просунул в щель; три-четыре раза потыкал, и ничего не случилось.

«Дай-ка мне, – говорю я, и тоже попробовал. Нет, тоже ничего. А потом – сам не знаю, почему мне это в голову пришло, – только я нагнулся к самой щели, засунул два пальца в рот и свистнул – ну, знаете, как оно делается, – и тут по ту сторону вдруг что-то зашевелилось, а я и говорю Эвансу: – Эй, давай-ка пойдем отсюда. Не нравится мне это».

«Да ладно! – ответил он. – Давай сюда нашу скрутку. – Взял и снова засунул в щель. А потом побледнел так, как никто на моей памяти не бледнел. – Ох, Уорби, – говорит, – она там застряла, а может, ее схватил кто».

«Вытаскивай, или давай бросим, – говорю я. – Живее, и пошли отсюда».

Он дернул изо всех сил и вытащил. Вытащить-то вытащил, да только не весь лист – у него краешка не хватало, как будто его оторвали. Эванс взглянул, а потом ахнул, точно лягушкой квакнул, лист выронил, и мы с ним оба рванули оттуда со всех ног. Выбрались наружу, и тут Эванс меня и спрашивает:

«А ты видел край листа?»

«Нет, – говорю, – ну разве только, что он оторван».

«Верно, оторван, – подтвердил Эванс. – А еще он мокрый и почернел!»

Ну, напугались мы здорово и к тому же знали: через день-другой ноты эти понадобятся, и нам здорово влетит от органиста; так что мы никому ничего не сказали, а лист, видимо, рабочие потом просто вымели вместе с остальным мусором. Вот только Эванса вы хоть сегодня спросите – он все равно будет стоять на том, что бумага на конце намокла и почернела.

После этого мальчишки на хоры больше не совались, и потому Уорби так и не узнал, чем закончилась история с заделыванием щели в надгробии. Выяснил лишь из обрывков разговоров между работниками, когда те проходили мимо, что все там оказалось непросто и что «старшой» – имелся в виду мистер Палмер – сам взялся за дело. Немного позже Уорби увидел, как мистер Палмер стучит в дверь к настоятелю и привратник впускает его внутрь. Через день-другой из замечания, оброненного отцом за завтраком, он выяснил, что назавтра после утренней службы в соборе должно произойти что-то необычное.

«Как по мне, лучше бы прямо сегодня, – добавил отец. – Не вижу я смысла так рисковать».

«Отец, – обратился я к нему. – А что вы собираетесь завтра делать в соборе?»

Он ко мне повернулся – я в жизни его таким злющим не видал, потому как человек он был мягкосердечный, добрейший, уж таким он был, бедный мой папаша.

«Вот что, сын, – сказал он, – нечего подслушивать разговоры тех, кто старше и умнее тебя: это невоспитанно, да и неприлично. Что я собираюсь или не собираюсь завтра делать в соборе, тебя никак не касается, а если я замечу завтра, что ты ошиваешься там после занятий, отправлю домой с оплеухой. Запомни хорошенько».

Я, разумеется, извинился и все такое, а потом, само собой, пошел к Эвансу и изложил ему свой план. Мы знали, что в углу трансепта есть лестница, по которой можно забраться в трифорий, причем в те времена дверь на эту лестницу почти всегда стояла открытой, а даже если бы ее и заперли, мы прекрасно знали, что ключ лежит рядом под ковриком. Вот мы и решили, что поутру припрячем свои ноты и, когда остальные мальчишки разойдутся, проскользнем на эту лестницу и затаимся в трифории – поглядим, что затеяли в соборе.

В ту ночь я уснул крепким мальчишеским сном, но потом меня внезапно разбудил мой песик – запрыгнул ко мне на кровать, и тут я подумал: нынче все будет хуже некуда, так как, судя по всему, перепуган он был сильнее обычного. Прошло минут пять, и раздались завывания. Даже приблизительно не могу вам передать, что это были за звуки, причем совсем близко, – раньше так близко я их никогда не слышал, и вот что забавно, мистер Лейк, вы сами знаете, какое эхо на соборной площади, особенно если стоишь с этой стороны. Так вот, от завываний ни разу никакого эха не было. Правда, как я уже сказал, той ночью звучали они до ужаса близко, и на их пике я насмерть перепугался, поскольку услышал в коридоре какой-то шорох. Теперь, решил я, мне уж точно конец, но песик, как я заметил, даже слегка приободрился, а затем за дверью раздался шепот, и я едва не рассмеялся, оттого что понял: это всего лишь отец с матерью, которых шум поднял с постели.

«Да что это такое?» – спросила мама.

«Тсс! Сам не знаю, – отвечал отец взволнованно. – Сына не разбуди. Надеюсь, он ничего не слышал».

Поняв, что родители рядом, я осмелел, вылез из постели, подошел к окошку – оно как раз выходило на соборную площадь, – а песик зарылся в одеяло в самом изножье кровати, я же выглянул наружу. В первый момент я ничего не увидел. А потом, в тени под контрфорсом, различил нечто – и всегда буду повторять одно: это были две красные точки, тускло-красные, не от лампы и не от костра, еле видимые на фоне черной тени. Едва я их заметил, стало ясно, что не мы одни проснулись – в окне дома слева зажегся и начал перемещаться свет. Я повернул голову, желая удостовериться в этом, а когда снова перевел взгляд в тень, красные точки уже пропали, и, сколько я ни всматривался, они больше не появились. Затем я пережил последний страх той ночи: что-то чиркнуло по моей голой ноге, но оказалось, это просто песик мой вылез из постели и вовсю скачет вокруг, разве что не тявкает, – я понял, что он опять в бодром настроении, забрал его с собой под одеяло и проспал до самого утра!

Утром я повинился перед мамой в том, что пес ночевал у меня в комнате, но она, к моему удивлению, отнеслась к этому спокойно – вопреки всему тому, что говорила прежде.

«Вот как? – сказала она. – Ну, если по-хорошему, тебя следовало бы оставить без завтрака за то, что ты такое творишь у меня за спиной; хотя, право, даже не знаю, ничего дурного-то не случилось, только в следующий раз изволь попросить у меня разрешения, ладно?»

Немного спустя я сказал отцу, что ночью опять кошки шумели.

«Кошки? – повторил он, поглядел на бедную мою мамочку, та кашлянула, а он продолжил: – А! Ну конечно, кошки. Я, кажется, и сам их слышал».

Вообще, утро выдалось странное: все шло вкривь и вкось. Органист слег, младший каноник забыл, что нынче девятнадцатое число и все ожидают услышать «Venite»[60], а потом заместитель органиста заиграл вечерню в миноре; от этого мальчишек-хористов разобрал смех, так что они и петь-то не могли, а когда дошло до исполнения гимна, у солиста от хихиканья пошла носом кровь, и он сунул ноты мне, только я этот гимн не разучивал, а если бы и разучивал, певец из меня был так себе. Пятьдесят лет назад, должен я вам сказать, нравы были грубее, и контртенор, стоявший сзади, так меня ущипнул, что я это навсегда запомнил.

Мы все же как-то дотянули до конца службы, и ни певчие, ни мальчики-хористы не стали дожидаться, когда дежурный каноник (а дежурил мистер Хенсло) придет в ризницу и всех разбранит, вот только он, кажется, так и не пришел: дело в том, что он – впервые в жизни – прочитал во время службы не тот отрывок из Библии и знал это. Как бы то ни было, мы с Эвансом беспрепятственно пробрались на лестницу, про которую я вам рассказывал, залезли наверх и легли на живот: так можно было вытянуть шею, чтобы голова оказалась прямо над старым надгробием, и только мы устроились, как услышали, что тогдашний причетник закрывает железную дверь, ведущую с паперти, и запирает на замок юго-западный вход, а потом и вход через трансепт; и так мы поняли: грядет что-то необычное, и они хотят убедиться, что в церковь не попадет никто из посторонних.

После этого через северный вход вошли настоятель и каноник, а затем я увидел отца и с ним старого Палмера и двоих лучших его работников; Палмер стоял в середине хоров и о чем-то говорил с настоятелем. В руке он сжимал моток веревки, а его подручные – ломы. Вид у всех был обеспокоенный. Некоторое время они проговорили, а потом до меня наконец донеслись слова настоятеля:

«Ладно, Палмер, хватит попусту время тратить. Если вы считаете, что это удовлетворит жителей Саутминстера, я позволяю вам это сделать; но должен заметить, что я еще никогда не слышал столь отъявленного вздора, тем более от здравомыслящего человека вроде вас. Вы согласны со мной, Хенсло?»

Насколько я расслышал, Хенсло ответил что-то вроде:

«Ну право, господин настоятель, разве не учат нас не судить ближнего?»

Настоятель вроде как шмыгнул носом, а потом направился прямиком к захоронению, встал за ним, повернувшись спиной к ограждению, остальные с явной опаской тоже подошли ближе. Хенсло остановился у южного края надгробия, то и дело почесывая подбородок. После этого настоятель заговорил.

«Палмер, – сказал он, – как будет проще – поднять плиту сверху или вынуть одну из боковых?»

Старик Палмер и его подручные засуетились, осмотрели край верхней плиты, простукали южную, восточную и западную боковые стенки, северную же трогать не стали. Хенсло сказал, что лучше попробовать с южной стороны, потому что там светлее и больше свободного места. Тогда мой отец, до сих пор только наблюдавший, зашел с северной стороны, опустился на колени, ощупал плиту возле щели, поднялся, отряхнулся и обратился к настоятелю:

«Я прошу прощения, господин настоятель, но мне кажется, ежели мистер Палмер попробует сдвинуть эту плиту, она отойдет легче других. Как по мне, один из работников может поддеть ее ломом вот через эту щель».

«Ага! Благодарю вас, Уорби, – ответил настоятель. – Весьма дельное предложение. Палмер, скажите своему человеку, чтобы так и поступил».

Работник подошел, засунул лом внутрь и навалился на него, и как раз в тот миг, когда они все склонились над надгробием, а мы, мальчишки, дальше некуда вытянули шеи за край трифория, с западной части хоров донесся оглушительный грохот, словно с лестницы обрушился штабель тяжелых досок. Ну, что тут началось, за минуту не расскажешь. Само собой, поднялась страшная суматоха. Я услышал, как выпала плита, лом полетел на пол, а настоятель воскликнул: «Боже праведный!»

Когда я снова посмотрел вниз, оказалось, что настоятель распростерся на полу, работники улепетывают прочь от хоров, Хенсло спешит на помощь настоятелю, Палмер пытается остановить работников (так он говорил впоследствии), а отец мой сидит на алтарной ступени, спрятав лицо в ладони. Настоятель был страшно рассержен.

«Хенсло, прошу вас впредь смотреть, куда вы идете, – произнес он. – Ну упала досочка – и ладно, а вы все бросились наутек».

Хенсло попытался объяснить, что он просто стоял у другого края надгробия, но это не помогло.

Тут вернулся Палмер и доложил, что найти источник грохота не удалось и ничего вроде бы не падало, а когда настоятель закончил себя ощупывать, все столпились вокруг – все, кроме моего отца, который остался сидеть на месте; кто-то зажег свечу, и собравшиеся заглянули в могилу.

«Ничего, – заявил настоятель. – Что я вам говорил? Погодите! Там что-то есть. Что это? Обрывок нотной бумаги и какой-то драный лоскут – похоже, от платья. И то и другое – явно нынешних времен и никакого интереса не представляют. Надеюсь, что в следующий раз вы не станете пренебрегать советами образованного человека». В общем, он сказал что-то в таком роде, а потом удалился, слегка прихрамывая, через северный вход и напоследок прикрикнул на Палмера за то, что по его вине дверь открыта настежь.

Палмер бросил в ответ: «Прошу прощения, сэр» – и пожал плечами, а Хенсло заметил: «Мне кажется, господин настоятель ошибается. Я точно прикрыл за собой дверь. Он просто слегка расстроен».

Тут Палмер вдруг очнулся и спросил: «Минуточку, а где Уорби?» Увидев, что отец сидит на ступеньке, все подошли к нему. Он, похоже, уже немного пришел в себя и теперь вытирал лоб. С помощью Палмера он поднялся на ноги, чему я очень обрадовался.

Мне с моего места было почти не слышно, о чем они говорят, но отец указал на северную дверь в боковом нефе, отчего Палмер и Хенсло сильно удивились и перепугались. Вскоре отец и Хенсло вышли наружу, остальные же со всей мыслимой поспешностью водрузили плиту на место и закрепили цементом. А когда часы пробили полдень и собор снова открыли, мы с Эвансом потихоньку выбрались и разбежались по домам.

Мне страшно хотелось узнать, что так перепугало моего бедного отца; вернувшись домой, я обнаружил, что он сидит в кресле и прихлебывает из бокала, встревоженная мама стоит над ним, – и тут я не выдержал и во всем признался. Но отец почему-то не стал меня наказывать и даже не рассердился.

«А, так ты был там, да? И как, видел это?»

«Я все видел, отец, – ответил я, – кроме того, отчего раздался шум».

«Так ты видел, что сбило настоятеля с ног? – спросил он. – Что вырвалось из надгробья? Не видел? Ну и слава богу».

«Почему? Что это было, отец?» – спросил я.

«Да полно, ты наверняка все видел, – ответил он. – Или не видел? Тварь, похожая на человека, только сплошь поросшая волосами, с двумя огромными глазами?»

Мне тогда больше ничего не удалось у него выведать, а позже он, судя по всему, застыдился собственного страха и, если я поднимал эту тему, тут же меня обрывал. Однако много лет спустя, когда я уже вырос и повзрослел, мы время от времени обсуждали эту историю, и отец всегда повторял одно и то же:

«Оно было черное. Все волосатое, двуногое, с горящими глазами».

Вот вам история этого надгробия, мистер Лейк; посетителям мы ее не рассказываем, и я вас очень прошу ни с кем ею не делиться, пока я не покину сей мир. Уверен, что и мистер Эванс, ежели вы к нему подступитесь, попросит вас о том же.

Так все и вышло. Но с тех пор минуло уже двадцать лет, Уорби и Эванс давно в могиле; именно поэтому мистер Лейк со спокойной душой передал мне свои заметки, сделанные в 1890 году. К ним он приложил зарисовку надгробия и копию короткой надписи на металлическом кресте, который поставили с северной стороны по центру, – оплатил это доктор Лайалл. Это цитата из Вульгаты, из 34-й главы Книги пророка Исайи, и в ней всего три слова: «IBI CUBAVIT LAMIA»[61].

История исчезновения и появления

Письма, публикуемые ниже, прислал мне недавно человек, который знает, что я интересуюсь историями о призраках. В том, что это подлинные письма, нет сомнений. Бумага, чернила и внешний вид не позволяют усомниться во времени их написания.

Неясна лишь личность их автора. Подписывается он инициалами, а поскольку конверты не сохранились, фамилия адресата, – судя по всему, женатого брата отправителя, – равно как и его собственная, неизвестны. Полагаю, этих предварительных пояснений довольно, благо в первом письме сообщается все, что читатель ожидает узнать.

ПИСЬМО 1

Грейт-Крисхолл, 22 декабря 1837 года

Дорогой Роберт!

С огромным сожалением сообщаю, что по причине, печальной для нас обоих, лишаюсь праздничных радостей и не смогу встретить Рождество в вашем семейном кругу, но ты согласишься, что иного выхода нет. Несколько часов назад я получил письмо от миссис Хант из Б., в котором она пишет о внезапном и загадочном исчезновении нашего дяди Генри и умоляет меня приехать как можно скорее и присоединиться к поискам. Хотя я видел дядю считаное количество раз (полагаю, ты тоже), разумеется, такой просьбой пренебречь нельзя, так что я отправляюсь в Б. дневным почтовым дилижансом и буду там ближе к ночи. Остановлюсь не в пасторском доме, а в гостинице «Королевская голова», куда ты можешь адресовать корреспонденцию. Прилагаю чек на небольшую сумму – порадуй младших членов семьи от меня. Буду писать тебе о происходящем ежедневно (если задержусь в Б. долее суток). Если же все прояснится быстро и я буду успевать к вам на Рождество, то непременно приеду. В моем распоряжении всего несколько минут. Передавай всем сердечные поздравления и скажи, что я искренне опечален.

Твой любящий брат,

У. Р.

ПИСЬМО 2

«Королевская голова», 23 декабря 1837 года

Дорогой Роберт!

Начну с того, что о дяде Г. так и нет известий. Полагаю, придется оставить идею (но не надежду) поспеть к Рождеству. Однако душой я буду с вами и желаю прекрасного празднества. Пусть мои племянники и племянницы не тратят ни единой гинеи на подарки мне.

С тех пор как приехал, непрестанно корю себя за то, что отнесся к исчезновению дяди недостаточно серьезно. Судя по разговорам в округе, надежда найти его живым крайне слаба, однако отнял ли его у нас несчастный случай или чей-то злой умысел, сказать не берусь. Факты таковы. В пятницу, 19-го, около пяти часов, он, по обыкновению, отправился в церковь на вечернюю службу. Сразу после ее окончания приходской служка передал дяде некое сообщение, и тот отправился проведать больного в домик за городом, докуда идти добрых две мили. Около половины седьмого дядя отправился в обратный путь. Это последнее, что о нем известно. Местные жители крайне опечалены его исчезновением. Как ты знаешь, он прожил здесь много лет, и, хотя мы оба помним, что добродушием он не отличался и по натуре был довольно придирчив, однако, по-видимому, совершал немало благих дел, не жалея сил.

Бедная миссис Хант, которая служила у него экономкой с тех пор, как покинула Вудли, весьма подавлена; для нее все это сродни концу света. Хорошо, что я не пожелал остановиться в пасторском доме и отклонил несколько любезных предложений о постое, а предпочел ни от кого не зависеть и со всем удобством расположился в гостинице.

Ты, конечно, захочешь узнать, что было предпринято по части расследования обстоятельств случившегося и розысков. Во-первых, расспросы в доме, от которых ничего не ожидалось и которые, коротко говоря, ничего не прояснили. Вслед за предшественниками я спросил миссис Хант, не проявлялись ли у хозяина тревожные симптомы, которые могли привести, например, к апоплексическому удару или обострению имевшегося недуга, и не было ли у него прежде причин опасаться чего-либо подобного. И миссис Хант, и дядин врач уверены, что нет. Дядя чувствовал себя как обычно. Во-вторых, естественно, прошли с бреднем все пруды и речки, а также прочесали поля, где он ходил в последнее время. Безрезультатно. Я лично поговорил с приходским служкой, но что более важно – побывал в доме больного, которого навещал дядя.

Нет никаких оснований подозревать семейство в злом умысле. Единственный мужчина в доме прикован к постели и очень слаб, жена и дети, разумеется, не смогли бы сами совершить ничего дурного, и нет ни малейшей вероятности, что они, действуя сообща или в одиночку, обманом завлекли к себе дядю Г., чтобы тот подвергся нападению на обратном пути. Их уже допрашивали несколько раз, но хозяйка дома рассказала мне все еще раз. Святой отец выглядел как всегда; у больного пробыл недолго. «Мой-то молится не так чтобы складно, да только если б мы все это умели, чем бы священники кормились?» – добавила хозяйка. Перед уходом дядя оставил денег, а потом один из ребятишек видел, как он поднимается по ступенькам ограды, за которой начинается соседнее поле. Был он в обычной сутане с воротником из двух белых лент (полагаю, кроме него, их никто уже не носит, по крайней мере в этой местности).

Почему я излагаю все столь подробно? Видишь ли, деловых бумаг я с собой не привез и заняться мне решительно нечем, к тому же это помогает прояснить мысли и заметить то, что осталось без внимания прежде. Посему я продолжу записывать все, что происходит, вплоть до разговоров. Можешь читать только то, что пожелаешь, но прошу, сохрани письма. Есть еще одна, неявная причина для столь детальных отчетов.

Ты, разумеется, спросишь, обошел ли я сам поля вокруг того дома. Как уже было сказано, кое-что (и немало) сделали мои предшественники, но я намереваюсь сходить туда завтра. На Боу-стрит обо всем сообщили, оттуда пришлют людей вечерним дилижансом, однако едва ли они обнаружат что-то существенное. Снега нет, а он бы нам очень помог. В полях еще густая трава. Конечно, я был qui vive[62] и старался приметить хоть какие-то следы по пути туда и обратно, но сгустился туман, а я не был готов бродить по незнакомым местам, особенно вечером, когда кусты похожи на человеческие силуэты, а мычание коровы вдалеке кажется трубным гласом, возвещающим гибель мира. Уверяю тебя, если бы из рощицы вдоль дороги выступил дядя Генри с собственной головой под мышкой, мне бы вряд ли сделалось неуютнее. По правде говоря, я даже ожидал чего-то подобного. Но придется отложить перо на некоторое время: пришел мистер Лукас, курат.

Позже. Мистер Лукас пробыл недолго. Из него мало что удалось выудить, кроме приличествующих случаю выражений сочувствия. Очевидно, он полностью расстался с мыслью, что пастор жив, и сожалеет об этом, насколько может. Похоже, дядя Генри вряд ли вызывал сильную привязанность и у менее скупого на чувства человека, чем мистер Лукас.

Кроме курата, ко мне приходил местный Бонифейс – хозяин «Королевской головы», дабы убедиться, что у меня есть все необходимое. Персонаж, поистине достойный пера Боза.

– Что ж, сэр. Полагаю, следует смиренно принять этот удар судьбы, как говаривала моя бедняжка-жена, – начал он скорбно и торжественно. – Насколько я понимаю, до сих пор не найдено ни единого волоска нашего уважаемого главы прихода, хотя он ничуть и не был космат, как некоторые, о ком сказано в Писании.

Я как можно вежливее согласился, но, не удержавшись, добавил, мол, я слышал, что временами с пастором было трудно ладить. Мистер Боумен внимательно посмотрел на меня и выдал пылкую тираду, в которой не было и следа прежней скорби:

– Если вспомнить, в каких выражениях сей господин обратился ко мне в этой самой комнате по такому пустячному поводу, как бочонок пива… Я говорил ему, что подобное может в любой день приключиться с семейным человеком. Потом оказалось, что он весьма заблуждался. Я в том был уверен, но его слова меня столь потрясли, что я совершенно не нашелся с ответом…

Трактирщик осекся и смущенно поглядел на меня.

– Надо же! Прискорбно, что у вас имелись разногласия, – кратко заметил я. – Полагаю, дяди будет весьма не хватать в приходе?

Мистер Боумен глубоко вздохнул.

– Верно же, дядя! Видите ли, я было запамятовал, что вы родственники. Да и немудрено, вы настолько не похожи на… на него, что даже предположить такое нелепо. Но даже если бы я помнил о вашем родстве, вы, убежден, первым бы поняли, мог ли я смолчать – или, лучше сказать, что я не мог смолчать – о своих соображениях.

Я заверил трактирщика, что все прекрасно понимаю, и собирался продолжить расспросы, но тут его куда-то позвали. Кстати, не думай, что у него есть причины опасаться следствия по делу об исчезновении бедного дяди Генри. Однако ночью он точно глаз не сомкнет, решит, будто я считаю, что таковые причины есть, и ожидаю от него объяснений.

Вынужден закончить письмо, чтобы отправить его с последней почтой.

ПИСЬМО 3

25 декабря 1837 года

Дорогой Роберт!

Странно писать такое послание в Рождество, и тем не менее в нем нет ничего существенного. Или есть – судить тебе. По крайней мере, ничего определенного. Люди с Боу-стрит фактически признаются, что у них нет никаких зацепок. Время и погода сделали следы столь незаметными, что от них мало толку: не обнаружено ничего, принадлежавшего покойному (боюсь, это единственное уместное слово).

Утром мистеру Боумену ожидаемо было не по себе; он спозаранку громогласно (скорее всего, намеренно) разглагольствовал внизу перед полицейскими с Боу-стрит о невосполнимой потере, которую понес городок в лице пастора, и о необходимости заглянуть под каждый камень (эти слова он произнес с большим пафосом), дабы доискаться истины. Подозреваю, он славится своими застольными речами.

За завтраком он мне прислуживал и, передавая кекс, сказал вполголоса:

– Сэр, надеюсь, вы понимаете, что в моем отношении к вашему родственнику нет ни тени недоброжелательства… Можешь идти, Элиза, я сам подам джентльмену все, что нужно. Прошу прощения, сэр, но вы же прекрасно понимаете, что человек не всегда властен над собою, особливо ежели человек этот почитает себя уязвленным выражениями, которые, осмелюсь заметить, не следует употреблять. – Все это время голос трактирщика взвивался, а лицо краснело. – Вовсе нет! Так что, ежели позволите, сэр, я бы хотел кратко объяснить, что тогда явилось камнем преткновения. Бочонок, а точнее будет сказать, жбан пива…

Чувствуя, что пора прервать этот монолог, я заметил, что вряд ли такие подробности нам как-то помогут. Мистер Боумен признал это и продолжил уже спокойнее:

– Что ж, вам лучше знать, сэр, да и правда, как ни крути, та история с бочонком, пожалуй, вряд ли облегчит нашу задачу. Позвольте лишь заверить вас, что, как и вы, я всецело готов протянуть руку помощи в предстоящем предприятии и, как я уже сказал полицейским всего три четверти часа назад, заглянуть под каждый камень, дабы пролить хоть малейший свет на сию прискорбную ситуацию.

И правда, мистер Боумен сопровождал нас в наших поисках и, несомненно, искренне желал услужить, однако сколь-нибудь значительной помощи он, боюсь, не оказал. Видимо, он ожидал, что, прочесывая окрестности, мы наткнемся либо на самого дядю Генри, либо на виновника его исчезновения, а посему то и дело останавливался, смотрел вдаль, прикрыв глаза ладонью, окликал нас и указывал тростью на скот и работников в поле. Кроме того, он обстоятельно беседовал со встречными старухами, строго и сурово их расспрашивал и всякий раз, нагоняя нас, говорил:

– Увы, она не имеет касательства к этой печальной истории. Уж поверьте, сэр, искать тут разгадку – дело пустое, разве что она что-то недоговаривает.

Как и было сказано в самом начале, сколь-нибудь заметного результата мы не добились; люди с Боу-стрит отбыли то ли в Лондон, то ли куда еще.

Вечер я провел в компании торгового агента, смекалистого малого. Он осведомлен о происходящем и, хотя несколько дней странствовал по округе, не заметил никаких подозрительных личностей – бродяг, беглых матросов или цыган. Зато без устали рассказывал о столичном балагане «Панч и Джуди», представление которого посмотрел днем на ярмарке в городке У., и советовал ни в коем случае не пропустить сие зрелище, если балаган доедет сюда, мол, там лучшие Панч и пес Тоби, каких он только видел. Эти собачки – последнее новшество. Сам я видел такую лишь однажды, но вскоре они будут во всех балаганах.

Ты спросишь, зачем я все это пишу? Я вынужден, поскольку с этим связана еще одна нелепая безделица (как ты, конечно, скажешь), которую мое взбудораженное воображение – и, возможно, ничего более – требует изложить на бумаге. То, что я собираюсь поведать, – это всего лишь сон, сэр, самый, надо заметить, странный в моей жизни. Вызван ли он чем-то помимо болтовни торгового агента и исчезновения дяди Генри? Судить, повторюсь, тебе. Я сейчас не вполне способен мыслить хладнокровно и беспристрастно.

Начался он с того, что передо мной будто раздвинули занавес и я очутился в незнакомом месте (то ли в зале, то ли на площади) среди немногочисленных зрителей. Я никого из них не узнал – да и, сказать по правде, не особенно к ним приглядывался. Помню только, что все эти люди не произносили ни слова, а с бледными и серьезными лицами неотрывно смотрели вперед. Там расположился балаган Панча и Джуди. От обычного он отличался, пожалуй, несколько бо́льшими размерами и нарисованными на желто-красном фоне черными фигурками. Сам балаган был погружен в темноту, на сцену же падал довольно яркий свет. Я напряженно ожидал, что вот-вот загудят дудки и раздастся знакомый клич: «Тра-та-та-та!», но вместо этого где-то сзади оглушительно (иного слова не подберу) прозвонил колокол. Маленький занавес взметнулся вверх, и представление началось.

Кажется, когда-то некий автор пытался сделать из сценок Панча театральную трагедию. Так вот, этот спектакль идеально соответствовал его замыслу. В главном персонаже проявилось нечто сатанинское. Он расправлялся со своими жертвами по-разному: одних поджидал в засаде, и его ужасная физиономия (еще и изжелта-бледная), высовывавшаяся из-за кулис, напоминала вампира с отталкивающей картины Фюзели; с другими поначалу вел себя учтиво и подобострастно – особенно с незадачливым чужестранцем, который бормотал: «Шалабала». Впрочем, я не мог разобрать и что говорил сам Панч, лишь каждый раз с содроганием ожидал смертельной развязки. Стук дубинки по головам, который в обычных обстоятельствах меня забавляет, здесь звучал так, будто проламывались черепа; жертвы падали и содрогались в конвульсиях. Младенец же (далее мой рассказ покажется еще более невероятным) определенно был самым настоящим. Ему Панч свернул шею, и предсмертный хрип или писк прозвучал более чем правдоподобно.

С каждым новым преступлением в балагане становилось все темнее. Последняя расправа свершилась почти в полном мраке, так что жертву я не видел и не сразу понял, что все кончено. Какое-то время со сцены доносились тяжелое дыхание и жуткие глухие звуки, после чего Панч вышел вперед, уселся на край помоста, обмахнулся рукой и поглядел на свои туфли, залитые кровью. Затем, свесив голову набок, хихикнул столь злорадно, что зрители в ужасе закрыли ладонями лица, и мне захотелось сделать то же самое. Между тем декорации сменились, и теперь это был не привычный фасад дома, но нечто более претенциозное: рощица на невысоком холме, освещенная очень реалистичной (я бы даже сказал, настоящей) луной. Из-за холма медленно восстала некая фигура, которая вскоре приобрела очертания человека с чем-то странным вокруг головы – чем именно, я не разглядел. Фигура начала ползком подкрадываться к Панчу, сидевшему к ней спиной. Надо заметить, что к этому моменту происходящее напрочь перестало походить на кукольное представление (хотя тогда я этого не осознавал). Да, Панч все еще был Панчем, но, как и другие, сделался в некотором смысле одушевленным созданием, и оба персонажа двигались теперь сами по себе.

Панч, по-прежнему что-то злобно замышлявший, неожиданно насторожился. Резко обернувшись, он, очевидно, заметил того, кто подобрался к нему почти вплотную. В ужасе Панч схватил дубинку и помчался к роще, еле увернувшись от руки преследователя, бросившегося ему наперерез. Меня охватило невыразимое отвращение, когда я более-менее ясно узрел, что за Панчем гонится некто очень рослый, в черном одеянии с белыми лентами и с белесым мешком на голове.

Не знаю, сколько они так бежали, сначала по лесу, потом вниз по холму, то показываясь на миг-другой, то полностью пропадая из виду. Лишь по невнятным звукам было понятно, что погоня продолжается. Наконец откуда-то слева выбежал изможденный Панч и рухнул среди деревьев. Вскоре там же возник преследователь и принялся оглядываться по сторонам. Заприметив неподвижного Панча, он (зрители видели его со спины) сорвал мешок с головы и набросился на жертву. Наступила темнота.

Раздался протяжный, леденящий душу вопль, и, пробудившись, я увидел, что передо мной, прямо напротив изножья моей кровати, на подоконнике восседает (кто бы ты думал?) огромная сова с распростертыми крылами, похожими на рукава савана. Она свирепо зыркнула на меня желтыми глазами и улетела. Раздался все тот же оглушительный звон колокола (ты наверняка скажешь, что церковного, но мне так не кажется), и я окончательно проснулся.

Все это произошло в последние полчаса. Снова заснуть не представлялось возможным, поэтому я встал, оделся потеплее и пишу этот вздор в первые часы Рождества. Не упустил ли я чего-либо? Ах да! Тоби не было, а на балагане значились имена Кидман и Гэллоп, коих торговый агент определенно не называл.

Похоже, мне удастся еще поспать, а посему я запечатаю письмо.

ПИСЬМО 4

26 декабря 1837 года

Дорогой Роберт, все кончено. Тело нашли. Прости, что не известил тебя еще вчера последней почтой, но я был не в состоянии взяться за перо. События, приведшие к разгадке, настолько меня ошеломили, что совсем без сна у меня недостало бы сил принять обстоятельства. Теперь же я могу записать хронику этого Рождества, чудне́е которого не было и, вероятно, уже не будет в моей жизни.

Начиналось все не столь уж серьезно. Мистер Боумен, по-видимому, весело отпраздновал Сочельник и посему склонен был к некоторой придирчивости: по крайней мере, встал он позже обычного, и, судя по разговорам, доносившимся снизу, ему не могли ни в чем угодить ни лакеи, ни горничные. Последние явно были доведены до слез. Самому мистеру Боумену, видимо, тоже не удалось сохранить самообладание, подобающее джентльмену. Во всяком случае, когда я спустился, он упавшим голосом поздравил меня с Рождеством; изволив же почтить нас своим присутствием за завтраком, тоже был отнюдь не радостен, а почти байронически мрачен.

– Не знаю, согласитесь ли вы со мной, сэр, – начал он. – Но с каждым Рождеством мир становится все печальнее. Да вот и пример, прямо перед глазами. Элиза, горничная, работает у меня уже пятнадцать лет. Я думал, что могу всецело ей доверять. И поди ж ты, именно этим утром, в святейший день года, Рождество, когда звонят колокола и… и все такое… Ладно святое Провиденье печется о нас и не допустило подобного, а то ведь эта девица подала бы, осмелюсь сказать, сыр вам на завтрак. – Заметив, что я собираюсь ответить, трактирщик остановил меня жестом. – Вы, конечно, возразите, мол, мистер Боумен, вы же забрали сыр и заперли его в буфете. Да, действительно, вот ключ, если не тот самый, то похожий по размеру. Все верно, сэр, но каково мне от ее поступка? Да он, без преувеличения, выбил почву у меня из-под ног. Однако, когда я высказал все это Элизе, причем, заметьте, не грубо, просто твердо, что она ответила? «Ай, говорит, да и ладно. Никто ж от этого не помер?» Обидно мне, сэр, что тут еще скажешь. Так обидно, что и думать о том не хочется.

Наступила гнетущая тишина, которую я прервал замечанием, что, мол, да, это поистине нелегко, а затем спросил, в котором часу праздничная служба.

– В одиннадцать, – тяжело вздохнул мистер Боумен. – Ах, от бедного мистера Лукаса не услышишь такой проповеди, как от нашего покойного пастора! Между нами могли быть, да и были, небольшие разногласия, что ж, тем прискорбнее… – Он с трудом сдержался, чтоб не упомянуть злополучный бочонок, и продолжил: – Я так скажу: проповедника лучше, да такого, кто твердо отстаивает свою правоту или то, что он считает таковой… впрочем, не о том речь… лично мне слушать не доводилось. Спросите, красноречивым ли он был оратором, и я отвечу: «Вы в большем праве о том судить, ведь он ваш дядя». Или: «Держал ли он в узде свою паству?» И вот мой ответ: «Это как посмотреть». Но, как я уже сказал… Да, Элиза, голубушка, иду!.. В одиннадцать часов, сэр, и спросите, где у них скамья для постояльцев «Королевской головы».

Полагаю, Элиза все это время стояла за дверью, и учту это, когда буду давать чаевые.

Следующая странность случилась во время службы. Мистеру Лукасу предстояла нелегкая задача: выразить в проповеди подобающий дух празднества одновременно с беспокойством и сожалением, которые, что бы там ни говорил мистер Боумен, явно преобладали. Не думаю, что курату это удалось. Мне было не по себе. На гимне орган дважды взвыл (как это бывает, когда не идет воздух), а большой колокол во время проповеди поминутно дребезжал – очевидно, по вине звонарей. Служка послал на колокольню человека, но это не спасло положения. К моей радости, служба вскоре закончилась. До нее тоже произошла некоторая странность. Я пришел довольно рано и увидел, как двое работников возвращают похоронные дроги под звонницу. Судя по разговору, их по ошибке выставил наружу некто, кого в тот момент в церкви не было. И при мне же служка сворачивал бархатный погребальный покров, траченный молью, – весьма непривычно видеть такое в Рождество.

Вскоре я пообедал и, поскольку выходить не хотелось, сел возле камина в гостиной с последним выпуском «Пиквикского клуба», который приберегал несколько дней. Думал, что с ним-то уж наверняка не задремлю, но получилось в точности как с нашим приятелем Смитом. Около половины третьего меня пробудили пронзительный свист, громкий смех и голоса на рыночной площади. Вне сомнений, то приехал балаган «Джуди и Панч», представление которого торговый агент видел в У. Я был и рад, и не рад, поскольку явственно вспомнил свой неприятный сон, однако все же вознамерился увидеть представление и послал Элизу к артистам с кроной и просьбой, если возможно, развернуть будку к моему окну.

Постановка была новой и очень смешной. Надо ли говорить, что владельцами балагана значились итальянцы: Фореста и Кальпиджи. Был и Тоби, как обещалось. На площади собрались все жители Б., но обзору ничто не мешало, поскольку я сидел у большого окна на втором этаже, не далее чем в десяти ярдах от подмостков.

Церковные часы пробили без четверти три, и спектакль начался. Определенно очень хороший. К счастью, отвращение, внушенное мне сном к побоям, которые Панч учинял незадачливым визитерам, оказалось преходящим. Я смеялся над кончиной Водовоза, Чужестранца, Бидла и даже младенца. Единственным недостатком было то, что Тоби завывал невпопад. Полагаю, его что-то беспокоило, причем весьма существенное, поскольку в какой-то момент (не помню, в какой именно) он издал особо горестный вопль, соскочил с помоста и стремглав бросился через площадь в переулок. Замешательство на сцене продолжалось недолго: очевидно, актеры решили, что не стоит догонять пса, а он вернется вечером сам.

Представление продолжилось. Панч исправно разобрался с Джуди и гостями, а затем подошло время возвести виселицу и разыграть выдающуюся сцену с мистером Кетчем. Тогда-то и случилось происшествие, суть которого я пока не могу постичь до конца. Ты присутствовал при казнях, соответственно, знаешь, как выглядит преступник с мешком на голове. Наверняка тебе тоже совсем не хочется вызывать этот образ в памяти, и я с большой неохотой напоминаю тебе о нем. Такую-то голову, скрытую мешком, я и узрел со своего высокого места в глубине сцены. Прочая публика поначалу не могла ее видеть. Я ожидал, что голова вот-вот покажется всем, однако вместо нее медленно появилось лицо, искаженное невообразимым ужасом, и тут же снова исчезло. Казалось, человека, кем бы он ни был, силком подтаскивают к миниатюрной виселице со связанными за спиной руками. Позади него виднелась лишь чья-то голова в колпаке. Затем раздался вопль, и балаган с грохотом обрушился. Сначала все увидели под обломками дрыгающиеся ноги, а потом две фигуры (сам я углядел лишь одну), которые пронеслись через площадь и скрылись в переулке, ведущем к полям.

Разумеется, все, включая меня, бросились в погоню. Но скорость была убийственной, и те, кто бежал впереди, остановились в буквальном смысле слова в шаге от гибели. Одного из преследуемых же она настигла в меловом карьере. Он не заметил обрыва и свернул себе шею. Начались поиски второго беглеца, однако я в конце концов высказал сомнение в том, что он вообще покинул площадь. Поначалу все возражали, но потом решили осмотреть место, и оказалось, что он насмерть задавлен обломками балагана.

В том же карьере обнаружили тело бедного дяди Генри с мешком на голове и страшно исполосованной шеей. Уголок мешка, торчавший из-под земли, привлек чье-то внимание. Мне не хватит духу описывать подробности.

Забыл сказать, что настоящие фамилии тех двоих – Кидман и Гэллоп. Я, без сомнения, слышал их раньше, однако здесь они никому не известны.

Приеду сразу, как только смогу, после похорон и при встрече расскажу все, что я думаю о произошедшем.

Два врача

По моему опыту, меж страниц старых книг зачастую случается находить документы, однако сколь-нибудь интересными они оказываются крайне редко. И все же такое бывает, так что никогда не следует уничтожать их не глядя. До войны я имел обыкновение покупать старые конторские книги на хорошей бумаге и с большим количеством неисписанных листов, которые можно употребить для собственных заметок и сочинений. Один такой гроссбух я приобрел задешево в 1911 году. Замочек на нем был плотно закрыт, а переплет за долгие годы покоробился от пачки вложенных внутрь бумаг. Три четверти из них утратили всякое значение для человечества, одна же подшивка по-прежнему представляла интерес. Заголовок «Самый странный случай в моей практике», а также инициалы и адрес в Грейз-Инне указывали на несомненную принадлежность адвокату, содержимое же состояло исключительно из материалов некоего судебного дела и показаний возможных свидетелей. На страницах этого досье не появляются ни сторона защиты, ни обвиняемый, однако даже в неполном виде оно воссоздает загадочную историю, в которой не обошлось без участия сверхъестественных сил. Однако судить о том читателю лучше самостоятельно.

Ниже я излагаю свое видение событий и представляю фон, на котором они разворачивались.

Место действия: Излингтон, 1718 год, месяц июнь, то есть сельская местность в приятное время года. Как-то днем доктор Эйбелл прогуливался по саду в ожидании, когда ему подадут лошадь и он сможет отправиться к пациентам.

Его уединение нарушил доверенный слуга Люк Дженнетт, состоявший при нем уже двадцать лет.

– Я сказал, что желаю с ним поговорить и займет это не более четверти часа. Вот он и велел мне пройти в кабинет – в комнату с выходом в сад и на дорожку, по которой он прохаживался. Он зашел следом и сел. Я сообщил ему, что супротив своей воли должен искать себе новое место. Доктор спросил, в чем причина, ведь я так долго у него служу. Я сказал, что он окажет мне великую услугу, если простит меня (по всей видимости, то была общепринятая форма вежливости в 1718 году), потому как я такой человек, которому нравится, когда вокруг все ладно. Помнится, он ответил, что ему тоже, но все же хотел бы знать, почему мои намерения так изменились после стольких лет, и добавил: «Если оставишь службу, то ни единым словом не будешь упомянут в завещании». Я заметил, что предполагал такой поворот дела.

Тогда доктор говорит, мол, изложи свою жалобу, и я охотно все улажу, если это в моих силах.

Пришлось без утайки рассказать и про свидетельство в суде, и про палку для взбивания перины в провизорской, и что дом, где такое творится, мне не подходит. Доктор хмуро глянул на меня, сказал, что я болван и что расчет получу утром. Тем временем лошадь подали, и он отбыл. Я заночевал в доме сестриного мужа возле Баттл-Бридж, а спозаранку вновь явился к хозяину, который отчитал меня за то, что ночью меня не было на месте, и удержал крону из жалованья.

После этого я некоторое время служил в разных местах, но бывшего хозяина не видел до того, как нанялся к доктору Куинну из Доддз-холла в Излингтоне.

В рассказе слуги есть непонятное место, где говорится про показания, данные ранее, и про палку для взбивания перины. Однако протокол среди документов отсутствует. Боюсь, его изъяли, чтобы прояснить странность содержавшихся в нем сведений, и не вернули. О характере этой истории можно будет судить позже, пока же нет никакого ключа к разгадке.

Далее слово предоставляется излингтонскому приходскому священнику Джонатану Пратту. Он сообщает подробности относительно общественного положения и репутации докторов Эйбелла и Куинна, поскольку оба жили и практиковали в его приходе.

– От врача не требуется регулярно посещать утренние и вечерние службы, а также проповеди по средам, но должен сказать, что по мере возможности оба господина прилежно исполняли свой долг прихожан Англиканской церкви. В то же время (если желаете знать мое мнение), между ними можно, выражаясь ученым языком, distinguo[63]. Доктор Э. постоянно меня озадачивал, тогда как доктор К. виделся мне искренне верующим христианином, не углублявшимся в догматы вероучения и жившим сообразно своим знаниям об окружающем мире. Его коллега же занимал свой ум вопросами, на которые, по замыслу Божию, как я его понимаю, нам, смертным, знать ответы не дано. Например, о том, какое место в цепи бытия занимают ныне существа, которые, как полагает кое-кто, не устояли, когда мятежные ангелы были повержены, но и не были низринуты вместе с ними в адскую бездну.

Разумеется, первым делом я поинтересовался, на чем основано предположение, что подобные создания вообще существуют, поскольку, как известно, они никак не упоминаются в Священном Писании. Оказалось (полагаю, следует привести эту часть нашего разговора полностью, поскольку она имеет прямое отношение к делу), он опирался на свидетельства, подобные рассказу блаженного Иеронима о сатире, говорившем со святым Антонием, а также считал, что на это указывают некоторые места в Священном Писании.

«К тому же веры в это придерживаются все, кто проводит дни и ночи под открытым небом, – добавил доктор. – И, если бы вы разъезжали в ночи по проселочным дорогам с тем же постоянством, что и я, эта теория не удивила бы вас столь сильно».

«Очевидно, – заметил я, – вы вслед за Джоном Мильтоном считаете, что

Вкруг нас блуждают легионы духов,

Незримых ни во сне, ни наяву».

«Не знаю, почему Мильтон берет на себя смелость утверждать, что они „незримы“, – отозвался доктор. – Разве только потому, что когда он это писал, то был уже слеп. В остальном, да, полагаю, все так».

«Что ж, не столь часто, но все же порой меня вызывают к прихожанам в довольно поздний час, и за все годы жизни в Излингтоне я не припомню ни одной встречи с сатиром на темной улочке. Ежели вам повезло больше, то, уверен, в Королевском обществе будут рады о том узнать».

Эта шуточная беседа запомнились мне потому, что доктор Э. чрезвычайно оскорбился и в гневе покинул комнату, бормоча: мол, эти отставшие от жизни святоши не видят дальше молитвенника или пинты вина.

И это не единственный раз, когда наш разговор принял столь занимательный оборот. Однажды вечером он навестил меня и поначалу был в бодром и веселом расположении духа, но после, сидя и покуривая у камина, погрузился в раздумья, и, желая его развлечь, я безо всякого умысла поинтересовался, не было ли у него в последнее время встреч с его необычными приятелями. Мой вопрос тотчас пробудил его от задумчивости, он глянул на меня ошалело и с испугом произнес:

«А вы приходили? С кем? Я вас там не видел».

И добавил уже более обыденным тоном:

«О каких встречах вы толкуете? Я, должно быть, задремал».

Я пояснил, что имею в виду фавнов и кентавров из темного переулка, а не шабаш ведьм, но доктор, похоже, истолковал мои слова по-своему.

«Что ж, не могу повиниться ни в том ни в другом, а вы, я вижу, настроены скептичнее, чем велит ваш сан. О тех же, кто бродит по ночам, спросите лучше мою экономку, которая в детстве жила на самой окраине».

«А еще древних старушек из богадельни да малых детей из приюта, – подхватил я. – На вашем месте я бы послал к вашему коллеге Куинну за пилюлями для просветления ума».

«Проклятый Куинн! Ни слова о нем больше! – заявляет доктор. – Четырех лучших пациентов переманил у меня в этом месяце. А все этот чертов Дженнетт, что прежде состоял при мне, а теперь при нем. Язык без костей. Пригвоздить бы его к позорному столбу, и поделом».

С позволения сказать, это был единственный раз, когда он выказал обиду на доктора Куинна и Дженнетта, и я, как и подобает лицу духовному, изо всех сил постарался переубедить его на их счет. Однако нельзя отрицать, что некоторые респектабельные семейства в приходе дали ему от ворот поворот без объяснения причин. В итоге он сказал, что в Излингтоне вполне преуспевает, но может благополучно жить где угодно, а на доктора Куинна зла не держит. Я пытаюсь припомнить, какие из моих слов натолкнули его на последующие рассуждения. Кажется, я упомянул, что мой брат в Ост-Индии наблюдал, как фокусник при дворе раджи Майсура жонглировал предметами.

«А было бы весьма удобно, если бы по некоему договору человек получил способность приводить в движение неодушевленные предметы», – заявил доктор Эйбелл.

«Как если бы секира обратилась против того, кто ее поднял? Вы нечто подобное имеете в виду?»

«Не думаю, что у меня на уме было именно это, но вот бы, к примеру, заставить книгу соскочить с полки и даже открыться в нужном месте».

Сидя у огня (вечер выдался холодным), доктор простер к нему руку, и тотчас каминные принадлежности – по крайней мере кочерга – с грохотом упали в его сторону, а что он при этом произнес, я не расслышал. Я же ответил, что, по моему представлению, подобный договор, как он выразился, непременно содержал бы условия, цена которых была бы слишком высока для христианина.

«Не сомневаюсь, – согласился он, – однако такого рода сделки могут выглядеть чрезвычайно привлекательно и заманчиво. И все же вы бы такое не одобрили, святой отец?»

«Нет, полагаю, что нет».

Вот и все, что мне известно об умонастроении доктора Эйбелла и отношениях между этими двумя господами. Доктор Куинн, как я уже говорил, был простым, честным человеком, к которому я бы обратился да, собственно, и обращался за советами по деловым вопросам. Вот только он страдал от тягостных фантазий, и в последнее время все чаще. Наконец дурные сны измучили его до предела, и, не в силах долее держать все в себе, он поведал о них знакомым, в том числе и мне. Как-то раз я ужинал у него, и ему явно не хотелось отпускать меня в обычный час.

«Если вы уйдете, мне ничего не останется, кроме как лечь спать, и тогда я вновь увижу куколку бабочки».

«Не худшее видение», – заметил я.

«Мне так не кажется», – ответил он и встрепенулся, будто прогоняя какую-то непрошеную мысль.

«Я лишь хотел сказать, что куколка бабочки вполне безобидна», – пояснил я.

«Эта – нет, – ответил он. – Даже вспоминать не желаю».

Однако ему так не хотелось лишиться моего общества, что в ответ на уговоры он признался: с недавних пор сновидение повторяется и иногда даже не единожды за ночь. Начиналось все с того, что он якобы просыпался, движимый какой-то неодолимой тягой встать и выйти из дому. Соответственно, он одевался и шел к калитке. Там стояла лопата, которой следовало копать в освещенном (происходило это всегда в полнолуние) прогале среди кустов. Спустя некоторое время он натыкался на некий светлый покров из холста или сукна, который требовалось очистить от земли руками. В итоге всякий раз обнаруживалось то же самое: нечто размером с человека, напоминавшее куколку бабочки, и пелены этой куколки с одной стороны готовы были вот-вот развернуться.

Доктор с огромной радостью бросил бы это занятие и убежал в дом, однако не мог столь легко уклониться от неизбежного. Итак, слишком хорошо зная, что его ждет, он продолжал со стоном раcпеленывать то, что скрывала эта ткань или оболочка, покуда наконец не показывалась голова, обтянутая гладкой розовой кожицей. Существо внутри начинало шевелиться, кожа лопалась, и взору доктора представало лицо покойника, в котором он угадывал себя. Рассказ этот взволновал его так сильно, что я из сострадания просидел у него почти всю ночь, беседуя на всевозможные отвлеченные темы. Еще доктор упомянул, что в момент пробуждения после этих снов ему трудно дышать.

Далее снова приводится выдержка из пространного монолога Люка Дженнетта.

– Я никогда не судачил о моем хозяине, докторе Эйбелле, ни с кем в округе. Вот в другом доме, помню, у нас, у слуг, зашел разговор о палке для взбивания перины, но истинная правда, не говорил я, что мы с доктором Эйбеллом как-то связаны с этим делом. Да и в саму эту историю никто не верил, так что даже обидно, вот я и решил помалкивать. А когда снова нанялся в услужение в Излингтоне, доктор Эйбелл все еще жил там, хотя поговаривали, что он покинул приход. И я понял, что мне надлежит поостеречься, ведь я и правда не на шутку боялся прежнего хозяина и, уж конечно, о нем не злословил. Мой новый хозяин, доктор Куинн, был господином крайне честным и порядочным, а вовсе не из тех, кто горазд на подобные проделки. Уверен, он не сделал и не сказал ничегошеньки такого, отчего хоть один пациент перешел от доктора Эйбелла к нему. Нет-нет, он и лечить-то таких брался, только если был уверен, что они скорее пошлют за врачом в город, чем вернутся к прежнему лекарю.

Полагаю, есть свидетельства того, что доктор Эйбелл захаживал в дом моего хозяина. Новая горничная из Хартфордшира как-то спросила у меня, что за джентльмен искал хозяина, то бишь доктора Куинна, и был чрезвычайно разочарован, не застав его дома. По ее словам, визитер, кем бы он ни был, прекрасно знал расположение комнат, поскольку спешно проследовал в кабинет, а затем в провизорскую и спальню. Я выспросил у нее, каков он из себя, и, по ее словам, выходил точь-в-точь доктор Эйбелл. Она же добавила, что уже видала этого джентльмена в церкви и кто-то ей сказал, что он врач.

Сразу после этого визита у хозяина начались ночные кошмары, и он жаловался мне и остальным на скверную подушку и простыни. Говорил, что надо купить другие, получше, и что он сам этим займется. В один из дней он принес домой набор постельного белья, по его словам, наивысшего качества. Про то же, где он его купил, мы тогда не знали, только видели вышитый герб с венцом и птицею. Горничные сказали, что редко когда встретишь столь изысканное белье, а хозяин наутро похвалился, что лучше постели у него не бывало и спал он крепко и спокойно. А подушки пуховые – первосортные, мягкие, словно облачко. Да я и сам, когда приходил будить его по утрам, не единожды замечал, что голова его почти полностью утопала в подушке.

С доктором Эйбеллом я после возвращения в Излингтон не общался; лишь однажды, встретив меня на улице, он поинтересовался, не ищу ли я снова места, на что я ответил, что всецело доволен нынешним, а он усмехнулся – дескать, малый я переменчивый и он не удивится, если вскоре мне снова будет негде голову приклонить. Так и случилось.

Далее продолжаются показания пастора Пратта.

– Шестнадцатого числа меня разбудили на рассвете (около пяти утра), известив, что доктор Куинн то ли скончался, то ли при смерти. Пока я добирался до него, у меня не осталось сомнений в том, которое из предположений верно. Все слуги, кроме того, кто меня впустил, сгрудились вокруг постели хозяина, но никто к нему не прикасался. Доктор Куинн лежал навзничь, вытянувшись посреди кровати, как усопший, приготовленный к погребению. Даже руки, кажется, были сложены на груди. Только лицо почему-то полностью скрывали края подушки. Я тотчас кинулся их раздвигать, укоряя присутствующих, в первую очередь камердинера, за то, что они не поспешили на помощь хозяину. Однако камердинер лишь молча взглянул на меня и покачал головой, очевидно, будучи столь же уверенным, что перед нами хладное тело.

Действительно, любому, имеющему мало-мальский жизненный опыт, было ясно, что доктор скончался не от чего иного, как от удушья. Однако представлялось невообразимым, что человек мог умереть из-за сомкнувшихся на его лице краев подушки. Почему, почувствовав некий гнет, он просто не сдвинул ее? На простыне же, аккуратно подоткнутой, не было ни единой складки. Итак, следовало найти врача. Я озаботился этим вопросом еще на выходе из дома и послал нарочного, принесшего мне печальную весть, за доктором Эйбеллом, но оказалось, что тот в отъезде. Призвали хирурга, жившего по соседству, однако без вскрытия он не мог сказать ничего сверх того, что уже было известно.

Что же до проникновения в комнату со злым умыслом (таковую возможность следовало установить первым делом), то засов был вырван из двери, а часть дверного косяка с силой раскурочена; многочисленные свидетели, в том числе и кузнец, подтвердили, что дверь пришлось взломать за несколько минут до моего прихода. Более того, спальня находилась на верхнем этаже, где к окну просто так не подступишься, да и следов проникновения, будь то царапины на подоконнике или отпечатки ног на земле, не обнаружилось.

К протоколу вскрытия, разумеется, приобщены показания хирурга, но цитировать их здесь нет нужды, поскольку в них лишь констатируется хорошее состояние основных органов и степень свернутости крови в различных участках тела. Вердикт был следующим: «Скончался по воле Божией».

Среди прочих бумаг в подшивке нашлась еще одна, которая, как мне сперва показалось, попала туда по ошибке. Однако я внимательно изучил ее текст, и, полагаю, теперь понятно, почему она очутилась в папке.

В ней говорится, что в миддлсекском парке (не сохранившемся до сей поры) осквернили склеп одного из знатных семейств, которое я называть не буду. Причем речь идет не об обычном похитителе трупов. По всей видимости, склеп разграбили. Ужасные подробности описаны без прикрас, так что приводить я их не стану. В связи с этим делом суровое наказание понес торговец краденым из Северного Лондона.

«Предостережение любопытным» и другие рассказы о привидениях

БЛАГОДАРНОСТИ

Первый из этих рассказов был написан для библиотеки Кукольного дома королевы и напечатан в книге, которая там хранится; я искренне признателен за любезное разрешение ее величества перепечатать рассказ в данном томе.

Я также благодарю за подобные разрешения издателей «Атлантик мансли», «Эмпайр ревью», «Лондон меркури» и «Итон кроник».

М. Р. Джеймс Сентябрь 1925 года

Кукольный дом с привидениями

– Полагаю, к вам частенько попадают такие вещицы? – спросил мистер Диллет, указывая тростью на предмет, описание которого будет приведено в должное время.

Его предположение было откровенно надуманным – и он сознавал это. За двадцать лет, проведенных в поисках забытых сокровищ в доброй полудюжине графств, – да что там, за всю свою жизнь – мистер Читтенден, при всем его мастерстве и опыте, и представить себе не мог, что однажды наткнется на нечто подобное. Он сразу расслышал в вопросе собеседника неприкрытую лесть коллекционера.

– Такие вещицы, мистер Диллет? Да этой вещице самое место в музее!

– Ну, вероятно, существуют музеи, готовые принять что угодно.

– Много лет назад я видел один примечательный образчик, правда, он был не так хорош, как этот, – с глубокомысленным видом произнес мистер Читтенден. – Но та вещь едва ли окажется на рынке; мне говорили также, что за океаном есть несколько чудесных экземпляров, относящихся к тому же периоду. Однако я скажу вам напрямик, мистер Диллет: если бы вы сделали мне неограниченный заказ на лучшее, что я могу достать, – а я, как вам известно, в этом кое-что понимаю и забочусь о своей репутации, – так вот, если бы вы сделали мне такой заказ, я не мешкая подвел бы вас к этой вещи и сказал: «Это лучшее, что у меня для вас есть, сэр».

– Браво, браво! – воскликнул мистер Диллет и вместо аплодисментов иронически постучал концом трости о пол магазина. – И сколько вы сдерете за нее с доверчивого американца, а?

– Не в моих правилах обманывать покупателей, американцы они или нет. Видите ли, мистер Диллет, дело обстоит так: если бы я знал о ее происхождении чуть больше…

– Или чуть меньше, – ввернул мистер Диллет.

– Ха-ха-ха! А вы шутник, сэр. Нет, я хотел сказать, что, знай я об этой вещи чуточку больше – хотя любому очевидно, что это изделие высшей пробы, и моим служащим никогда не дозволялось к нему даже притрагиваться, – я назначил бы совсем иную цену.

– И все же – сколько: двадцать пять?

– Умножьте на три, сэр, и вещь ваша. Семьдесят пять – вот мое слово.

– А мое – пятьдесят, – парировал мистер Диллет.

Разумеется, они сошлись где-то посередине – на какой именно сумме, не столь важно; думаю, торг закончился на шестидесяти гинеях. Так или иначе, через полчаса покупку упаковали, а еще через полчаса мистер Диллет приехал за ней на машине и отбыл восвояси. Мистер Читтенден, с чеком в руке, улыбаясь, проводил покупателя до порога, а затем направился в маленькую гостиную, к жене, занятой приготовлением чая, и остановился в дверях.

– Продал, – сообщил он.

– Слава богу! – воскликнула миссис Читтенден, ставя на стол чайник. – Мистеру Диллету, не так ли?

– Да, ему.

– Ну, лучше уж ему, чем кому-то другому.

– О, не знаю. Он вроде бы неплохой малый, дорогая.

– Может, и так, но, по-моему, ему не помешает небольшая встряска.

– Ну это по-твоему, а по-моему, он получил то, чего сам захотел. В любом случае мы от этой заботы избавились и должны быть за это благодарны.

И супруги Читтенден уселись пить чай.

А что же мистер Диллет и его новое приобретение? Что именно он приобрел, нетрудно понять из названия рассказа. Я же постараюсь, насколько это в моих силах, дать представление о его покупке.

Она заняла все заднее сиденье машины, поэтому мистер Диллет вынужден был сесть рядом с водителем. Ехать пришлось медленно: хотя комнаты кукольного дома тщательно проложили изнутри ватой, в них оказалось так много миниатюрных предметов, что следовало избегать тряски. И все десять миль пути мистер Диллет пребывал в тревоге, несмотря на предосторожности, на которых он настоял. Наконец они достигли парадного входа, и на пороге появился Коллинз, дворецкий.

– Вот что, Коллинз, вы должны помочь мне с этой штукой… только очень бережно. Ее нужно извлечь, не наклоняя, понимаете? Там внутри полно малюсеньких предметов, и они по возможности не должны сместиться. Так, куда же мне ее пристроить? – (После непродолжительной паузы.) – Вот что, поставлю-ка я ее в свою комнату, по крайней мере, для начала. На большой стол… да, именно так.

Под непрерывные предостережения хозяина кукольный дом подняли на второй этаж, в просторную комнату мистера Диллета, окна которой выходили на подъездную аллею. Упаковочный холст был снят, передняя стенка вынута, и следующий час или два мистер Диллет занимался тем, что вытаскивал вату и приводил в порядок комнаты.

По завершении этой приятной работы взору мистера Диллета предстал – на большом двухтумбовом столе, в косых лучах закатного солнца, проникавших сквозь три высоких створчатых окна, – кукольный дом в готическом стиле Строберри-Хилл, совершеннее и очаровательнее которого трудно было бы вообразить.

Вместе с часовней, или капеллой, расположенной слева от здания (если смотреть на него со стороны фасада), и конюшней, находившейся справа, дом достигал в длину шести футов. Как я уже говорил, главное строение было выдержано в готическом стиле; иными словами, окна имели вид стрельчатых арок с заостренным верхом, с орнаментом из листьев и флеронов, какой можно увидеть на балдахинах надгробий, встроенных в стены церквей. По углам торчали нескладные башенки, обшитые дугообразными панелями. У часовни имелись шпили и контрфорсы, колокол на башне и витражи в окнах. Когда передняя стена дома вынималась, взгляду открывались четыре больших комнаты – спальня, столовая, гостиная и кухня, – каждая из которых была полностью обставлена сообразно своему назначению.

Внизу двухэтажной конюшни размещались лошади, кареты и грумы, а наверху – часы с колоколом под готическим куполом.

Разумеется, можно было бы посвятить не одну страницу рассказу об убранстве особняка: подсчету сковородок и позолоченных стульев, описанию картин на стенах, ковров, канделябров, кроватей с пологом, скатертей, стеклянной и фаянсовой посуды, столового серебра, – но я передоверяю все это воображению читателей. Скажу лишь, что дом стоял на фундаменте, достаточно высоком, чтобы пустить лестницу к парадной двери и к террасе с балюстрадой, и скрывавшем несколько неглубоких выдвижных ящичков, где хранились аккуратно сложенные вышивные шторы, смена одежды для домочадцев и прочие изделия из ткани, предназначенные для бесконечных обновок самого приятного и увлекательного свойства.

– Вылитый замок Горация Уолпола; наверное, его идеи повлияли на того, кто смастерил этот дом, – задумчиво пробормотал мистер Диллет, в благоговейном экстазе стоя на коленях перед своим приобретением. – Просто чудесно! Да, сегодня определенно мой день. Утром пришли пятьсот фунтов за горку, которая никогда мне не нравилась, а теперь перепало вот это сокровище, причем самое большее за десятую часть цены, которую с меня запросили бы в городе. Так-так! Даже немного боязно: как бы удачу не свела на нет какая-нибудь неприятность. Что ж, в любом случае следует взглянуть на жильцов.

И он разложил перед собой кукол рядком. Здесь читателям опять-таки выпадает возможность дать волю фантазии и самостоятельно представить себе наряды обитателей дома, и некоторые наверняка за нее ухватятся; я же на это не способен.

Тут были джентльмен в синем атласе и леди в парчовом платье; двое детей – мальчик и девочка; кухарка, няня, лакей, работники конюшни, двое форейторов, двое грумов и кучер.

– Кто-нибудь еще? Да, не исключено.

Кроватный полог в спальне был плотно сдвинут с четырех сторон, и мистер Диллет, просунув палец между занавесями, принялся ощупывать постель. И тотчас отдернул руку, так как ему почудилось, будто нечто… не шевельнулось, а скорее странно живым образом прогнулось, когда на него надавили. Затем мистер Диллет раздвинул занавеси, заскользившие вдоль реек, к которым они были прикреплены, и извлек из постели седовласого пожилого джентльмена в длинной льняной ночной сорочке и колпаке и положил рядом с остальными. Теперь все были в сборе.

Близилось время обеда, поэтому мистер Диллет торопливо поместил леди с детьми в гостиную, джентльмена – в столовую, слуг – на кухню и в конюшню, а старика – обратно в постель и удалился в находившуюся по соседству гардеробную, и с этого момента мы его не увидим и не услышим примерно до одиннадцати часов вечера.

Мистер Диллет имел причудливое обыкновение спать в окружении жемчужин своей коллекции. Его кровать стояла в большой комнате, где мы его уже видели, а в удобной смежной комнате размещались ванна, гардероб и все необходимое для совершения туалета. Но кровать с пологом на четырех столбиках, сама являвшаяся ценным сокровищем, располагалась в просторной комнате, в которой он частенько сидел, иногда писал и даже принимал посетителей. И ближе к вечеру он отправился туда, пребывая в настроении как нельзя более благодушном.

Бой часов не мог достигнуть его слуха – ни с лестницы, ни из конюшни, ни с отдаленной церковной колокольни. И все же не подлежит сомнению, что в высшей степени приятный сон мистера Диллета оказался нарушен звоном колокола, пробившего час ночи.

Мистер Диллет был так поражен, что замер, широко раскрыв глаза и затаив дыхание, а затем сел в постели.

Пока не забрезжил рассвет, ему не приходило в голову задаться вопросом, каким образом он смог ясно различить в темноте, что царила в комнате несколькими часами раньше, кукольный дом, стоявший на двухтумбовом столе. А меж тем это было именно так. Казалось, что полная луна ярко освещает фасад большого белокаменного особняка, который находится на расстоянии в четверть мили и каждая деталь которого тем не менее видна четко, как на фотографии. За домом и часовней высились деревья. Мистеру Диллету даже почудилось, что он ощущает холодное дыхание тихой сентябрьской ночи, слышит временами топот копыт и позвякивание упряжи из конюшни, словно там переминались с ноги на ногу лошади. Он глянул наверх и испытал новое потрясение, внезапно осознав, что видит перед собой уже не стену своей комнаты, увешанную картинами, а глубокую синеву ночного неба.

Несколько окон особняка были освещены, и тут мистер Диллет увидел, что перед ним уже не кукольный дом с четырьмя комнатами и съемным фасадом, а настоящий, со множеством комнат и лестницами, – только наблюдаемый как будто в перевернутый телескоп.

– Ты хочешь мне что-то показать, – пробормотал он и начал пристально всматриваться в освещенные окна.

Ему подумалось, что в реальной жизни они, несомненно, были бы закрыты ставнями либо портьерами, но сейчас ничто не мешало ему взирать на происходящее внутри.

Свет горел в двух комнатах, одна из которых располагалась на первом этаже, справа от двери, а другая – наверху с левой стороны; первая была ярко озарена, во второй мерцал тусклый огонек. В нижней комнате размещалась столовая; трапеза уже окончилась, и на накрытом столе оставались лишь вино и бокалы. Мужчина в синем атласе и женщина в парчовом платье сидели вдвоем, подле друг друга, облокотясь о стол, и, судя по их виду, вели серьезную беседу. То и дело они умолкали и словно прислушивались к чему-то. Один раз он встал, подошел к окну, открыл его и выглянул наружу, приложив руку к уху. На серванте стояла зажженная восковая свеча в серебряном подсвечнике. Отойдя от окна, мужчина, по-видимому, покинул столовую, а леди осталась и стояла теперь насторожившись, со свечой в руках. Выражение ее лица говорило о том, что она всеми силами старается сдержать овладевающий ею страх – и не без успеха. Лицо у нее было до крайности неприятное: широкое, плоское и хитрое. Тут мужчина вернулся, передал ей какой-то небольшой предмет, и она поспешно удалилась. Он тоже пропал из виду, но всего на пару секунд. Медленно отворилась парадная дверь, мужчина вышел на крыльцо и остановился, озираясь по сторонам. Потом посмотрел на освещенное окно наверху и погрозил кулаком.

Пришло время и мистеру Диллету взглянуть на это верхнее окно. За ним виднелись кровать с пологом и сиделка (или другая служанка) в кресле, которая явно спала крепким сном. На кровати лежал старик. Он бодрствовал и пребывал в заметной тревоге – непрестанно ворочался и барабанил пальцами по одеялу. В дальнем конце комнаты открылась дверь, по потолку скользнул свет, и вошла леди. Поставив свечу на стол, она проследовала к камину и разбудила сиделку. Та взяла у хозяйки старомодную винную бутылку, уже откупоренную, отлила немного содержимого в маленькую серебряную кастрюльку, добавила специй и сахара из вазочек на столе и поставила на огонь подогреваться. Между тем старик с трудом сделал призывный жест леди, которая, улыбаясь, приблизилась к кровати, дотронулась до его запястья, точно желая пощупать пульс, и затем, будто в испуге, закусила губу. Он обеспокоенно посмотрел на нее и что-то сказал, указывая на окно. Она кивнула и, как незадолго до того мужчина внизу, открыла створки и прислушалась – пожалуй, несколько нарочито, – а затем, вновь повернувшись к старику, покачала головой, и тот, похоже, вздохнул.

В эту минуту на огне закипел поссет, сиделка налила его в маленькую серебряную миску с двумя ручками и понесла ее к кровати. Старик, по-видимому, не хотел это пить и принялся отмахиваться, но сиделка и леди склонились над ним, очевидно пустившись в уговоры. Вероятно, он сдался, так как они усадили его в постели и поднесли чашку к губам. Старик в несколько глотков выпил почти все, и его уложили обратно. Затем леди удалилась, напоследок с улыбкой пожелав ему доброй ночи и забрав миску, бутылку и серебряную кастрюльку. Сиделка вернулась в кресло, и на некоторое время в комнате опять воцарился покой.

Внезапно старик встрепенулся и, должно быть, вскрикнул, поскольку сиделка вскочила с кресла и метнулась к кровати. Вид его был ужасен: лицо сделалось багровым до черноты, глаза вылезли из орбит, обнажив белки, руки схватились за сердце, на губах выступила пена.

На минуту оставив больного, сиделка подбежала к двери, распахнула ее и, как нетрудно было догадаться, стала звать на помощь; потом снова кинулась к кровати и лихорадочно начала унимать старика – укладывать его и тому подобное. Но когда в спальню с ужасом на лицах ворвались леди, ее муж и несколько слуг, старик обмяк в руках у сиделки, упал на подушки и черты его, искаженные мукой и гневом, мало-помалу разгладились и застыли.

Спустя несколько минут слева от дома показались огни, и к парадной двери подкатил экипаж с зажженными факелами. Оттуда проворно выбрался человек в черном, с белым париком на голове и небольшим продолговатым кожаным саквояжем в руке, и взбежал по ступеням. Супруги встретили его на пороге. Женщина сжимала в руках носовой платок, муж с трагическим выражением лица пытался сохранить самообладание. Они провели вновь прибывшего в столовую, где он, поставив саквояж с бумагами на стол, повернулся к хозяевам и с глубоко озабоченным видом выслушал их рассказ. Он снова и снова кивал, невзначай всплескивал руками, а затем, судя по всему, отказавшись подкрепиться и заночевать, медленно спустился по лестнице, уселся в экипаж и отбыл туда, откуда явился. Мужчина в синем, стоя на крыльце, проводил визитера взглядом, и на его толстом белом лице разлилась неприятная улыбка. Когда огни экипажа пропали, вся сцена погрузилась во тьму.

Однако мистер Диллет остался сидеть в постели, справедливо рассудив, что последует продолжение. Вскоре фасад дома снова осветился, но на сей раз озарились другие окна – одно из них на самом верху особняка, прочие, с витражами, – в часовне, и мистеру Диллету каким-то образом удалось кое-что сквозь них разглядеть. Убранство часовни было не менее обстоятельным, чем в доме: тут имелись и миниатюрные алые подушечки, и готические балдахины над сиденьями в алтаре, и западная галерея, и украшенный резными башенками орган с золотыми трубами. Посреди часовни, на полу, выложенном мозаикой из черного и белого камня, стояли похоронные дроги, по углам их горели четыре высокие свечи. На дрогах был установлен гроб, задрапированный черным бархатным покрывалом.

И тут на глазах у мистера Диллета складки покрывала зашевелились; один его конец как будто приподнялся и соскользнул вниз, а за ним упала и вся драпировка, обнажив черный гроб с серебряными ручками и дощечкой, где значилось имя покойного. Один из высоких подсвечников покачнулся и опрокинулся. О дальнейшем не спрашивайте – лучше обратить взор на освещенное окно верхнего этажа дома, как это поспешно сделал мистер Диллет. Там в кроватках на колесиках лежали мальчик и девочка, а рядом возвышалась нянина кровать с пологом. Сама няня отсутствовала, но отец с матерью находились в детской; оба были в траурных одеждах, правда, их поведение ничуть не свидетельствовало о трауре. Напротив, они смеялись и оживленно беседовали то друг с другом, то с детьми и смеялись их ответам. Затем отец на цыпочках покинул комнату, прихватив на ходу какое-то белое одеяние, висевшее на крючке возле двери, и прикрыл ее за собой. Через минуту-другую она опять медленно отворилась, и в проем просунулась закутанная голова. Согбенная фигура зловещих очертаний приблизилась к детским кроваткам, но вдруг остановилась, взметнула руки, скинула облачение – и обернулась, конечно, хохочущим отцом! Дети страшно перепугались: мальчик нырнул под одеяло, а девочка соскочила с кровати и кинулась в объятия матери. Родители принялись их успокаивать – усадили к себе на колени, гладили, подобрали с пола белое одеяние, дабы показать, что оно совершенно безобидно, и так далее. Наконец, уложив детей в кроватки и ободряюще помахав рукой, они удалились, их сменила няня, и вскоре в комнате погас свет.

Тем не менее мистер Диллет продолжал наблюдать, затаив дыхание.

И вновь у дверного косяка в дальней части детской забрезжил свет – на сей раз не от лампы и не от свечи, а какой-то новый, бледный и невзрачный. Дверь начала открываться. Наблюдатель не желает подробно распространяться о том, что проникло в комнату. По его словам, это было нечто вроде лягушки ростом с человека, c жидкой седой порослью на голове. Существо ненадолго задержалось возле кроваток, и оттуда донеслись крики – слабые, долетавшие словно издалека, но притом внушавшие неимоверный ужас.

Весь дом охватило страшное смятение: по комнатам и по лестнице перемещались огни, открывались и закрывались двери, за окнами мелькали силуэты. Часы на башенке конюшни пробили час, и все опять потонуло во мраке.

Он рассеялся еще раз лишь однажды, открыв взору мистера Диллета фасад дома. У подножия лестницы выстроились в два ряда темные фигуры с горящими факелами в руках. С крыльца спустились другие темные фигуры; они вынесли наружу два маленьких гроба. Затем два ряда факельщиков, с плывущими между ними гробами, начали беззвучное шествие в направлении часовни.

Ночные часы сменяли друг друга, и мистер Диллет подумал, что никогда еще они не тянулись так долго. Мало-помалу он сполз на подушки и улегся, но так и не смог сомкнуть глаз. А рано утром послал за доктором.

Тот нашел, что у пациента расстроены нервы, и рекомендовал ему морской воздух. И мистер Диллет отправился на автомобиле в тихое местечко на восточном побережье, иногда делая остановки в пути.

Одним из первых, кого он встретил на набережной, был мистер Читтенден, которому, как выяснилось, тоже посоветовали привезти сюда жену, чтобы сменить обстановку.

При встрече тот бросил на мистера Диллета несколько уклончивый взгляд – и не без причины.

– Что ж, мистер Диллет, меня не удивляет, что вы слегка расстроены. Что? Да, конечно, я мог бы сказать «ужасно расстроены», памятуя о том, через что довелось пройти мне и моей бедной жене. Но скажите на милость, мистер Диллет, что мне было делать: просто-напросто взять да выбросить такую красивую вещь – или предупреждать своих клиентов: «Я продаю вам кинодраму, события которой когда-то, в стародавние времена, разыгрались в реальности, с регулярными сеансами, начинающимися в час ночи»? Ну, что вы сами ответили бы на это? Да я бы и оглянуться не успел, как в мою гостиную заявились бы двое мировых судей и отвезли бы бедных мистера и миссис Читтенден в рессорном экипаже в ближайший сумасшедший дом. Вдобавок каждый сосед говорил бы: «О, я так и знал, что этим кончится! Пьянство до добра не доводит!» – а ведь я непьющий или почти непьющий, как вам известно. Вот каково было мое положение. Что? Забрать его обратно в магазин – вы это предлагаете? Нет, я скажу вам, что я сделаю. Я верну вам ваши деньги, за вычетом тех десяти фунтов, что уплатил за эту вещь сам, а уж вы поступайте с нею как вам заблагорассудится.

В тот же день, несколько позже, два джентльмена вполголоса продолжили разговор в отеле, в комнате, носившей обидное название «курилка».

– Что вам известно об этом доме и откуда он у вас?

– Честное слово, мистер Диллет, я ничего о нем не знаю. Несомненно, его извлекли на свет божий из чулана какого-то загородного особняка – об этом нетрудно догадаться. Осмелюсь предположить, что находится это место не более чем в ста милях отсюда. Но насколько далеко и где именно, понятия не имею. Это просто моя догадка. Человек, который продал мне эту вещь, не из числа моих регулярных поставщиков, я потерял его из виду; но мне сдается, что он промышляет поисками в здешних краях. Вот и все, что я могу сказать. А теперь, мистер Диллет, о загадке, которую я никак не могу разрешить. Этот пожилой джентльмен – вы, вероятно, видели, как он подъехал к парадному входу, – он, по-вашему, кто: врач? Так считает моя жена, я же настаиваю на том, что это адвокат. Он имел при себе бумаги, и та, которую он вынул, была сложена.

– Согласен, – ответил мистер Диллет. – Если вдуматься, то напрашивается вывод, что он привез завещание и старик должен был его подписать.

– И я так подумал, – продолжал мистер Читтенден, – и склонился к мысли, что согласно этому завещанию молодая пара лишалась наследства. Не так ли? Вот-вот. Это послужило мне уроком. Впредь никогда не стану покупать кукольные домики и тратить деньги на картины… а что до отравления дедушки, у меня бы на такое духу не хватило, уж я-то себя знаю. Живи и давай жить другим – вот девиз всей моей жизни, и, как мне кажется, он вовсе не плох.

Преисполненный этими возвышенными чувствами, мистер Читтенден удалился к себе в номер. На следующий день мистер Диллет наведался в местное научное общество, где надеялся отыскать какой-нибудь ключ к занимавшей его загадке. Он в отчаянии смотрел на длинный ряд приходских метрических книг этого края, опубликованных Обществом Кентербери и Йорка. Среди эстампов, что висели вдоль лестницы и в коридорах, ему не попалось ни одного, напоминавшего дом из его кошмара. Приуныв, он в конце концов очутился в какой-то заброшенной комнате, где его взгляд упал на пыльный макет церкви, накрытый столь же пыльным стеклянным колпаком. «Макет церкви Святого Стефана, Коксем. Дар Дж. Меревезера, эсквайра, Илбридж-хаус, 1877 год. Работа его предка, Джеймса Меревезера, умершего в 1786 году». Что-то в облике этой церкви смутно напомнило мистеру Диллету о пережитом им ужасе. Он заметил на стене карту, подошел и выяснил, что Илбридж-хаус находится в приходе Коксем. Последнее название было в числе тех, что запомнились ему, когда он окидывал взором ряды приходских метрических книг. Вскоре мистер Диллет обнаружил записи о погребении 11 сентября 1757 года Роджера Милфорда, семидесяти шести лет от роду, а также о Роджере и Элизабет Меревезер, девяти и семи лет от роду, которых предали земле 19-го числа того же месяца. Этой подсказкой, пусть и ненадежной, стоило воспользоваться, и ближе к вечеру мистер Диллет отбыл в Коксем. В восточном конце северного придела церкви находилась часовня Милфордов; на северной ее стене он увидел мемориальные доски с теми же именами. Старший из членов семьи, Роджер, обладал, казалось, всеми добродетелями, отличающими «Отца, Судью и Человека». Мемориал был воздвигнут его любящей дочерью Элизабет, которая, как гласило добавление к первоначальной надписи, явно сделанное позднее, «не пережила утраты родителя, всегда заботившегося о ее благе, и двух прелестных детей».

Более поздняя мемориальная доска относилась к Джеймсу Меревезеру, мужу Элизабет; надпись на ней сообщала, что «на заре жизни он посвятил себя – и не без успеха – тем видам искусства, которые, продолжи он свои старания, снискали бы ему, по мнению самых авторитетных знатоков, славу британского Витрувия; однако, сокрушенный посланным свыше испытанием, которое отняло у него нежную спутницу и цветущее потомство, он провел свои лучшие годы и старость в полном, хотя и изысканном затворничестве. Этим неоправданно кратким перечислением достоинств усопшего его благодарный племянник и наследник выражает свою благочестивую скорбь».

Память детей была увековечена в более скромных выражениях. Оба умерли в ночь на 12 сентября.

Мистер Диллет не сомневался, что именно Илбридж-хаус явился местом действия увиденной им ранее драмы. Возможно, в каком-нибудь старом альбоме для зарисовок или на какой-то старинной гравюре ему еще удастся отыскать убедительные доказательства своей правоты. Но сегодняшний Илбридж-хаус не оправдал его ожиданий. Это было здание сороковых годов, в елизаветинском стиле, сооруженное из красного кирпича, с каменной угловой кладкой и облицовкой. В четверти мили от него, в нижней части парка, окаймленной древними суховерхими, оплетенными плющом деревьями и густым подлеском, мистер Диллет отыскал следы фундамента с террасой, поросшие сорной травой. Тут и там валялись каменные балясины перил, среди плюща и крапивы виднелись груды обработанного камня с грубо вырезанным орнаментом из листьев. Как сказали мистеру Диллету, на этом месте стоял прежний дом.

Когда он покидал деревню, часы в церковной башне пробили четыре, и мистер Диллет вздрогнул и прикрыл руками уши. Звон этого колокола он слышал уже не в первый раз.

В ожидании предложений с другой стороны Атлантики кукольный дом, тщательно задрапированный, по-прежнему покоится на чердаке конюшни мистера Диллета, куда его перенес Коллинз в тот день, когда мистер Диллет отправился на побережье.

(Возможно, будут говорить, и не без оснований, что вышеизложенное – всего лишь вариация темы моего рассказа «Меццо-тинто», уже известного читателю. Мне остается лишь надеяться, что перемена декораций делает повтор основного мотива более-менее сносным.)

Необычный молитвенник

1

Мистер Дэвидсон проводил первую неделю января один в провинциальном городе. В столь неожиданной ситуации он оказался по стечению обстоятельств: ближайшие родственники предавались зимним видам спорта за границей, а в доме друзей, которые любезно вызвались их заменить, обнаружился заразный недуг. Вне всяких сомнений, кто-нибудь еще сжалился бы над ним, однако мистер Дэвидсон рассудил так: «Визиты у всех уже расписаны, да и занять себя надо всего на три-четыре дня, так что будет даже к лучшему, если удастся поработать над предисловием к изданию документов из архива Левенторпа. Можно доехать до Голсфорда и ознакомиться с окрестностями. Непременно следует осмотреть развалины Левенторп-хауса и надгробия в церкви».

Первый день после приезда в гостиницу «Лебедь» в Лонгбридже выдался столь ненастным, что мистер Дэвидсон дошел только до табачной лавки. Следующий, относительно ясный, он посвятил визиту в Голсфорд – весьма занятному, но не принесшему сколь-либо полезных результатов. На третий же день, несмотря на январь, распогодилось настолько, что грех было сидеть в четырех стенах. От хозяина гостиницы мистер Дэвидсон узнал, что любимое развлечение гостей летом – проехать несколько станций утренним поездом на запад, а вернуться пешком по долине реки Тент, через исключительно живописные деревеньки Стэнфорд-Сент-Томас и Стэнфорд-Магдален. Мистеру Дэвидсону сей план понравился, и без четверти десять он уже ехал в вагоне третьего класса по направлению к узловой станции Кингсбурн и изучал карту местности.

Единственный попутчик, добродушный старичок, оказался словоохотлив, а посему после ритуального обмена мнениями о погоде мистер Дэвидсон поинтересовался, далеко ли тот едет.

– Нет, сэр, сегодня недалече, – ответил собеседник. – Всего-то до этой самой узловой, до Кингсбурна. Две станции еще дотуда. До узловой-то.

– И я туда же, – сказал мистер Дэвидсон.

– Вот как, сэр?! Знакомы с тамошними местами?

– Вовсе нет. Хочу пройтись обратно до Лонгбриджа, взглянуть на сельские пейзажи.

– И верно, сэр! Славный денек для прогулок.

– Несомненно. А далеко ли вам добираться от Кингсбурна?

– Нет, сэр, от него-то недалече. С дочкой еду повидаться, сэр. В Брокстоуне она живет. Это мили две по лугам от этой самой узловой. Да поди у вас на карте он есть.

– Полагаю, да. Посмотрим… Брокстоун, вы сказали? Вот, Кингсбурн есть. А Брокстоун ближе к чему? К Стэнфордам? А, вот, вижу, Брокстоун-корт с прилегающим к нему парком. Однако деревни с таким названием не наблюдаю.

– А ее и нет, деревни-то, сэр. Там только усадьба да часовня.

– Часовня? Ах да, она тоже есть на карте. Часовня при усадьбе?

– Да, сэр, прямо при ней. При усадьбе-то. Дочка моя, сэр, теперь замужем за смотрителем. Живет в усадьбе и приглядывает там за всем, хозяева-то уехали.

– И никто из них там не живет?

– Нет, сэр, много лет уж тому как. Старый господин там жил, когда я был еще юнцом. Госпожа его пережила, а как скончалась, аж почти в девяносто, так наследники другое имение купили, кажется в Уорикшире, а усадьбу-то сдавать не стали. Полковник Уилдмен порой приезжает поохотиться, да молодой мистер Кларк, их поверенный, раз в месяц наведается проверить, как дела идут, ну и зять мой смотрителем там.

– А кто молится в часовне? Прихожане с округи, полагаю?

– Вовсе нет. Да и некому. Местные все ходят в церковь в Стэнфорд-Сент-Томасе, а зять мой – тот в церковь в Кингсбурне, потому что стэнфордский священник распевает на григорианский манер, а зятю моему это не нравится, он говорит, мол, вопли старого осла во всякий день послушать можно, а по воскресеньям надобно чего повеселее. – Старичок рассмеялся, прикрыв рот ладонью, и повторил: – Так прямо и говорит, зятек мой, мол, вопли старого осла…

Мистер Дэвидсон тоже посмеялся из вежливости, а сам подумал, что, пожалуй, стоит включить в маршрут Брокстоун-корт с часовней, ибо, судя по карте, оттуда до долины Тента не дальше, чем от главной дороги из Кингсбурна на Лонгбридж. Итак, когда веселье, вызванное удачной шуткой зятя, улеглось, мистер Дэвидсон вернулся к прежней теме и выяснил, что усадьба с часовней – «старинной постройки», старик охотно туда его проводит, а дочь с радостью покажет дом.

– Только там мало что осталось, сэр, супротив того, когда там господа жили. Зеркала занавешены, а картины, портьеры и ковры убраны. Хотя одним глазком-то сможете взглянуть, дочка их просматривает, чтоб моль не поела.

– Благодарю, не откажусь. Однако более всего мне бы хотелось осмотреть интерьеры часовни.

– А как же, сэр, непременно покажет. У нее и ключ есть, она понедельно туда ходит пыль смахнуть. А уж до чего красивая часовня! Зятек мой говорит, мол, там-то уж как пить дать григорианского пения не слыхали. Бог мой, ну до чего ж смешно сказал про старого осла-то! Во всякий день, говорит, можно его наслушаться. И ведь так и есть, сэр.

Дорога от Кингсбурна до Брокстоуна оказалась чрезвычайно приятной. Пролегала она в основном по возвышенности, откуда взору открывались просторы с перекатами холмов, пашнями, пастбищами и далекими лесами в голубоватой дымке, но все это довольно неожиданно закончилось невспаханными полями справа, выводившими к пойме крупной западной реки. За последним из них начиналась густая роща. Стоило в нее войти, как тропинка резко пошла под уклон, и внезапно внизу показался Брокстоун-корт, уютно устроившийся в неприметной и очень узкой долине. Вскоре невдалеке показались кирпичные трубы, из которых не шел дым, и крыши, покрытые черепицей, а спустя несколько минут путники уже вытирали ноги у задней двери усадьбы под доносившийся неведомо откуда громкий собачий лай. Миссис Портер криком велела псам замолчать, радостно поприветствовала отца и пригласила гостей в дом.

2

Как и следовало ожидать, уклониться от экскурсии по парадным покоям не представилось ни малейшей возможности, хотя дом и выглядел совершенно нежилым. Картины, ковры, портьеры, мебель – все было накрыто тканью или убрано, как и говорил старый мистер Эйвери. Посему заслуженные и щедрые восторги нашего героя касались размеров комнат и потолка, на котором художник, бежавший в Чумной год из Лондона, запечатлел Торжество Верности короне и Позор мятежников. Роспись вызвала у Дэвидсона неподдельный интерес. Образы Кромвеля, Айртона, Брэдшо, Питерса и их соратников, чьи тела подвергались изощренным пыткам, по-видимому, были частью более масштабного замысла, посвященного человеческой боли.

– Старая леди Сэдлир эту роспись заказала. И ту, что в часовне, тоже. Сказывают, она первая поехала в Лондон сплясать на могиле Кромвеля, – пояснил мистер Эйвери и задумчиво продолжил: – Видать, на душе ей полегчало, но я бы сам не стал тратиться на дорогу до Лондона и обратно сугубо ради такого. Зятек мой того же мнения, мол, куда столько платить за это дело. Мэри, в поезде я рассказал джентльмену, что твой Гарри говорит про григорианское пение в Стэнфорде, и мы славно посмеялись, верно, сэр?

– Совершенно верно. Ха-ха! – Мистер Дэвидсон выдавил из себя смешок, в очередной раз воздавая должное шутке смотрителя. – Однако, если миссис Портер не против показать мне часовню, лучше пойти туда прямо сейчас: день еще короток, а мне бы хотелось вернуться в Лонгбридж до наступления темноты.

Если даже иллюстрации Брокстоун-корта не печатались в «Сельской жизни» (а я полагаю, что нет), мы не будем здесь описывать убранство усадьбы, однако о часовне следует сказать несколько слов. Стоит она приблизительно в ста ярдах от дома, со всех сторон окружена деревьями, и при ней имеется маленькое кладбище. Это каменное здание футов семидесяти в длину, построенное в готическом стиле, как его понимали в середине XVII века, и более всего напоминающее часовни оксфордских колледжей, за исключением алтаря, размещенного в отдалении, как в приходской церкви, и затейливого купола звонницы в юго-западном углу.

Дверь с западной стороны распахнулась, и мистер Дэвидсон не смог сдержать изумленного возгласа при виде богатого внутреннего убранства часовни. Резные ограждения, кафедра, скамьи, витражи – все относилось к одному периоду. Войдя же в неф и увидев орган с позолоченными трубами в западной части хоров, мистер Дэвидсон ощутил, что его любопытство вознаграждено сторицей. На витражах нефа были в основном изображены геральдические символы, в алтарной же части – бытовые сцены, подобные тем, что можно лицезреть в аббатстве Дор, отреставрированном лордом Скьюдамором.

Однако же не будем превращать наш рассказ в археологический обзор.

Пока мистер Дэвидсон осматривал то, что осталось от органа (работы одного из Далламов, полагаю), старый мистер Эйвери проковылял к алтарю и принялся снимать пыльные покрывала с синих бархатных подушек на скамьях, которые в свое время явно были семейными местами.

– Мэри, глянь-ка, молитвенники снова раскрыты! – неожиданно произнес старик с тихим недоумением.

– Вот те на! – скорее проворчала, нежели удивилась миссис Портер, подошла к отцу, и они стали переговариваться о чем-то вполголоса.

Вне всяких сомнений, обсуждалось нечто из ряда вон выходящее, а посему мистер Дэвидсон спустился с хоров к ним. В алтаре царили те же чистота и порядок, что и в остальной часовне, только восемь молитвенников ин-фолио на подушечках алтарных скамей действительно были раскрыты.

– Да кто ж это творит?! – сердито недоумевала миссис Портер. – Ключ только у меня, дверь одна, окна зарешечены, все до единого. Не нравится мне все это, отец, ох не нравится.

– Что случилось, миссис Портер? Что-то не так? – поинтересовался мистер Дэвидсон.

– Да нет, сэр, все в порядке, только молитвенники эти… Я всякий раз, как приберусь, закрываю их и от пыли покрываю – в точности как мистер Кларк распорядился, когда я только сюда приехала. А потом, поди ж ты, они опять оказываются раскрыты, да все на одной и той же странице. Кто сюда залезть-то мог через запертые дверь да окна? Так и ходить сюда одной боязно будет, а ведь я, доложу вам, не из пугливых. Здесь даже крыс нет, да и не стала бы крыса таким заниматься, как думаете, сэр?

– Пожалуй, вряд ли. Но все это очень странно. Всегда на одном и том же месте, говорите?

– На одном сэр, где псалом. В первые-то разы я не углядела, а потом по строке с красными буковками и запомнила.

Мистер Дэвидсон прошел вдоль скамей и осмотрел молитвенники. Действительно, все раскрыты на псалме 108, и аккурат между его номером и словами «Deus laudum»[64] обнаружилась строка, выписанная красными чернилами: «В апреля месяца двадцать пятый день». Мистер Дэвидсон не обладал детальными познаниями в истории Книги общей молитвы, однако не сомневался, что перед ним – запись, самовольно добавленная кем-то к каноническому тексту. Он помнил, что двадцать пятое апреля, – День святого Марка, но не понимал, как грозный псалом связан с этим праздником. С некоторой опаской мистер Дэвидсон нашел титульный лист и, осознавая, как важно ничего не упустить, минут десять изучал каждую строчку. 1653 год. Печатник – Энтони Кэдмен. Мистер Дэвидсон открыл страницу с указаниями, в какой день следует читать тот или иной псалом. Да, та же самая невесть откуда взявшаяся запись: «В апреля месяца двадцать пятый день: псалом 108». Знаток, несомненно, обратил бы внимание и на другие особенности издания, однако наш собиратель древностей, как уже было сказано, знатоком не был. Но он все-таки отметил красивый синий переплет из тисненой кожи, на котором красовались те же гербы, что были в различных сочетаниях изображены на витражах нефа.

– И как часто молитвенники оказываются раскрытыми? – наконец спросил мистер Дэвидсон у миссис Портер.

– Точно не скажу, сэр, но уже изрядное количество раз. Отец, не помнишь, когда я тебе впервые сказала?

– А как же, милая, ты еще тогда порядком взволновалась. Да и неудивительно! Это было пять лет назад, я гостил у тебя в Михайлов день. Ты вышла к чаю и говоришь: «Отец, там книги под покровом раскрыты опять», а я никак в толк взять не мог, о чем моя дочка говорит, сэр, и переспросил, мол, какие книги, а потом все прояснилось. Но Гарри (зятек мой, сэр) говорит: «Да кто там может шастать?! Дверь одна, ключ под замком, окна зарешечены, все до единого. А попадись мне кто за этим занятием, бьюсь об заклад, больше он туда не сунется». И ведь точно не сунется, сэр. Пять лет тому назад это было, и, по твоим словам, милая, с тех пор происходит постоянно. А молодому мистеру Кларку и дела мало, но коли сам он в усадьбе не живет, то и не его забота убираться тут темными вечерами, так ведь?

– И более ничего странного вы здесь не замечали, миссис Портер? – спросил мистер Дэвидсон.

– Нет, сэр, не замечала, – ответила миссис Портер. – Чудно́ даже, ведь мне все время кажется, что кто-то сидит вон там, за алтарем, и глядит, как я подметаю на хорах да под скамьями. Но, как гласит пословица, никого страшнее себя я тут не видала и, надеюсь, не увижу.

3

В дальнейшей беседе, весьма недолгой, не было сказано ничего нового. Тепло распрощавшись с мистером Эйвери и его дочерью, мистер Дэвидсон пустился в свое восьмимильное путешествие. Узкая долина Брокстоуна вскоре привела его на широкий берег Тента, а затем в деревню Стэнфорд-Сент-Томас, где он подкрепил силы.

Сопровождать его до самого Лонгбриджа нет нужды, однако, уже переодеваясь к ужину, он вдруг замер и пробормотал:

– Надо же, какая удивительная штука!

До этого он не задумывался, как странно то, что молитвенник издан в 1653 году, за семь лет до Реставрации и за пять до кончины Кромвеля, когда чтение подобных книг, не говоря уже об их печатании, сурово каралось. Печатник, вероятно, был изрядным смельчаком, раз указал на титульном листе свое имя и дату. Вот только, возможно, имя-то ненастоящее, поскольку в те трудные времена печатники нередко хитрили.

Когда вечером мистер Дэвидсон справлялся в холле «Лебедя» о расписании поездов, у входа затормозил автомобильчик, из которого вышел низенький джентльмен в меховом пальто. Остановившись на крыльце, он с иностранным акцентом пролаял распоряжения своему шоферу, вошел в гостиницу и при ближайшем рассмотрении оказался весьма импозантным бледным брюнетом с бородкой клинышком и золотым пенсне.

Незнакомец проследовал в свой номер, и мистер Дэвидсон увиделся с ним снова уже за ужином. Поскольку, кроме них, в тот вечер за столом больше никого не было, новому постояльцу не составило труда найти предлог для разговора; ему явно хотелось узнать, что привело мистера Дэвидсона в эти края в такое время года.

– Не подскажете, далеко ли отсюда до Арлингуорта? – спросил он почти сразу, пролив некоторый свет на собственные планы, ибо мистер Дэвидсон вспомнил, что на станции висело объявление о намечавшейся в усадьбе Арлингуорт-холл распродаже старинной мебели, картин и книг. Стало быть, собеседник – лондонский антиквар.

– Нет, я там не бывал, – ответил мистер Дэвидсон. – Полагаю, это в стороне от Кингсбурна, не менее двенадцати миль отсюда. Похоже, там намечаются торги?

Приезжий посмотрел на него испытующе.

– Нет, вам не стоит опасаться соперничества со мной, я уезжаю из этих мест завтра, – рассмеялся мистер Дэвидсон, отвечая на незаданный вопрос.

Это разрядило обстановку, и перекупщик по фамилии Хомбергер признался: его интересуют книги, и он подумал, что в здешних старинных усадебных библиотеках найдутся экземпляры, которые покроют расходы на поездку.

– Мы, англичане, обладаем непревзойденным даром выискивать раритеты в самых неожиданных местах, не так ли? – заметил он, после чего весь остаток вечера рассказывал преинтереснейшие истории о подобных находках, как своих, так и чужих.

– После торгов я, пользуясь случаем, поезжу по округе. Можете ли вы порекомендовать какие-нибудь стоящие места, мистер Дэвидсон?

Хотя мистер Дэвидсон и видел многообещающие запертые книжные шкафы в Брокстоун-корте, однако предпочел промолчать, поскольку мистер Хомбергер ему решительно не понравился.

На следующий день в поезде одна из загадок минувшего вечера несколько прояснилась. Мистеру Дэвидсону попался под руку календарь, купленный на новый год, и он решил проверить, какие знаменательные события выпадают на 25 апреля. Запись гласила: «День святого Марка. В 1599 году родился Оливер Кромвель».

Вкупе с росписью на потолке Брокстоун-корта это, похоже, многое объясняло. В воображении мистера Дэвидсона старая леди Сэдлир обрела черты человека, чья любовь к церкви и королю постепенно уступила место лютой ненависти к силе, подавившей первую и устроившей кровавую расправу над вторым. Что за зловещий обряд она и ее единомышленники год за годом вершили в этой забытой богом долине? И каким чудом хозяйке удалось избежать гнева властей? К тому же разве не согласуется это настойчивое открывание молитвенников с другими чертами ее душевного облика? Было бы интересно оказаться в часовне Брокстоуна 25 апреля – вдруг произойдет нечто из ряда вон выходящее? Так что мешает это сделать ему самому? И по возможности взять с собой закадычного друга? Решено, так он и поступит.

Будучи совершенно несведущим в том, кто и как печатает молитвенники, мистер Дэвидсон решил разузнать все, что сможет, не обнаруживая при этом истоки своего интереса. Надо сразу сказать, что поиски оказались тщетными. Один писатель начала XIX века в своих весьма пространных и высокопарных рассуждениях о книгах заявлял, что ему известно о существовании особого молитвенника антикромвелевской направленности, изданного на пике существования Республики. Однако, так как самого издания он не видел, ему никто не поверил. Дальнейшее изучение вопроса показало, что писатель ссылался на письма некоего лица, жившего близ Лонгбриджа; соответственно, с большой вероятностью речь шла о брокстоунских молитвенниках, и вот это уже было интересно.

Месяц проходил за месяцем, День святого Марка приближался. Ничто не мешало планам мистера Дэвидсона посетить Брокстоун с другом, которого он уговорил составить ему компанию и единственного, кого он посвятил в тайну. Тот же утренний поезд, что и в январе, доставил их в Кингсбурн, и та же проселочная дорога привела в Брокстоун. Однако в этот раз путники то и дело останавливались, чтобы сорвать первоцвет; далекие леса и пашни сменили краски, а в роще, по словам миссис Портер, «стоял такой птичий гомон, что как заслушаешься – обо всем враз забываешь».

Она тотчас узнала мистера Дэвидсона и с готовностью согласилась снова показать часовню. Новый гость, мистер Уитем, был поражен совершенством убранства не менее, чем до этого мистер Дэвидсон.

– Второй такой в Англии не найти! – воскликнул он.

– Молитвенники снова раскрыты? – спросил мистер Дэвидсон, подходя к алтарю.

– Ох, думаю, да, – ответила миссис Портер, снимая покрывала, и тут же воскликнула: – Вот те на! Впервые закрыты. А ежели было б иначе, то, уверяю вас, не потому, что я плохо прибралась. На прошлой неделе перед тем, как запереть часовню, я проверила покрывала. Это когда тот джентльмен закончил фотографировать восточный витраж. Книги были закрыты, все до единой, а на тех, где ленточки сохранились, я их еще и завязала. Теперь вот припоминаю, что прежде-то я так не делала. Может, оттого их раскрыть-то и не смогли? Это и доказывает, что, ежели что с первого раза не вышло, надо пытаться сызнова, так ведь?

Все это время гости осматривали молитвенники, и наконец мистер Дэвидсон проговорил:

– Очень жаль, но, боюсь, здесь что-то не так, миссис Портер. Это не те книги.

Не будем подробно описывать сокрушенные возгласы миссис Портер и дальнейшие расспросы, однако выяснилось следующее. В начале января приезжал некий джентльмен. Он осмотрел часовню, непрестанно ею восхищался и сказал, что непременно должен вернуться весенней порой и сделать снимки. И вот неделю назад он приехал на автомобиле и привез претяжелый ящик с фотопластинками. Пришлось запереть его в часовне, поскольку он сказал что-то про долгую вспышку. Миссис Портер еще забоялась, как бы он поджог не устроил, но джентльмен объяснил, мол, вспышка – это такая лампа, чтобы делать снимки, и уж очень медленно она разгорается. В часовне незнакомец пробыл битый час, потом миссис Портер его выпустила, и он уехал со своим ящиком и всем прочим. Еще и визитную карточку ей дал. Боже правый, подумать только! Должно быть, он подменил молитвенники, а настоящие увез в своем ящике.

– Каков он был из себя?

– Да низенький такой джентльмен, ежели можно так его назвать после содеянного. Волосы черные или, может, то парик был, очки золотые, если и правда из золота, тут уже не знаешь, что и думать. Порой меня сомнение берет, что он вообще англичанин, но говорил вроде складно и имя на карточке обычное.

– Понятно. Можно ли на нее взглянуть? Да, Т. У. Хендерсон, адрес… это где-то под Бристолем. Что ж, миссис Портер, совершенно ясно, что сей мистер Хендерсон, как он себя называет, украл ваши восемь молитвенников, подменив их похожими по размеру. Послушайте меня. Полагаю, вам следует рассказать обо всем мужу, но больше ни он, ни вы не должны говорить никому. Если вы дадите мне адрес управляющего – мистера Кларка, верно? – я напишу ему, как было дело, и заверю, что вы ни в чем не виноваты. Но поймите, нам следует держать все в тайне. Почему? Потому что вор непременно попытается сбыть молитвенники по одному (ведь вместе они стоят очень больших денег), и единственный способ их вернуть – быть настороже и помалкивать.

Повторяя этот совет на разные лады, друзьям удалось убедить миссис Портер хранить молчание. Исключение пришлось сделать только для мистера Эйвери, визит которого ожидался в скором времени.

– Об отце не беспокойтесь, – сказала миссис Портер. – Он не болтлив.

У мистера Дэвидсона сложилось несколько иное впечатление, однако соседей в Брокстоуне не было, и наверняка даже мистер Эйвери понимал, что, если кому-то все разболтать, Портерам, как пить дать, придется подыскивать себе другое место.

Оставалось выяснить, были ли с так называемым мистером Хендерсоном сопровождающие.

– Нет, сэр, один приезжал, сам за рулем был. Вещи? Дайте подумать… лампа, а в багажнике ящик с фотопластинками. Я еще помогла его занести в часовню и потом вынести. Если б я только знала! А когда автомобиль проезжал под большим тисом возле статуи, на крыше мелькнул длинный белый тюк, которого сначала не было. Но сам этот господин сидел впереди, и позади него были только ящики. Сэр, вы правда думаете, что он назвался чьей-то фамилией? Боже мой, какой ужас! Представить только, какие беды все это может навлечь на невиновного человека, который тут и не бывал никогда!

Друзья оставили миссис Портер в слезах. По пути домой живо обсуждалось, как лучше уследить за возможной продажей. Очевидно, Хендерсон-Хомбергер (в том, что это одно и то же лицо, сомневаться не приходилось) привез нужное количество старых молитвенников, которые он скупил в университетских часовнях и тому подобных местах исключительно ради переплетов, напоминавших старинные, чтобы, когда представится случай, подменить этими книгами подлинники. За неделю никакой шумихи вокруг кражи не поднялось. Вор наведет справки относительно ценности книг и спустя некоторое время непременно постарается их по-тихому сбыть. Дэвидсон и Уитем располагали возможностями выяснить, что происходит в мире книготорговли, и могли как следует разработать план дальнейших действий. Они не знали только, под каким еще именем или именами Хендерсон-Хомбергер вел дела, однако были способы одолеть и это затруднение.

Впрочем, применить их так и не пришлось.

4

Перенесемся теперь в некую лондонскую контору. Время действия – вечер того же 25 апреля. За закрытыми дверями находятся два инспектора полиции, рассыльный, состоящий при конторе, и молодой клерк. Двое последних, довольно бледные и взволнованные, сидят на стульях и отвечают на вопросы следствия.

– Как давно, говорите, вы работаете у мистера Пошвица? Шесть месяцев? И чем он занимался? Ездил на распродажи по стране и привозил тюки с книгами. Был ли у него магазин? Нет? Продавал товар там и сям, иногда в частные библиотеки. Понятно. Когда в последний раз уезжал? Больше недели назад? Говорил, куда направляется? Нет? Сказал, что наутро поедет прямо из дому и два дня будет отсутствовать в конторе? То есть здесь, верно? Вам полагалось быть на службе, как обычно. Где он проживает? А, вот адрес: Норвуд-уэй. Хорошо. Семья есть? В другой стране? Итак, расскажите, что происходило после его приезда. Вернулся во вторник, так? Сегодня суббота. Книги привез? Одну коробку? Где она? В сейфе? Ключ есть? Ах да, разумеется, он открыт. В каком настроении вернулся? В хорошем? В чудно́м? Что вы хотите этим сказать? Думал, что заболевает? Именно так и сказал? Не мог избавиться от какого-то странного запаха? Велел докладывать о посетителях, прежде чем допускать их к нему? Хотя не имел такого обыкновения? Среда, четверг и пятница прошли примерно так же. Отсутствовал подолгу; говорил, что идет в Британский музей. Часто ходил туда наводить справки, необходимые для работы? А когда был в конторе, то расхаживал туда-сюда по кабинету. Заходил кто-нибудь в эти несколько дней? Большей частью в его отсутствие. Кто-нибудь его застал? Мистер Коллинсон? Кто он? Давний клиент? Адрес его знаете? Хорошо, дадите потом. Итак, что происходило сегодня утром? Вы оставили мистера Пошвица здесь в двенадцать и отправились домой. Кто-нибудь вас видел? Рассыльный, вы видели? И вы, мистер Блай, все время были дома, пока вас не вызвали сюда? Очень хорошо.

Теперь вы, рассыльный. Ваша фамилия Уоткинс, верно? Очень хорошо, рассказывайте, только не слишком быстро, чтобы мы успевали записывать.

– Я задержался на службе дольше обычного, поскольку мистер Пошвиц попросил меня остаться и распорядился, чтобы ланч ему прислали сюда, что и было сделано. Я находился в холле с одиннадцати тридцати и видел, как мистер Блай, клерк, ушел около полудня. После никто не приходил, только в час посыльный доставил ланч и отбыл через пять минут. Через пару часов мне наскучило ждать, и я поднялся сюда, на второй этаж. Дверь в приемную была открыта, и я подошел к стеклянной двери кабинета. Мистер Пошвиц стоял возле стола и курил сигару. Потом положил ее на камин, достал ключ из кармана брюк и направился к сейфу. Я постучал по стеклу, спросить хотел, не надо ли унести поднос, но мистер Пошвиц меня не заметил – был занят дверцей сейфа. Наконец он ее отпер и принялся доставать изнутри какую-то коробку. И тут, сэр, нечто, похожее на огромный рулон старой потрепанной белой фланели, футов четыре-пять длиной, как вывалится оттуда прямо ему на плечо! Мистер Пошвиц резко выпрямился, не выпуская коробки из рук, и охнул. Навряд ли вы поверите в то, что я сейчас скажу, но не сойти мне с этого места, в верхней части этого рулона вроде как обозначилось лицо, сэр. Вот и я точно так же изумился, уверяю вас, хотя уж чего только не повидал. Да, я могу его описать, если желаете, сэр. По цвету вот как стена эта, – (кабинет был выкрашен землистой клеевой краской), – внизу лентой схвачено, а в иссохших глазницах будто по большому мертвому пауку. Волосы? Нет, волос под ветошью было не видать. И скажу вам как на духу, в этом было нечто, чего ну никак не должно быть. И видел-то мельком, а впечаталось что фотография. Лучше б вовсе не видеть. Так вот, сэр, это нечто свалилось на плечо мистера Пошвица и приникло лицом к его шее. Да, сэр, туда, где рана. Ну точно как хорек, когда тот нападает на кролика. Мистер Пошвиц опрокинулся навзничь. Конечно же, я пытался попасть в кабинет, но, как вы знаете, сэр, дверь была заперта изнутри, и я мог только названивать туда и сюда. Прибыли врач, полиция и вы, джентльмены, и теперь знаете все то же, что и я. Ежели меня сегодня больше не будут допрашивать, мне б домой, не ожидал я такой встряски.

– Итак, – сказал первый инспектор, когда все ушли.

– Итак, – повторил второй и, помолчав, продолжил: – Что заключил врач? Доклад там, у тебя. Да. Воздействие на кровь, как от укуса ядовитейшей змеи; смерть практически мгновенная. Ладно хоть не мучился, хотя зрелище было ужасное. Нет причин арестовывать этого Уоткинса – о нем все известно. А что с сейфом? Надо бы осмотреть его еще раз, и, кстати, мы не распаковали коробку, которую мистер Пошвиц достал перед смертью.

– Осторожнее, теперь нельзя исключать, что змея там, – предупредил его второй инспектор. – И посвети-ка во все углы. Хм, а здесь вполне поместится во весь рост какой-нибудь коротышка. Но как же без вентиляции?

– Возможно, не особо-то она и требовалась, – проговорил его напарник, осматривая сейф при помощи фонарика. – Надо же! Веет каким-то холодом, точно из склепа. А это что за дорожка из пыли? Должно быть, налетела из-за открытой дверцы; тронь – и разлетается повсюду, видишь? И что ты об этом думаешь?

– Что думаю? Да то же самое, что и обо всем остальном в этой истории. По мне, так она останется одной из лондонских загадок. И вряд ли фотографический ящик со старинными фолиантами нам как-то поможет. Потому что там, в коробке, – именно он.

Это был естественный, но поспешный вывод. Как видно из предыдущего повествования, материала хватало, чтобы завести дело. А после того как господа Дэвидсон и Уитем лично сообщили в Скотленд-Ярд все, что им было известно, недостающие звенья были восполнены и картина сложилась целиком.

К облегчению миссис Портер, хозяева Брокстоуна решили не возвращать молитвенники в часовню, и, по всей видимости, те находятся сейчас в одном из городских хранилищ. У полиции же есть свои способы не допускать утечки определенных сведений в прессу – в противном случае показания Уоткинса о смерти мистера Пошвица непременно дали бы повод для многочисленных сенсационных заголовков.

Соседская межа

– Того, кто бо́льшую часть времени поглощен чтением или написанием книг, любое их скопление притягивает как магнит, и, где бы оно ни подвернулось: на лотке уличного торговца, в лавке, да хотя бы на полке в гостевой спальне, – наметанный глаз не упустит случая выхватить одно-другое название; а уж если такой книголюб окажется в незнакомой библиотеке, значит хозяин дома наперед избавлен от всякой заботы о том, чем занять гостя. Составлять вместе разбежавшиеся по стеллажам тома какого-нибудь собрания или обращать стоймя тех несчастных, коих прислуга, стирая пыль, оставила в апоплексических позах, для книголюба есть дело богоугодное. Так и я однажды приводил в порядок чужую библиотеку, порой раскрывая наугад какое-нибудь октаво восемнадцатого века – полюбопытствовать, «что тут у нас», – и через пять минут возвращая его на место в темном углу (иного оно поистине не заслуживало), и за этим приятным времяпрепровождением незаметно скоротал половину дождливого августовского дня в Беттон-корте…

– Начало совсем викторианское, – высказал я свое мнение. – Вы намерены и дальше продолжать в таком духе?

– Хочу напомнить, – ответил мой приятель, взглянув на меня поверх очков, – что по рождению и воспитанию я викторианец, так с чего бы на викторианской яблоне выросло невикторианское яблоко? Хочу также напомнить, что нынче все, кому не лень, пишут о Викторианской эпохе полную чепуху, весьма, впрочем, тонко и точно рассчитанную. Не надо далеко ходить за примером, – сказал он, опустив на колени стопку исписанных листов, – возьмите хотя бы заголовок статьи, на днях напечатанной в литературном приложении к «Таймс»: «Ветхие годы»! Остроумно? О да, спору нет. Но, ей-богу!.. Сейчас я… Подайте мне газету, будьте любезны, там, на столе возле вас…

– Я думал, вы хотите ознакомить меня со своим новым сочинением, – не двигаясь, произнес я, – но, разумеется…

– Да, вы правы, – согласился он. – Хорошо, сперва прочитаю свое. Но после я все-таки покажу вам, что я имею в виду. Продолжим… – Он снова поднял к глазам свою рукопись и поправил очки.

– …в Беттон-корте, где давным-давно соединились две семьи и две усадебные библиотеки. С тех пор ни один из потомков славных родов не сподобился разобрать книги, чтобы оставить нужное и избавиться от лишнего, хотя бы от дубликатов. Впрочем, я не собираюсь рассказывать здесь о курьезных находках вроде шекспировских кварто под одним переплетом с политическими трактатами; лучше поведаю о том, что случилось со мной на фоне моих библиофильских поисков, – о том, чего я не могу объяснить и что не укладывается в обычную схему моей повседневной жизни.

Как я уже упомянул, стоял дождливый августовский день, в меру ветреный, в меру теплый. Большие деревья за окном дрожали и плакали. Между ними (дом стоит высоко на склоне холма) проглядывали желто-зеленые дали и очертания сизых холмов, наполовину скрытых дождевой кисеей. В вышине происходило беспокойное и какое-то бестолковое движение низких облаков, устремлявшихся на северо-запад. Такую картину я наблюдал, позволив себе небольшой перерыв в работе – если считать работой мою добровольную возню с книгами – и подойдя к окну. Помимо уже описанного, справа виднелась крыша теплицы, с которой на землю неустанно стекала вода, а за ней – высокая церковная башня. Все благоприятствовало моим трудам: ни единого признака, что в ближайшие часы погода может проясниться. Я вернулся к стеллажам, вынул рядок одинаково переплетенных томов с пометкой «Трактаты» и перенес их на стол для более внимательного изучения.

По большей части это были печатные издания времен королевы Анны. Во многих затрагивались темы «недавнего мира», «недавней войны» и «поведения союзников»; в других содержались «Открытые письма к членам Конгрегации», или «Проповеди, прочитанные в церкви Святого Михаила в Куинхайте», или «Комментарии на недавнее послание его преосвященства лорд-епископа Уинчестерского (или, что более вероятно, Уинтонского) к клиру епархии». Во всех так или иначе обсуждались животрепещущие вопросы давно минувшей эпохи, и, надо заметить, полемическое жало авторов до сих пор не утратило своей ядовитой прелести: я не мог устоять перед искушением погрузиться в удобное кресло в эркере и уделить им некоторое время, хотя это и не входило в мои планы. К тому же я, признаться, немного устал за день. Часы на церковной башне пробили четыре – и было действительно четыре, потому что в 1889 году правительство еще не додумалось переводить стрелки часов в погоне за светлым временем суток.

Расположившись отдохнуть, я перво-наперво полистал военные памфлеты, чтобы доставить себе удовольствие по стилю распознать сочинения Свифта, разбросанные среди множества других, не столь выдающихся опусов. Однако сполна насладиться темой войны мне мешало недостаточное знание географии Нижних земель. Посему я обратился к церкви и прочитал изложенную на нескольких страницах речь декана Кентерберийского собора перед ежегодным собранием Общества по распространению христианского знания в 1711 году. От скуки я начал клевать носом, и, когда перешел к памфлету в форме письма некоего «скромного сельского священнослужителя», как обозначил себя автор, епископу Ч-скому, моя способность удивляться настолько притупилась, что в первую минуту я лишь бессмысленно смотрел на следующий загадочный пассаж:

«Сия богопротивная напасть (называя происходящее тем именем, которого оно заслуживает) такова, что, по моему скромному разумению, Ваше Преосвященство (буде осведомлены об оной) употребили бы все силы, дабы положить ей конец. Однако, опять же по моему разумению, Вы знаете о том не более, чем (как поется в деревенской песне)

Нежить, что шалит-гуляет в Беттонском лесу,

Ведает, зачем гуляет и зачем кричит».

Затем я встрепенулся, выпрямил спину и заново перечитал эти строки, для верности водя по ним пальцем: хотел убедиться, что мне не пригрезилось. Но нет, все так, никакой ошибки. Из дальнейшего содержания памфлета невозможно было понять, на что именно сетует автор. Переходя к следующему абзацу, он попросту сменил тему, в первом же предложении объявив: «Но я довольно высказался о сем предмете». Обращало на себя внимание и полное инкогнито «скромного священнослужителя», который предпочел не указывать даже свои инициалы, а письмо почему-то напечатал в Лондоне.

Загадка такого сорта способна вызвать некоторый интерес у любого; я же давно неравнодушен к фольклору, и меня она заинтриговала. Я вознамерился разгадать ее, то есть выяснить, какая история стоит за ней, тем более что мне повезло наткнуться на этот таинственный пассаж не в университетской библиотеке за сотни миль от Беттона, а, так сказать, непосредственно на месте событий.

Церковные часы пробили пять, и следом раздался одиночный удар в гонг, означавший: чай подан. Подчиняясь призыву, я нехотя вылез из своего глубокого уютного кресла.

Кроме меня и хозяина, в доме никого не было. Сам он вскоре присоединился ко мне за столом, изрядно вымокший после объезда своих владений и обогатившийся деревенскими новостями, которые я обязан был выслушать, прежде чем, улучив момент, спросить его, существует ли в этих краях место с названием Беттонский лес.

«Беттонский лес был в миле отсюда, – ответил он, – на вершине Беттонского холма. Мой отец вырубил его подчистую, когда стало выгоднее выращивать хлеб, нежели кермесовый дуб. Почему вы спрашиваете?»

«Потому что не далее как час назад в одном старом памфлете я прочел двустишие из народной песни, где этот лес упомянут, и у меня есть подозрение, что за простенькими виршами скрывается любопытная история. В песне кто-то говорит кому-то, что тот знает о чем-то не больше, чем

Нежить, что шалит-гуляет в Беттонском лесу,

Ведает, зачем гуляет и зачем кричит».

«Боже правый! – изумился Филипсон. – Уж не потому ли… Надо будет спросить старика Митчелла».

Он что-то пробормотал себе под нос и в задумчивости отпил глоток чаю.

«Не потому ли?..» – повторил я за ним.

«Я хотел сказать, уж не потому ли отец срубил Беттонский лес. Да, я сам только сейчас сказал, что таким образом намеревались увеличить площадь пашни, но я не знаю наверное. По-моему, земля там непаханая. Во всяком случае, теперь это дикое пастбище. Однако в деревне живет один старичок… старик Митчелл… он должен что-то помнить. – Филипсон взглянул на часы. – Зачем откладывать! Схожу расспрошу его. Вас с собой не приглашаю, – прибавил он, – старик не захочет при посторонних говорить о том, что ему самому должно казаться странным».

«Вам виднее. Только хорошенько запомните все, что он скажет, ничего не упустите. Ну а я, если погода разъяснится, выйду прогуляться, а если нет, снова возьмусь за книги».

Погода и впрямь разъяснилась, по крайней мере настолько, чтобы подняться на ближайший холм и с вершины обозреть окрестности. Я не имел представления о здешнем ландшафте: это был мой первый визит к Филипсону, точнее, первый день моего первого визита. Без всякого дальнего умысла я прошел в конец сада и миновал мокрые заросли кустарника, решив не противиться неосознанному стремлению – хотя вполне ли неосознанному? – которое побуждало меня на каждой развилке брать влево. В итоге минут через десять-пятнадцать тропа, окаймленная блестевшими от воды рядами самшита, лавра и бирючины, привела меня к псевдоготической арке в каменной стене, которая окружала всю территорию усадьбы. Дверь запиралась на защелку, и я не стал притворять ее, чтобы она не захлопнулась. Потом перешел через дорогу и по тропе между живыми изгородями начал подниматься в гору. Пройдя с полмили, я оказался перед калиткой; за ней лежало открытое, поросшее травой поле. Отсюда можно было охватить взглядом и усадьбу, и деревню, и все вокруг. Я прислонился спиной к калитке и устремил взор на западное подножие холма.

Полагаю, нам всем знакомы эти пейзажи, хотя бы по гравюрам (кажется, Беркета Фостера – или кого-то из его предшественников?), которые украшают томики стихов, некогда составлявших обязательную принадлежность гостиных наших отцов и дедов. Дивные томики «в декоративных тканевых переплетах с золотым тиснением» – так, если не ошибаюсь, рекламировали их книготорговцы. Я и сам горячий поклонник трогательных пейзажных сценок, особенно таких, где мирный селянин, опершись на воротца изгороди, с высоты любуется на шпиль деревенской церкви, окутанный кронами величественных старых деревьев, и на плодородную долину, исчерченную линиями изгородей и окаймленную далекими холмами… И где-то там, за их грядой, светило дневное садится (или, возможно, встает), лаская облака своим последним, затухающим (или только еще набирающим силу) лучом. Я недаром употребил все эти поэтические обороты: на мой вкус, они лучше других соответствуют вышеупомянутым очаровательным картинкам. Будь моя воля, я дорисовал бы еще и дол, и рощу, и бедную хижину, и быстрый поток. Уверяю вас, подобные пейзажи любы мне, и один из них я сейчас воочию видел пред собою. Он мог бы служить иллюстрацией к сборнику «жемчужин духовной песни», составленному некоей благочестивой леди (один экземпляр был подарен на день рождения Элеоноре Филипсон в 1852 году ее любящей подругой Миллисентой Грейвз).

Внезапно я вздрогнул, будто меня ужалили. В правом ухе раздался пронзительный крик – нестерпимо режущий, визгливый, как писк летучей мыши, только десятикратно усиленный: от эдакого звука невольно усомнишься, в порядке ли твой рассудок. Я охнул, зажал ухо рукой и похолодел от ужаса. Какой-то сбой в кровообращении, подумал я, надо обождать минуту-другую – и немедленно возвращаться в дом. Но напоследок мне хотелось еще раз взглянуть на вид с холма, чтобы он запечатлелся в памяти. Однако, повернув голову, я увидел, что пейзаж уже не тот. Солнце скрылось за соседним холмом, и на зеленые просторы сошел полумрак. И когда часовой колокол на церковной башне пробил семь, все мысли о том, как сладостны часы вечернего досуга, каким благоуханием цветов и леса полон воздух, как в эту самую минуту на ферме в миле или двух отсюда кто-то скажет: «Послушайте, как звонко после дождичка поет наш колокол!» – все благостные мысли покинули меня. Вместо них в голове теснились мрачные видения: почерневшие балки, бесшумно крадущиеся пауки и хищные совы на верхотуре старой башни, а на земле – забытые могилы с их неприглядным содержимым; и неумолимый бег времени, и все, что время у меня отняло. И в тот же миг над моим левым ухом, так близко, как если бы орущий рот был всего в дюйме от моей головы, вновь раздался пронзительный, душераздирающий визг.

Однако по крайней мере в одном я удостоверился: крик раздавался снаружи. Отчего-то сразу вспомнилось: «Один язык мне внятен – это крик!» Никогда, ни до ни после, не доводилось мне слышать звука более омерзительного, но странное дело: я не улавливал в нем никакой эмоции и сомневался, что в нем есть смысл. Казалось, единственным его назначением было загасить всякий проблеск радости, задушить саму возможность радоваться и сделать твое пребывание здесь невыносимым, так чтобы ты сам не чаял убраться отсюда подобру-поздорову. Разумеется, напрасно было бы искать глазами источник звука, однако я не сомневался, что, если замешкаюсь, зловредная тварь, которой суждено нести здесь бессмысленный вечный дозор, вновь атакует меня, и мне невыносимо было думать, что придется в третий раз испытать этот кошмар. Я поспешил вернуться на тропу и скорым шагом спустился с холма, но перед аркой в стене нерешительно остановился. Сумею ли я найти путь среди мокрых аллей в сгустившихся сумерках? Нет, честно признался я себе, мне страшно блуждать одному среди мрака и сырости. Нервы мои были до того расстроены, что малейшая неожиданность вроде вспорхнувшей из-под ног птички или прыснувшего из-под куста зайца могла стать последней каплей. Я почел за лучшее не сходить с дороги, которая тянулась вдоль стены, и через некоторое время с большим облегчением увидел усадебные ворота и сторожку, а главное – Филипсона, приближавшегося ко мне со стороны деревни.

«Ну и где же вы гуляли?» – спросил он.

«Поднялся на холм по тропе – через дорогу от каменной арки в стене».

«Вот как! Считайте, что побывали на том самом месте, где рос Беттонский лес, – если дошли до пастбища на вершине холма».

Верите ли, прозорливый читатель, только после этих слов я сложил в голове два и два. Вы спросите, рассказал ли я Филипсону в ту же минуту, что со мной приключилось. Нет. Прежде я никогда не сталкивался с так называемыми сверхъестественными, или паранормальными, или суперфизическими явлениями, и хотя мне было совершенно ясно, что вскоре так или иначе придется все рассказать, обсуждать эту тему сейчас не хотелось. Кажется, я где-то читал, будто бы такая реакция типична для новичка. Поэтому я только спросил:

«А что ваш старик? Удалось вам поговорить с ним?»

«Старик Митчелл? Да, удалось даже вытащить из него кое-что. Но об этом после ужина. Престранная, скажу я вам, история».

И когда после ужина мы устроились в креслах, Филипсон начал пересказывать – слово в слово, как он заверил, – свой диалог с местным старожилом.

«Митчелл, которому теперь уже под восемьдесят, встретил меня в кресле-каталке. Старик живет вместе с замужней дочерью, которая ходила туда-сюда, собирая на стол к чаю, пока длилась наша беседа.

После обычного обмена приветствиями я приступил к делу:

„Митчелл, я хочу, чтобы ты объяснил мне кое-что про наш лес“.

„Про какой такой лес, мастер Реджинальд?“

„Про Беттонский. Припоминаешь?“

Митчелл медленно поднял руку и укоризненно погрозил пальцем.

„Ваш отец срубил Беттонский лес, мастер Реджинальд, он, и никто другой!“

„Ну, это мне известно, Митчелл. И не надо смотреть на меня так, словно в этом есть моя вина“.

„Ваша вина? Нет, что вы! Я же говорю – отец ваш срубил, он тогда был тут хозяин“.

„Понятно. Но разве не твой отец посоветовал ему избавиться от леса? Интересно знать почему“.

Митчелл лукаво прищурился.

„Так ведь мой-то отец служил у вашего лесником, а прежде служил еще у вашего деда – кому и знать было про лес, как не ему. Коль посоветовал, надо думать, имелись у него на то причины“.

„Разумеется, имелись, вот ты и расскажи мне, что за причины“.

„Помилуйте, мастер Реджинальд, откуда мне знать, какие там у него были причины! Уж сколько лет прошло“.

„Да, лет прошло немало, простительно тебе забыть, даже если и знал. Делать нечего, придется идти к старику Эллису. Может быть, он что-нибудь вспомнит“.

Как я и рассчитывал, мои слова возымели действие.

„К Эллису! – обиженно проворчал Митчелл. – Первый раз слышу, чтобы кто-то понадеялся на Эллиса. От него и раньше-то проку не было, а теперь и подавно. Не ожидал я от вас, мастер Реджинальд, не ожидал. Да что ваш Эллис может рассказать такого, чего я сам не расскажу про Беттонский лес, и по какому праву он будет что-то говорить вперед меня, хотел бы я знать. У кого отец всю жизнь работал здесь лесником, а? Его родитель землю пахал, и только. Кого хотите спросите, кто из нас двоих больше разумеет, любой вам ответит, вот увидите“.

„Ты все верно говоришь, Митчелл, только, если ты не желаешь рассказывать мне про Беттонский лес, хоть и знаешь больше других, я буду вынужден обратиться к кому-то еще и выяснить что смогу, а старик Эллис живет здесь немногим меньше тебя“.

„Меньше – на полтора года меньше! Кто говорит, что я не желаю рассказывать вам про Беттонский лес? Да пожалуйста! Только уж больно чудна́я история. По моему рассуждению, ни к чему о ней знать всей округе. Лиззи, ты давай посиди чуток в кухне. Нам с мастером Реджинальдом надо потолковать с глазу на глаз. Но вы сперва скажите мне, мастер Реджинальд, отчего вдруг сегодня вы завели об этом речь?“

„Просто сегодня я случайно узнал о старой прибаутке про Беттонский лес: дескать, нежить там «шалит-гуляет»… И подумал, нет ли тут связи с решением срубить его. Только и всего“.

„Что ж, мастер Реджинальд, вы правильно подумали, что бы там ни навело вас на эту мысль. И я скорее, чем кто другой в наших краях, не говоря уж о старом дурне Эллисе, расскажу вам всю правду. Значит, дело было так. Самый короткий путь от нашего дома к Алленовой ферме лежал через лес, и, пока мы были мал мала меньше, бедной матушке приходилось ходить на ферму за молоком. Мистер Аллен держал ферму на земле, которая тогда принадлежала вашему отцу, и он был хороший человек, никогда не откажет семье с малыми ребятами – хоть понемногу, но всем хватало. Ну да не о том сказ. Матушка страсть как не любила ходить через лес: за лесом этим водилась дурная слава – теперь вон и до вас докатилась. Но в иной день, бывало, заработается допоздна, и тогда уж хочешь не хочешь, а иди напрямки. В такие дни матушка возвращалась сама не своя. Помню, как-то раз они с отцом говорили об этом, и он сказал ей: «Полно, Эмма, ничего тебе не сделается». А она в ответ: «Ах, Джордж, ты просто не знаешь и помыслить не можешь! Мне будто голову насквозь проткнули, аж ум за разум зашел: стою и не понимаю, где я. Тебе легко говорить, Джордж, сам-то в потемках не ходишь туда, только днем!» А он ей: «Само собой, днем! Что я, дурак, в потемках блуждать?» Долго они препирались… Ну, так она и маялась, бедняжка, год за годом, совсем, поди, извелась, только выхода у нее не было: раньше времени за молоком идти без толку, а послать заместо себя кого-то из детей тоже нельзя – неровен час, перепугаются до смерти. Она даже не рассказывала нам ничего. «Нет уж, – повторяла она, – хватит того, что я терплю эту муку. Никому такого не пожелаю! И незачем другим про это слышать». Но однажды она все-таки проговорилась при мне: «Сперва вроде как шорох быстрый по кустам идет, то навстречу, то вдогонку, смотря по часу дня, а после крик – такой крик, что в одно ухо шилом вонзается и сквозь голову из другого выходит, и чем позже я иду через лес, тем вернее услышу его дважды. До трех раз покуда не дошло, Бог миловал». Тогда я возьми и спроси ее: «Получается, кто-то шастает по лесу туда-сюда?», а матушка мне в ответ: «Вот-вот… И чего ей надобно, ума не приложу». Я удивился: «Так это женщина, да, мама?» И она сказала мне: «Да, на мой слух, это женщина».

Кончилось тем, что мой отец поговорил с вашим, мол, Беттонский лес ни на что не годен. «Ни зверья, ни дичи – во всем лесу птичьего гнезда не сыщешь. Никакой пользы от такого леса нету». И после многих разговоров ваш отец пришел расспросить мою матушку и увидел, что она не какая-нибудь глупая деревенская курица, которая поднимет переполох на ровном месте. Потом он поспрашивал других и что-то такое для себя уяснил и положил все на бумагу – его записка должна быть где-то в доме у вас, мастер Реджинальд. Вот тогда ваш отец и приказал срубить лес. Как сейчас помню, работали только засветло, после трех – ни-ни“.

„Неужели там ничего не нашли, Митчелл, ничего такого, что все объяснило бы? Чьи-то истлевшие кости… что-нибудь в этом роде?“

„Ничегошеньки, мастер Реджинальд, только след от ограды и канавы посередине – теперь над той старой канавой изгородь из колючки. Там все так раскорчевали, что, если бы чья могила была в лесу, наткнулись бы на нее, не иначе. Да, лес-то вырубили… Только, сдается мне, понапрасну. Здешний народ как не жаловал это место, так досель и не жалует“.

Вот вам рассказ Митчелла, – подытожил Филипсон. – Он не многое добавляет к тому, что нам известно, и, в сущности, ничего не объясняет. Попробую разыскать отцовские записи».

«Почему же отец ничего вам не рассказывал?»

«Он умер еще до того, как я пошел в школу. Наверное, не хотел пугать своих детей страшными историями. Помню, однажды нянька устроила мне хорошую взбучку за то, что я побежал по тропе к лесу: дело было зимой, под вечер, мы с ней вдвоем откуда-то возвращались. Но в светлое время никто не запрещал нам ходить в лес, только почему-то нас туда не тянуло».

«Хм! Как вам кажется, вы сумеете отыскать отцовские записи?»

«Думаю, да. Скорее всего, далеко искать не надо. Полагаю, интересующий нас документ в шкафу у вас за спиной. Там лежит пара связок с разными семейными бумагами, я нарочно держу их под рукой – иногда просматриваю. Мне попадался конверт с надписью „Беттонский лес“, но, поскольку леса больше нет, я не удосужился заглянуть в него. Однако ничто не мешает нам сию минуту это исправить».

«Погодите, – остановил я его (как ни хотелось мне оттянуть свое признание, по всему выходило, что признаться пора). – Если хотите знать мое мнение, Митчелл не зря сомневается, что все неприятности исчезли вместе с лесом, и вот почему».

И я поведал ему все то, что еще раньше поведал вам. Надо ли говорить, что Филипсона мой рассказ чрезвычайно заинтересовал.

«Неужели до сих пор?.. – изумился он. – Просто поразительно. Слушайте, давайте сейчас вместе сходим туда и поглядим, что будет».

«Нет, и не просите, – отрезал я. – Если бы вы испытали подобное на собственной шкуре, то скорее отправились бы за десять миль в противоположном направлении. Даже не думайте. Лучше достаньте этот конверт. Посмотрим, что удалось выяснить вашему отцу».

Филипсон распечатал конверт и вслух зачитал три или четыре страницы торопливых записей, которым был предпослан эпиграф – строка из «Гленфинласа» Вальтера Скотта (по-моему, очень уместная): «Там нечисть ходит и кричит!»

Далее шло изложение отцовской беседы с матерью Митчелла, из которого приведу лишь одну короткую выдержку.

«Я спросил, как ей кажется, не видала ли она чего-нибудь такого, что могло бы издавать эти звуки. Она ответила: только однажды, когда в лесу было темнее, чем всегда в этот час. Что-то заставило ее оглянуться на шелест в кустах позади, и ей показалось, будто странное существо в лохмотьях, с простертыми вперед руками, быстро-быстро настигает ее. Она очертя голову побежала к перелазу в изгороди, впопыхах зацепилась за что-то подолом и порвала платье».

Затем отец посетил еще двух местных жителей, которые говорили с ним весьма неохотно, полагая, вероятно, что творящееся в Беттонском лесу бросает тень на их приход. Тем не менее одна из этих двоих, миссис Эмма Фрост, после долгих уговоров согласилась повторить то, что когда-то слыхала от своей матери. «Говорят, раньше хозяйкой усадьбы была титулованная леди, ее фамилия по первому мужу – потом она снова вышла замуж – Браун или, может быть, Брайан. – („Да, верно, до нас Беттон-кортом владели Брайаны“, – вставил Филипсон.) – Так вот, эта леди будто бы передвинула соседскую межу и прибрала к рукам самое богатое в нашей округе пастбище, по праву принадлежавшее двум сироткам, за которых некому было заступиться. Еще говорят, будто с годами она совсем потеряла стыд и в Лондоне подделала какие-то бумаги, хотела присвоить чужие деньги – тысячи фунтов! – но на сей раз ее разоблачили. Ей грозил суд и, скорее всего, смертный приговор, только она вовремя успела скрыться. Однако нельзя скрыться от проклятия, ибо проклят тот, кто нарушит межу ближнего своего! И потому мы думаем, что она не покинет Беттон, покуда межу не вернут на законное место».

По поводу этого условия автор оставил следующую (и последнюю) запись: «К сожалению, я совершенно не представляю, каким образом установить бывших владельцев земли, прилегающей к лесу. Одно могу сказать со всей определенностью: если бы я знал, кто представляет ныне их интересы, то не пожалел бы сил, чтобы возместить ущерб от несправедливости, учиненной в далеком уже прошлом. Ибо невозможно отрицать, что в Беттонском лесу неспокойно в том смысле, каковой вытекает из рассказов здешних жителей. Пребывая в полном неведении относительно площади неправедно прирезанной земли и личности законных владельцев, я взял себе за правило по крайней мере вести отдельный учет доходов с этой части своего поместья; кроме того, я передаю на общее благо прихода и разные благотворительные цели денежную сумму, условно равную ежегодному прибытку от пяти акров земли, и надеюсь, что мои наследники последуют моему примеру».

Что ж, теперь вы знакомы с содержанием записок мистера Филипсона-старшего. Для тех, кто, как и я, любит перелистывать тома «Государственных процессов», должно быть очевидно: мистер Филипсон узнал довольно, чтобы тайное стало явным. Мы с вами непременно вспомним, что в отчетах за период между 1678 и 1684 годами леди Айви, прежде известная как Феодосия Брайан, фигурирует в нескольких судебных процессах – попеременно то как истец, то как ответчик – и что вся ее долгая тяжба с деканом и капитулом собора Святого Павла связана с попыткой заявить права на земельный участок значительной площади и большой ценности в Шедуэлле. Вспомним и то, как на последнем из этих процессов под председательством лорда главного судьи Джеффриса было неопровержимо доказано, что документы, подтверждающие ее права, являются подложными и были изготовлены по ее приказу; и то, как после брошенного ей обвинения в лжесвидетельстве и подлоге она бесследно исчезла – настолько бесследно, что ни один из специалистов по уголовным делам того времени до сих пор не ответил мне на вопрос, что с нею сталось.

Но не наводит ли моя история на мысль, что эта леди все еще дает о себе знать в том краю, где она провернула одну из своих первых – и более успешных – афер?

– Учтите, – заметил мой приятель, складывая свои бумаги, – здесь нет ни слова выдумки, мне действительно довелось испытать нечто, не поддающееся рациональному объяснению. Ну-с, а теперь…

Однако меня подмывало тотчас же задать ему множество вопросов: например, удалось ли Филипсону отыскать законного владельца земли и оставил ли он на месте живую изгородь – ту самую передвинутую межу; по-прежнему ли вечерней порой кому-то случается вздрагивать от дикого крика; может ли он сообщить мне точное название и дату анонимного памфлета и так далее. Время расходиться по спальням незаметно подошло и миновало, а я все не давал приятелю долгожданной возможности ознакомить меня с возмутительными инсинуациями в литературном приложении к «Таймс».

(Благодаря скрупулезному исследованию сэра Джона Фокса, изложенному в его книге «Процесс леди Айви» (Оксфорд, 1929), мы теперь знаем, что героиня моего рассказа умерла в своей постели в 1695 году и что все обвинения в подлоге, несмотря на очевидную вину обвиняемой, были – бог весть почему – полностью сняты с нее.)

Вид с холма

До чего же приятная картина: первый день продолжительного отпуска, ты один в купе первого класса, поезд тащится медленно, с остановками на каждой станции, за окном – английские пейзажи, с какими ты еще не знаком. На коленях у тебя разложена карта, и ты выискиваешь на ней деревушки, церковные шпили которых показываются то справа, то слева. На станциях – поразительная тишина, нарушаемая лишь скрипом гравия под чьими-то шагами. Впрочем, наверное, особое удовольствие все это доставляет после захода солнца, а неспешное путешествие человека, которого я имею в виду, пришлось на самый разгар солнечного дня во второй половине июня.

Дело происходило в провинции. Где именно, уточнять не стану, скажу только, что, если поделить карту Англии на четверти, моего героя мы бы нашли в юго-западной.

По роду занятий он был университетским преподавателем, и у него как раз начались каникулы. Он собирался посетить своего недавнего знакомца, старше его летами. Эти двое познакомились в городе, на каком-то официальном мероприятии, обнаружили, что очень близки по вкусам и привычкам и симпатичны друг другу, и в результате мистер Фэншо был приглашен в гости к сквайру Ричардсу, куда сейчас и направлялся.

Железнодорожная поездка завершилась около пяти. Жизнерадостный местный носильщик сообщил Фэншо, что на станцию из Холла был выслан автомобиль, но шоферу понадобилось прихватить какой-то груз в полумиле отсюда, и он оставил записку с просьбой, чтобы джентльмен подождал его буквально несколько минут. «Но у вас, как я вижу, с собой велосипед, – продолжил носильщик, – и вам, небось, будет приятней поехать в Холл самому. Это прямо по дороге, а потом первый поворот налево – мили две, не больше, а я присмотрю, чтобы шофер, когда вернется, прихватил вашу поклажу. Вы уж простите, что я вмешиваюсь, но, сдается мне, в такой вечер грех не прокатиться. Да, сэр, погода как раз для сенокоса; ага, вот у меня ваш билет на провоз велосипеда. Спасибо, сэр, премного благодарен; вы не заблудитесь» и т. д. и т. п.

После целого дня в поезде две мили на велосипеде оказались весьма кстати, чтобы взбодриться и нагулять перед чаем аппетит. Порадовал и Холл, суливший все необходимое, чтобы спокойно отдохнуть после бесконечных заседаний и совещаний. Здание не было ни настолько старым, чтобы будоражить воображение, ни настолько новым, чтобы его угнетать. Оштукатуренные стены, подъемные окна, старые деревья, гладкие лужайки – все это сразу бросилось в глаза Фэншо, когда он приближался к дому по подъездной аллее. Сквайр Ричардс, грузный мужчина за шестьдесят, с явно довольной миной ждал его на крыльце.

– Вначале чай, – предложил он, – или предпочтете что-нибудь прохладительное? Нет? Ладно, чай уже приготовлен в саду. Идемте, о велосипеде позаботятся. В такие дни я люблю пить чай под липой у ручья.

Место было такое, что лучшего и желать нечего. Летний вечер, тень, аромат раскидистой липы и в пяти ярдах – прохладный бурливый ручей. Хозяин с гостем надолго засиделись за столом. В шесть, однако, Ричардс встал, выбил трубку и произнес:

– Слушайте, жара уже спала, что, если нам прогуляться? Вы не против? Хорошо, тогда предлагаю пройти через парк к холму и оттуда осмотреть местность. Прихватим карту, я покажу вам, где что, а дальше по желанию: можете покрутить педали или поедем вместе на автомобиле. Если вы готовы, отправляемся прямо сейчас и без особой спешки сможем вернуться еще до восьми.

– Готов. Возьму только трость. А полевой бинокль у вас есть? Я одолжил свой на прошлой неделе одному знакомому, а тот укатил с ним неведомо куда.

Мистер Ричардс задумался.

– Бинокль у меня есть, но такой, что сам я им не пользуюсь и не уверен, подойдет ли он вам. Он старомодный и тяжеленный, современные раза в два легче. Если хотите – берите, но чур не я его понесу. Кстати, что вы будете пить после обеда?

Уверения гостя, что его устроит любой вариант, были отвергнуты, в результате переговоров согласие было достигнуто в переднем холле, где Фэншо нашел свою трость, а Ричардс, раздумчиво пожевав нижнюю губу, обшарил ящик столика, извлек ключ, отпер стенной шкаф, достал с полки шкатулку и поставил ее на столик.

– Бинокль здесь, – сказал он, – но запирается она хитро, и я забыл, как именно. Попробуйте вы.

Фэншо послушно попробовал. Замочное отверстие отсутствовало, шкатулка была тяжелая, с абсолютно гладкой поверхностью. Напрашивался вывод, что нужно куда-то нажать. «Наверняка на один из углов, – сказал себе Фэншо. – Но до чего же они, собаки, острые», – добавил он, поднося большой палец ко рту после того, как попытал нижний угол.

– В чем дело? – спросил сквайр.

– Да оцарапала меня эта чертова штуковина. Она от Борджа, не иначе, – пожаловался Фэншо.

Сквайр бесчувственно хихикнул.

– Ну ладно, зато она открылась.

– Точно, открылась! Что ж, ради хорошего дела не жалко капли крови. Вот он, бинокль. И впрямь очень тяжелый, но, думаю, я справлюсь с этой ношей.

– Готовы? – спросил сквайр. – Тогда вперед, через сад.

Пройдя по саду, они вышли в парк, приметный подъем которого вел к холму – самому высокому месту в округе, как углядел Фэншо еще из окна поезда. Это был отрог крупной гряды, расположенной дальше. По пути сквайр, большой дока во всем, что относится к земляным работам, указывал на обнаруженные им – реальные или воображаемые – следы траншей.

– А здесь, – сказал он, остановившись на более-менее плоском участке в кольце мощных деревьев, – была римская вилла Бакстера.

– Кто такой этот Бакстер? – поинтересовался Фэншо.

– Я и забыл, что вы о нем еще не знаете. Это тот самый малый, от которого мне достался бинокль. Наверное, Бакстер его и смастерил. Это был старый часовщик из здешней деревни, большой знаток древностей. Мой отец разрешил ему вести раскопки где вздумается, а когда обнаружится находка, давал в помощь двоих-троих работников. Бакстер собрал на удивление большую коллекцию, а когда он умер, тому лет десять-пятнадцать, я ее выкупил и подарил местному музею. Мы на днях туда заглянем и ее осмотрим. Бинокль мне достался со всем прочим, но его я, разумеется, сохранил. Вы убедитесь, что это в основном кустарная работа, хотя линзы, конечно, он взял готовые.

– Да, заметно: поделка принадлежит искусному ремесленнику, однако не специалисту в данной области. Только я не пойму, отчего бинокль такой увесистый. А что, Бакстер в самом деле нашел здесь римскую виллу?

– Да; мы как раз стоим на каменном полу, заросшем дерном. Он был слишком грубый и топорный, раскрывать его полностью не стоило труда, но, конечно, сохранились зарисовки. А вот посуда и другие мелочи оказались вполне неплохи в своем роде. Он был умница, старик Бакстер, и с поразительным чутьем на подобные вещи. Ходячее сокровище для наших археологов. Бывает, запрёт лавку на несколько дней и бродит по окрестностям, отмечает на топографической карте места, где что-то почует; а еще он вел журнал, куда заносил подробности. После его смерти многие из этих мест осмотрели исследователи и каждый раз убеждались, что он был прав.

– Какой замечательный человек! – воскликнул Фэншо.

– Замечательный? – Сквайр резко остановился.

– Я хотел сказать, что полезно иметь такого соседа, – пояснил Фэншо. – А разве он был негодяем?

– Об этом мне ничего не известно; могу сказать только одно: замечательный или нет, но точно не счастливый. И соседи его не любили; я, к примеру, не любил, – добавил сквайр, чуть поколебавшись.

– Да? – полюбопытствовал Фэншо.

– Да, не любил; но довольно о Бакстере; здесь самый крутой подъем, и на ходу не больно-то поговоришь.

Солнце действительно припекало, и карабкаться по скользкому травянистому склону было непросто.

– Я обещал провести вас коротким путем, – посетовал, отдуваясь, сквайр, – и зря. Но когда вернемся, сможем принять ванну. Ну вот и добрались; здесь можно присесть.

Вершину венчали несколько старых сосен; на краю, откуда открывался роскошнейший вид, помещалась широкая основательная скамья. На ней приятели и расположились, вытирая со лба пот и отдуваясь.

– А вот сейчас самое время воспользоваться вашим биноклем, – напомнил сквайр, как только прошла его одышка. – Но сперва лучше будет просто обозреть местность. Клянусь, в жизни не видывал лучшей панорамы!

Сейчас, когда в темные окна стучится зимний ветер, а в сотне ярдов беснуется прибой, я, сидя за своими записками, с трудом внушаю себе нужное настроение и подыскиваю слова, чтобы убедительно воссоздать для читателя тот июньский вечер и прелестный английский пейзаж, о котором говорил сквайр.

За широкой плоской равниной тянулись гряды больших холмов; на их склонах, частью лесистых, частью поросших травой, играли лучи солнца, которое начало клониться к западу, но стояло еще высоко. Это была плодородная равнина, хотя реки на ней Фэншо не разглядел. Виднелись рощи, зеленая нива, живые изгороди, пастбища; бежало плотное белое облачко дыма от вечернего поезда. Затем взгляд стал выхватывать красные фермерские постройки и серые домики; ближе обнаружились разбросанные там и сям хижины и под самым холмом – Холл. Из труб струился вертикалью густо-синий дым. В воздухе пахло сеном, кусты шиповника по соседству с нами стояли в полном цвету. Лето было в самом разгаре.

Несколько минут прошло в безмолвном созерцании, а потом сквайр принялся знакомить собеседника с наиболее приметными холмами и долинами, с расположением городов и деревень.

– А теперь, – предложил он, – если вы воспользуетесь биноклем, то сможете разглядеть Фулнейкерское аббатство. Найдите большое зеленое поле, за ним лес, а дальше – ферму на пригорке.

– Да-да, – подтвердил Фэншо. – Нашел. Какая красивая башня!

– Вы, наверное, не туда смотрите. Насколько помню, там не должно быть башни, разве что вам попалась на глаза Олдборнская церковь. И если это вы называете красивой башней, то, выходит, вам нетрудно угодить.

– Олдборнская то башня или нет, но она мне действительно нравится, – заявил Фэншо, продолжая смотреть в бинокль. – И это явно центральная башня большой церкви: четыре больших пинакля по углам, а между ними четыре поменьше. Я должен непременно там побывать. Как далеко она находится?

– До Олдборна миль девять, не больше. Давненько я там не был, да меня и не тянуло. А сейчас я покажу вам еще кое-что.

Фэншо опустил бинокль, глядя по-прежнему в сторону Олдборна.

– Нет, – сказал он, – невооруженным взглядом я ничего не различаю. А что вы собирались мне показать?

– Левее, намного левее; найдете без труда. Видите, на ровном месте торчит округлый холмик, на макушке – лесные заросли? На одном уровне с одиноким деревом, что на гребне большой горы.

– Вижу, – ответил Фэншо, – и даже запросто угадаю, как он называется.

– Да что вы? И как?

– Висельный холм, – последовал ответ.

– Как вы догадались?

– Ну, если бы название хотели скрыть, там бы не поставили макет виселицы с куклой вместо висельника.

– Как так? – воскликнул сквайр. – На холме ничего такого нет, только лес.

– Напротив, там просторная лужайка, а в центре – макет виселицы; и с первого взгляда мне показалось, на ней что-то есть. Но теперь вижу, она пустая… или нет? Не пойму.

– Ерунда, Фэншо, ерунда, нет там никаких виселиц, ни фальшивых, ни настоящих. Макушка плотно заросла лесом, он посажен не так давно. Я сам там бывал, еще и года не прошло. Дайте-ка мне бинокль, хотя я наверняка ничего такого не увижу. – И после паузы: – Ну да, я так и думал, ничего.

Тем временем Фэншо обшаривал взглядом холм, благо расположен он был всего в двух-трех милях.

– Чудеса, – проговорил он, – без бинокля и вправду лес лесом. – Он снова взял бинокль. – Какой поразительный эффект! Ясно вижу виселицу, лужайку и даже народ… повозки… или одна повозка, с людьми. А без бинокля все исчезает. Вечернее освещение, полагаю, игра теней. Нужно будет прийти сюда пораньше, когда солнце стоит высоко.

– Говорите, вы видели на холме людей и повозку? – осведомился сквайр недоверчиво. – Что им там делать в это время дня, даже если деревья вырублены? Одумайтесь, посмотрите внимательно.

– Мне определенно казалось, что я их вижу. Да, было несколько человек, и те расходились. А теперь… ей-богу, на виселице, похоже, что-то болтается. Но этот бинокль такой тяжелый, что мне не под силу долго его удерживать в неподвижном положении. Как бы то ни было, можете мне поверить, что леса нет. Если вы покажете мне по карте маршрут, я завтра туда отправлюсь.

Сквайр немного посидел, размышляя. Потом поднялся на ноги.

– Да, это лучший способ выяснить истину. А теперь нам пора возвращаться. Ванна и ужин придутся в самый раз.

Почти весь обратный путь сквайр молчал.

Вернувшись через сад, приятели вошли в парадную дверь, чтобы оставить трости и прочее, как полагается, в переднем холле. Их встретил несколько встревоженный Паттен, старик-дворецкий.

– Прошу прощения, мастер Генри, – сразу начал он. – Боюсь, приключилась неприятность.

Он указал на открытую шкатулку от бинокля.

– Только и всего, Паттен? – поинтересовался сквайр. – Разве я не вправе взять мой собственный бинокль и одолжить его другу? Купленный на мои собственные деньги, как вы должны помнить? На распродаже вещей старика Бакстера?

Паттен поклонился, всем видом выражая сомнение.

– О, очень хорошо, мастер Генри, раз вы знаете, кому он принадлежал. Но я подумал, что надо бы об этом сказать, потому что, сдается мне, к шкатулке никто не прикасался с тех пор, как вы ее принесли и поставили на полку, а, уж простите, после того, что случилось…

Паттен понизил голос, и дальнейшее Фэншо не расслышал. Сквайр ответил двумя-тремя фразами и грубоватым смехом и позвал Фэншо смотреть его комнату. Похоже, вечером и ночью не случилось ничего такого, что имело бы отношение к моей истории.

Единственным исключением стало, пожалуй, странное чувство, овладевшее Фэншо под утро: словно бы он выпустил на свободу что-то, что должно было оставаться под спудом. Это чувство проникло в его сны. Ему снилось, что он прогуливается по смутно знакомому саду и останавливается перед горкой, состоящей из обломков каменной кладки, фрагментов затейливых церковных окон и даже скульптуры. Один из обломков привлек его любопытство; это была резная капитель с фигурами. Фэншо захотелось непременно вытащить ее и рассмотреть, и он на удивление легко удалил все мешавшие ему камни. Когда он поднимал капитель, к его ногам упала, звякнув, цинковая бирка. Подобрав ее, он прочел: «Ни в коем случае не сдвигайте этот камень. Искренне Ваш, Дж. Паттен». Как часто бывает в снах, Фэншо почувствовал, что это предписание крайне важно; с почти мучительной тревогой он всмотрелся, гадая, успел ли стронуть камень с места. И в самом деле, камня там не было; собственно, его не было нигде. Вместо него зияла дыра, и Фэншо наклонился, чтобы в нее заглянуть. Что-то зашевелилось во тьме, и Фэншо, цепенея от ужаса, увидел руку: в аккуратном рукаве с опрятной манжетой, чистая правая ладонь протянута словно для рукопожатия. Он даже подумал, прилично ли будет не откликнуться. Рука тем временем начала обрастать волосами и грязью, истончилась и вытянулась еще больше, точно нацелилась схватить его за ногу. Отбросив мысли о приличиях, Фэншо решил пуститься наутек, вскрикнул и проснулся.

Таков был сон, оставшийся у Фэншо в памяти, но, как ему показалось (что тоже часто бывает), этому последнему сну предшествовали другие в том же роде, только не такие яркие. Он немного полежал, укладывая в памяти подробности увиденного и в особенности задаваясь вопросом, что за фигуры он мимолетно различил на резной капители. Ни с чем не сообразные – в этом он не сомневался, однако сверх того ничего не смог припомнить.

То ли из-за этого сна, то ли потому, что пошел лишь первый день отпуска, Фэншо немного залежался в постели, а также не кинулся с места в карьер исследовать окрестности. Утро он провел расслабленно, однако не без пользы, просматривая многотомные труды местного Археологического общества, куда сделал немалый вклад мистер Бакстер, который описывал свои находки – кремневые орудия, римские поселения, руины монастырей. Собственно, отдел археологии был более чем наполовину заполнен его заметками. Написанные чудны́м высокопарным языком, они выдавали в авторе недоучку. Если бы Бакстер раньше начал учиться, подумал Фэншо, из него вышел бы выдающийся антикварий; хотя, пожалуй (как решил Фэншо немного позднее), этому помешали бы излишний полемический задор и неприятный покровительственный тон с претензиями на высшее знание. Бакстер мог бы стать и изрядным архитектором. Вид восстановленной силой воображения монастырской церкви был весьма удачен. В первую очередь обращала на себя внимание центральная башня с пинаклями, напомнившая Фэншо ту, которую он видел с холма и которую сквайр отнес к Олдборну. Но на рисунке был не Олдборн, это было Фулнейкерское приорство. «А, понятно, – сказал себе Фэншо. – Наверное, Олдборнскую церковь построили фулнейкерские монахи, и Бакстер скопировал Олдборнскую башню. Нет ли к рисунку комментария? А, вижу. Рисунок был опубликован после смерти Бакстера… найден в его бумагах».

По окончании ланча сквайр спросил, чем Фэншо собирается заняться.

– Думаю в четыре съездить на велосипеде в Олдборн и вернуться через Висельный холм. Прогулка миль на пятнадцать, так?

– Около того, – подтвердил сквайр, – и по пути вам встретятся Лэмзфилд и Уонстон, где тоже есть что посмотреть. В Лэмзфилде – витражи, в Уонстоне – мегалит.

– Отлично. Чаю попью где-нибудь в дороге. А можно взять с собой бинокль? Приторочу его к велосипедному багажнику.

– Конечно, если хотите. Надо бы мне завести другой, получше. Выберусь сегодня в город, заодно и посмотрю.

– Зачем же беспокоиться, если для себя он вам не нужен?

– Ну не знаю, хороший бинокль должен быть в хозяйстве, а еще… старик Паттен считает, что этот не годится.

– Разве он такой знаток?

– Он слышал какие-то разговоры… не знаю… что-то про старика Бакстера. Я пообещал его выслушать. Похоже, с минувшей ночи он ни о чем другом думать не может.

– Отчего? Ему, как и мне, приснился кошмар?

– Что-то в этом роде. Утром он выглядел постаревшим лет на десять и уверял, что всю ночь не смыкал глаз.

– Хорошо, пусть тогда придержит свой рассказ до моего возвращения.

– Попрошу, но не уверен, что он послушает. А надолго вы собрались? Если в восьми милях от дома вы проколете себе шину и придется идти пешком? Не доверяю я этим велосипедам; скажу, чтобы нам припасли какой-нибудь холодной еды.

– Я не против, даже если вернусь рано. Но у меня есть чем починить шину. А теперь – в путь.

Очень кстати сквайр распорядился о холодном ужине – в очередной раз подумалось Фэншо около девяти, когда он, крутя педали, приближался по подъездной аллее к дому. То же самое несколько раз повторил, встретив его в холле, сквайр, скорее довольный тем, что оказался прав относительно велосипедов, чем преисполненный сочувствия к своему усталому и проголодавшемуся другу.

– Чего-нибудь прохладительного? Сидр с фруктами подойдет? Отлично. Слышали, Паттен? Охлажденного сидра нам, и побольше. Поторопитесь с ванной, Фэншо, не застревайте там на весь вечер. – Это было все, к чему свелись его заботы о благополучии гостя.

В половине десятого приятели сели ужинать, и Фэншо принялся докладывать о своих успехах, если они заслуживали такого наименования.

– До Лэмзфилда я добрался легко и видел витражи. Они очень интересные, только там полно надписей, которые я не смог прочитать.

– И бинокль не помог? – спросил сквайр.

– Внутри церкви от него нет никакого толку – да, надо полагать, в любом другом помещении тоже. Но я с ним заходил только в церкви.

– Хм! Продолжайте.

– Однако же я несколько раз сфотографировал это окно и, наверное, на увеличенном снимке разгляжу все, что хотел. Далее Уонстон; полагаю, мегалит в этих местах большая редкость; впрочем, я не очень разбираюсь в этом типе древностей. Кто-нибудь пробовал раскапывать курган, где он стоит?

– Бакстер собирался, но тамошний фермер не дал разрешения.

– Затея сто́ящая, по-моему. Но так или иначе, дальше были Фулнейкер и Олдборн. Знаете, с башней, которую я видел с холма, что-то не так. Олдборнская церковь совсем на нее не похожа, и, конечно же, в Фулнейкере нет ничего выше тридцати футов, хотя центральная башня там имеется. Говорил я вам, что на архитектурной фантазии Бакстера Фулнейкерская башня выглядит в точности как та, которую я видел?

– Так вам подумалось вроде бы, – ввернул сквайр.

– Нет, не просто подумалось. Рисунок действительно напомнил мне увиденное, и я решил, что это Олдборн, прежде чем прочитал название.

– Да, Бакстер хорошо знал архитектуру. Я бы сказал, ему ничего не стоило воссоздать верную форму башни на основании того, что осталось.

– Вполне возможно, однако я сомневаюсь, что даже опытному профессионалу доступна такая точность. От Фулнейкера не осталось ничего, кроме оснований опорных столбов. Но это еще не самое странное.

– А что насчет Висельного холма? – спросил сквайр. – Вот-вот, Паттен, послушайте. Что мистер Фэншо рассказывал про вид с холма, вы уже знаете от меня.

– Да, мастер Генри, знаю и не могу сказать, что так уж удивлен.

– Ну хорошо, хорошо. Отложим ваше объяснение. Мы хотим послушать, что мистер Фэншо видел сегодня. Продолжайте, Фэншо. Полагаю, обратно вы поехали через Акфорд и Торфилд?

– Да, и заглянул в обе церкви. Потом был поворот на вершину Висельного холма. Я решил, что, добравшись до вершины, пересеку на велосипеде лужайку, спущусь и выкачу на дорогу, ведущую к дому. Вершины я достиг около половины седьмого; справа, где и полагается, была калитка, за ней – лесная полоса.

– Слышали, Паттен? Сказано – лесная полоса.

– Полоса – это я так думал. Но оказалось, там не полоса. Вы были совершенно правы, а я ошибался. Уму непостижимо. Вершина сплошь заросла лесом. Где на велосипеде, где волоча его за собой, я углублялся в чащу и ждал, что вот-вот передо мной откроется поляна, и тут начались злоключения. Виной, наверное, был терновник; сдулась передняя шина, а потом задняя. Единственное, что можно было бы сделать, – это найти проколы и пометить, но и с этим я не справился. Я потащился дальше, и с каждым шагом это место нравилось мне все меньше.

– Нельзя сказать, что в этих зарослях прохожие так и кишат, а Паттен? – усмехнулся сквайр.

– Да уж, мастер Генри, таких раз-два и обчелся…

– Знаю-знаю, но довольно об этом. Продолжайте, Фэншо.

– Не осуждаю никого, кто обходит это место стороной. Какие только страсти мне не лезли в голову: то послышится за спиной хруст веток под чьей-то ногой, то мелькнут впереди, меж деревьев, расплывчатые силуэты, то ляжет на плечо невидимая рука. Я резко застывал на месте и озирался, но не находил поблизости ни куста, ни сука, который бы меня задел. На самой середине участка мне стало чудиться, будто кто-то смотрит на меня сверху – и намерения у него отнюдь не добрые. Я снова остановился, по крайней мере замедлил шаг и запрокинул голову. И тут я потерял равновесие и в кровь ободрал голени, споткнувшись – обо что бы вы думали? – о каменный блок с большим квадратным отверстием на вершине. В нескольких шагах обнаружились еще два таких блока. Вместе они составляли равносторонний треугольник. Догадываетесь, для чего они предназначались?

– Думаю, да, – сказал сквайр, разом помрачнев. На его лице был теперь написан взволнованный интерес. – Садитесь, Паттен.

Это приглашение подоспело вовремя: старик едва держался на ногах, опираясь рукой о стену. Упав на стул, он произнес дрожащим голосом:

– Вы не проходили между этими камнями, сэр?

– Нет-нет, – замотал головой Фэншо. – Допускаю, что был ослом, но, когда наконец понял, куда меня занесло, я взвалил велосипед на плечо и пустился наутек. Чувство было такое, будто меня окружает кладбище, от которого веет отнюдь не миром и благочестием, и я от души радовался тому, что этот день – один из самых длинных в году и до сумерек еще далеко. Пробежать пришлось всего несколько сотен ярдов, но это было жуткое бегство. Все вокруг чинило мне помехи, злонамеренно (или это мне казалось) хватая за руль, спицы, багажник, педали велосипеда. Раз пять я падал. Наконец впереди показалась живая изгородь, и я не позаботился поискать в ней калитку.

– С моей стороны никакой калитки нет, – вмешался сквайр.

– Так или иначе, я не стал тратить время. Кое-как перекинул велосипед на ту сторону и скатился на дорогу разве что не кубарем: в последний момент меня зацепила за лодыжку то ли ветка, то ли что-то еще. Наконец я выбрался из леса, весь ободранный, но как никогда радостный и благодарный. Потом я взялся чинить шины. Принадлежности у меня что надо, и навык хороший, но дело оказалось безнадежным. Из леса я выбрался в семь и пятьдесят минут провозился с одной шиной. Нашел дыру, наложил заплату, стал накачивать – и шина снова сдулась. И я решил идти пешком. От холма до вас меньше трех миль, так ведь?

– Это по прямой, а по дороге почти шесть.

– Примерно так я и рассчитывал. Подумал, пути осталось меньше пяти миль, на велосипеде я выиграл бы всего час с небольшим. Такова моя история, а что расскажете вы с Паттеном?

– Я? У меня нет никакой истории, – отозвался сквайр. – Но вы были недалеки от истины, когда сравнили лес с кладбищем. Наверняка там немало этих самых. Как думаете, Паттен? Сдается мне, распавшиеся на куски тела никто не уносил.

Паттен, от волнения не способный произнести ни слова, кивнул.

– Довольно об этом, – сказал Фэншо.

– Ну что, Паттен, вы слышали, что приключилось с мистером Фэншо. Что вы об этом думаете? Мистер Бакстер здесь как-то замешан? Налейте себе стакан портвейна и рассказывайте.

– Ага, мастер Генри, теперь я взбодрился, – начал Паттен, осушив стакан. – Если вы и вправду желаете знать, что я думаю, то мне остается только подтвердить. Да, – продолжил он, оживляясь, – тот, кого вы назвали, еще как замешан в сегодняшних приключениях мистера Фэншо. И по-моему, мастер Генри, у меня есть право это говорить, потому что в давние времена мне случалось с ним общаться, и еще потому, что десять лет назад я участвовал в коронерском следствии; вы, мастер Генри, если припомните, ездили тогда за границу, и представлять семью было некому.

– Следствие? – поинтересовался Фэншо. – В отношении мистера Бакстера?

– Да, сэр, в отношении этого… этого самого человека. Расследование было вот из-за чего. За покойным, как вы, наверное, догадались, замечались странности – то есть по мне странности, но ведь это уж кому как. Ни с кем этот человек, как говорится, не водился, не братался, пень, да и только. И как проводил свои дни – об том мало кто мог догадаться.

– Он жил один, и что почил – о том никто не знал, – пояснил сквайр, обращаясь к своей трубке.

– Прошу прощения, мастер Генри, к этому я как раз подхожу. Но если речь идет о том, как он проводил свои дни, это мы знаем точно: без устали рылся и копался в местной истории и чего только не собрал; о музее Бакстера повсюду гремит слава; и он, когда нападет стих, а у меня выдастся свободный часок, показывал мне горшки и всякое такое и толковал о старых временах начиная еще с древних римлян. Но вам, мастер Генри, об этом известно куда больше, чем мне, а я собирался сказать вот о чем: рассказы он плел интересней некуда, но было в нем что-то эдакое… начать хотя бы с того, что никто ни разу не видел его на службе в церкви или в часовне. И народ стал болтать всякое. Приходской священник побывал у него в доме всего однажды. «Не спрашивайте меня никогда, что я от него услышал», – сказал священник и ничего к этому не пожелал добавить. А как Бакстер проводил ночи, в особенности вот такие, летние? Случалось, его встречал на дороге народ, идучи на работу: народ туда, а он навстречу, слова не скажет, а на вид – будто сбежал из сумасшедшего дома. Глаза закачены, белки сверкают. Шел, как замечали, всегда одной дорогой и нес непременно корзинку для рыбы. И поползли слухи, что ходит он за делом, и делом очень нехорошим, и примерно в то самое место, где вы, сэр, побывали сегодня в семь вечера.

После такой ночи мистер Бакстер запирал лавку и старой леди, которая у него вела хозяйство, не велел туда входить, а она, зная, какой он ругливый, не решалась ослушаться. Но однажды, часа в три пополудни, за закрытыми, как я уже говорил, дверями его дома послышался страшный грохот, из окон повалил дым, раздались истошные крики. Ближайший сосед, узнав голос Бакстера, побежал к черному ходу и вместе с другими соседями вломился внутрь. Как он мне потом рассказывал, вонь в кухне стояла такая, что не приведи Господь. Похоже, Бакстер кипятил что-то в кастрюле и опрокинул ее себе на ногу. Он лежал на полу и силился не кричать, но не мог сдержаться, а когда увидел вбежавший народ, разразился такой бранью, что, если бы его язык вздулся хуже ноги, было бы поделом. Соседи подняли Бакстера, усадили в кресло, позвали врача, а один хотел подобрать с пола кастрюлю, но Бакстер завопил, чтобы тот к ней не прикасался. Сосед отошел, но внутри вроде бы не было ничего, кроме нескольких старых бурых костей. Другие стали говорить: «Доктор Лоренс будет с минуты на минуту, мистер Бакстер; он быстро вас поправит». И тут Бакстер снова раскричался. Пусть отнесут его в комнату, доктору нельзя сюда, в такой беспорядок; пусть набросят что-нибудь на пол… что угодно, хотя бы скатерть из гостиной; ладно, они так и сделали. Но наверняка в кастрюле варилась какая-то отрава, потому что проболел Бакстер почти что два месяца. Прошу прощения, мастер Генри, вы что-то хотели сказать?

– Да, – кивнул сквайр. – Странно, что всего этого я раньше от вас не слышал. Так или иначе, я вот о чем: припоминаю, старик Лоренс рассказывал мне, как лечил Бакстера. Большой чудак – так Лоренс о нем отозвался. Как-то Лоренс у него в спальне взял лежавшую там маску, обтянутую черным бархатом, ради шутки надел ее и подошел к зеркалу, чтобы посмотреться. Но не успел, потому что старик Бакстер закричал с кровати: «Положите немедленно, вы что, сбрендили? Глазами мертвеца решили поглядеть?» Лоренс так испугался, что положил маску на место и только после этого спросил, что Бакстер имел в виду. Бакстер настоял, чтобы тот отдал ему маску, и пробормотал какую-то чушь вроде того, что человек, продавший ему маску, умер. Однако Лоренс, отдавая маску, ощупал ее и уверился, что она сделана из лицевой стороны черепа. На распродаже имущества Бакстера он купил дистиллятор, но пользоваться им так и не смог: как ни чистил, все равно дистиллятор все подряд окрашивал. Продолжайте, Паттен.

– Да, мастер Генри. Я уже заканчиваю, да и пора: в людской, небось, гадают, куда я делся. История с кипятком случилась за несколько лет до того, как мистера Бакстера забрали, а тогда он поправился и принялся за старое. Одна из его последних работ – он доделал тот самый бинокль, с которым вы вчера ездили. Корпус был припасен уже давно, линзы тоже, но для полной готовности нужно было что-то еще, а что – я не знаю, только однажды я взял заготовку и спрашиваю: «Отчего же вы, мистер Бакстер, никак не доделаете эту штуковину?» А он мне: «Когда доделаю, это будет новость из новостей: другого такого бинокля во всем свете не найдется, когда он будет наполнен и запечатан». Тут он примолк, а я говорю: «Вы, мистер Бакстер, словно о винной бутылке говорите. Наполнен и запечатан – какая в этом надобность?» – «Я сказал – наполнен и запечатан? Ну я так выразился, чтобы вам было понятней». Подошла, как нынче, вторая половина июня, в один пригожий вечер шел я домой мимо лавки Бакстера, а он стоит на крыльце довольный-предовольный и говорит мне: «Ну вот, дело сделано; такой работы у меня еще не бывало: завтра я собираюсь с ним выйти». – «Вы что, закончили бинокль? – спрашиваю. – Можно мне взглянуть?» – «Нет-нет, – говорит он, – на сегодня я отложу его в сторону, а когда буду показывать вам, вы еще деньги за это заплатите, так и знайте». И это, джентльмены, были последние слова, которые я от него слышал.

Это было семнадцатого июня, а ровно неделю спустя произошла та диковинная штука, из-за которой мы на следствии вынесли вердикт «помрачение рассудка», хотя никому, кто прежде вел с Бакстером дела, такое и в голову не пришло бы. Джордж Уильямс, который жил, да и сейчас живет, по соседству с домом мистера Бакстера, проснулся ночью от трам-тарарама у соседа, встал с постели и подошел к окну – узнать, нет ли где какого хулиганья. Ночь была очень ясная, и он убедился, что никого нет. Он погодил, прислушался и услышал, как мистер Бакстер шаг за шагом спускался по своей парадной лестнице – так медленно, точно (подумалось Уильямсу) кто-то его тянет и толкает, а он цепляется за все, что попадет под руку. Потом хлопнула наружная дверь, и Бакстер в дневном платье и в шляпе выходит за порог и спускается с крыльца: руки вытянуты по швам, губы что-то шепчут, голова мотается из стороны в сторону, а походка такая странная, будто его тащат на аркане. Джордж Уильямс поднял раму и уловил его слова: «Смилуйтесь, джентльмены!», после чего Бакстер разом замолк, как будто ему ладонью прихлопнули рот, и откинул голову назад, потеряв при этом шляпу. И лицо у него было такое жалостное, что Уильямс, не сдержавшись, крикнул: «Вам нездоровится, мистер Бакстер?» – и хотел предложить, чтобы позвали доктора Лоренса, но в ответ услышал: «Не суй нос в чужие дела и заткнись». Однако принадлежал ли тот голос, хриплый и тихий, мистеру Бакстеру, Уильямс так и не понял. Правда, на улице никого, кроме Бакстера, не было, и все же Уильямса этот голос так напугал, что он отшатнулся от окна, отошел и сел на кровать. Но, слыша на улице шаги мистера Бакстера, он не утерпел, снова выглянул в окно и снова увидел его идущим на тот же чудной манер. И еще Уильямс вспоминал, что мистер Бакстер не наклонялся, чтобы подобрать шляпу, и все же она опять оказалась у него на голове. После этого, мастер Генри, никто не видел Бакстера с неделю или больше. Многие говорили, что он уехал по делам или сбежал, ввязавшись в какую-то историю, но в округе его хорошо знали, и никому ни на железной дороге, ни в пивной он не попадался на глаза. Потом обшарили пруд и ничего не нашли, и наконец как-то вечером в деревню спустился Фейкс, лесник, и рассказал, что на Висельном холме, в лесу, черным-черно от птиц и это странно, потому что раньше он их там ни одной не видывал. Сельчане стали переглядываться, и один сказал: «Схожу-ка я туда», а за ним другой: «Если ты идешь, то я тоже», и тем же вечером шестеро их, прихватив с собой доктора Лоренса, отправились на холм и, как вы знаете, мастер Генри, нашли между трех камней мистера Бакстера со свернутой шеей.

О чем пошла речь после этого рассказа, гадать бесполезно. Этого никто не запомнил. Но Паттен, прежде чем выйти, обратился к Фэншо:

– Простите, сэр, но, как я понял, бинокль сегодня был при вас? Я подумал, вы его брали. А нельзя ли спросить: вы им пользовались?

– Да. Только чтобы что-то рассмотреть внутри церкви.

– О, выходит, вы его заносили в церковь, сэр?

– Да, в Лэмбзфилдскую церковь. Кстати, боюсь, я его оставил привязанным к велосипеду, и теперь он на дворе у конюшни.

– Не важно, сэр. Утром я первым делом его принесу, и не будете ли вы так добры его проверить?

И вот, до завтрака, после спокойного, честно заслуженного сна, Фэншо вышел в сад и направил бинокль на далекий холм. Тут же опустил бинокль, осмотрел сверху и снизу, подкрутил колесики, проверил еще и еще раз, пожал плечами и вернул на столик в холле.

– Паттен, – сказал он, – от него никакого толку. Я ничего не увидел, как будто кто-то заклеил линзы черной пленкой.

– Испортили мой бинокль? – вздохнул сквайр. – Вот спасибо, другого у меня нет.

– Попробуйте сами. Я с ним ничего не делал.

После завтрака сквайр вынес бинокль на террасу и остановился на ступеньках. Испробовав бинокль безуспешно раз-другой, он буркнул нетерпеливо: «Ну и тяжесть!» – и тут же уронил его на камни. Линза треснула, корпус раскололся, по каменной плите растеклась лужица. От чернильно-черной жидкости пошел не поддающийся описанию запах.

– «Наполнен и запечатан», так ведь? – воскликнул сквайр. – Если бы я заставил себя это потрогать, мы наверняка нашли бы печать. Так вот к чему были кипячение и перегонка! Старый упырь!

– О чем вы, бога ради?

– Дружище, неужели не ясно? Помните, что он сказал доктору про «глядеть глазами мертвеца»? А это другой способ. Но, как я догадываюсь, им не понравилось, что их кости затеяли варить, и в конце концов они явились и уволокли его. Ладно, принесу-ка я лопату, и мы устроим этой штуке достойные похороны.

Когда они разровняли дерн, сквайр отдал лопату Паттену, благоговейно наблюдавшему за процедурой, и заметил, обращаясь к Фэншо:

– Я готов пожалеть, что вы занесли бинокль в церковь. Если бы не это, вы бы увидели гораздо больше. У Бакстера, как я понимаю, он пробыл всего неделю, и тот за это время ничего не успел.

– Не уверен, – промолвил Фэншо, – есть ведь зарисовка Фулнейкерской церкви.

Предостережение любопытным

Местечко на восточном побережье, к которому я хочу привлечь внимание читателя, известно под названием Сибург. Оно знакомо мне с детства и с тех пор мало изменилось. К югу – болотистая местность с сетью канав, воскрешающая в памяти первые главы «Больших надежд»; к северу – плоские поля, которые переходят в вересковую пустошь; напротив берега – вереск, хвойные леса и можжевельник. Вдоль длинной прибрежной полосы – улица, за ней большая каменная церковь с внушительной фасадной башней и шестью колоколами. Вспоминаю, как эти колокола звонили в один жаркий августовский воскресный день, а мы медленно взбирались им навстречу по пыльной белой дороге (чтобы подойти к церкви, нужно преодолеть короткий крутой подъем). В те жаркие дни они издавали унылый сухой звук, а когда воздух становился мягче, то и колокола звучали нежнее. Рядом проходила железная дорога, а чуть дальше располагалась крохотная конечная станция. Не доходя до вокзала, вы натыкались на ярко-белую ветряную мельницу. Была и другая – на южной окраине городка, вблизи усеянного галькой берега, и еще несколько, на возвышенности к северу. Были здесь коттеджи из ярко-красного кирпича с шиферными крышами… Но к чему я обременяю вас всеми этими банальными подробностями? Дело в том, что стоит начать описывать Сибург, и они сами в изобилии стекают с пера. Хотелось бы надеяться, что совсем уж лишние не попали на бумагу. Но прошу прощения, я не окончил еще живописать местность.

Давайте удалимся от побережья и от городка, минуем станцию и свернем направо. Если идти по грунтовой дороге параллельно железнодорожной колее, придется все время взбираться вверх. Слева (а путь наш ведет на север) простирается вересковая пустошь, а справа, со стороны моря, видна полоса старых, потрепанных непогодой елей, с густыми верхушками, скособоченных, как обычно бывает со старыми деревьями, которые выросли на морском берегу; стоит увидеть их очертания из окошка поезда, и сразу станет ясно, если вы раньше об этом не знали, что невдалеке побережье, обдуваемое ветрами. Ну вот, а на вершине небольшого холма эта череда елей разворачивается и направляется в сторону моря, следуя за вытянутыми очертаниями возвышенности. На краю возвышенности расположен довольно четко различимый курган с несколькими елями на вершине, откуда открывается вид на ровное, поросшее жесткой травой пространство внизу. Здесь хорошо посидеть в жаркий весенний день, с удовольствием обозревая синий морской простор, белые мельницы, красные коттеджи, ярко-зеленый ковер травы, церковную башню и высокую башню мартелло далеко на юге.

Как я уже сказал, Сибург я знаю с детства, но мои ранние впечатления от недавних отделяет промежуток во много лет. Как бы то ни было, я по-прежнему привязан к Сибургу, и мне интересно все, что с ним связано. Имеет к нему отношение и эта история, а услышал я ее совершенно случайно, вдали от Сибурга. Поведал ее один человек, которому я как-то оказал услугу, и по этой причине он проникся ко мне доверием.

– Мне знакомы те места, – сказал он. – Я обычно приезжал в Сибург весной, чтобы поиграть в гольф. Останавливался я, как правило, в «Медведе», вместе со своим другом Генри Лонгом, вы его, возможно, знали. – («Немножко», – сказал я.) – У нас была гостиная на двоих, и мы замечательно проводили время. С тех пор как Лонг умер, мне уже не хочется туда возвращаться. Да и в любом случае вряд ли бы меня туда потянуло после того, что произошло в наш последний приезд.

Это было в апреле 19** года. По случайности, кроме нас, в гостинице почти не было постояльцев. Поэтому в общих помещениях царило почти полное безлюдье. Тем более мы были удивлены, когда после обеда дверь нашей гостиной открылась и в комнату заглянул молодой человек. Мы его видели раньше: это был малокровный, хиловатый субъект, светловолосый и светлоглазый, не лишенный, впрочем, приятности. Так что в ответ на вопрос: «Прошу прощения, это ваш номер или общая гостиная?» – мы не проворчали насупившись: «Это наша комната», а кто-то из нас (Лонг или я, уж не помню) произнес: «Входите, будьте любезны». – «О, так мне можно здесь посидеть?» – проговорил молодой человек с явным облегчением. Заметно было, что ему очень хочется побыть в обществе себе подобных, а так как человек он был приличный, не из тех, кто обрушит вам на голову истории всех своих родственников до пятого колена, то мы пригласили его располагаться как дома. «В общих комнатах сейчас, вероятно, мрачновато», – заметил я. Вот именно, мрачновато; но как же любезно с нашей стороны… и так далее. Покончив с изъявлениями благодарности, молодой человек сделал вид, что погрузился в чтение. Лонг раскладывал пасьянс; я принялся писать. Но вскоре я понял, что нервное, взвинченное состояние, в котором, видимо, находился наш гость, передалось и мне, поэтому я отложил свои бумаги и повернулся к посетителю, приглашая его к беседе.

Мы слегка поболтали о том о сем, и молодой человек постепенно освоился в нашем обществе. «Вам это покажется странным, – так он начал, – но дело в том, что я недавно пережил потрясение». Ну что ж, я тут же предложил выпить, чтобы взбодриться, и мы так и сделали. Приход официанта прервал ламентации нашего юного друга (мне показалось, что тот дернулся, когда открылась дверь), но ненадолго. Он здесь никого не знает, а о нас он слышал (от каких-то общих знакомых в соседнем большом городе), и ему позарез нужен добрый совет, и если мы не против… «Ради бога» и «конечно, не против» – только и оставалось сказать, а Лонг отложил в сторону карты. И мы приготовились выслушать, в чем состоят его затруднения.

«Началось это, – проговорил юноша, – недели полторы назад. Я тогда ездил на велосипеде во Фростон, – это всего в пяти или шести милях отсюда – чтобы осмотреть тамошнюю церковь. Я очень интересуюсь архитектурой, а там чудесный портик, бывают, знаете, такие – с нишами, с гербовыми щитами. Я его сфотографировал, а потом ко мне подошел старик, который присматривает за кладбищем, и спросил, не хочу ли я зайти в церковь. Я ответил, что хочу, он вынул ключ и впустил меня внутрь. Там не было ничего особенного, но я сказал, что церквушка замечательная, что прибрано там очень чисто, но самое лучшее – это, конечно, портик. В ту минуту мы как раз стояли рядом с портиком, и старик заметил: „Да, портик у нас красивый; а знаете ли вы, сэр, что это за герб?“

Он указал на герб с тремя коронами. Я не знаток геральдики, но смог определить, что это, вероятно, старинный герб королевства Восточной Англии.

„Верно, сэр, – подтвердил старик, – а знаете ли вы, что означают эти три короны?“

Я ответил, что это, конечно, какой-то известный символ, но я не помню, приходилось ли мне что-либо о нем слышать.

„Вы, видать, сэр, человек ученый, – продолжал старик, – но я вам расскажу кое-что, чего вы не знаете. Это три святые короны, они зарыты в землю на берегу, чтобы здесь не смогли высадиться германцы, – да вы, я вижу, не верите. Но я вам вот что скажу: если бы не одна из этих корон, что лежит здесь в земле по сию пору, германцы бы нагрянули как пить дать, и не один раз. Сошли бы с кораблей и поубивали всех подряд: и мужчин, и женщин, и младенцев в колыбели. Это чистая правда, как Бог свят, а если вы мне не верите, то спросите у священника, вот он идет, спросите у него сами“.

Я оглянулся и увидел, что по тропинке поднимается священник, красивый старик. Я хотел было заверить своего собеседника, который все больше горячился, что и не думаю сомневаться, но священник вмешался в разговор:

„В чем дело, Джон? Добрый день, сэр. Любуетесь нашей церковью?“

Мы немного побеседовали, давая сторожу время успокоиться, а затем священник снова спросил его, в чем дело.

„Да ничего особенного, – ответил тот. – Просто я говорил этому джентльмену, чтобы он спросил у вас насчет трех святых корон“.

„А, ну да, – произнес священник, – это весьма любопытная история. Но не знаю, будут ли интересны джентльмену наши старинные предания?“

„Еще бы не интересны! – с жаром начал убеждать его Джон. – Ведь вам-то он поверит, сэр; как же, вы ведь знали Уильяма Эйджера – обоих, и отца и сына“.

Тут и я вставил слово и принялся уверять, что горю желанием все услышать. В результате я отправился вместе со священником. Мы прошлись по деревенской улице (священнику нужно было обменяться парой слов с кем-то из прихожан) и наконец оказались в доме священника, в его кабинете. Доро́гой священник расспросил меня и мог убедиться, что я не просто любопытствующий турист, а серьезно интересуюсь фольклором. Поэтому он с большим удовольствием приступил к своему рассказу, а когда закончил, мне оставалось только удивляться, что такая замечательная легенда до сих пор не опубликована.

Вот что он мне поведал: „В здешних краях народ всегда верил в три святые короны. Старожилы говорят, что все они зарыты в разных местах вблизи берега и охраняют местность то ли от датчан, то ли от французов или германцев. Рассказывают, что одну из этих корон кто-то выкопал еще в стародавние времена, другую поглотило наступающее на побережье море, осталась только одна, и она по-прежнему делает свое дело – не дает вторгнуться сюда чужеземцам. Так вот, если вы читали путеводители или труды по истории нашего графства, то, возможно, вспомните, что в 1687 году в Рендлсеме была обнаружена закопанная там корона Редволда, короля восточных англов. Увы, она была пущена в переплавку, прежде чем кто-нибудь успел ее подробно описать или же зарисовать. Правда, Рендлсем стоит не на самом берегу, но не так уж далеко от берега, и как раз на оживленной дороге, ведущей к побережью. Уверен, это была именно та корона, которую, как люди говорят, кто-то выкопал. Далее, к югу отсюда – не мне вам рассказывать, где именно, – располагался дворец саксонских королей, ныне оказавшийся на морском дне, так ведь? Думаю, как раз там и была вторая корона. А кроме этих двух, где-то, как говорят старики, зарыта и третья“.

Мне ничего не оставалось, кроме как спросить: „А где она зарыта, они не говорят?“

Священник бросил в ответ: „Говорят, конечно, но не каждому“. Он произнес это так, что следующий напрашивавшийся сам собой вопрос я задать не решился. Вместо этого я чуть помедлил и спросил: „Сторож утверждал, что вы знали Уильяма Эйджера. Он как будто связывал этот факт с тремя коронами?“

„Да, это целая история, – отозвался священник, – и тоже весьма любопытная. Эйджеры – а эта фамилия встречается в наших краях, но, насколько мне известно, среди них не было ни выдающихся людей, ни крупных собственников, – так вот, Эйджеры утверждают или утверждали, что они, то есть представители их ветви рода, являются хранителями последней короны. Самый старший из Эйджеров, кого я знал, был старый Натаниел Эйджер (я родился и вырос поблизости отсюда), и он, мне кажется, безвылазно дежурил здесь на побережье, пока шла война 1870 года.

Уильям, его сын, во время Южноафриканской войны вел себя точно так же. А его сын, молодой Уильям, который умер совсем недавно, поселился в коттедже рядом с тем самым местом. Он страдал чахоткой и, не сомневаюсь, сам приблизил свой конец, обходя побережье ночью, в непогоду. Он был последним в роду. Для него было горем, что он последний, но ничего нельзя было поделать: немногие его родственники жили в колониях. Я по его просьбе писал им письма, умолял приехать, объяснял, что речь идет о деле, чрезвычайно важном для всего их рода, но ответа не было. Так что последняя из трех святых корон – если, конечно, она существует – лишилась теперь хранителя“.

Вот что рассказал мне священник, и можете себе вообразить, как меня заинтересовал его рассказ. Ни о чем другом я уже не мог думать, только о том, где же она спрятана, эта последняя корона. Нет чтобы выбросить все это из головы!

Но не иначе как меня преследовал рок: когда я ехал обратно на велосипеде мимо кладбища, на глаза мне попалась недавно установленная могильная плита с именем Уильяма Эйджера. Разумеется, я остановился и прочел надпись. Она гласила: „Уильям Эйджер, житель здешнего прихода, умер в Сибурге в 19**, 28 лет от роду“. Вот так находка! А стоит задать несколько толковых вопросов кому нужно, и найдется по крайней мере коттедж, что „рядом с тем самым местом“. Только вот кому бы задать эти вопросы? И снова вмешалась судьба: именно она привела меня в антикварную лавку, в той стороне – вы там, наверное, бывали. Я рылся в старинных книгах, и пожалуйста – наткнулся на молитвенник тысяча семьсот сорок какого-то года в довольно красивом переплете. Сейчас я его принесу, он у меня в комнате».

Мы были несколько растеряны, но, прежде чем успели обменяться хоть парой слов, наш гость, запыхавшись, влетел в комнату и протянул нам молитвенник, раскрытый на первой странице. Там было нацарапано:

Звать Натаниел Эйджер меня, в Англии я возрос,

В Сибурге я обитаю, спасенье мое – Христос.

Я в могилу сойду, и не вспомнят о мертвых моих костях,

Но Господь не оставит меня, когда обращусь я в прах[65].

Внизу стояла дата: «1754». Были и записи, относившиеся к другим Эйджерам: Натаниелу, Фредерику, Уильяму и так далее. В конце стояло: «Уильям, 19**».

«Вот видите, – сказал наш новый знакомый, – любой бы счел это величайшим везением. Я и сам так считал… тогда. Конечно, я спросил хозяина лавки об Уильяме Эйджере, и он, конечно, припомнил, что тот жил в коттедже в Норт-Филде и там же умер. Стало ясно, что делать дальше. Я догадывался, что́ это за коттедж: там всего один и есть подходящего размера. Нужно было посмотреть, что за люди там живут, и я отправился туда немедля.

Неоценимую услугу мне оказала собака: она набросилась на меня с такой яростью, что хозяевам пришлось выбежать из дому и отогнать ее. Разумеется, потом они попросили у меня прощения, и завязался разговор. Мне достаточно было вскользь упомянуть Эйджера и сказать: я, мол, кажется, о нем слышал, и женщина тут же посетовала, что он умер таким молодым. Она была уверена: это произошло из-за того, что он провел ночь на улице, а погода стояла холодная. Лишь только я спросил: „Так он прогуливался по ночам по берегу моря?“ – как услышал в ответ: „Не по берегу, а по тому холму с деревьями на верхушке“. Вот и все.

Мне кое-что известно о раскопках на курганах: я сам вскрыл немало курганов в Южной Англии. Но это делалось с разрешения владельца земли, при свете дня, с участием помощников. На этот раз без тщательной разведки нельзя было браться за лопату: копать ров поперек кургана невозможно, и к тому же будут мешать корни старых елей, которые растут наверху. Правда, грунт здесь рыхлый, песчаный и имеется что-то вроде кроличьей норы, которую можно расширить и превратить в туннель. Затруднительно будет выходить из гостиницы и входить туда в неурочные часы. Когда я обдумал, как вести раскопки, я объявил, что меня вызвали и ночевать в гостинице я в этот раз не буду. Туннель я вырыл; не стану докучать вам подробным рассказом о том, как я его укреплял и как зарыл, когда дело было сделано, главное одно – я добыл корону».

Разумеется, мы с Лонгом издали возгласы изумления и любопытства. Что касается меня, то я давно знал о короне, найденной в Рендлсеме, и часто оплакивал ее судьбу. Никому еще не доводилось видеть корону англосаксонских королей – тогда не доводилось. Наш юный друг ответствовал нам унылым взглядом. «Да, – вздохнул он, – а самое ужасное, что я не знаю, как вернуть ее обратно».

«Вернуть? – вскричали мы в один голос. – Но зачем, скажите на милость? Вы сделали одну из величайших находок в истории нашей страны. Вам следует отправиться прямиком в Сокровищницу Тауэра. Что вас смущает? Если нужно разобраться с хозяином земли, с правами на владение кладом и тому подобное, то мы вам поможем, не сомневайтесь. В таких случаях формальности улаживаются легко».

Мы говорили еще что-то в том же роде, но наш гость в ответ только бормотал, пряча лицо в ладонях: «Знать бы мне, как вернуть ее на место».

Наконец Лонг произнес: «Простите за нетактичный вопрос, но вы нашли именно то, что искали? Вы уверены?» Я и сам хотел об этом спросить, потому что вся история сильно смахивала на бред сумасшедшего, но не решался – боялся обидеть беднягу. Однако он отреагировал вполне спокойно – можно сказать, со спокойствием отчаяния. Он выпрямился и заявил: «О, в этом нет сомнения; она сейчас у меня в комнате, лежит запертая в рюкзаке. Если хотите, можно пойти взглянуть; сюда я ее не понесу».

Не упускать же было такой случай! Мы пошли с юношей к нему в комнату; она находилась в нескольких шагах от нашей. Как раз перед этим в коридоре слуга собирал обувь – так, во всяком случае, мы решили тогда. Впоследствии мы в этом засомневались. Наш гость – звали его Пакстон – совсем скис, его била дрожь. Он проскользнул в комнату и знаком пригласил нас следовать за ним, включил свет и тщательно закрыл за нами дверь. Затем он открыл рюкзак и извлек из него нечто завернутое в чистые платки. Он положил узел на кровать и развязал его. Теперь я могу утверждать, что видел настоящую корону англосаксонских королей. Она была серебряная – та, другая, из Рендлсема, тоже, говорят, была из серебра, – простой, можно даже сказать, грубой работы, украшена драгоценными камнями, в основном старинными интальями и камеями. Она походила на те короны, которые можно видеть на монетах или в манускриптах.

Я бы отнес ее к девятому веку, не позже. Разумеется, я изнывал от любопытства и желания подержать корону в руках и рассмотреть ее получше, но Пакстон остановил меня. «Не трогайте, – сказал он. – Я сам». Со вздохом, который невозможно было слышать без содрогания, Пакстон взял в руки корону и стал поворачивать так, чтобы мы смогли разглядеть ее со всех сторон. «Насмотрелись?» – спросил он наконец. Мы кивнули. Пакстон снова завернул корону и спрятал в рюкзак. Он молча смотрел на нас. «Идемте обратно в нашу комнату, – предложил Лонг. – Там вы расскажете, что вас так встревожило». Пакстон поблагодарил нас и сказал: «Может быть, вы пойдете первыми и убедитесь, что путь свободен?» Мы не совсем поняли, чего он хочет: ведь вряд ли наши действия кому-нибудь показались подозрительными, да и гостиница, как я уже говорил, была почти пуста.

Как бы то ни было, но в нас стало просыпаться… трудно сказать что, но нервы и у нас начали пошаливать. Сперва мы приоткрыли дверь и выглянули наружу, и тут нам почудилось («Уже стало чудиться», – отметил я про себя), что от двери в конец коридора проскользнула какая-то тень – или даже не тень, но, во всяком случае, скользнула она бесшумно. Мы вышли в коридор. «Все в порядке», – шепнули мы Пакстону (нам почему-то не хотелось говорить во весь голос), и все втроем, Пакстон посередине, проследовали обратно в нашу гостиную. Я уже готовился разразиться восторженной речью по поводу уникальной находки, но, взглянув на Пакстона, понял, что это будет совершенно некстати, и дождался, пока он заговорит сам.

«Что же мне делать?» – были его первые слова. Лонг, как он сам объяснил мне позже, решил, что уместнее всего будет прикинуться простачком, и откликнулся так: «Почему бы не найти сперва владельца земли и не спросить у него…» – «Да нет же, – нетерпеливо прервал его Пакстон. – Я прошу прощения, вы были очень любезны, но неужели вы не понимаете, что ее необходимо вернуть, ночью я боюсь туда идти, а днем это сделать нельзя. Вы, может быть, и в самом деле не понимаете, так я вам скажу как на духу: с тех пор как я к ней прикоснулся, я ни на миг не оставался один». Я уже готовился произнести какую-то глупую фразу, но поймал взгляд Лонга и осекся. Лонг произнес: «Кажется, я догадываюсь, о чем идет речь, но не лучше ли будет, если вы расскажете подробней?»

И вот тайна прояснилась. Пакстон огляделся, знаком подозвал нас поближе и негромким голосом начал свой рассказ. Мы, можете не сомневаться, старались не пропустить ни слова. Позже мы сравнили то, что у нас отложилось в памяти, и я все это записал. Поэтому могу утверждать, что рассказ Пакстона передаю почти слово в слово.

Он заговорил: «Это началось, когда я еще только осматривал курган. Несколько раз это меня отпугивало. Там все время кто-то был – стоял у одной из елок. И при свете дня, заметьте. И он ни разу не оказывался прямо передо мной: я его видел только краем глаза, слева или справа, а когда поворачивался, его там уже не было. Потом я каждый раз подолгу сидел тихо и внимательно наблюдал, убеждался, что никого нет, но стоило мне подняться и снова приступить к разведке, как он появлялся опять. А он к тому же начал подавать мне знаки: где бы я ни оставил этот самый молитвенник, возвратившись, я всегда находил его на столе. Каждый раз он был открыт на первой странице, там, где сделаны записи, а на нем – одна из моих бритв, чтобы он не захлопнулся. Под конец я уж решил прятать книгу. Наверняка мой рюкзак этому типу не открыть – иначе бы произошло что-нибудь похлеще. Он ведь слабый и хлипкий; но все же я боюсь с ним связываться.

Ну вот, а когда я рыл туннель, мне сделалось совсем невмоготу. Меня так и подмывало бросить все и убежать. Похоже было, что кто-то все время скребет меня по спине. Я думал, что это падают комья земли, но когда был уже рядом с короной, то все стало ясно. А когда я расчистил край короны, схватил ее и потянул, то сзади послышался как будто крик, – и сколько же в нем было отчаяния! И угрозы тоже. У меня сразу пропало все удовольствие – как отрезало. Не будь я таким круглым идиотом, я положил бы эту штуку обратно и забыл о ней. Но нет.

Остаток ночи я провел ужасно. Для возвращения в гостиницу время было неподходящее – пришлось выждать несколько часов. Сначала я засыпал туннель, потом маскировал следы, а он все старался мне помешать. Его то видно, то нет – как ему вздумается, наверное; то есть он все время на месте, но что-то такое делает с твоими глазами. Да, мне пришлось там долго торчать – до рассвета, а потом нужно было идти на станцию и возвращаться обратно на поезде. Наконец рассвело, но от этого мне не сделалось много легче.

Края дороги сплошь обсажены живой изгородью или можжевельником – я хочу сказать, что там есть прикрытие, – и мне все время было неспокойно. А потом, когда начали попадаться люди, шедшие на работу, они все как-то странно заглядывали мне за спину. Может быть, не ожидали встретить здесь кого-нибудь так рано, но казалось, что дело не только в этом, и смотрели они не прямо на меня, а немножко в сторону. Носильщик на станции вел себя точно так же. А когда я вошел в вагон, кондуктор не сразу закрыл дверь – как будто следом за мной шел еще кто-то. И, будьте уверены, мне это не почудилось. – Пакстон невесело усмехнулся и продолжил: – Даже если я смогу вернуть корону на место, он меня ни за что не простит, я в этом убежден. А ведь две недели назад не было человека счастливее меня». Пакстон без сил опустился в кресло, и мне показалось, что он заплакал.

Мы растерянно молчали, но чувствовали, что просто обязаны прийти ему на помощь. Другого выхода не было: мы сказали, что если ему так приспичило вернуть корону, то пусть рассчитывает на нашу помощь. Да это было и самое разумное решение после того, что мы услышали. Если на несчастного свалились такие беды, то стоило задуматься: может быть, неспроста рассказывают, что эта корона обладает чудесной властью охранять берег? Во всяком случае, такое у меня было ощущение, да и у Лонга, думаю, тоже. Как бы то ни было, наше предложение Пакстон принял с радостью. Когда же мы приступим к делу? Было почти половина одиннадцатого. Не исхитриться ли нам под каким-нибудь предлогом выбраться этой ночью из гостиницы на позднюю прогулку?

Мы выглянули из окна: ослепительно сияла полная – пасхальная – луна. Лонг взял на себя задачу умилостивить коридорного. Нужно было сказать, что мы предполагаем отсутствовать чуть больше часа, а если увлечемся прогулкой и ему придется ждать нас немного дольше, то он не останется внакладе. Мы были хорошими постояльцами, особых хлопот не доставляли, скупостью не отличались, так что коридорный позволил себя умилостивить, отпустил нас прогуляться к морю и дождался, как мы убедились впоследствии, нашего прихода. Пакстон перекинул через руку широкое пальто, скрывшее сверток с короной.

И вот мы отправились в эту странную экспедицию, не успев даже осознать, в какое необычное дело ввязались. Я был намеренно краток в первой части своего рассказа: мне хотелось дать вам представление о том, с какой поспешностью мы наметили план действий и принялись его осуществлять.

«Ближе всего будет взобраться на холм и пройти через кладбище, – сказал Пакстон, когда мы на минутку остановились перед зданием гостиницы, чтобы хорошенько осмотреться. Вокруг не было ни души. Когда кончается курортный сезон, Сибург рано пустеет по вечерам. – Вдоль дамбы и мимо коттеджа идти нельзя – там собака», – пояснил он, когда я указал на более короткий, как я считал, путь: вдоль берега и через два поля. Мы согласились.

Взобравшись на холм, мы достигли церкви и свернули на кладбище. Признаюсь, мне думалось: а что, если кто-то из тех, кто там лежит, знает, куда мы направляемся? Но если это и так, то им было также известно, что один из их компании (если можно так сказать), держит нас под наблюдением, и они ничем себя не выдали.

При этом нас не оставляло ощущение, что за нами следят. Не припомню ничего подобного за всю свою жизнь. Особенно усилилось это чувство, когда мы, пройдя кладбище, шагали по узкой тропинке, зажатой между двумя рядами густой и высокой живой изгороди, как Христиан по Долине, – и так, пока не выбрались на открытое место. Дальше наш путь лежал вдоль кустов, хотя я бы предпочел видеть, не крадется ли кто-нибудь сзади. Мы пересекли возвышенность, на краю которой расположен курган.

Вблизи кургана мы оба, и Генри Лонг, и я, ощутили присутствие чего-то множественного и неопределенного, чему я не подберу названия, и это помимо того единичного, но куда более ощутимого, что сопровождало нас до сих пор. Все это время Пакстон был вне себя: он дышал как загнанный зверь, и мы просто не решались взглянуть ему в лицо. Мы не задавались вопросом, как он будет действовать на месте: уж очень явно он был уверен в том, что трудностей не возникнет. Так оно и оказалось. Он молнией метнулся к известной ему точке на склоне кургана и стал зарываться в землю, так что через несколько минут почти скрылся из виду.

Мы стояли, держа в руках пальто и сверток, и посматривали по сторонам, надо признать, весьма боязливо. И ничего вокруг нас не было, кроме темневшей на фоне неба череды елей позади, деревьев и церковной башни справа, в полумиле, коттеджей и ветряной мельницы на горизонте слева, мертвенно-неподвижного моря впереди, едва слышного собачьего лая у коттеджа, где слабо мерцала плотина, полной луны и лунной дорожки на воде, вечного шепота шотландских елей над головой и вечного рокота моря вдали. И при всем спокойствии, которое нас окружало, – резкое, пронзительное ощущение стремившейся на волю враждебной силы где-то поблизости; как будто рядом была собака, готовая вот-вот сорваться с привязи.

Из норы высунулся Пакстон и не глядя протянул руку. «Разверните ее и дайте мне», – прошептал он. Мы развязали платки, и Пакстон взял корону. В то же мгновение на нее упал лунный свет. Сами мы к ней не притронулись. Позже я думал, что ничего бы от этого не изменилось. В следующий миг Пакстон появился снова и принялся руками забрасывать землю обратно в нору. Руки у него уже кровоточили, но он не позволил нам помочь ему. На то, чтобы скрыть следы подкопа, ушло гораздо больше времени, чем на сам подкоп; но – уж не знаю почему – удалось это Пакстону как нельзя лучше. Наконец он удовлетворился результатом, и мы отправились восвояси.

Когда мы были уже в двух сотнях ярдов от холма, Лонг внезапно обратился к Пакстону: «Послушайте, вы забыли пальто. Так не годится. Видите его?» И я различил ясно: длинное темное пальто там, где был туннель. Но Пакстон шел не останавливаясь; он только потряс головой и поднял руку, на которой болталось пальто. Мы догнали его, и он сказал – недрогнувшим голосом, как будто больше не о чем было беспокоиться: «Это не оно». И в самом деле, когда мы снова оглянулись, той темной штуки на склоне уже не было.

Мы вышли на дорогу и поспешили обратно в гостиницу. Вернулись мы туда незадолго до полуночи, изобразили святую невинность и стали расхваливать чудесную ночь и прогулку. Коридорный ждал нас, и в расчете на него мы с Лонгом и затеяли, входя в гостиницу, этот разговор. Коридорный, прежде чем закрыть дверь, выглянул наружу и сказал: «Народу, видно, сейчас на улице немного, сэр?» – «Ни души», – ответил я, а Пакстон, припоминаю, бросил на меня очень странный взгляд. «Я просто видел, как кто-то пошел вслед за вами по дороге к станции, – продолжал коридорный. – Но вас было трое, и я не думаю, чтобы тот человек замыслил дурное». Я растерялся, однако Лонг завершил беседу пожеланием: «Покойной ночи», и мы, уверив слугу, что вмиг выключим свет и ляжем в постель, отправились наверх.

Вернувшись в свою комнату, мы сделали все от нас зависящее, чтобы внушить Пакстону более оптимистический взгляд на вещи. Мы заверяли: «Корону вы вернули на место; возможно, было бы лучше, если бы вы совсем ее не трогали, – (тут он выразительно кивнул), – но большой беды не произошло, а от нас никто ничего не узнает – ни один человек, способный повторить ваш безумный поступок. Ну, теперь-то вам полегчало? Честно признаюсь, – добавил я, – по дороге я готов был с вами согласиться, что… ну, что за нами кто-то следит, но сейчас-то все выглядит уже иначе, не правда ли» Нет, наши уговоры не подействовали. «Вам тревожиться нечего, – проговорил в ответ Пакстон, – но я… я не прощен. Мне еще предстоит расплата за мое злосчастное святотатство. Знаю, что вы на это скажете. Церковь спасет. Да, но только душу, а не тело. Вы правы, у меня нет ощущения, что он именно сейчас поджидает меня на улице Но…» Тут Пакстон умолк. Потом он принялся нас благодарить, и мы поспешили от него отделаться. И разумеется, мы весьма настойчиво пригласили его воспользоваться завтра нашей гостиной и сказали, что с удовольствием вместе с ним прогуляемся. А может быть, он играет в гольф? Да, играет, но завтра ему будет не до гольфа.

Ну что ж, мы ему посоветовали поспать подольше, а утром посидеть у нас в гостиной, пока мы будем играть, а потом мы вместе отправимся на прогулку. Он был сама покорность, само смирение: готов делать все, что мы сочтем нужным, но сам-то уверен, что судьбу ни отвратить, ни смягчить не удастся.

Вы спросите, почему мы не настояли на том, чтобы проводить его домой и сдать на попечение братьев или кто там у него еще имелся. Дело в том, что у него не было родни. Недавно он решил переселиться на время в Швецию, так что его квартира в соседнем городе была пуста: все свое имущество он уже погрузил на корабль. Так или иначе, нам оставалось только лечь и заснуть – или же, как я, лечь и долго не засыпать, – а назавтра посмотреть, как все обернется. И назавтра все обернулось по-другому для нас с Лонгом, потому что утро было самое чудесное, какого только можно пожелать в апреле. Пакстон тоже выглядел иначе, когда мы увидели его за завтраком. «Первая сравнительно приличная ночь за все время», – сказал он. Тем не менее он собирался поступить, как мы договорились: все утро просидеть в гостинице, а позже совершить вместе с нами прогулку. Мы с Лонгом отправились на поле для гольфа, там встретили знакомых, играли с ними в гольф, пообедали пораньше, чтобы не поздно вернуться в гостиницу. И все же Пакстон не избежал силков смерти.

Не знаю, можно ли было это предотвратить. Думаю, это так или иначе случилось бы, что бы мы ни делали. А произошло вот что.

Мы поднялись в нашу комнату. Пакстон был там – мирно сидел за книгой. «Готовы к выходу? – спросил Лонг. – Через полчасика отправляемся?» – «Конечно». Я сказал, что нам сперва нужно переодеться и, может быть, принять ванну. В спальне я прилег и продремал минут десять. Мы с Лонгом покинули свои комнаты одновременно и вместе пошли в гостиную. Пакстона там не было – осталась только книга. Спальня Пакстона была пуста, и на первом этаже мы его тоже не обнаружили. Мы принялись громко звать его. Вышел слуга и сказал: «А я думал, джентльмены, что вы уже ушли, а тот, другой джентльмен с вами. Он услышал, как вы его зовете снизу, с тропинки, и припустил со всех ног, а я выглянул из окна столовой, но вас не увидел. Он в ту сторону побежал, вдоль берега».

Мы молча бросились туда, куда указал слуга, – в направлении, противоположном маршруту нашего ночного путешествия. Еще не пробило четырех, погода стояла хорошая, хотя и не такая прекрасная, как с утра, и, казалось, беспокоиться было не о чем. Кругом народ, беды ждать не приходится.

Но думаю, когда мы сорвались с места, вид у нас был такой, что слуга испугался. Он выскочил на порог, махнул рукой и крикнул: «Да-да, в ту сторону он и побежал». Мы примчались к краю усыпанной галькой отмели и притормозили. Здесь дорога раздваивалась: можно было продолжать путь либо мимо домов, стоявших вдоль берега, либо по песчаному пляжу. Был отлив, и перед нами лежала широкая полоса песка. Можно было, разумеется, бежать и посередине, по гальке. Тогда бы мы не теряли из виду ни ту ни другую дорогу, но передвигаться здесь было трудно. Мы выбрали песчаный пляж: он был безлюден – вдруг там действительно кто-нибудь нападет на Пакстона.

Лонг сказал, что видит Пакстона: тот бежал и размахивал тростью, как будто подавая знаки кому-то впереди. Я ничего не смог разобрать: с юга быстро приближалась полоса тумана, как часто бывает на море. Кто-то там был, а кто – не скажу. На песке виднелись следы чьих-то туфель. Были и другие следы, босые, более ранние: туфли местами их затоптали. Я ничего не могу предъявить в доказательство своих слов: Лонг мертв, ни времени, ни возможности сделать зарисовку или слепок у нас не было, а прилив вскоре все смыл. Мы разглядели на ходу эти следы – вот и все, что мы смогли сделать. Они попадались снова и снова, и у нас исчезли все сомнения: это были отпечатки босых ног и скорее костей, чем мышц.

Нам жутко было думать, что Пакстон гонится за чем-то… чем-то подобным, думая, что следует за своими друзьями. Нетрудно догадаться, что нам при этом представилось: существо, за которым он гонится, внезапно останавливается, поворачивается лицом к Пакстону, и каково это лицо… полускрытое вначале туманом, который сгущается и сгущается. У меня не укладывалось в голове, как бедняга мог принять за нас это непонятное создание, а потом я вспомнил слова Пакстона: «Он что-то такое делает с моими глазами». И затем я уже только спрашивал себя, каков же будет конец, а что он неотвратим, в этом я больше не сомневался. И… а впрочем, что толку пересказывать вам все те убийственные, мрачные мысли, которые проносились у меня в голове, пока мы бежали по окутанному туманом берегу.

Жуть усиливалась еще и оттого, что солнце светило, а нам ничего не было видно. Мы различали только, что миновали дома и оказались на пустом пространстве перед старой сторожевой башней. А за ней, как вам известно, нет ничего – ни домов, ни людей, только земля, вернее, сплошная галька; справа – река, слева – море, и так долго-долго.

Но, не доходя до этого места, у самой башни мартелло… там старая батарея, на самом берегу, помните? Сейчас от нее, должно быть, осталась пара-другая бетонных блоков, все прочее смыло, но в то время кое-что еще сохранялось, хотя и было частично разрушено. Так вот, мы бросились туда и стремглав взбежали наверх, чтобы перевести дыхание и взглянуть на отмель, если туман вдруг позволит это сделать. В любом случае нам нужно было отдышаться. Мы ведь преодолели бегом милю, не меньше. Разглядеть ничего не удалось, мы уже собирались сойти вниз и продолжить безнадежную погоню, как вдруг услышали звук, который я, за неимением другого слова, назову смехом. Если вы сможете представить себе смех без признаков дыхания, без участия легких, то поймете, о чем я говорю; но думаю, не сможете. Звук этот раздался снизу и ушел в сторону, в туман. Этого было довольно. Мы перегнулись через стену и поглядели вниз. Пакстон был там.

Разумеется, он был мертв. Следы показывали, что он пробежал вдоль края батареи, резко завернул за угол и, несомненно, попал прямо в объятия того, кто его поджидал. В рот Пакстону набились песок и камни, зубы и челюсти были раздроблены на кусочки. Мне хватило одного взгляда на его лицо.

Карабкаясь вниз, туда, где лежало тело, мы услышали крик и увидели человека, мчавшегося по берегу со стороны башни. Это был местный сторож. Опытным взглядом он сумел сквозь туман распознать неладное. Он видел, как упал Пакстон и как, мгновением позже, появились мы. Тут счастье было на нашей стороне: если бы не он, то не избежать бы нам самых роковых подозрений. Не напал ли кто-нибудь на нашего друга, спросили мы. Не может сказать, не разглядел.

Мы послали сторожа за помощью, а сами оставались у мертвого тела, пока сторож не вернулся с подмогой и с носилками. До его прихода мы нашли следы на узкой полосе песка вплотную к стене батареи. Вокруг всюду галька, и никакой возможности определить, куда делся тот, другой.

Что мы могли сказать при дознании? Мы были убеждены, что в данных обстоятельствах наш долг – сохранить тайну короны от газетчиков. Не знаю, что бы вы сказали на нашем месте, но мы сговорились на следующем: познакомились мы с Пакстоном только вчера, он упоминал, что опасается какого-то человека по имени Уильям Эйджер. Кроме того, когда мы догоняли Пакстона, то видели на берегу рядом с его следами другие. Но, разумеется, к тому времени никаких отпечатков на песке уже не было.

К счастью, оказалось, что никакого Уильяма Эйджера в округе никто не знает. Свидетельство сторожа освободило нас от всяких подозрений. Был вынесен вердикт, что имело место умышленное убийство, совершенное одним или несколькими неизвестными. Этим дело и ограничилось.

Все дальнейшие попытки что-либо разузнать привели в тупик, так как у Пакстона не оказалось ни родных, ни близких – буквально ни души. С тех пор я ни разу не бывал ни в самом Сибурге, ни вообще в тех краях.

Вечернее развлечение

В старинных сочинениях было делом более чем обычным описывать, как зимним вечером у камелька престарелая дама, окруженная детьми, рассказывает им истории о призраках и феях, а они внимают каждому ее слову, и их сердца переполняются сладостным ужасом. Но про сами эти истории мы так ничего и не узнаём. Нам сообщают, правда, о закутанных в простыни привидениях с глазами словно блюдца и – что звучит еще более интригующе – о Буке (первое упоминание о нем Оксфордский словарь датирует 1550 годом), но какие именно обстоятельства сопутствуют этим впечатляющим образам, остается неизвестным.

И вот она, задача, которая давно меня преследует, но окончательно ее решить я вряд ли способен. Престарелые дамы ушли из жизни, а собиратели фольклора начали свою работу в Англии слишком поздно, чтобы сохранить бо́льшую часть историй, которые рассказывались внукам этими бабушками. И все же бесследно такие традиции не отмирают, и воображение может, пользуясь немногими подсказками, воссоздать картину вечернего развлечения, образцы которого – «Вечерние беседы» миссис Марсет, «Диалоги о химии» мистера Джойса и чей-то там опус «От философии в шутку – к науке всерьез» – пытались искоренить, заменив Заблуждение и Предрассудок светом Пользы и Истины. Выглядеть эта картина будет примерно так.

Чарльз. Думаю, папа, теперь я понимаю свойства рычага, которые ты столь любезно объяснил мне в субботу, но с тех пор меня весьма озадачивает работа маятника: почему, если его остановить, часы больше не идут?

Папа. Ах ты, негодник, ты что, баловался с часами в холле? А ну-ка поди сюда! – (Нет, должно быть, это пометка на полях, которая каким-то образом вкралась в текст.) – Так вот, мой мальчик, пусть я и не вполне одобряю, что ты без моего присмотра проводишь эксперименты, которые могут привести к порче ценного научного прибора, я всячески постараюсь разъяснить тебе принципы работы маятника. Принеси кусок толстой бечевки из ящика стола в моем кабинете и попроси кухарку одолжить тебе один из разновесов, которыми она пользуется на кухне.

И пошло-поехало.

Насколько же отличается от этой сценки обстановка в доме, куда еще не проникли лучи Науки! Сквайр, утомленный после целого дня охоты на куропаток и отягощенный обильной едой и выпивкой, храпит у очага. Его матушка преклонных лет сидит напротив и вяжет, а дети (Чарльз и Фанни, а не Гарри и Люси – те бы этого не перенесли!) примостились у ее ног.

Бабушка. А теперь, милые, сидите тихонько и будьте паиньками, а не то разбудите отца, и сами знаете, что тогда будет.

Чарльз. Да, знаю: он взбесится и отправит нас в кровать.

Бабушка (прекращает вязать и строго распекает детишек). Это еще что за слова? Стыдно, Чарльз! Разве можно такое говорить? Собиралась я рассказать вам историю, но если будешь грубить, то не стану. – (Подавленный вскрик: «Ну бабуля!») – Тсс! Похоже, вы все-таки разбудили отца.

Сквайр (невнятно). Слушайте, мама, если вы не уймете этих паршивцев…

Бабушка. Да, Джон, да, безобразие, да и только! Я вот как раз внушала им, что, если это еще хоть раз повторится, они немедленно отправятся в постель.

Сквайр снова засыпает.

Бабушка. Вот видите, дети, я же вам говорила – вы непременно должны вести себя хорошо и сидеть тихонечко. И вот что я вам скажу: завтра вы пойдете за ежевикой, и, если принесете домой полную корзинку, я сварю вам варенья.

Чарльз. Да-да, бабуля, пожалуйста! А я знаю, где растет ежевика: видел ее сегодня.

Бабушка. И где же, Чарльз?

Чарльз. Ну как же, на тропинке, что идет мимо домика Коллинзов.

Бабушка (откладывая вязанье). Чарльз, ни в коем случае не смей собирать ежевику на той тропинке. Разве не знаешь… хотя откуда тебе знать… о чем это мне вспомнилось? Ну как бы то ни было, помни, что я сказала…

Чарльз и Фанни. Но почему, бабушка? Почему ее нельзя там собирать?

Бабушка. Тише! Тише! Ну ладно, я вам расскажу, только не смейте перебивать. Так, дайте-ка подумать… Когда я была совсем девочкой, о той тропинке шла дурная слава, хотя сейчас люди, кажется, совсем об этом позабыли. И как-то раз – боже, ведь так могло случиться и сегодня! – я рассказала своей бедной матушке, вернувшись домой к ужину, – а было это летним вечером, – в общем, я рассказала ей, куда ходила гулять и как возвращалась по той тропинке, и спросила, отчего это на маленьком участке в самом ее конце растут смородина и крыжовник. Ох и как же она рассердилась! Встряхнула меня, отшлепала да и говорит: «Дурная, дурная девчонка, я же двадцать раз говорила тебе: не приближайся к той тропинке! А ты взяла и отправилась туда на ночь глядя» – и все такое прочее, и, когда она умолкла, я была так ошарашена, что и слова вымолвить не могла, но убедила ее, что в первый раз обо всем этом слышу, – и это была чистая правда. Потом, конечно, она пожалела, что была так сурова со мной, и в знак примирения после ужина рассказала всю эту историю. С тех пор я часто слышала то же самое от местных стариков, и у меня были собственные причины считать, что это совсем не выдумки.

Так вот, в дальнем конце тропинки… дайте-ка вспомнить, справа или слева, если идти в ту сторону?.. нет, все-таки слева – будет кустарник, поле в ухабах за помятой живой изгородью, где растут старые кусты крыжовника и смородины, а может, их и нет больше, давно я в той стороне не бывала. Значит, там когда-то стоял дом – когда меня и на свете-то не было – и жил в нем человек по фамилии Дэвис. Слышала я, что он родом не из нашего прихода, и верно, сколько себя помню, в округе не было никого с таким именем. Но как бы то ни было, этот мистер Дэвис жил отшельником, в трактир захаживал нечасто и не нанимался на работу к фермерам, – похоже, у него и так хватало денег на жизнь. Но он ходил в город по базарным дням и носил письма на почтовую станцию. Как-то вернулся он с рынка и привел с собой молодого человека, и этот юноша прожил у него довольно долго, они всюду хаживали вместе, и никто не знает, был ли он прислугой у мистера Дэвиса, или тот чему-то его обучал. Поговаривали, что это был бледный некрасивый малый и что он все больше держал язык за зубами. Ну и чем, по-вашему, занимались эти двое? Конечно, я не могу пересказать вам и половину тех глупостей, что люди забрали себе в головы; и верно, мы же знаем, нельзя злословить, когда не уверен, что это правда, даже если люди давно умерли. Но, как я уже сказала, эти двое везде появлялись вместе, утром и вечером, на холмах и в лесу. И раз в месяц они неизменно ходили на то место, где можно видеть древнюю фигуру, высеченную в склоне холма. Люди заметили, что летом, когда они отправлялись туда, то ночевали либо прямо там, либо где-нибудь поблизости. Помню, как-то мой отец, а ваш прадедушка, рассказал мне, что говорил об этом с мистером Дэвисом (тот ведь жил на его земле) и спросил его, отчего ему так нравится туда ходить, но мистер Дэвис ответил только: «О, это чудесное место, сэр, а я всегда любил старину, и, когда мы с ним (то есть с тем человеком) бываем там вместе, словно в самом деле возвращаются былые времена». Тут мой отец говорит: «Может, вам это и нравится, но лично я не хотел бы оказаться в таком уединенном месте среди ночи». Мистер Дэвис на это улыбается, а молодой человек, стоявший тут же, отвечает: «О, в такую пору нам хватает общества». Тут мой отец, по его словам, понял, что не иначе как мистер Дэвис подал парню какой-то знак, потому что тот заговорил быстро-быстро, словно бы поправлял себя: «То есть нам с мистером Дэвисом хватает общества друг друга, верно, хозяин? Летними ночами там такой свежий воздух, в лунном свете видно всю округу и все выглядит совсем иначе, чем днем. И все эти курганы внизу…»

Тут мистер Дэвис, не иначе, теряет терпение и обрывает парня: «О да, такие древние, верно, сэр? Что скажете, для чего они предназначались, по-вашему?» И мой отец говорит – боже мой, кажется таким странным, что я все это помню, но я тогда загорелась этим не на шутку, и хотя вам, наверно, скучно, не могу не рассказать все до конца, – в общем, он говорит: «Вот что, мистер Дэвис, я слышал, это всё захоронения, и я точно знаю – когда мне доводилось перекапывать одно из них, там все время попадались старые кости и горшки. Но чьи это могилы, не знаю; говорят, когда-то тут жили древние римляне, но так ли они хоронили своих покойников, не могу сказать». Мистер Дэвис задумывается и качает головой: «Да как сказать, по мне, так они на вид подревнее римлян и одеты иначе – ну то есть на картинках-то римляне в латах, а вы же не находили никаких лат, сэр, судя по вашим словам?» Отец отвечает удивленно: «Не помню, говорил ли я что-то про латы, но совершенно точно мне они не попадались. Однако вы, мистер Дэвис, говорите так, будто видели этих людей собственными глазами». И оба они рассмеялись, ну то есть мистер Дэвис и молодой человек, и мистер Дэвис говорит: «Видел их, сэр? Это уж вряд ли – столько лет прошло. Но я бы не отказался узнать о них побольше – о старых временах, чему они там поклонялись, и вообще». Отец: «Поклонялись? Ну, полагаю, они поклонялись тому старику на холме». – «В самом деле? – кивает мистер Дэвис. – Что ж, в этом нет ничего удивительного». И отец рассказывает дальше, что слышал и читал о язычниках и их жертвоприношениях, – то, что ты потом когда-нибудь и сам узнаешь, Чарльз, когда пойдешь в школу и начнешь изучать латынь. И все выглядело так, будто этим двоим очень интересно, но отцу невольно подумалось, что бо́льшая часть услышанного для них не новость. Это был его единственный подробный разговор с мистером Дэвисом, и особенно ему запомнилось, по его собственным словам, как молодой человек сказал, что «общества им хватает», потому что в ту пору в окрестных деревнях ходили всякие слухи… в общем, если бы мой отец не вмешался, местные жители окунули бы одну пожилую даму в воду, сочтя ее ведьмой.

Чарльз. Бабушка, а что значит «окунули, сочтя ведьмой»? А сейчас ведьмы бывают?

Бабушка. Нет-нет, милый! Так, кстати, а о чем это я? Нет-нет, это совсем другая история. А я-то собиралась сказать, что окрестные жители считали, будто по ночам на холме, там, где эта фигура, проходили какие-то сборища и те, кто там был, замышляли недоброе. И не перебивай меня, час уже не ранний. Так вот, думается мне, мистер Дэвис и этот молодой человек прожили вместе года три, когда вдруг случилось ужасное. Уж не знаю, стоит ли вам рассказывать. – (Возгласы: «Да-да, бабуля, непременно расскажи!» и т. д.) – Ну что ж, тогда вы должны пообещать мне, что не испугаетесь и не будете кричать во сне. – («Нет-нет, не будем, конечно!») – Однажды рано утром на исходе года – кажется, дело было в сентябре – случилось одному дровосеку чуть свет отправиться на работу в тот лес, что тянется длинной полосой к самой его вершине. В глубине на полянке, где растет несколько больших дубов, заметил он издалека что-то белое, в тумане похожее на человека, и усомнился, стоит ли туда идти, но все же пошел и, подойдя поближе, понял, что это и в самом деле человек – более того, это юный приятель мистера Дэвиса: в каком-то белом балахоне он висел на ветке самого большого дуба и был мертв-мертвехонек. У ног его на земле лежал топор, весь в запекшейся крови. Вот так жуть, да еще и в таком уединенном месте! Бедняга-лесоруб едва не обезумел, побросал пожитки и со всех ног помчался прямехонько к дому священника, перебудил всех и рассказал о том, что видел. И старый мистер Уайт, который был тогда священником, отправил его за двумя-тремя надежными людьми – кузнецом, церковным старостой и кем-то еще, а сам оделся, и они все вместе отправились к тому страшному месту, прихватив лошадь, чтобы положить на нее горемычное тело и отвезти его в дом. Когда они добрались, все было в точности как рассказал дровосек, но в какой же ужас пришли они все, а особенно старый мистер Уайт, когда рассмотрели, что на трупе надето. Это напоминало шутовское подобие стихаря, только, как сказал священник моему отцу, немного другого покроя. И когда они подошли, чтобы снять тело с дуба, то обнаружили у него на шее цепочку из какого-то металла с небольшой подвеской в форме колеса – на вид очень древней, как они сказали. А тем временем к дому мистера Дэвиса послали мальчишку проверить, на месте ли хозяин, – потому что, ясное дело, заподозрили неладное. А мистер Уайт сказал, что нужно послать еще и за констеблем в соседний приход и направить послание другому мировому судье (он и сам был мировым судьей), и началась суета. Случилось так, что моего отца в ту ночь не было дома, а то за ним сходили бы в первую очередь. В общем, положили они тело на лошадь, которая, по их словам, просто обезумела от страха, едва завидела этот дуб, так что им пришлось изо всех сил ее удерживать. Однако, завязав ей глаза, им удалось вывести ее из леса. А на деревенской улице, рядом с большим деревом, где позорный столб, толпилось множество женщин, и посредине лежал тот мальчишка, которого послали в дом мистера Дэвиса, бледный как полотно, и от него было не добиться ни слова. И они поняли, что все худшее только предстоит, и поспешили по тропке к дому мистера Дэвиса. Когда они были уже почти на месте, лошадь опять словно обезумела от страха, встала на дыбы, пронзительно заржала и забила передними ногами, едва не убив человека, который ее вел, и сбросив на землю мертвое тело. Тогда мистер Уайт велел увести лошадь как можно скорее, а тело пронесли прямо в гостиную – дверь-то была открыта. Там они и увидели то, что так напугало бедного мальчика, и догадались, отчего взбесилась лошадь, – вы же знаете, что лошади не выносят запаха крови мертвецов.

В комнате стоял длинный стол, длиной больше чем в человеческий рост, и на нем лежало тело мистера Дэвиса. Глаза были завязаны полотняной лентой, руки стянуты за спиной, ноги тоже опутаны. Но – вот ужас-то! – грудь была открыта, и грудная клетка рассечена сверху донизу топором. О, это было жуткое зрелище, многим стало плохо, и пришлось выйти на свежий воздух. Даже мистеру Уайту, человеку по натуре стойкому, стало не по себе, и он вознес в саду молитву об укреплении духа.

Наконец они кое-как обрядили второе тело и обыскали комнату, чтобы понять, как произошло это страшное преступление. В буфете нашли травы и склянки с разными жидкостями, и сведущие люди определили, что в некоторых хранится снотворное питье. И они почти не сомневались, что юный преступник подмешал какое-то зелье в питье мистера Дэвиса, сделал свое дело, а потом раскаялся и покончил с собой.

Ну вам все равно не понять все юридические процедуры, которые предстояли коронеру и мировым судьям, но еще день или два царила страшная суматоха, а потом жители прихода собрались и решили, что не вынесут даже мысли о том, чтобы похоронить этих двоих на кладбище вместе с добрыми христианами; надо сказать, в ящиках письменного стола и в буфете обнаружились бумаги, которые прочли мистер Уайт и другие представители церкви, и потом священники подписали документ, где говорилось, что эти двое виновны в чудовищном грехе идолопоклонства, совершенном намеренно и осознанно. Они высказали опасение, что в округе найдутся и другие подобные грешники, и призвали их покаяться, дабы не разделить жестокую участь тех двоих. После бумаги сожгли. Мистер Уайт был согласен со своей паствой, и как-то поздним вечером двенадцать избранных прихожан пошли в тот страшный дом, прихватив двое грубо сколоченных специально для этой цели похоронных носилок и два куска черного полотна, а на перекрестке, откуда дорога уходит на Баскомб и Уилкомб, их ждали люди с факелами, выкопавшие яму, и еще множество народу со всей округи. Зашедшие в дом не снимали шляп, четверо взяли два тела, уложили на носилки и накрыли черным полотном, и все это без единого слова. Тела молча пронесли по той самой тропе, сбросили в яму и засыпали камнями и землей, а потом мистер Уайт обратился с речью к собравшимся. Мой отец был там – услышав новости, он вернулся и рассказывал потом, что не в силах забыть это странное зрелище: горящие факелы и два черных тела, сваленные рядом в яму; и ни звука – лишь кто-то, наверно женщина или ребенок, всхлипывал от страха. И вот когда мистер Уайт закончил говорить, все разошлись и оставили их лежать там.

Говорят, лошади даже теперь боятся этого места, и я слышала, что там потом еще долго растекался какой-то туман или свет, что ли, но не знаю, правда ли это. Но зато точно знаю, что на следующий день моему отцу пришлось по делам проезжать тот перекресток, и он увидел неподалеку три-четыре группы людей, словно что-то замышлявших. Он подъехал ближе выяснить, в чем дело, а они устремились к нему, крича: «Ох, сквайр, там кровь! Взгляните, кровь!» – и все в таком духе. Он спешился, и они показали ему, кажется, в четырех местах на дороге большие пятна крови. Правда, он мог только догадываться, что это кровь, так как пятна были сплошь покрыты большими черными мухами, которые не двигались с места. Это была кровь, что вытекла из тела мистера Дэвиса, когда его несли по тропинке. Ну что ж, мой отец едва заставил себя взглянуть на все это хотя бы вполглаза, чтобы лично удостовериться, а потом сказал одному из собравшихся: «Давай-ка живо тащи корзинку или тележку чистой земли с погоста и рассыпь тут; я подожду, пока ты не вернешься». И тот вскорости вернулся, привел с собой старенького пономаря, принес лопату и прикатил земли в тачке. Они подогнали ее к одному пятну и приготовились высыпать землю, и как только они это сделали – что бы вы думали? – мухи, что сидели там, поднялись в воздух, словно туча, и полетели над тропкой к дому Дэвиса, а пономарь (он же приходский клерк) остановился, поглядел на них и сказал моему отцу: «Повелитель мух, сэр», – вот и все, больше ни слова. И так же получилось со всеми другими пятнами.

Чарльз. Но, бабушка, что он имел в виду?

Бабушка. Ну, милый, об этом не забудь спросить мистера Лукаса, когда завтра придешь к нему на урок. Говорю-говорю, и никак не остановиться, а вам уже, вообще-то, давно спать пора. Так вот, мой отец решил, что теперь в этом домике никто не будет жить и никто не будет пользоваться находящимися там вещами. Это было одно из лучших строений в округе, но он распорядился, чтобы его уничтожили и чтобы все, кто хотел, принесли по охапке хвороста для сожжения, – так и сделали. В гостиной сложили высокий костер, растрепали соломенную крышу, чтобы огонь легче занялся, ну и подожгли; из кирпича там были только печь да труба, и сгорело все очень быстро. Кажется, я видела эту трубу, когда была маленькой, но и она потом обрушилась.

А вот теперь мы добрались до самого конца истории. Можете не сомневаться, еще долго поговаривали, что в окрестностях видели мистера Дэвиса и этого молодого человека, одного из них – в лесу и обоих – там, где прежде был дом, а иногда они вместе проходили по тропке, чаще весной и осенью. За это поручиться не могу, хотя, ежели и вправду существовали бы привидения, наверняка люди вроде этих двоих не знали бы покоя после смерти. Но вот что я вам скажу: однажды вечером, в марте месяце, незадолго до того, как мы с вашим дедушкой поженились, мы долго гуляли вместе по лесу, собирая цветы и болтая, как болтают влюбленные молодые люди, и так увлеклись друг другом, что не обращали внимания на происходящее вокруг. И вдруг я вскрикнула, и ваш дед спросил меня, в чем дело. А дело было в том, что я почувствовала укол в тыльную сторону ладони, отдернула руку и увидела на ней что-то черное, прихлопнула другой рукой и убила. Показала моему спутнику, а он в таких вещах разбирался и сказал: «Да уж, никогда еще не видел такой мухи» – и хотя мне она не показалась такой уж необычной, он наверняка был прав.

Мы огляделись – и надо же, оказалось, что мы стоим на той самой тропинке, где был дом, и, как мне сказали потом, на том самом месте за садовой калиткой, где носильщики на минутку опустили гроб на землю. Ясное дело, мы поспешили прочь оттуда, по крайней мере, я поторопила вашего деда – меня страшно расстроило, что нас туда занесло, а он-то точно задержался бы из любопытства, если бы я ему позволила. Было ли там что-то еще, чего не могли видеть наши глаза? Этого я не узнаю никогда; может, отчасти дело в ядовитом укусе той ужасной мухи, из-за которого я почувствовала себя так странно, во всяком случае, бедная моя рука страшно распухла – не поверите, насколько она раздулась и как болела! Никакие припарки моей матушки не помогали, и, только когда старая нянюшка уговорила ее пригласить знахаря из Баскомба, мне полегчало. Он как будто знал об этом все; сказал, я не первая, кто так пострадал. «Когда солнце набирает силу, – поведал он, – и когда оно в самом зените, а потом теряет силу, и когда оно слабее всего, тем, кто бродит по той тропке, хорошо бы поостеречься». Но что он приложил к моей руке и какие слова произнес над ней, он нам не открыл. Вскорости я поправилась, но с тех пор довольно часто слышала о людях, с которыми случалось то же самое, только в последние годы подобных историй стало меньше. Может быть, такой морок непременно со временем слабеет и отмирает.

Вот почему, Чарльз, я говорю, чтобы ты не смел собирать или есть ежевику на той тропинке, – впрочем, теперь, когда ты все знаешь, едва ли тебе самому захочется. А сейчас – немедленно в постель! Что такое, Фанни? Оставить свет в твоей комнате? Что за блажь! Немедленно раздевайся и читай молитву, и, может быть, если я не понадоблюсь вашему отцу, когда он проснется, я зайду пожелать тебе доброй ночи. А ты, Чарльз, – если только услышу, что ты пугаешь сестричку по дороге в спальню, тут же скажу отцу, а ты ведь помнишь, чем это обернулось для тебя в прошлый раз.

Дверь закрывается, и бабушка, прислушавшись внимательно на минуту-другую, продолжает вязать. Сквайр по-прежнему крепко спит.

Приложения

На игровых площадках в час ночной

Время было позднее, а ночь – светлая. Сделав привал неподалеку от Овечьего мостика, я внимал окрестной тишине, нарушаемой лишь плеском воды в запруде, когда громкий, прерывистый крик совы прямо над головой заставил меня вскочить с места. Вздрагивать от неожиданности всегда неприятно, хотя к совам я настроен благожелательно. Эта сова явно находилась где-то рядом, и я поискал ее глазами. Она сидела на ветке футах в двенадцати надо мной, распушив перья. Ткнув в ее сторону своей палкой, я спросил:

– Это вы кричали?

– Брось ее, – велела сова. – Я понимаю, что это не просто палка, но она мне не нравится. Конечно, это я кричала – кто ж еще?

Вряд ли стоит пояснять, сколь велико было мое изумление. Я опустил палку.

– Ну и что с того? – продолжала сова. – Чего же ты ждал, придя сюда в канун Иванова дня?

– Прошу прощения, – смиренно проговорил я, – совсем запамятовал, какое сегодня число. Позвольте заметить, что считаю наше знакомство ныне ночью большим везеньем. Надеюсь, у вас найдется время немного побеседовать?

– Не знаю, – неприветливо отозвалась сова. – Вообще-то, эта ночь – не самая подходящая для бесед. Я уже поужинала, так что, если хочешь поболтать, – не тяни… У-ух!

Ее речь внезапно сорвалась на громкий крик, птица отчаянно захлопала крыльями, наклонилась вперед и вцепилась когтями в свой насест, не переставая кричать. Вне всяких сомнений, сову что-то с силой тянуло назад. Неожиданно тяга ослабла, и моя собеседница едва не сверзилась вниз, затем, взъерошившись, крутанулась на ветке и яростно ударила клювом во что-то, чего мне не было видно.

– О, извините, – озабоченно произнес звонкий тоненький голосок. – Я был уверен, что пойдет легко. Надеюсь, вам не было больно.

– Не было больно?! – язвительно переспросила сова. – Конечно, мне было больно, и ты отлично знаешь это, маленький язычник. Перо выдернуть не так-то просто… вот погоди, доберусь я до тебя! Неудивительно, что я потеряла равновесие. Нельзя и пары минут посидеть спокойно – непременно кто-то подкрадется и… ладно, на сей раз твоя взяла. Вот сейчас отправлюсь к властям и… – Тут она обнаружила, что общается с пустотой. – Эй, куда запропастился? Да, скверное дело, совсем скверное!

– Ну и ну! – воскликнул я. – Боюсь, вас донимают так уже не в первый раз. Могу я поинтересоваться, что все-таки происходит?

– Можешь, – сказала сова, все еще подозрительно озираясь по сторонам, – только мне придется объяснять, что к чему, до конца следующей недели. Это же надо – подкрасться и выдернуть перо из хвоста! Признаться, это было довольно болезненно. И для чего, спрашивается? Скажи на милость! Какой в этом прок?

В ответ я лишь вполголоса пробормотал:

– Горластая сова, что, ухая, дивится

На наших странных духов по ночам.

Я не предполагал, что мои слова долетят до слуха птицы, но она тотчас заговорила:

– Что-что? Впрочем, можешь не повторять. Я слышала. И я скажу тебе, что́ за этим кроется, а ты запомни мои слова. – Она склонилась ко мне и зашептала, часто кивая округлой головой: – Гордыня! Высокомерие! Вот что это такое! «Не приближайтесь к королеве фей!» – Последнее было произнесено с горечью и презрением. – Ни за что! Мы недостаточно хороши для таких, как они! Это мы-то, с незапамятных времен слывущие лучшими певцами в здешних местах! Что, разве не так?

– Видите ли, – ответил я с некоторым сомнением, – лично мне очень нравится вас слушать; но иным больше по нраву пение дроздов, соловьев и прочих пернатых; должно быть, вы об этом знаете, не так ли? И, кроме того, возможно… хотя не берусь это утверждать… возможно, они находят вашу манеру исполнения не слишком подходящей к их танцам?

– Очень надеюсь, что так оно и есть, – горделиво выпрямившись, заявила сова. – Наша родня никогда танцев не признавала – и никогда не признает. Что это взбрело тебе в голову? – возгласила она, начиная злиться. – Хорошенькое было бы дело – сидеть там да икать для них… – Умолкнув, она настороженно огляделась по сторонам, посмотрела вверх и вниз, после чего продолжила уже громче: – Для этих маленьких дамочек и кавалеров. Если им это не подходит, то мне и подавно. И, – ее опять стало разбирать негодование, – если они воображают, что я буду молчать лишь потому, что они танцуют и занимаются всякими глупостями, то сильно ошибаются, пусть так и знают.

Памятуя о случившемся ранее, я опасался, что с ее стороны несколько неосмотрительно вести такие речи, – и оказался прав. Стоило сове в очередной раз глубокомысленно кивнуть, как четыре крохотные изящные фигурки, соскользнув с верхней ветки, мгновенно накинули на несчастную птицу что-то вроде травяного аркана и поволоки ее, издававшую громкие протестующие крики, по воздуху в сторону Товарищеского пруда. Я поспешил следом и услышал всплески, бульканье и взрывы издевательского смеха. Покуда я стоял на берегу, вглядываясь в рябь на воде, что-то стремглав промчалось над моей головой; потом донельзя обозленная и встрепанная сова кое-как выкарабкалась из пруда, остановилась у моих ног и несколько минут отряхивалась, хлопала крыльями и свистела, не говоря ничего, что мне хотелось бы повторять.

Наконец, вперив в меня взор, она заговорила – и в ее голосе сквозила такая лютая, с трудом подавляемая ярость, что я почел за лучшее отступить на пару шагов.

– Нет, ты это слышал? Они говорят, что, к их величайшему сожалению, приняли меня за утку. Мало им регулярно доводить всех и каждого до белого каления и разносить все в клочья на мили вокруг!

В приливе чувств сова принялась тащить из земли клювом крупный пучок травы, которым крайне досадным образом тут же поперхнулась, отчего зашлась неистовым кашлем; я стал бояться, что от напряжения у нее лопнет какой-нибудь сосуд. Ей все же удалось обороть приступ, и она уселась, моргая и тяжело дыша, но целая и невредимая.

Я сознавал, что нужно как-то выразить ей свое сочувствие, однако решил не спешить с этим, подозревая, что разгневанная птица воспримет самые благонамеренные слова как новое оскорбление. Так мы и смотрели друг на друга в неловком молчании целую минуту, пока затянувшуюся паузу не прервал колокольный звон: сперва заговорили часы во флигеле, потом, более гулко, другие – в замковом дворе, затем раздался бой курантов Лаптонской башни, заглушавших звуки, донесшиеся с Комендантской, более отдаленной.

– Что это? – резко и хрипло спросила сова.

– Полагаю, полночь, – ответил я и проверил свои часы.

– Полночь? – вскричала сова, судя по всему, изрядно всполошившись. – А я такая мокрая, что и ярда пролететь не смогу! Вот что, подними-ка меня да посади на дерево; а нет – так я сама взберусь по твоей ноге, ты и глазом моргнуть не успеешь. Давай живее!

Я повиновался.

– На какое дерево вас посадить?

– На мое дерево, конечно же! Вон туда! – И она кивнула в сторону Стенки.

– Хорошо. Вы имеете в виду дерево, что зовется Дурными воротами? – уточнил я, пускаясь бегом в указанном направлении.

– Откуда мне знать, каким дурацким именем вы его величаете? То, в котором есть что-то вроде дверцы. Быстрее же! Они явятся через минуту.

– Кто явится? Да в чем вообще дело? – спросил я на бегу, прижимая к себе промокшую птицу и больше всего опасаясь, что споткнусь и кубарем полечу вместе с нею в высокую траву.

– Скоро сам увидишь, – ответило самолюбивое создание. – Ты просто подсади меня на дерево, и все будет в порядке.

Думаю, сова знала, что говорит: расставив крылья, она проворно вскарабкалась по стволу и исчезла в дупле, не расщедрившись на благодарность. Я с тревогой огляделся по сторонам. Часы на Комендантской башне все еще исполняли мелодию из Давидовых псалмов, за ними в третий и последний раз пробили меньшие часы – другие колокола уже умолкли, – и наступила тишина, которую нарушало – нет, скорее подчеркивало – лишь «мерное журчание запруды».

Отчего сова так торопилась скрыться в своем убежище? Несомненно, из-за того, что беспокоило теперь и меня. Кто бы и что бы ни приближалось, я, бесспорно, не успел бы пересечь открытую местность, и лучшее, что я мог сделать, – это схорониться в древесной тени, ничем не выдавая своего присутствия. Именно так я и поступил.

Все это произошло несколько лет назад, еще до перехода на летнее время. Я по-прежнему иногда прогуливаюсь в сумерках по игровым площадкам – но до того, как наступит настоящая полночь. И мне не нравится публика, что собирается там впотьмах, – например, в празднество Четвертого июня. Вы видите… нет, вы не видите, но я вижу… эти диковинные физиономии: и те, кому они принадлежат, причудливо порхают вокруг – зачастую задевая вас за локоть, когда вы меньше всего этого ожидаете, или заглядывая прямо в лицо, словно ищут кого-то – того, кто, подозреваю, будет весьма благодарен, если они его не найдут. «Откуда они берутся?» Одни, я думаю, из воды, другие – из-под земли: так они выглядят. Но уверен – лучше их не замечать и не прикасаться к ним.

Да, дневных посетителей игровых площадок я решительно предпочитаю тем, кто появляется там в ночной час.

Жил как-то человек вблизи кладбища…

Таков, как известно, зачин сказки про гоблинов и духов, которую Мамилий – лучший из детей, порожденных фантазией Шекспира, – начал рассказывать своей матушке-королеве и придворным дамам, когда заявился король со стражниками и немедля отправил королеву в темницу. Сказка осталась незавершенной: Мамилий вскоре умер, так и не успев поведать, чем она окончилась. Так что же там было дальше? Шекспир-то, несомненно, знал это – и я возьму на себя смелость утверждать, что тоже это знаю. Сказка та не нова – из тех, что и вы наверняка не раз слышали, а быть может, даже рассказывали сами. Каждый волен изложить эту историю на свой лад. Я разовью сюжет вот как.

Жил как-то человек вблизи кладбища. Нижний этаж его дома был сложен из камня, а верхний сооружен из дерева. Окна со стороны фасада выходили на улицу, а с задней стороны – на погост. Некогда дом принадлежал приходскому священнику, но тот был человек женатый (дело происходило во времена королевы Елизаветы), и ему требовалось жилье попросторнее; кроме того, его жене не нравилось созерцать по ночам кладбище из окна собственной спальни. Она говорила, что видит там… впрочем, не важно, что именно она говорила; так или иначе, она пилила мужа до тех пор, покуда он не согласился переехать в дом побольше, на главной улице деревни. В прежнем же их доме поселился Джон Пул, вдовец, и стал жить там в полном одиночестве. Он был человек в немалых летах и держался крайне замкнуто; среди односельчан он слыл скупцом.

Весьма вероятно, так оно и было: во всяком случае, иные его привычки ясно свидетельствовали о чем-то нездоровом. В те времена было принято хоронить покойников по ночам и при свете факелов; и вот местный люд заметил, что всякий раз, как случаются похороны, Джон Пул торчит в окне либо первого, либо второго этажа – смотря по тому, откуда в этот час открывается лучший вид на кладбище.

Как-то ночью предстояло хоронить одну старуху. Она была довольно зажиточной, но в деревне ее недолюбливали. Поговаривали, что она нехристь и по ночам накануне Иванова дня или Дня Всех Святых отлучается из дому. Была она красноглазой и безобразной, и даже нищие никогда не стучались в ее дверь. Тем не менее, померев, она оставила церкви увесистый кошель с деньгами.

В ночь ее погребения не разыгралось бури – стояла тихая, спокойная погода. Однако же найти носильщиков и факельщиков оказалось непросто, несмотря на то что старуха отложила на грядущую церемонию куда большую сумму, чем было заведено. Усопшую предали земле, завернув в шерстяной саван, без гроба. На похороны явились лишь те, без кого они не могли состояться… да еще Джон Пул глазел из своего окна. Перед тем как засыпали могилу, священник наклонился и бросил на мертвое тело какой-то предмет; тот звякнул, а священник вполголоса произнес что-то вроде: «Да пропадут твои деньги вместе с тобой». Потом он поспешно направился прочь; за ним потянулись и другие односельчане, а завершать дело пришлось могильщику, его подручному да еще факельщику, который светил им, покуда они зарывали яму. Работу свою они выполнили не слишком старательно, и на следующий день (а это было воскресенье) прихожане начали пенять могильщику на то, что это захоронение – самое неопрятное на всем кладбище. И то была сущая правда: придя самолично взглянуть на холмик, могильщик обнаружил его в гораздо худшем состоянии, чем оставил ночью.

Меж тем у Джона Пула, слонявшегося по деревне, ни с того ни с сего сделался какой-то необычный вид: на лице его читались одновременно и ликование, и тревога. Вопреки своему обыкновению, вечерами он стал засиживаться в трактире – и намекнул тем, кому случалось с ним заговорить, что немного разжился деньгами и присматривает себе дом получше.

– Что ж, я не удивлен, – ответил ему кузнец в один из таких вечеров, – я и сам не стал бы жить в этом вашем доме. Мне бы ночь напролет мерещилась всякая всячина.

Трактирщик, хлопотавший рядом, поинтересовался у кузнеца, о чем это он толкует.

– Ну например, будто кто-то карабкается по стене в окно спальни или что-то в этом роде, – пояснил кузнец. – Скажем, старуха Уилкинс, которую схоронили неделю назад, а?

– Эй, нельзя ли поделикатнее? – бросил ему трактирщик. – Думаешь, мастеру Пулу приятно слышать такое?

– Да мастеру Пулу все равно, – возразил кузнец. – Он уже давно живет в этом доме и сам все знает. Я лишь о себе говорю. То похоронный звон, то факелы, когда кого-то хоронят, и эта могильная тишина, когда вокруг ни души; а только бродит слух, будто бы там огоньки мелькают… вы никогда не видели огоньков, мастер Пул?

– Нет, ни разу, – угрюмо отозвался мастер Пул и заказал еще порцию выпивки. Домой он отправился запоздно.

В ту ночь, когда Джон Пул уже лежал в постели у себя наверху, вокруг дома начал игру ветер, от стенаний которого хозяину решительно не спалось. Он встал, пересек спальню и подошел к маленькому стенному шкафчику, с позвякиванием вынул оттуда что-то и спрятал на груди, под ночной рубашкой. Потом проследовал к окну и глянул наружу, желая обозреть кладбище.

Вам когда-нибудь доводилось видеть в церквях медные мемориальные доски с изображением человеческой фигуры в саване, причудливо собранном в пучок на макушке? Что-то вроде такой фигуры как раз вылезало из кладбищенской земли, в том самом месте, которое было очень хорошо знакомо Джону Пулу. Он стремглав нырнул в постель и затаился.

Вскоре что-то тихо-тихо ткнулось в створку окна. Неимоверным усилием воли Джон Пул заставил себя оборотиться в ту сторону. К худшим его ожиданиям, перед ним на фоне лунного света чернел силуэт головы с причудливым пучком на макушке… Затем в комнате возникла чья-то фигура. На пол со стуком посыпалась сохлая земля. Низкий надтреснутый голос произнес: «Где он?», зазвучали шаги – кто-то заходил взад-вперед, неуверенно, спотыкаясь, точно с трудом передвигая ноги. Временами Джон мог рассмотреть, как этот кто-то шарит по углам, нагибается, заглядывая под стулья; наконец он услышал возню у стенного шкафчика – его пытались открыть. Потом донеслось царапание длинных ногтей по пустым полкам. Фигура повернулась, застыла на миг у края кровати и вскинула руки с хриплым криком: «Это ты забрал его!..»

Дойдя до этого места, его королевское высочество принц Мамилий (в чьих устах, полагаю, сказка оказалась бы гораздо короче) с громким воплем бросился бы на самую юную из придворных дам, которая ответила бы ему не менее пронзительным визгом. Ее величество королева Гермиона тотчас схватила бы сына и, подавив желание рассмеяться, встряхнула бы его и задала хорошую трепку. За принца – зардевшегося, готового разреветься и чуть было не отправленного в постель – заступилась бы его жертва, успевшая оправиться от потрясения, и в итоге ему позволили бы остаться до обычного времени отхода ко сну; а к тому моменту он уже успокоился бы настолько, что, желая всем собравшимся спокойной ночи, заявил бы, будто знает еще одну сказку, втрое страшнее этой, и при первом удобном случае ее расскажет.

Стенающий колодец

В 19** году в одной известной школе учились двое членов роты скаутов, которых звали Артур Уилкокс и Стэнли Джадкинс. Они были одногодки, жили в одном доме, числились в одном соединении и, само собой, состояли в одном патруле. Внешне они так походили друг на друга, что это вызывало недоумение, беспокойство и даже раздражение у старшин, которым приходилось иметь с ними дело. Но знали бы вы, насколько различались их характеры!

Это Артуру Уилкоксу директор школы как-то раз сказал, с улыбкой глядя на мальчика, вошедшего в его кабинет:

– Ну, Уилкокс, если ты еще немного пробудешь здесь, у нас иссякнет призовой фонд! Вот, возьми этот великолепно переплетенный том «Жизнь и деяния епископа Кена», прими мои сердечные поздравления и передай их своим чудесным родителям.

И о том же Уилкоксе провост в другой раз сказал вице-провосту, заметив мальчика, который в тот момент пересекал игровую площадку:

– У этого парнишки удивительный лоб!

– Что правда, то правда, – отозвался собеседник. – Такой лоб говорит либо о гениальности, либо о мозговой водянке.

В скаутском отряде Уилкокс заработал все возможные значки и знаки отличия: значок лучшего повара, лучшего картографа, лучшего спасателя, лучшего собирателя обрывков старых газет, значок за то, что, выходя из класса, не хлопал дверью, и многие другие. О значке лучшего спасателя мне еще представится случай упомянуть, когда мы перейдем к Стэнли Джадкинсу.

Вы вряд ли будете удивлены, узнав, что в честь Артура Уилкокса мистер Хоуп Джонс специально дописал по куплету к каждой сочиненной им песне, а младший наставник обильно прослезился, вручая ему медаль за примерное поведение в красивой бордовой коробочке, – эту награду единодушно присудил своему товарищу весь третий класс. Я сказал «единодушно»? Я ошибся. Нашелся один несогласный, Джадкинс mi[66], который заявил, что у него имеются веские причины голосовать против. Если не ошибаюсь, он делил комнату со старшим братом. Опять же, вы не удивитесь тому, что в последующие годы Артур Уилкокс стал первым и единственным в своем роде руководителем сразу двух школьных организаций (той, что состояла из стипендиатов колледжа, и той, куда входили оппиданы); такая двойная нагрузка, да еще в придачу к учебе, оказалась для него столь изнурительной, что в итоге семейный врач в категоричной форме прописал ему шесть месяцев полного покоя и вдобавок кругосветное путешествие.

Было бы заманчиво проследить шаг за шагом его путь к тем головокружительным высотам, которых он ныне достиг; но покамест об Артуре Уилкоксе достаточно. Время поджимает, и мы должны обратиться к совершенно иному предмету – карьере Стэнли Джадкинса ma[67].

Подобно Артуру Уилкоксу, Стэнли Джадкинс обращал на себя внимание наставников – но совсем по другой причине. Это ему младший наставник сказал, только без тени улыбки на лице:

– Ну что, Джадкинс, опять за старое? Ладно, продолжай в том же духе – и тебе придется пожалеть, что ты вообще переступил порог нашей школы. Вот тебе, получи, и еще получи, и считай, что еще легко отделался!

И это не кому иному, как Джадкинсу, довелось попасться на глаза провосту, когда тот пересекал игровую площадку и крикетный мяч что есть силы стукнул его по лодыжке, а неподалеку раздался крик: «Спасибо, отбили!»

– Думаю, – произнес провост после паузы, во время которой он потирал ушибленную ногу, – было бы лучше, если бы этот мальчик отбил свой мяч собой!

– Что правда, то правда, – согласился вице-провост, – и, если он подойдет ближе, уж я постараюсь, чтобы он себе что-нибудь отбил.

В скаутском отряде Стэнли Джадкинс не получил ни одного значка, кроме тех, которые он сумел стянуть у членов других патрулей. Во время состязания поваров его застигли за закладкой петард в чугунок соперников. В ходе состязания портных он умудрился так крепко пришить двух мальчиков друг к другу, что, когда они попытались встать, последствия оказались самыми плачевными. Значка за опрятность он не заработал, поскольку в пору летних занятий (а лето выдалось жаркое) наперекор уговорам учителей упрямо держал пальцы в чернильнице, утверждая, что «так прохладнее». На один подобранный им клочок бумаги приходилось по меньшей мере шесть брошенных банановых шкурок или апельсиновых корок. Старушки, завидев его, принимались со слезами на глазах умолять, чтобы он не помогал им переносить ведра с водой на противоположную сторону дороги: они слишком хорошо знали, к какому результату это с неизбежностью приведет. Но наибольшие упреки – и наиболее далеко идущие последствия – поведение Стэнли Джадкинса вызвало при состязании спасателей. Суть его, как вы знаете, состоит в том, что заранее выбранного мальчика младшего возраста и годной комплекции, связанного по рукам и ногам, бросают одетым в самое глубокое место Кукушкиной заводи и засекают время, за которое проходящий испытание скаут вытащит его на берег. Всякий раз, когда наступал черед Стэнли Джадкинса лезть в воду, его тут же схватывала судорога и он начинал кататься по земле, испуская отчаянные крики. Разумеется, это отвлекало всеобщее внимание от мальчика в пруду, и, если бы не Артур Уилкокс, список погибших был бы довольно длинным. Так или иначе, младший наставник счел необходимым выказать твердость и заявил, что состязания по спасению жизни должны быть отменены. Тщетно мистер Бизли Робинсон втолковывал ему, что за пять раундов пострадали всего четверо мальчиков.

Младший наставник ответил, что у него и в мыслях не было каким-либо образом вмешиваться в воспитание скаутов; однако трое из спасаемых – лучшие певцы в его хоре, поэтому он и доктор Лей полагают, что риск, которому подверглись дети, и связанные с ним хлопоты перевешивают пользу от состязаний. Кроме того, переписка с родителями этих мальчиков приняла неприятный и даже тревожный уклон: их больше не удовлетворяли письменные ответы, отпечатанные на официальных бланках школы, и некоторые из недовольных родственников уже самолично посетили Итон и отняли у младшего наставника немало драгоценного времени своими жалобами. Посему состязания спасателей ушли в прошлое.

Одним словом, среди скаутов не было доверия к Стэнли Джадкинсу и не раз поднимался вопрос о том, чтобы объявить ему об исключении из их рядов. За это горячо выступал мистер Ламбарт, но в конце концов победило более умеренное решение – предоставить Джадкинсу еще один шанс.

При таких вот обстоятельствах мы застаем его в начале летних каникул 19** года в скаутском лагере, расположенном в прелестном районе У. (или Х.) в графстве Д. (или Й.).

Утро выдалось чудесное, и Стэнли Джадкинс и пара его друзей – ибо, несмотря на ни что, у него все еще оставались друзья – грелись на солнце, лежа на вершине холма. Стэнли лежал на животе, подперев подбородок ладонями, и глядел вдаль.

– Интересно, что там такое, – произнес он.

– Где? – спросил один из его приятелей.

– Да вон там, какие-то заросли посреди поля.

– А, там! Откуда мне знать?

– А зачем это тебе? – полюбопытствовал у Джадкинса другой приятель.

– Сам не знаю. Просто нравится их разглядывать. Как называется это место? Никто не прихватил карту? – спросил Стэнли. – А еще скаутами зоветесь!

– Вот тебе карта, – сказал предусмотрительный Уилфред Пипсквик, – а вот и то самое место. Но оно обведено красным кружком. Туда ходить запрещено.

– Тоже мне важность – красный кружок! – отмахнулся Стэнли. – На твоей дурацкой карте нет названия места.

– Если тебе это позарез нужно знать, спроси вон у того старикашки.

«Тем старикашкой» был пожилой пастух, который как раз поднялся на холм и остановился позади них.

– Доброе утро, юные джентльмены, – поздоровался он. – Повезло вам нынче с погодой, а?

– Да, спасибо, – отозвался учтивый от природы Элджернон де Монморенси. – Вы не подскажете нам, как называются те заросли? И что в них находится?

– А чего ж не подсказать – подскажу, – ответствовал пастух. – Это Стенающий Колодец. Но вам нет нужды о нем думать.

– Там колодец? – удивился Элджернон. – И кто им пользуется?

Пастух рассмеялся.

– Бог с вами! – воскликнул он. – Никто не пользуется Стенающим Колодцем – ни человек, ни овца; сколько лет здесь живу, ни разу такого не бывало.

– Значит, сегодня этот устав будет нарушен, – сказал Стэнли Джадкинс, – так как я сейчас пойду туда и наберу воды для чая!

– Господи помилуй, юный джентльмен! – в изумлении воскликнул пастух. – Как вы можете даже говорить такое! Неужто ваши наставники не предупреждали вас от этого? А должны были.

– Да, предупреждали, – подтвердил Уилфред Пипсквик.

– Заткнись, олух! – оборвал его Стэнли Джадкинс. – А что не так с этим колодцем? Вода плохая? В любом случае, если ее вскипятить, все будет в порядке.

– Не знаю, в воде ли дело, – сказал пастух. – Знаю только, что мой старый пес нипочем не пойдет через это поле, да и я не пойду, и никто другой, если хоть чуть-чуть пораскинет мозгами.

– Оно и видно, что они раскидали всю мозгу, – бросил Стэнли Джадкинс, грубо и неграмотно, и добавил: – Кому хоть раз навредило сходить туда?

– Трем женщинам и мужчине, – с серьезным видом промолвил пастух. – А теперь послушай меня. Я знаю здешние края, а вы нет; и скажу больше: за последние десять лет на этом поле ни одна овца не паслась и не выросло ни одного стебелька пшеницы – а земля тут хорошая. Сам видишь – оно сплошь заросло колючими кустами, корневыми побегами и прочей дрянью. У вас есть бинокль, юный джентльмен, – обратился он к Уилфреду Пипсквику, – вы можете сами убедиться и подтвердить мои слова.

– Да, – сказал Уилфред, – но я также вижу следы. Должно быть, иногда там все же кто-то ходит.

– Следы! – воскликнул пастух. – Так и есть! Четыре цепочки следов: трех женщин и мужчины.

– Как это понять – «трех женщин и мужчины»? – спросил Стэнли, впервые обернувшись и взглянув на пастуха; до сих пор он разговаривал со стариком, стоя к нему спиной, – настолько он был невоспитан.

– Как понять? Так, как я и сказал: это были три женщины и один мужчина.

– Кто они? – стал допытываться Элджернон. – И зачем туда ходят?

– Быть может, кто-нибудь и сможет рассказать вам, кем они были, – ответил пастух, – но они умерли еще до того, как я здесь поселился. А почему они до сих пор наведываются в это поле – того вам не скажут ни дети, ни взрослые. Я слыхал лишь, что при жизни они были скверные люди.

– Ей-богу, тут что-то не так! – пробормотали в унисон Элджернон и Уилфред, Стэнли же сохранял презрительный и насмешливый вид.

– Вы что, хотите сказать, что они – мертвяки? Ну и вздор! Надо быть круглым дураком, чтобы верить в такое. Интересно, их хоть раз кто-то видел своими глазами?

– Я видел их, юный джентльмен! – возвысил голос пастух. – Видел их, стоя неподалеку от этого самого места; и мой старый пес, если б умел говорить, подтвердил бы, что и он их видел – тогда же, когда и я. Было это около четырех часов пополудни, в такой же день, как нынче. Я видел, как они по очереди выглядывали из кустов, а потом поднялись и неспешно побрели по своим же следам к центру поля, где стоит колодец.

– И на что они были похожи? Расскажите! – наперебой вскричали Элджернон и Уилфред, сгорая от любопытства.

– Лохмотья да кости, юные джентльмены; все четверо – развевающиеся лохмотья и побелевшие кости. Мне даже показалось, будто кости их лязгали при ходьбе. Двигались они очень медленно – и все время глазели по сторонам.

– А как выглядели их лица? Вы разглядели их?

– Это вряд ли можно назвать лицами, – заметил пастух, – но, по-моему, у них имелись зубы.

– Ну и ну! – воскликнул Уилфред. – А что они стали делать, когда добрались до деревьев?

– Этого я не знаю, сэр, – признался пастух. – Я не собирался долго тут торчать, да и, если б даже хотел, не смог бы – мне пришлось пойти за моим псом, который вдруг исчез! Прежде он никогда от меня не убегал, а в тот раз улепетнул, и, когда я наконец нашел его, он меня не узнал и чуть не вцепился зубами мне в горло. Впрочем, стоило мне заговорить с ним, он вспомнил мой голос и подполз ко мне на брюхе, с заискивающим видом, как у ребенка, который просит прощения. Не хотел бы я снова увидеть его таким – да и всякую другую собаку тоже.

Пес, который меж тем успел прибежать и дружелюбно всех обнюхать, взглянул на хозяина, выражая полное согласие с его словами.

Мальчики несколько минут сидели молча, раздумывая над тем, что услышали; потом Уилфред спросил:

– А почему это место прозвали Стенающим Колодцем?

– Если бы очутились здесь зимним вечером, в сумерках, вы бы не спрашивали, – лаконично ответил пастух.

– Ну, лично я не верю тут ни единому слову, – заявил Стэнли Джадкинс, – и при первом удобном случае наведаюсь туда. Чтоб мне провалиться, если я этого не сделаю!

– Значит, вы не хотите прислушаться к моему совету? – произнес пастух. – И к предостережениям ваших наставников? Полно, юный джентльмен, зря вы не хотите внять голосу разума. Чего ради я стал бы плести вам басни? Какое мне дело до того, что кто-то отправится в это поле? Просто мне не хотелось бы видеть, как такой юный парнишка сгинет во цвете лет.

– А я думаю, вам есть дело, – возразил Стэнли. – Подозреваю, у вас припрятан там самогонный аппарат или что-то еще – вот вы и отговариваете людей ходить туда. Вздор это все. Пошли в лагерь, ребята.

И они ушли. Двое мальчиков сказали пастуху «до свидания» и «спасибо» – а Стэнли не сказал ничего. Пастух пожал плечами и остался стоять на месте, провожая их печальным взглядом.

На обратном пути между ними завязался жаркий спор по поводу услышанного, и товарищи напрямик заявили Стэнли, что он будет полным болваном, если отправится к Стенающему Колодцу.

Тем же вечером мистер Бизли Робинсон среди прочего спросил, у всех ли имеется на картах место, обведенное красным кружком.

– Будьте осторожны, – добавил он, – и не заходите внутрь этого круга.

– Почему не заходить, сэр? – раздалось несколько голосов, среди которых был и недовольный голос Стэнли Джадкинса.

– Потому что не заходить, – отозвался мистер Бизли Робинсон. – И если вам этого недостаточно, ничем не могу помочь. – Он повернулся к мистеру Ламбарту и что-то вполголоса ему сказал, после чего произнес: – Скажу вам так: нас попросили запретить скаутам заходить на это поле. Со стороны местных жителей было очень любезно позволить нам разбить здесь лагерь, и уважить их просьбу – это меньшее, что мы можем сделать… я уверен, вы со мной согласитесь.

Все хором сказали «да» – все, кроме Стэнли Джадкинса, который пробормотал сквозь зубы:

– «Уважить»… к черту уважение!

На другой день состоялся следующий диалог.

– Уилкокс, твоя палатка в сборе?

– Нет, сэр, отсутствует Джадкинс!

– Воистину, этот мальчишка – сущее наказание! Где, по-твоему, он может быть?

– Понятия не имею, сэр.

– А кто-нибудь знает?

– Сэр, я не удивлюсь, если он отправился к Стенающему Колодцу.

– Это кто? Пипсквик, ты? Что еще за Стенающий Колодец?

– Сэр, это такое место в поле… ну, в общем, в зарослях посреди пустоши.

– Ты имеешь в виду то место, что обведено красным кружком? Силы небесные! С чего ты решил, что он пошел туда?

– Ну, вчера ему страсть как захотелось выяснить, что там, и мы говорили с пастухом, который много чего порассказал нам про это место и отсоветовал ходить туда; но Джадкинс ему не поверил и заявил, что все равно наведается к колодцу.

– Юный осел! – в сердцах воскликнул мистер Хоуп Джонс. – Он прихватил с собой что-нибудь?

– Да, кажется, моток веревки и бидон. Мы говорили ему, чтобы он не валял дурака и не ходил туда.

– Маленький негодяй! За каким чертом ему все это понадобилось? Ладно, вы трое, идемте со мной – мы должны отыскать его. Ну почему нельзя выполнить самое простое приказание? Что говорил тот человек? Нет, не теряйте время – расскажете по дороге.

И они двинулись в путь. Элджернон и Уилфред наперебой пересказывали поведанное стариком, а двое других слушали со все возраставшей тревогой. Наконец они добрались до вершины холма, откуда открывался вид на поле, о котором накануне говорил пастух. Искомое место было как на ладони – и колодец, окруженный кривыми, сучковатыми соснами, и четыре тропинки, петлявшие среди грубой колючей поросли, которая устилала пустошь.

День выдался погожий, воздух колыхался от зноя. Море отливало металлическим блеском. Полное безветрие царило вокруг. Вскарабкавшись на вершину, все четверо выбились из сил и, как один, попа́дали в горячую траву.

– Пока что его не видать, – констатировал мистер Хоуп Джонс, – но нам надо сделать привал. Вы притомились – не говоря уж обо мне… Глядите в оба, – добавил он после короткой паузы. – Мне показалось, кусты шевелятся.

– Да, – подтвердил Уилкокс, – мне тоже. Смотрите… нет, это не может быть он. И все же там кто-то есть – видите, поднимает голову?

– Вроде бы… но я не уверен.

Мгновение тишины. А потом…

– Это он, точно, – заговорил Уилкокс, – перелезает через изгородь с той стороны. Неужто не видите? С какой-то блестящей штуковиной в руке. Это бидон – ты говорил, что он прихватил его с собой.

– Да, это он, и он направляется прямиком к деревьям, – подхватил Уилфред.

И тут Элджернон, глядевший во все глаза, вскричал:

– Что это там, на тропинке? На четвереньках… О, это женщина! Не могу смотреть на нее! Только не это! – И, откатившись вбок, он вцепился пальцами в траву и попытался зарыться в нее лицом.

– Прекратить! – скомандовал мистер Хоуп Джонс – громко, но без особого успеха. – Значит, так, – продолжал он. – Мне нужно пойти туда. Ты останешься здесь, Уилфред, и присмотришь за этим мальчиком. А ты, Уилкокс, со всех ног беги в лагерь и приведи помощь.

И оба кинулись бежать. Уилфред остался с Элджерноном и, как мог, постарался его успокоить, хотя и сам чувствовал себя немногим лучше. Время от времени он поглядывал вдоль склона холма и на поле. Он увидел, как мистер Хоуп Джонс стремительно движется к цели, а затем с немалым удивлением обнаружил, что тот остановился, посмотрел вверх и вокруг – и резко свернул в сторону! В чем же дело? Снова бросив взгляд на пустошь, мальчик заметил там жуткую фигуру в черных лохмотьях, между которыми мелькало что-то белесое; длинную тонкую шею венчала голова, наполовину скрытая почерневшим и утратившим форму женским чепчиком для защиты от солнца. Существо размахивало исхудалыми руками, простирая их к приближавшемуся спасателю, словно пыталось удержать его на расстоянии; воздух между двумя силуэтами дрожал и колыхался так, как Уилфред еще никогда не видывал. И, наблюдая за происходящим, он вдруг ощутил, как у него начинает кружиться голова и путаются мысли, и догадался, что́ должен чувствовать сейчас тот, кто находится рядом с источником этой силы. Он торопливо обернулся: Стэнли Джадкинс шел к зарослям бодрым скаутским шагом, хотя и с явными предосторожностями, стараясь не хрустеть ветками и не зацепиться за колючку. Никакой зримой опасности ему не угрожало, и все же он, похоже, боялся угодить в ловушку и потому ступал как можно тише. Уилфред видел все это – и даже больше. Внезапно сердце предательски ёкнуло у него в груди: он различил кого-то, кто притаился, выжидая, среди деревьев, и еще кого-то – другую мерзкую черную фигуру, которая медленно брела по тропинке с противоположного конца поля, озираясь по сторонам, точь-в-точь как описывал пастух. В довершение всего показалась и четвертая, на сей раз бесспорно мужская фигура, выросшая из кустов в нескольких ярдах позади злополучного Стэнли и как будто с трудом заковылявшая по тропинке. Несчастная жертва оказалась полностью окружена.

Уилфред был вконец растерян. Он метнулся к Элджернону и начал трясти его.

– Вставай! – воскликнул он. – Кричи! Кричи что есть силы. О, если бы у меня был свисток!

Элджернон сумел взять себя в руки.

– Вот свисток, – сказал он. – Уилкокса. Наверное, обронил.

И вот один засвистел, а второй принялся кричать. Эти звуки разнеслись в неподвижном воздухе и достигли слуха Стэнли. Он остановился, оглянулся – и затем раздался пронзительный, исполненный ужаса вопль, способный заглушить любые их призывы. Было уже слишком поздно. Скорченная фигура, следовавшая за Стэнли, напрыгнула на него и обхватила за пояс. Та, что размахивала руками, опять пустила их в ход – но теперь это выглядело как прилив ликования. Та, что хоронилась среди деревьев, завиляла вперед, вытянув перед собой руки, словно хотела вцепиться во что-то, двигавшееся ей навстречу. А та, что была дальше всех, ринулась к цели, ускорив шаг и радостно кивая. Застыв от страха и чуть дыша, мальчики молча наблюдали за жестокой борьбой между мужчиной и его жертвой. Стэнли колошматил противника бидоном – единственным оружием, какое у него имелось. С головы существа свалились поля рваной черной шляпы, обнажив белый череп, кое-где покрытый пятнами (судя по всему, уцелевшими клочками волос). Тем временем одна из женщин поравнялась с дерущимися и стала тянуть веревку, обмотанную вокруг шеи Стэнли. Вдвоем они вмиг его одолели: жуткие вопли умолкли, и затем все трое скрылись в сосняке.

Еще миг-другой казалось, что надежда на спасение остается. Мистер Хоуп Джонс, размашистым шагом устремлявшийся к лагерю, неожиданно замер, обернулся, протер глаза и припустил бегом в сторону поля. И более того – оглянувшись, мальчики увидели, как через соседний холм переваливает целый отряд, подоспевший из лагеря, а по склону холма, где они находились, споро взбирается давешний пастух. Они начали делать ему знаки, кричать, носиться туда-сюда. Пастух прибавил шагу.

Элджернон и Уилфред снова окинули взором поле. Там было пусто. Или что-то все же мелькнуло среди деревьев? Почему сосны окутал туман? Мистер Хоуп Джонс перелез через изгородь и принялся продираться сквозь кусты.

Пастух, запыхавшись, остановился на вершине холма. Мальчики подбежали к старику и повисли у него на руках, повторяя опять и опять:

– Они утащили его! За те деревья!

– Что? Вы хотите сказать, что он все-таки пошел туда… после всего, что я вчера ему говорил? Бедное дитя! Бедное дитя!

Он хотел добавить еще что-то, но его перебили голоса членов спасательного отряда, прибывшего из лагеря. Торопливо перекинувшись немногими словами, все устремились вниз по склону холма.

Они как раз ступили на пустошь, когда им повстречался мистер Хоуп Джонс. На плече он нес труп Стэнли Джадкинса, снятый им с ветви дерева, где тот висел, покачиваясь взад-вперед. В теле мальчика не было ни капли крови.

Днем позже мистер Хоуп Джонс, прихватив топор, отправился к центру поля с твердым намерением срубить под корень каждое дерево и сжечь дотла каждый куст. Воротился он с опасной раной в ноге и со сломанным топорищем. Ему не удалось высечь ни единой искры огня, и ни одной зарубки на стволе он не сумел сделать.

Я слышал, что нынче место, именуемое Стенающим Колодцем, населяют три женщины, мужчина и мальчик.

Элджернон де Монморенси и Уилфред Пипсквик пережили сильнейшее нервное потрясение. Оба немедленно покинули лагерь, а те, кто остался, тоже были – пусть и не очень долго – подавлены случившимся. Одним из первых оправился от уныния Джадкинс mi.

Таковы, джентльмены, история недолгой жизни Стэнли Джадкинса и часть жизненной истории Артура Уилкокса. Предполагаю, что прежде об этих событиях никому не доводилось рассказывать. Если в изложенном выше есть какая-то мораль, то, думаю, она очевидна; если же морали нет, то тут я ничем не могу помочь.

Крысы

– И если теперь пройтись по комнатам, то увидишь, как дырявые, покрытые плесенью одеяла на кроватях так и ходят волнами, так и ходят.

– А отчего они ходят волнами? – спрашивает он.

– Да от крыс!

Однако в крысах ли дело? Я спрашиваю потому, что в другом-то случае они были ни при чем. Не скажу в точности, к какому времени он относится; когда мне поведали эту историю, я был юн, а рассказчик уже стар. История может показаться не слишком связной, но это моя оплошность, а не того, от кого я ее услышал.

Произошло это в Саффолке, близ побережья. В том месте дорога внезапно ныряет вниз, а потом вздымается в гору, и если идти на север, то на вершине пригорка, слева от дороги, увидишь дом. Это высокое здание из красного кирпича, сужающееся кверху, было построено, вероятно, около 1770 года. Фасад его венчает низкий треугольный фронтон с круглым окошком в середине. На заднем дворе находятся конюшни и подсобные помещения, к ним примыкает невзрачный сад. Возле дома растут чахлые сосенки, за которыми простираются заросли дрока. Из верхних окон с фасадной стороны в некотором отдалении виднеется море. Перед входом установлен столб с вывеской – или, вернее сказать, был установлен, поскольку славной гостиницы, что располагалась некогда в этом доме, ныне, думаю, не существует.

В этой самой гостинице и остановился как-то раз, в пору своей юности, один мой знакомый, а именно мистер Томсон; он прибыл туда погожим весенним днем из Кембриджского университета, ища уединения и сносных условий проживания, чтобы без забот посвятить досуг книгам. Он нашел там и то и другое, ибо хозяин гостиницы и его жена делали все возможное, дабы угодить своему единственному постояльцу. Мистер Томсон занял просторную комнату на втором этаже с видом на дорогу – ну а с тем, что ее окна выходили на восток, пришлось смириться: в конце концов, дом был добротный и теплый.

Дни его потекли мирно и однообразно: по утрам он работал, после обеда гулял по окрестностям, вечерами перекидывался парой фраз с жителями округи или служащими гостиницы за стаканчиком бренди с водой (модного в ту пору напитка), снова какое-то время читал или делал записи и затем отправлялся в постель. И он был не прочь провести так весь месяц, которым располагал, – настолько спорилась у него работа и столь чудесный выдался апрель в том году (полагаю, это был тот самый год, что назван «восхитительным» в сводках погоды Орландо Уистлкрафта).

Как-то, прогуливаясь, мистер Томсон направился по северной дороге, уходившей вверх и пересекавшей общинный выгон, или пустошь, как называл его местный люд. В тот ясный день, когда Томсон впервые двинулся упомянутым путем, его внимание привлек какой-то белый предмет в нескольких сотнях ярдов слева от дороги, и ему захотелось непременно узнать, что бы это могло быть. Вскоре он уже стоял рядом, разглядывая белокаменную глыбу кубической формы, напоминавшую основание колонны, с квадратным отверстием в верхней грани. Точно такой же камень можно увидеть по сию пору на Тетфордской пустоши. Тщательно осмотрев находку, мистер Томсон минуту-другую обозревал окрестности – пару колоколен, красные крыши коттеджей, окна, бликовавшие на солнце, безбрежную морскую гладь, которая то и дело тоже поблескивала и мерцала, – после чего отправился дальше.

Вечером в баре, посреди разговора о том о сем, он поинтересовался, откуда взялся на пустоши белый камень.

– Старинная штуковина, доложу я вам, – отозвался мистер Беттс, хозяин. – Еще никто из нас не родился на свет, а ее туда уже поместили.

– Так и есть, – подтвердил другой собеседник.

– Камень покоится на высоком месте, – заметил мистер Томсон. – Рискну предположить, что в прежние времена там находился маяк.

– В самую точку! – согласился мистер Беттс. – Я слыхал, что его было видать с кораблей; но что бы это ни было, оно давным-давно разбилось вдребезги.

– И к лучшему, – добавил еще кто-то. – Старики сказывали, это был несчастливый знак… для рыбаков, я имею в виду.

– Почему же? – спросил Томсон.

– Ну, сам-то я его не видал, – уточнил говоривший, – но у них, у стариков-то, были такие чудны́е идеи насчет него… я бы сказал, странные идеи, и не удивлюсь, если они сами его и сковырнули.

Ничего более внятного мистеру Томсону разузнать не удалось; компания, и без того немногословная, на этом умолкла, а когда разговор возобновился, речь пошла о деревенских делах и посевах; говорил главным образом мистер Беттс.

Свои оздоровительные прогулки по окрестностям Томсон предпринимал отнюдь не каждый день. Как-то раз он, несмотря на отличную погоду, заработался за письменным столом аж до трех часов пополудни. Тогда Томсон потянулся, встал и вышел в коридор. Напротив была дверь в другую комнату, далее располагалась лестничная площадка, за нею – еще две комнаты, одна из которых выходила окнами на задний двор, а вторая – на юг. В южном конце коридора имелось окно, и Томсон направился к нему, на ходу размышляя о том, что негоже пренебрегать моционом в такой великолепный день. Однако работа в данный момент была для него важнее всего остального, и он решил, что отдохнет минут пять и снова вернется к своим трудам, а эти пять минут потратит (Беттсы вряд ли стали бы возражать) на осмотр соседних комнат, куда ему до сих пор ни разу не случалось заглядывать. В гостинице, казалось, не было ни одной живой души, кроме прислужницы в баре: стоял базарный день, и, видимо, все скопом подались в город. В доме царила полная тишина, вовсю пригревало солнце, первые мухи жужжали между оконными рамами. И вот он двинулся на разведку. В комнате напротив не обнаружилось ничего примечательного, кроме разве что старинной гравюры с изображением Бери-Сент-Эдмундса; в двух других комнатах по его стороне коридора, светлых и чистых, оказалось лишь по одному окну, тогда как в номере Томсона их было два. Оставалось осмотреть последнюю комнату на этаже – юго-западную, прямо напротив той, где он только что побывал. Она оказалась заперта, но исследователя разбирало неодолимое любопытство; убедив себя, что там, куда так легко проникнуть, не может скрываться никаких компрометирующих тайн, он попытался открыть замок ключом от собственного номера, а потерпев неудачу, пустил в дело ключи от трех других комнат. Один из них подошел, и дверь отворилась. Взору Томсона предстали два окна – на юг и на запад, – сквозь которые в комнату лились яркие и жаркие солнечные лучи. Ни ковра на голом дощатом полу, ни картин на стенах, ни умывальника – единственным предметом обстановки была кровать в дальнем углу, железная кровать с матрасом и валиком в изголовье, покрытая стеганым одеялом в голубоватую клетку. Самое безликое помещение, какое только можно себе вообразить, – и тем не менее в нем было нечто такое, что заставило Томсона очень быстро и очень тихо прикрыть дверь, после чего он, дрожа всем телом, привалился к подоконнику в коридоре. Под одеялом кто-то лежал – и не просто лежал, а шевелился. Это, без сомнения, был кто-то, а не что-то – на валике безошибочно угадывались очертания головы; и притом его сплошь, сверху донизу, скрывало одеяло – а ведь с головой, как известно, накрывают только мертвецов; однако же он не был по-настоящему мертв, поскольку одеяло на нем колыхалось и ходило волнами. Если бы Томсон увидел подобное в сумерках или в неверном свете свечи, он мог бы успокоить себя тем, что это – игра воображения. Но при дневном солнце ошибиться было невозможно. Что же ему теперь делать? Перво-наперво – во что бы то ни стало запереть дверь. Томсон на цыпочках подошел к ней, приник ухом и, замерев, прислушался: вдруг изнутри донесется тяжелое дыхание – и все разъяснится самым прозаическим образом? Нет, в комнате царила полная тишина. Слегка дрожавшей рукой он вставил ключ в замочную скважину, повернул его, раздался щелчок – и в тот же миг мягкие, неуверенные шаги начали приближаться к двери с другой стороны. Томсон опрометью, как заяц, влетел к себе номер и заперся там; он сознавал всю хрупкость этой защиты – ни двери, ни замки не способны служить преградой тому, чей образ был у него на уме; но лучшего он в тот момент не смог придумать. Впрочем, ничего не случилось – он всего-навсего пережил томительные минуты тревожного ожидания, а потом принялся лихорадочно соображать, что делать дальше. Первым его желанием, разумеется, было как можно скорее убраться из дома, где обитает такой жилец. Но буквально накануне он сообщил хозяину, что остается по меньшей мере еще на неделю, – и, перемени он теперь свои планы, его наверняка заподозрят в том, что он сунул нос куда не следовало. Более того, Беттсы либо знали про своего необычного жильца все, но при этом не покидали дом, либо не знали ровным счетом ничего (и то и другое означало, что бояться нечего), либо, наконец, знали достаточно, чтобы держать его взаперти, но недостаточно, чтобы счесть его присутствие угнетающим; в любом случае, особых причин для страха, похоже, не было и никакой серьезной опасности Томсон покамест не подвергался. Словом, самым простым решением было остаться.

И он остался еще на неделю. К двери юго-западной комнаты он больше не подходил, хотя нередко в тихие дневные или вечерние часы замирал в коридоре и подолгу вслушивался, – однако ни единого звука с той стороны не доносилось. Резонно было бы предположить, что Томсон предпринял попытки разузнать какие-нибудь истории, связанные с гостиницей, – не у Беттсов, само собой, а, например, у приходского священника или деревенских старожилов; но нет, его обуяла скрытность, как это обычно случается с людьми, которые столкнулись с чем-то небывалым и поверили в реальность увиденного. И все же чем ближе становился день отъезда, тем сильнее Томсону хотелось найти то или иное объяснение тому, что так его испугало. Во время своих одиноких прогулок он упорно изыскивал способ еще раз, и как можно более ненавязчиво, заглянуть при свете дня в ту комнату – и в конце концов у него родился план. Он уедет дневным поездом, около четырех часов пополудни. Когда у входа его будет ожидать пролетка с уже занесенным внутрь багажом, он в последний раз поднимется на второй этаж, чтобы осмотреть свой номер и убедиться, что ничего не забыл, – а потом тем самым ключом (который он загодя смазал машинным маслом, как будто это имело какое-то значение!) снова на миг откроет ту самую дверь – и тотчас же опять закроет.

Все пошло так, как задумывалось. Счет был оплачен, затем, пока багаж грузили в пролетку, состоялся короткий прощальный разговор: «…замечательные места… было очень уютно, благодарю вас и миссис Беттс… надеюсь когда-нибудь снова вас навестить…» – с одной стороны, а с другой – «…очень рад, что вы остались довольны, мы старались… спасибо на добром слове… погода, надо сказать, выдалась на славу…». А потом: «Я поднимусь наверх, погляжу, не забыл ли книгу или еще что-то… о, не извольте беспокоиться, я туда и обратно». И, стараясь ступать как можно тише, Томсон прокрался к двери и отпер ее. Иллюзия оказалась вмиг развеяна. Он чуть не расхохотался во весь голос. На край кровати кто-то водрузил – или, если угодно, посадил – самое обычное огородное пугало! Пугало, принесенное, конечно, из сада и заброшенное в пустующую комнату… Все так; но тут веселье сошло на нет. Бывают ли у пугал белые костяные ступни? Заваливается ли у них голова на плечо? Носят ли они на шее цепи и железные ошейники? И могут ли они вставать и передвигаться, пусть неуклюже, по полу, уронив руки вдоль туловища, покачивая головой и трясясь при каждом шаге?

Хлопок дверью… рывок к лестничной площадке… прыжок по ступенькам… обморок. Очнувшись, Томсон увидел Беттса, склонившегося над ним с бутылкой бренди в руке и с укором во взоре.

– Вам не следовало этого делать, сэр, право, не следовало. Негоже поступать так с людьми, которые изо всех сил старались вам угодить.

Эти слова Томсон услышал, но что сказал в ответ, не запомнил. Мистеру Беттсу и в еще большей степени миссис Беттс поначалу оказалось трудно принять его извинения и уверения в том, что он не проронит ни единого слова, которое могло бы повредить почтенной репутации гостиницы. И все же мало-помалу и то и другое было принято. Поскольку на поезд Томсон опоздал, его решили устроить на ночлег в городе. Перед отъездом хозяева рассказали ему то немногое, что знали сами.

– Говорят, когда-то, давным-давно, он был здесь хозяином и водил дружбу с местными разбойниками, что промышляли на пустоши. Через эти черные дела он и сгинул: его повесили в цепях, как раз там, где вы видели тот камень, на котором в былые дни стояла виселица. Да, сдается мне, это рыбаки столб своротили – он хорошо был виден с моря и, по их поверью, отпугивал рыбу. Так нам сказывали люди, что владели этим домом раньше. «Держите ту комнату на запоре, – говорили они, – и не убирайте оттуда кровать – тогда ничего дурного не случится». Ничего и не случалось – он ни разу не показывался в других помещениях дома, хотя как будет теперь, сложно сказать. Как бы то ни было, вы – первый, кто его увидел с тех пор, как мы здесь обосновались: сам я на него и мельком не взглянул за все время, да и желания не было. А когда мы переделали конюшни в комнаты для прислуги, то и думать про него забыли. Надеюсь, сэр, вы будете молчать об этом, чтобы к нашему дому не привязалась дурная слава.

И далее в том же духе.

Мистер Томсон долгие годы хранил обет молчания. Я же услышал эту историю при следующих обстоятельствах. Он приехал к моему отцу, и вышло так, что в гостевую комнату его провожал я. Я собирался открыть ему дверь, но мистер Томсон опередил меня и сделал это сам, после чего некоторое время стоял на пороге, подняв свечу и внимательно всматриваясь в интерьер. Потом, точно очнувшись, произнес:

– Прошу прощения. Знаю, это очень глупо, но у меня есть личная причина вести себя так.

Что это была за причина, я услышал от него спустя несколько дней – а теперь и вы тоже услышали.

Эксперимент

История о привидении, рассказанная в канун Нового года(Исчерпывающие указания будут приведены в конце)

Сидя в своем рабочем кабинете, преподобный доктор Холл заполнял приходскую книгу: у него вошло в привычку в течение года вести учет всех крещений, венчаний и заупокойных служб в обычном гроссбухе, а в последние декабрьские дни переносить эти записи набело в книгу с веленевой бумагой, что хранилась в церковном сундуке.

Его уединение нарушила экономка, явно чем-то взволнованная.

– О сэр! – сказала она. – Что бы вы думали? Бедный сквайр скончался!

– Сквайр? Сквайр Боулз? Что вы такое говорите, любезная? Ведь не далее как вчера…

– Да, я знаю, сэр, но это правда. Уикем, причетник, только что сообщил мне и ушел звонить в колокол. Через минуту сами услышите. Вот, слушайте.

И действительно, ночную тишину прорезал звон – негромкий, так как кладбище находилось в стороне от дома священника. Доктор Холл поспешно поднялся.

– Ужасно, ужасно, – пробормотал он. – Я должен немедленно повидаться с его семьей. Вчера казалось, что ему значительно лучше. – Он помолчал. – Вы что-нибудь слышали о недуге, который развивается столь стремительно? В Норидже мне не удалось ничего выяснить. Все выглядит таким внезапным.

– Нет, сэр, ни о чем таком я не слышала. Уикем говорит, сквайр просто скончался от удушья. Я вся расчувствовалась – мне даже стало нехорошо, когда я об этом услышала, и пришлось присесть на минутку-другую, – и, насколько я поняла, они намерены организовать похороны как можно скорее. Для некоторых непереносима сама мысль о том, что в доме лежит холодное мертвое тело, и…

– Ясно. Что ж, пожалуй, мне следует уточнить это у самой госпожи Боулз или у мистера Джозефа. Не будете ли вы добры принести мое пальто? Да, и не могли бы вы передать Уикему, когда он закончит звонить в колокол, что я хочу его видеть?

И он торопливо покинул кабинет.

Час спустя он вернулся и встретил ожидавшего его Уикема.

– У меня есть к вам поручение, Уикем, – произнес он, сбрасывая с плеч пальто, – и на то, чтобы его выполнить, времени не слишком много.

– Конечно, сэр, – отозвался тот. – Усыпальница, само собой, будет открыта…

– Нет-нет, речь о другом. Бедный сквайр, как мне сказали, требовал, чтобы его не погребали в алтаре. Его следует захоронить в кладбищенской земле, на северной стороне погоста… – Речь доктора Холла прервало невнятное восклицание причетника, и он переспросил: – Что-что?

– Прошу прощения, сэр, – заговорил потрясенный Уикем, – но верно ли я вас понял? Не в крипте, вы сказали, а на северной стороне кладбища? Э-э-э… Бедный джентльмен, должно быть, бредил.

– Да, мне это тоже кажется странным, – согласился доктор Холл, – но мистер Джозеф заверил меня, что таково было желание его отца – точнее, отчима – и что он ясно высказывал его не единожды, еще в ту пору, когда пребывал в добром здравии. В кладбищенской земле, на открытом месте. Вы ведь знаете, у покойного имелись свои причуды, хотя он никогда не поверял их мне. И еще одно, Уикем. Гроб не нужен.

– Господи боже, сэр! – пробормотал Уикем, потрясенный еще больше. – Ох, но ведь пойдут кривотолки, как пить дать пойдут, а уж какое разочарование для Райта! Я знаю, что он отобрал для сквайра превосходную древесину и берег ее не один год.

– Хорошо, хорошо, возможно, семья так или иначе возместит Райту расходы, – сказал преподобный с некоторым нетерпением. – Но вы должны выкопать могилу и подготовить на завтра все необходимое – не забудьте взять факелы у Райта – к десяти вечера. Уверен, за ваши хлопоты и расторопность вас ждет вознаграждение.

– Как скажете, сэр, если ваши распоряжения таковы, я приложу все усилия к тому, чтобы их исполнить. Нужно ли мне, сэр, по пути передать женщинам поручение отправиться в усадьбу, дабы обрядить усопшего?

– Нет. Об этом, сколько я помню – даже уверен, – разговору не было. При необходимости мистер Джозеф, разумеется, пошлет за ними. У вас и без того хватает дел. Доброй ночи, Уикем. Когда пришла эта скорбная весть, я заполнял приходскую книгу. Никак не ожидал, что придется добавлять туда еще и такую запись.

Все приготовления были выполнены должным образом. В свете факелов процессия выдвинулась из усадьбы через парк, следуя липовой аллеей к пригорку, который венчала церковь. Там уже собралась вся деревня и те из соседей, кому за немногие истекшие часы успели сообщить о случившемся. Никто не подивился тому, что погребение совершается столь скоропалительно.

Предписанных законом формальностей в ту пору не существовало, и никто не упрекал сраженную горем вдову в чересчур поспешном предании земле преставившегося супруга. Равным образом никто не ожидал увидеть ее среди участников похоронного шествия. Ближайшим родственником покойного, почтившим церемонию своим присутствием, был Джозеф, сын госпожи Боулз, единственный отпрыск от ее первого брака с Калвертом из Йоркшира.

Со стороны сквайра Боулза, напротив, не существовало никакой родни, которую можно было бы оповестить о происшедшем. По завещанию, составленному во время второго брака сквайра, все доставалось вдове.

Что же представляло собой это «все»? Земля, дом, мебель, картины, столовое серебро – все это было вполне очевидно. Но, кроме этого, должны были остаться и денежные накопления; однако, за вычетом нескольких сотен в руках доверенных лиц – честных людей, не растратчиков, – наличных не оказалось вовсе. И это несмотря на то, что Фрэнсис Боулз годами получал приличную ренту, тогда как тратил весьма немного. Впрочем, и записным скрягой он не был – держал щедрый стол и всегда имел необходимый запас средств на умеренные расходы жены и пасынка. Во время обучения в школе и колледже Джозеф Калверт получал достойное содержание.

Как же в таком случае сквайр распорядился своим состоянием? Поиски, произведенные в доме, не дали результатов: не обнаружилось никаких потайных кладов, ни один слуга – ни старый, ни молодой – не мог припомнить, что встречал сквайра в неожиданном месте в неурочный час. Госпожа Боулз и ее сын были изрядно обескуражены. В один из вечеров, сидя в гостиной, они уже в двадцатый раз обсуждали эту проблему.

– Джозеф, ты нынче просматривал по новой его книги и бумаги, не так ли?

– Да, мама, и снова тщетно.

– О чем же он постоянно писал – и почему всегда отправлял письма мистеру Фаулеру в Глостер?

– Ну ты же помнишь его навязчивую идею о промежуточном состоянии души. Они оба были напропалую увлечены этим. Последнее, что он писал, – это письмо, оставшееся неоконченным. Сейчас найду… Да, все та же старая песня:

«Досточтимый друг! Я мало-помалу продвигаюсь в наших исследованиях, но не вполне понимаю, в какой мере наши авторы заслуживают доверия. Так, недавно мне встретилось утверждение, будто бы душа некоторое время после смерти находится под контролем неких духов, Рафаила и еще одного, чье имя, если я верно его прочитал, Нарес; однако она еще столь близка к состоянию жизни, что посредством молитвы, обращенной к этим двум духам, может явиться живущему и открыть ему то, зачем ее вызвали. Явиться умерший должен непременно, если вызван правильно, в строгом соответствии с тем, как это изложено далее в описании эксперимента. Но, когда он явится и заговорит, может случиться так, что призывавший узрит и услышит много больше, чем тайна спрятанного сокровища, которую он рассчитывал узнать (подобные запросы отмечены как самые частые). Впрочем, наилучшим решением будет приложить к этому письму весь отрывок с изложением хода эксперимента, скопировав его из руководства, полученного мною от доброго епископа Мура».

В этом месте Джозеф умолк и, ничего не добавив от себя, вперил глаза в бумагу. Минуту с лишним ни один из них не проронил ни слова, затем госпожа Боулз вытянула иглу из своего рукоделия, осмотрела его, кашлянула и спросила:

– И это все?

– Да, мама, все.

– Странно, очень странно. А ты когда-нибудь встречал этого мистера Фаулера?

– Да, раз или два, в Оксфорде. Вполне добропорядочный джентльмен.

– Я вот что думаю, – сказала мать. – Вернее всего будет известить его о… о том, что произошло: они ведь были близкие друзья. Да, Джозеф, ты должен это сделать – так ты узнаешь, какие слова следует произнести. И потом, письмо адресовано ему.

– Ты права, мама. Я займусь этим сейчас же. – И Джозеф принялся сочинять письмо.

Доставка почты из Норфолка в Глостер в ту пору занимала известное время. Однако письмо было отправлено, и в ответ прибыл внушительный сверток, по получении которого вечерние разговоры в обшитой панелями гостиной сделались еще более частыми. Под конец одного из них прозвучало:

– Что ж, если ты уверен в себе, ступай нынче вечером окольным путем, по тропе, что ведет через поле. Да, и возьми вот эту тряпицу, пригодится.

– Что за тряпица, мама? Платок?

– Да, навроде того. Какая разница?

Он вышел через садовую калитку, а она стояла в дверях, задумавшись и прижав ладонь ко рту. Потом, уронив руку, женщина вполголоса произнесла:

– Если бы только я тогда так не спешила! Но, конечно же, нужно было накрыть ему лицо.

Ночь выдалась очень темная, над черными полями вовсю шумел весенний ветер, и его шум заглушал любые возгласы и зовы. Если зов и был, ответ на него потонул в завывании ветра – как и голос того, кто, вопреки всему, продолжал внимать.

На следующее утро спозаранку мать Джозефа вошла к нему в спальню.

– Дай мне ту тряпицу, – сказала она. – Прислуга не должна обнаружить ее. И рассказывай, рассказывай скорее!

Джозеф сидел на краю кровати, уткнувшись лицом в ладони. Он вскинул голову и обратил на мать воспаленные глаза.

– Мы распечатали ему уста, – проговорил он. – Почему, во имя Господа, ты оставила его лицо открытым?

– А что мне было делать? Ты же знаешь, как я торопилась в тот день. Но ты хочешь сказать, что видел его?

В ответ Джозеф лишь простонал и снова обхватил голову руками, а затем тихо отозвался:

– Он сказал, что ты тоже должна его увидеть.

Задыхаясь от ужаса, она судорожно вцепилась в столбик кровати.

– Ох и разгневан же он! – продолжал Джозеф. – Уверен, все это время он выжидал. Я чуть не онемел, когда услышал звериный рык, шедший откуда-то из-под земли. – Он вскочил и принялся мерить шагами комнату. – И что мы можем сделать? Он свободен! И я не осмелюсь встретиться с ним! Не осмелюсь пойти к нему, даже выпив перед этим для храбрости! И не осмелюсь провести здесь еще одну ночь. Ох, зачем ты это сделала? Мы же могли подождать.

– Тише! – пересохшими губами прошептала мать. – Ты повинен в этом так же, как и я, ты и сам это знаешь. Впрочем, что толку препираться? Послушай, сейчас всего шесть часов. Денег хватит, чтобы пересечь море; вода для них – неодолимая преграда. До Ярмута недалеко, и, как я слышала, по ночам оттуда отправляются суда в Голландию. Встретимся в конюшне. Я скоро буду готова.

Джозеф уставился на нее.

– А что скажут соседи?

– Что? Ну а почему бы тебе не сообщить преподобному, что до нас дошли слухи о собственности в Амстердаме, на которую мы должны заявить свои права, иначе лишимся ее? Иди-иди – а если недостает мужества, оставайся здесь еще на одну ночь.

Он содрогнулся и вышел.

В тот вечер, уже затемно, в таверну у ярмутского причала вразвалку вошел матрос-лодочник. Внутри сидели мужчина и женщина, на полу возле их ног лежали седельные сумки.

– Вы готовы, господа? – спросил перевозчик. – Судно отходит меньше чем через час, и еще один мой пассажир уже на причале. Это весь ваш багаж? – И он подхватил сумки.

– Да, мы путешествуем налегке, – ответил Джозеф. – И много ли еще пассажиров направляется в Голландию?

– Нет, кроме вас, только один, – отозвался лодочник, – и он, кажись, тоже отплывает налегке.

– Вы его знаете? – поинтересовалась госпожа Боулз.

Она положила ладонь на предплечье Джозефа, и оба замерли в дверном проеме.

– Отчего ж нет? Хотя он и скрыт капюшоном, я враз узнаю его при встрече. У него такой чудной выговор. Сдается мне, и вы с ним знакомы – так я понял из его слов. «Идии и вытащии их, а я подождуу здесь» – вот что он сказал, но сейчас-то наверняка поспешает сюда.

Отравление мужа считалось в те времена «малой изменой», и женщин, уличенных в ней, приговаривали к удушению у позорного столба и сожжению на костре. В архивах ассизного суда Нориджа хранится отчет о деле против женщины, приговоренной к такой казни, и ее сына, который впоследствии был повешен. Обоих сочли виновными, основываясь на их собственном признании, сделанном священнику местного прихода; приход тот я не назову, ибо спрятанный там клад до сих пор не найден.

Руководство епископа Мура хранится ныне в Библиотеке Кембриджского университета под шифром Dd 11.45, и в нем на странице 144 написано:

«Оный эксперимент паче всего затевался, дабы сыскать сокровище, сокрытое в недрах земных, прознать о покраже или смертоубийстве или выведать иные тайны. Поди к могиле усопшего да трижды призови его по имени, стоя у него в головах, да скажи: „Тебя, N. N. N., заклинаю, и истребую, и обязую именем твоим во Христе отрешиться от Властителя Рафаила и Нареса, испросить у них дозволения отлучиться на сию ночь и поведать мне правду о сокровище, каковое схоронено в тайном месте“. После почерпни могильной земли там, где покоится голова усопшего, заверни оную землю в льняной плат, подложи себе под правое ухо и на том почивай; и где ляжешь ты почивать, туда явится он в ту же ночь и поведает тебе, бодрствующему али спящему, правду».

Злокозненность мира вещей

Злокозненность мира вещей – тема, на которую любил пространно рассуждать один мой давний друг, и, надо сказать, не без оснований. У любого из нас, независимо от возраста, случаются ужасные дни, когда волей-неволей с мрачной покорностью признаешь, что весь белый свет ополчился против тебя. Я имею в виду не родственные или дружеские связи и вообще человеческие взаимоотношения: подробно живописать их считает своим долгом едва ли не всякий современный романист. В книгах это называется «жизнь», и ее изображение выглядит порой довольно путаным и причудливым. Нет, речь идет о мире вещей, которые не разговаривают, не трудятся, не устраивают встреч и не ведут светских бесед. Этот мир населяют запонки для воротничка, чернильницы, камины, опасные бритвы, а когда становишься старше, еще и коварные лестницы, то прирастающие вдруг лишними ступеньками, о которые спотыкаешься, то, наоборот, оказывающиеся короче, чем ожидаешь. Сговорившись друг с другом, эти и им подобные предметы (я перечислил лишь некоторые из них) сообща устраивают нам «веселый» денек. Любопытно, помнят ли еще читатели сказку о том, как петушок и курочка отправились навестить господина Корбеса и, увлекая за собой всех встречных и поперечных, подбадривали каждого словами:

Едем мы во весь опор

Прямо к Корбесу во двор[68].

В компанию влились иголка, яйцо, утка и, если я ничего не путаю, кошка, а в довершение всего – мельничный жернов. Обнаружив, что господин Корбес на время отлучился, они набились к нему в дом и стали ждать его возвращения. Вскоре он воротился, несомненно утомленный дневными трудами в своих обширных угодьях. Пронзительный крик петуха заставил его вздрогнуть и упасть в кресло, где он напоролся на иголку. Господин Корбес метнулся к раковине, чтобы умыться, и утка забрызгала его водой с головы до пят. Он попытался утереться полотенцем, и выкатившееся оттуда яйцо разбилось о его физиономию. Потом он претерпел череду унижений (всех я и не упомню) от курочки и ее присных и наконец, обезумев от боли и страха, ринулся наружу через заднюю дверь; но на выходе прямехонько на голову хозяина дома спрыгнул – и вышиб ему мозги – мельничный жернов. «Воистину, этот господин Корбес был или очень дурным, или очень невезучим человеком», – гласит финал сказки. Что до меня, я склонен предполагать второе. Ничто в завязке сюжета не свидетельствует о том, что господин Корбес чем-то запятнал свое имя или нанес гостям какую-то обиду, взывавшую к мести. И не является ли эта сказка выразительным образчиком той злокозненности, о которой я взялся порассуждать? Я сознаю, что не все гости господина Корбеса были неодушевленными вещами в прямом смысле слова. Но можем ли мы быть уверены, что виновники подобного зла действительно не обладают душой? Некоторые истории заставляют в этом сомневаться.

Двое мужчин зрелых лет, отзавтракав, сидели посреди цветущего сада. Один читал дневную газету, другой, с полоской лейкопластыря на лице, сложил руки на груди и, озабоченно нахмурившись, погрузился в раздумья.

– Что с вами? – спросил его приятель, опустив газету. – Солнечное утро, птички поют, не слышно ни самолетов, ни мотоциклов.

– Да, согласен, все замечательно, – отозвался мистер Бартон, – только вот у меня день не задался. Порезался, когда брился, зубной порошок просыпал…

– Ну не всем везет, – сочувственно заметил мистер Мэннерс и, ограничившись этим, опять уткнулся в газету. – Надо же! – воскликнул он через мгновение. – Джордж Уилкинс умер! Теперь, по крайней мере, он не причинит вам хлопот.

– Джордж Уилкинс? – переспросил мистер Бартон, немало взволнованный. – Надо же, а я ведь даже не знал, что он болен.

– Ничем он не был болен, бедняга. Похоже, он просто сдался и наложил на себя руки. Да, – продолжал он, – это случилось несколько дней назад: так гласит коронерское расследование. Говорят, в последние дни был до крайности измучен и подавлен. Любопытно почему? Уж не из-за того ли завещания, которое вас рассорило?

– Рассорило? – сердито повторил мистер Бартон. – Не было никакой ссоры. Он ничем не сумел подтвердить своих притязаний, не представил ни одного документа. Нет, могло существовать с полдюжины других причин… но, бог ты мой, мне и в голову не могло прийти, что он способен принять что-либо так близко к сердцу!

– А мне он как раз казался человеком, который все принимает близко к сердцу, – возразил мистер Мэннерс. – Вечно был весь на нервах. Что ж, мне жаль его, хоть мы и нечасто виделись. Должно быть, он через многое прошел, если решился перерезать себе горло. Я бы не смог прибегнуть к такому способу – из-за дальнозоркости. Брр! Так или иначе, хорошо, что у него не было семьи. Слушайте, как насчет прогулки перед ланчем? У меня есть одно дельце в деревне.

Мистер Бартон с энтузиазмом принял это предложение. Возможно, ему не хотелось, чтобы окружающие неодушевленные предметы добрались до него. Если так, он поступил правильно. Давеча, споткнувшись о декроттуар, он чудом избежал опасного падения с верхней ступеньки крыльца; потом терновая ветка сбила с него шляпу и оцарапала пальцы; а теперь, поднимаясь по травянистому склону, он, издав вопль, буквально взмыл в воздух, после чего ничком растянулся на земле.

– Что случилось? – спросил приятель, подоспев к нему. – Вот тебе на… какая длинная веревка! Что она тут… А, понял – она от того воздушного змея. – (Змей лежал в траве чуть поодаль.) – Случись мне только выяснить, что за сорванец ее здесь бросил, – всыплю ему по первое число… или нет, просто-напросто не отдам ему змея. А сработано, кстати, весьма искусно!

Пока они приближались к своей находке, порыв ветра приподнял змея и тот как будто уселся нижним концом наземь и уставился на приятелей большими круглыми «глазами», намалеванными красной краской; под ними виднелись выведенные тем же цветом печатные буквы: «ОМП»[69]. Мистера Мэннерса это зрелище позабавило, и он принялся внимательно рассматривать надпись.

– Оригинально, – заключил он наконец. – Вырезано из настенного плаката, разумеется. О, кажется, я знаю, каков был изначальный текст: «ПОЛНЫЙ КОМПЛЕКТ ДОКУМЕНТОВ».

Мистер Бартон со своей стороны не нашел в этом ничего забавного и, изловчившись, насквозь проткнул змея концом трости.

– Осмелюсь сказать, так ему и надо, – заметил мистер Мэннерс, впрочем, с некоторым сожалением, – хотя ему пришлось изрядно повозиться, чтобы смастерить эту штуку.

– Кому? – отрывисто выпалил мистер Бартон. – А, понятно, вы про мальчишку.

– Конечно, про кого же еще! Но давайте-ка спускаться: мне нужно сделать некоторые распоряжения до ланча.

Когда они свернули на главную улицу, до них донесся приглушенный, хриплый голос:

– Берегись! Я уже близко!

Оба приятеля замерли, точно от выстрела.

– Кто это был? – вопросил Мэннерс. – Будь я проклят, если что-нибудь понимаю! – Затем он со смешком указал тростью через дорогу, туда, где в открытом окне висела клетка с серым попугаем. – Ей-богу, я не на шутку перепугался; да и вас слегка тряхнуло, не так ли?

Бартон ничего не ответил.

– Я ненадолго оставлю вас, – продолжал Мэннерс. – Можете пока свести знакомство с этой пташкой.

Но когда он снова присоединился к Бартону, бедняга, судя по его виду, не был расположен беседовать ни с птицами, ни с людьми. Он успел уйти вперед и удалялся довольно торопливым шагом. Мэннерс на миг задержался возле окна с попугаем и тут же залился смехом. Нагнав друга, он поинтересовался:

– Ну что, пообщались с попкой?

– Нет, конечно! – раздраженно ответил Бартон. – Какое мне дело до этой мерзкой твари?

– Что ж, в любом случае вы бы не преуспели, – заметил Мэннерс. – Погодя я вспомнил, что птица уже не первый год неподвижно маячит в окне. Это чучело.

Бартон как будто хотел что-то сказать, но воздержался.

Весь день ему решительно не везло. За ланчем он подавился, потом сломал курительную трубку, споткнулся о ковер и уронил книгу в садовый пруд. Позже ему позвонили (так он, во всяком случае, заявил) и потребовали свернуть пребывание в гостях, где он рассчитывал провести неделю, и назавтра же вернуться в город. Вечером обычно жизнерадостный Бартон впал в столь мрачное расположение духа, что мысль о предстоящем расставании с приятелем уже не вызывала у Мэннерса острого чувства досады.

Во время завтрака мистер Бартон не стал распространяться о том, каково ему спалось, однако признался, что подумывает навестить врача.

– Поутру меня охватила такая дрожь, – сообщил он, – что я не рискнул взять в руки бритву.

– Искренне сочувствую, – сказал мистер Мэннерс. – Мой слуга помог бы вам с этим, но теперь уже нет времени привести вас в порядок.

Они попрощались. Каким-то образом и по какой-то причине мистер Бартон ухитрился забронировать себе целое купе (в котором, как и в других купе этого поезда, был собственный выход на платформу). Однако от подобных мер предосторожности мало проку, когда имеешь дело с разгневанным на тебя мертвецом.

Не буду ставить отточия или звездочки, ибо не люблю их, а сразу скажу, что, по-видимому, в поезде кто-то пытался побрить мистера Бартона – и не слишком удачно. Тем не менее он удовлетворился результатом: на некогда белоснежной салфетке, расправленной на груди мистера Бартона, алыми буквами было выведено «Дж. У. FECI»[70].

Разве поведанная выше история (если она, конечно, правдива) не подтверждает мою догадку о том, что злокозненность мира вещей – это проявление чего-то, наделенного душой? И разве она не наводит на мысль, что, когда такое происходит, нам следует хорошенько присмотреться к своим недавним поступкам и насколько возможно выправить линию нашего поведения? И наконец, разве она не склоняет нас к выводу, что мистер Бартон, как и господин Корбес, был или очень дурным, или очень невезучим человеком?

Зарисовка

Представьте себе просторный сад при загородном доме приходского священника, примыкающий к парку площадью в несколько акров и отделенный от него полосой немолодых уже деревьев, которую в окру́ге называют «рощица». В ширину она достигает тридцати-сорока ярдов. К ней ведет дорожка, огибающая сад изнутри и упирающаяся в калитку из тесаного дуба; чтобы проникнуть в рощицу, нужно просунуть руку в квадратную выемку, проделанную в калитке, и сдвинуть засов; пройдя дальше, оказываешься у железных ворот на границе рощицы и парка. Следует добавить, что из некоторых окон дома, стоящего несколько ниже рощицы, частично видны дорожка и дубовая калитка. Иные деревья на заднем плане – шотландские сосны и прочие – достигают довольно внушительных размеров, однако в них нет ровным счетом ничего, что создавало бы таинственный мрак, навевало бы зловещий дух, вызывало бы меланхолические или похоронные ассоциации. Местность вокруг дома обихожена, и хотя в зарослях попадаются глухие закутки, они не пробуждают в душе гнетущего чувства бесприютности и тоски. Поневоле удивишься тому, что по какой-то причине столь заурядный и жизнерадостный уголок связан для меня с нервными опасениями, – тем более что ни в раннем моем детстве, когда мы там жили, ни в более поздние годы, когда человеку свойственна повышенная любознательность, никаких легенд или воспоминаний о случившихся там давних либо недавних несчастьях не выплывало наружу.

И тем не менее они добрались до меня – меня, который вел исключительно безмятежное и благополучное существование, меня, которого охраняли (не строго, но с необходимой тщательностью) от жутких фантазий и страхов. Впрочем, подобные меры предосторожности не способны уберечь от всего и вся. Я затруднюсь назвать точную дату, когда меня впервые посетило некое смутное опасение насчет калитки, открывавшей путь в рощицу. Возможно, это случилось незадолго до того, как я пошел в школу, возможно, в какой-то из более поздних, смешавшихся в памяти летних дней, когда я возвращался после одиноких блужданий по парку или, что вероятнее, после чаепития в Холле. Так или иначе, я был один и, уже собираясь свернуть с дороги на тропу, ведущую к рощице, столкнулся с деревенским жителем, также направлявшимся домой. Мы пожелали друг другу хорошего вечера, и спустя минуту-другую, ненароком оглянувшись, я с некоторым удивлением обнаружил, что прохожий застыл на месте и смотрит мне вослед. Однако он не окликнул меня, и я двинулся дальше. К тому моменту, когда я, пройдя через железные ворота, проник из парка в рощицу, вечерние сумерки зримо сгустились, однако не превратились еще в кромешную тьму; и мне почудилось чье-то присутствие среди деревьев; задаваясь вопросом, так ли это, я не мог ответить определенно – ни отрицательно, ни, к счастью, утвердительно (ведь если в рощице кто и обретался, ему было решительно нечего там делать). Конечно, когда находишься в лесу, трудно быть напрочь уверенным, что никто не следует за тобой по пятам, прячась за ствол дерева, стоит тебе обернуться. Могу лишь сказать, что, если такой соглядатай там и скрывался, он не приходился мне ни соседом, ни знакомым и, судя по некоторым признакам, был облачен в плащ с капюшоном. Насколько мне помнится, я ускорил шаг и позаботился о том, чтобы надежно запереть калитку. И начиная с того вечера при мысли о рощице в душе моей неизменно возникало нечто, что Гамлет называет «предчувствием». Смутно припоминаю, как выглядывал из окна, выходящего на рощицу, и спрашивал себя, не мелькает ли меж деревьев какая-нибудь фигура. Намекни я (а быть может, я и намекал) няньке о своих подозрениях, единственным ответом мне стало бы: «Придет же такое в голову!» – с дальнейшим предписанием немедля отправляться в постель.

Не скажу наверняка, той же ночью или позже я смотрел в предрассветные часы на залитую лунным светом лужайку за окном, убеждая себя, что какое-то движение, замеченное мной в полускрытом уголке сада, – всего лишь плод моего воображения. Но вскоре меня начали посещать сны, которых я предпочел бы не видеть и которыми всякий раз бывал сильно напуган; и все они вращались вокруг калитки, ведущей в рощицу.

По мере того как идут годы, нам все реже снятся страшные сны. Нелепые и неловкие – да, бывают, вроде того, в котором я, приняв ванну и обтираясь полотенцем, открываю дверь спальни и оказываюсь на запруженной людьми железнодорожной платформе, где приходится второпях сочинять неуклюжие оправдания своему прискорбному дезабилье. Однако такие видения не вселяют тревоги, хотя и вызывают чувство досады, снова и снова всплывая в памяти. Но в ту пору, о которой я нынче размышляю, едва мной овладевал сон, я – не часто, но чаще, чем мне бы хотелось, – знал наперед, что он окончится скверно и что мне нипочем не удержать его в приятном и радостном русле.

Стоя у окна, я вижу, как садовник Эллис исправно орудует совком и граблями, как другие знакомые фигуры снуют туда-сюда, занятые разными безобидными делами; но меня не обманешь. Я знаю: очень скоро садовник и все остальные соберут свои пожитки и разойдутся по домам или иным безопасным уголкам в округе, сад же будет предоставлен, так сказать, самому себе – или тем его обитателям, которые избегают человеческого общества и ждут не дождутся сигнала «путь свободен», чтобы занять наилучшие места.

Приближался момент, когда окрестности начинали приобретать угрожающий вид и солнечный свет, утратив силу, сменялся тем, чему я тогда не мог подобрать названия, но спустя годы, вспоминая об этом, определил как безжизненную бледность затмения. Я ощущал, как предчувствие опасности растет во мне и берет надо мной власть, заставляя беспокойно озираться по сторонам в поисках зримого воплощения моего страха. Сказать по правде, я догадывался, где именно следует искать. За кустами между деревьев, несомненно, что-то двигалось – и вот уже оно столь же несомненно (и быстрее, чем это казалось возможным) перемещается по дорожке, ведущей к дому. Я все еще стоял у окна – и не успел я освоиться с этим новым страхом, как услышал шаги на крыльце и скрип дверной ручки. Я не имел ни малейшего представления о том, что произойдет дальше, и понимал лишь одно: это непременно будет нечто ужасающее.

Впрочем, пожалуй, довольно об этой завязке моих снов. Да, то была лишь завязка, и что-то подобное повторялось снова и снова – затрудняюсь сказать, насколько часто, но вполне достаточно, чтобы отвратить меня от одиноких прогулок в упомянутой части сада. Мне пришло в голову, что и здешние селяне, вынужденные пользоваться этой дорогой, отправляясь на полевые работы, стремятся обходить стороной калитку и вдобавок держаться сообща, приближаясь к этому уголку парка. Однако значение данного факта не стоит преувеличивать, поскольку, как уже говорилось, я ни разу не слышал никаких зловещих историй, связанных с этим местом. Правда, и отрицать немалую вероятность того, что подобная история однажды приключилась, у меня нет оснований.

Притом мне отнюдь не хочется, чтобы у читателя создалось впечатление, будто вся рощица была обиталищем призраков. Там росли деревья, как нельзя более пригодные для лазания и чтения в их густой тени; там высилась стена, по верху которой можно было, пройдя многие сотни ярдов, достичь оживленной дороги, что пролегала мимо скотного двора и других знакомых строений; а очутившись в парке с его дивными перелесками и водоемами, ты оказывался вдали от всего подозрительного – или, если выражаться конкретнее, от всего, что могло навести на мысли о пресловутой калитке.

Однако, перечитывая написанное, я вспоминаю, что все это – только преамбула, не слишком приближающая нас к случаю, о котором я собирался рассказать, и что дьявола, стригущего свинью, порицают вполне заслуженно. Чем же, в конце концов, завершались те сны, которым я был втайне подвержен на протяжении долгого времени? Что ж, мне это видится следующим образом.

В один из дней – ничуть не мрачный и не угрожающий – я стоял возле своего окна на верхнем этаже. Все домочадцы отсутствовали. С какой-то темной полки в нежилой комнате я вытащил книгу, не слишком мудреную; выяснилось, что это переплетенный вручную том, составленный из журнальных вырезок с текстом публиковавшегося отдельными главами романа. Теперь я знаю, что это был за роман, но тогда не знал, и одна фраза, ненароком попавшаяся мне на глаза, поразила и захватила меня. Некто, шагая в сумерках по пустынной аллее, подходившей к старинному ирландскому особняку, внезапно оказался до крайности впечатлен видом «странного, никем не посещаемого здания, которое с пристыженным и виноватым видом затаилось под печальными старыми вязами»[71]. Этих слов было вполне достаточно, чтобы настроить мое воображение на угрюмый лад. Моим вниманием с неизбежностью завладела калитка, и я опасливо глядел и глядел на нее; как и полагалось, она была закрыта, а дорожка, что вела к ней, пустовала. Но, как я упоминал ранее, в калитке имелась квадратная выемка, открывавшая доступ к засову, и через нее я увидел что-то белое или белесое – испытав при этом такое чувство, будто меня ударили под дых. Не в силах вынести это зрелище, в приливе храбрости (больше напоминавшей безрассудство на грани отчаяния) и решимости узнать самое худшее, я спустился и, бессмысленно прячась за кусты, стал пробираться через сад, покуда не очутился на расстоянии вытянутой руки от выемки в калитке. Увы! дела обстояли еще хуже, чем я опасался: через отверстие в створке на меня смотрело чье-то лицо. Оно не было ни безобразным, ни бледным, ни призрачно-бесплотным. Я мысленно назвал его злобным, и, полагаю, именно таким оно и было; по крайней мере, таков был взгляд больших, широко раскрытых, немигающих глаз. Окаймляя сверху розоватую и, вероятно, разгоряченную физиономию, со лба свисала белая льняная драпировка.

Есть что-то жуткое в таком вот лице, выглядывающем из подобной «рамки», особенно когда оно неподвижно уставилось прямо на тебя и по его выражению решительно невозможно понять, что будет дальше. Как я только что сказал, лицо показалось мне злобным – но вовсе не потому, что в нем читались неприязнь или свирепость. Напротив, оно было напрочь лишено каких-либо эмоций. Я сознавал только, что вижу перед собой белки глаз вокруг зрачков, а это, как известно, придает взгляду оттенок безумия. Неподвижность лица доконала меня. Я стремглав кинулся к дому, но, отбежав на безопасное расстояние, не удержался от соблазна остановиться и обернуться. В выемке калитки уже ничего не белело, однако между деревьями виднелась удалявшаяся вразвалку закутанная фигура.

Не донимайте меня расспросами о том, как прошла встреча с членами семьи. Ни от кого, должно быть, не укрылось мое подавленное настроение, но я уверен, что все старания домашних выяснить, в чем дело, не увенчались успехом. Для чего я предпринимаю неуклюжую попытку рассказать обо всем теперь, я и сам толком не знаю; зрелище, представшее мне тогда, бесспорно, произвело на меня сильнейшее впечатление, раз моя фантазия долгие годы так цепко его удерживает. Полагаю, даже сейчас мне следует проявлять осторожность, проходя через ту калитку. И порой я спрашиваю себя: существуют ли ныне укромные места, где все еще обитают странные создания, с которыми в далеком прошлом мог повстречаться и заговорить кто угодно, когда они шли по своим будничным делам, – создания, чьи пути в наше время лишь изредка пересекаются с путями человека (возможно, благодаря своему неведению и сохраняющего здравый рассудок)?

Фенстантонская ведьма

1

Оба, Николас Хардман и Стивен Аш, были членами совета Кингз-колледжа в Кембридже. Как и прочие выпускники Кингз-колледжа, их сверстники, они получили предварительное образование в одноименном колледже в Итоне, где прожили с шести до шестнадцати лет. Сейчас, когда мы впервые знакомимся с ними, их возраст уже приближается к тридцати. Хардман был сыном линкольнширского пастора из Торганби-он-зе-Уолдз, тогда как отец Аша владел фермой в Осприндже, в Кенте.

Хардман был мрачный, угрюмый, замкнутый; говорил хриплым, скрипучим голосом с сильным линкольнширским акцентом, который здесь невозможно воспроизвести. Аш от своих кентских предков унаследовал основательный, хотя и несколько медлительный ум. Поговорка «такого хорошо иметь другом, но плохо – врагом» как нельзя лучше передает мнение о нем его однокашников. Оба имели духовный сан, и можно предположить, что каждый из них надеялся со временем получить от колледжа приход, жениться, вырастить сына или двоих, из которых один, скорее всего, пошел бы по стопам отца, а второй, быть может, осел бы на земле и стал вполне уважаемым, пусть и не очень крупным фермером.

Повторяю: можно предположить, что их амбиции были именно такого рода, ибо так видели свое будущее большинство священников, входивших в советы колледжей того времени. Однако в харвудовском справочнике «Сотрудники» есть свидетельство того, что эти двое придерживались совершенно иного направления мыслей. И может быть, мне стоило бы здесь рассказать, на что они отважились и что из этого проистекло.

Я уже сослался в своем рассказе на «те времена», но так и не объяснил, когда именно жили эти люди. Трон Англии, Шотландии, Ирландии и Франции занимала тогда Анна, а провостом Кингз-колледжа был доктор Джеймс Родерик: его при избрании предпочли сэру Исааку Ньютону, которого прочил на это теплое место принц Оранский, блаженной памяти король Вильгельм III. Члены совета Кингз-колледжа отстояли свое право выбирать, и ректорскую квартиру занял младший мастер Итона, один из «четверки курильщиков», а сэр Исаак остался жить в обсерватории над Главными воротами Тринити-колледжа, где, согласно широко распространенным легендам, очень мягко укорял своего пса Даймонда и проделал в двери две дырки для кошки с котенком. Принято думать, что университет в то время был сонной блаженной обителью, но даже и в ней хватало забав сродни охотничьим: взять хотя бы лозунг «Церковь в опасности» или треволнения, связанные с попыткой лишить ученых званий доктора Ричарда Бентли, ректора Тринити-колледжа. В окрестностях охотничьи угодья были тоже не в пример нынешним. На общинной земле Паркерс-Пис стреляли бекасов; эта безотрадная болотистая местность изобиловала перелетными птицами, не говоря уже о прочих обитателях – о них я надеюсь при случае еще рассказать.

Пора, однако, покончить с общими словами и вернуться к нашим баранам, которых, боюсь, более пристало называть паршивыми овцами. Между собой они тесно дружили, однако мало кто в университете и даже в самом Кингз-колледже мог похвалиться близким знакомством с кем-либо из них. Вдвоем они занимали комнату в старом здании Кингз-колледжа, к северу от часовни; когда хозяева отсутствовали, дверь там всегда бывала заперта на замок. А ведь в те поры отнюдь не было принято, чтобы члены совета, а тем более студенты, запросто заглядывали друг к другу на посиделки с куревом или разбавленным виски. Вся общественная жизнь, в чем бы она ни заключалась, протекала в часовне, в Холле и в гостиной для членов совета.

О «свободном времени» Хардмана и Аша было известно только то, что они совершали вдвоем длительные прогулки и по возвращении вроде бы курили очень скверный табак.

Начало этих событий – а вернее сказать, их кульминация, явившая всем истинное лицо Николаса Хардмана и Стивена Аша, – пришлось на один погожий октябрьский день. Служба в часовне, как полагается, состоялась в три, и оба наших приятеля были на месте, сидя на хорах друг напротив друга. При поддержке гнусавого беспедального органа вялый, нестройный хор исполнял новый хорал доктора Блоу, аккомпанементом ему служило вполне недвусмысленное посапывание провоста Родерика. Ближе к четырем доктор Тадуэй, органист, сопроводил исход немногочисленной паствы маршем собственного сочинения. Певчие заторопились на очередную службу в Тринити-колледже. Мальчики-хористы устремились обратно в город, в свои пристанища. Провост неторопливо прошествовал к себе в резиденцию, располагавшуюся тогда у восточного угла часовни, члены совета и студенты потянулись, придерживая головные уборы (дул свежий западный ветер, и в воздухе носились желтые листья), в Старый двор и к Холлу, на обед. Невзыскательная, полагаю, это была трапеза, и проходила она в молчании. Вице-провост и трое или четверо старших членов совета обедали на возвышении, также были отведены места для магистров искусств, к каковым принадлежали Хардман и Аш, и для привилегированных студентов; прочие занимали бакалавры и старшекурсники, в том числе и не входившие в совет. Всего в комнате собралось человек пятьдесят. За сорок минут, пока длился обед, ничего особенного не произошло; затем члены совета вернулись в помещение совета, а студенты в свои комнаты. Студенты нас сейчас не интересуют, однако за старшими членами совета мы последуем. Вот они уселись за большой стол без скатерти, перед ними несколько графинов вина (уж не знаю, портвейна или кларета, – многое зависит от того, был ли тогда уже заключен договор лорда Метьюэна с Португалией), завязалось подобие беседы.

– Куда вы сегодня ездили, мистер Бейтс? – спрашивает мистер Глинн.

– Всего лишь в Фенстантон.

– Фенстантон. Это где на прошлой неделе окунали ведьму? Там как раз проезжал лорд Блэндфорд. – (Это был сын и наследник герцога Мальборо, бывший привилегированным студентом; вскоре после того он умер.) – Его светлость сгоряча бросился спасать старуху. Там что, были какие-то волнения? Это приход Доджсона из колледжа Магдалины, если он еще оттуда не уехал. Никто туда не рвется, гиблое место этот Фенстантон, даром что на Хантингдонской дороге. – Все это произнес мистер Глинн, который любил подолгу разглагольствовать, не давая собеседникам вставить ни слова.

– Правду сказать, – отзывается Бейтс, – я раньше об этом не слышал, но там раздавался похоронный звон, и мне встретился Доджсон, ехавший на кладбище, – не иначе как его оторвали от пива и трубки. Обронил несколько слов примерно о том же, о чем и вы. Скажите-ка, а не называли вам фамилию – то ли Глинн, то ли Гэлпин, то ли Гибсон, что-то на «Г»?

– Гибсон! Матушка Гибсон! Ну да, именно так! Выходит, бедняжку доокунали до смерти, – покачал головой добросердечный Глинн. – Эти болотные жители недалеко ушли от скота. Ручаюсь, случись это не у Доджсона, а в любом другом приходе, были бы тут и коронер, и слушанье в выездном суде присяжных, и дюжина повешенных. Но боже мой, у этого человека на уме только десятина и пиво.

– Прежде Доджсона там служил Мэттьюс, – сказал Бейтс, – и при нем старуху четырежды пытались искупать. По его словам, все в приходе от мала до велика готовы были поклясться, что она продала душу нечистому. Но Мэттьюс грозился позвать шерифа и не раздумывая сделал бы это, так что они на время утихомирились.

– При всем том, – заметил Глинн, – помню его сказанные прямо тут слова: глядя на нее, он и сам готов был поверить этим толкам. Однажды он мне ее показал; глаза такие, что хоть на портрет нечистого помещай: налитые кровью и зрачки козлиные. – Тут мистер Глинн слегка вздрогнул и умолк.

– Скажите, Бейтс, ее похоронили на кладбище? – спросил доктор Морелл, вице-провост.

– Да, господин вице-провост. Я заметил, в северном конце рыли могилу – не иначе как для нее.

– Все эти разговоры о похоронах ведьм навели меня на мысли о рассказе Уильяма из Малмсбери, что опубликовал недавно доктор Гейл. – В разговор вступил новый собеседник, мистер Ньюборо, впоследствии ректор Итона, больший книгочей, чем многие его сотоварищи. – Знаете, мистер Глинн? Посмотрите у Малмсбери. – И он пустился пересказывать историю, которую Саути переложил в стихи под названием «Старуха из Беркли». После недолгой дискуссии об Аэндорской волшебнице разговор перешел на книгу доктора Ходжеса о версиях Библии, засим, вполне естественным образом, на свежайшие выходки доктора Бентли и, наконец, возвратился к привычным темам: новостям колледжа и вероятным будущим вакансиям.

Не дождавшись окончания разговора, Хардман и Аш поклонились вице-провосту и вышли. За весь обед они не вымолвили ни слова, но доктор Морелл, как человек наблюдательный, заметил, что первая часть беседы очень и очень их заинтересовала.

– Ох и занудливая же парочка, – проговорил доктор Глинн, когда за ними закрылась дверь. – Жалко мне их жен, если они когда-нибудь женятся, и прихожан, если они получат приходы.

– Пусть зануды, зато тихие, – вставил Ньюборо.

– Это еще как сказать, Ньюборо, – вмешался Морелл. – Их нижнему соседу не всегда спится спокойно. Чего ради эта парочка, как мне говорили, топочет ночи напролет и с чего бы им, по словам Бертона, охать и вздыхать, словно две хворых совы? Вы, Глинн, знаете в колледже всех и каждого; скажите, пожалуйста, довелось вам хоть раз побывать в комнатах Хардмана и Аша?

– Мне – нет, – отозвался Глинн. – Помню, в прошлом году я однажды к ним постучался. Что за возню они там устроили, прежде чем открыть дверь, – в жизни такого не слышал. Рассказать мне нечего, только что Хардман явился на пороге бледный как привидение и из комнаты несло, как от костра, где жгут тряпье и кости. Спросил коротко, что у меня за дело, и захлопнул дверь перед самым моим носом!

– Вот уж зря спрашивал, – заметил вице-провост. – У вас, Глинн, насколько мне известно, никаких дел никогда не бывает. Ну ладно, джентльмены, нам пора в кофейню. Я сказал доктору Коутсу, мы там будем еще до восьми, а остается уже меньше четверти часа.

Компания переместилась в кофейню на Рыночной площади и до десяти курила там глиняные трубки в обществе доктора Роджера Коутса и еще нескольких джентльменов из колледжей Тринити, Бенедикт и Куинз.

2

Погожим вечером, под колокольный звон, Хардман и Аш, каждый с узелком и при трости, вышли за ворота Кингз-колледжа и предупредили привратника (старого забулдыгу, какие в те дни преобладали среди слуг в колледже), что, скорее всего, будут отсутствовать всю ночь. Оба молчали, пока, оставив позади город, не выбрались на Хантингдонскую дорогу. Тогда Николас Хардман сказал:

– Если сегодня все сладится как надо, мы с тобой, Аш, узнаем кое-что сто́ящее.

– Да, Ник, и унесем кое-что сто́ящее в одном из наших узлов. Впрочем, готов поклясться, что-нибудь да пойдет не так. Повесть Ньюборо про старую ведьму заставила меня задуматься. Книга у тебя с собой, Ник?

– Книга? Что за книга? Малмсбери в издании доктора Гейла? Толстенный, тяжеленный фолиант, так ведь?

– Нет, не Малмсбери. Наша книга, та самая.

– Зови меня дурнем, Стивен, если хочешь, но не задавай больше таких вопросов, спроси лучше, не забыл ли я дома голову. Что голову, что книгу оставить дома – это для меня одно и то же. Ты мне вот что скажи: почему эта старая повесть осла Ньюборо заставила тебя задуматься?

– Как же, если те же господа, что явились в повести Ньюборо за своей приятельницей, явятся нынче в Фенстантон за нашей приятельницей, то ничего хорошего нас не ждет.

Хардман фыркнул:

– А если и так, думаешь, круг легко разорвать? По-твоему, я не прихватил с собой ничего такого, что их отпугнет? И все же, Стивен, в одном ты прав, как бывал прав прежде. Если мы не поспеем на место действия раньше их, тогда действительно нас ждут неприятности и даже опасность. Но только нам нужно не то, что нужно им. Если мы получим три пряди волос и саван, то станем повелителями элементалей. А тем, другим, нужна душа.

Эта мысль ненадолго их обескуражила, и они замолчали. По луне пробегали облака, в чистом поле свистел ветер, кембриджские колокола звучали все глуше, а двое приятелей молча шагали по дороге в спящую деревню Фенстантон.

3

Люди, знакомые с дорогой между Кембриджем и Фенстантоном, согласятся со мной, если я скажу, что она тянется в длину на одиннадцать миль и проходит по малопримечательной местности. Там есть придорожная гостиница, несколько ферм по сторонам, в ясные дни видны фонарь и западная башня собора в Или, а также немало других церковных шпилей, не столь отдаленных. Ближе всего к дороге расположена церковь Лолуорта, по левую руку, милях в пяти или шести от Кембриджа. Когда Хардман и Аш проходили через Лолуорт, там наблюдалось какое-то движение. Звонил колокол, светились окна. Ночные похороны во времена королевы Анны сделались едва ли не повсеместным обычаем у тех, кто претендовал на знатность и богатство, поэтому наблюдатели не слишком удивились, заметив у церкви два ряда факелов, неспешно двигавшихся среди деревьев, и в белой фигуре, что устремилась из южного портала навстречу кортежу, тотчас угадали священника. Еще немного – и процессия скрылась в церкви, и тогда наши приостановившиеся было путники зашагали дальше.

Чуть впереди, на ответвлении главной дороги, ведущем к Лолуортской церкви, показалась какая-то компания, торопившаяся к развилке. Выйдя на дорогу, они повернули к нашим путникам, чем несколько их смутили: Хардману с Ашем совсем не хотелось, чтобы в этот ночной час кто-нибудь узнал в них пасторов из Кембриджа. Семеро из группы окружали одного, шедшего в середине; все их действия и походка позволяли предположить, что это стражники с арестованным. Чем дальше, тем более правдоподобным казалось это предположение: человек в середине явно шел не по своей воле, остальные его торопили. Пропуская встречных, Хардман и Аш прижались к живой изгороди и всмотрелись в пленника. Лицо у него было из тех, что врезаются в память: нечасто случается видеть человека, потерявшего всякую надежду, но сохранившего в душе место для невыразимого страха. Именно с таким человеком столкнулись двое злополучных священников; сверх того, они заметили, что пленник, как будто бы совсем отчаявшийся, смотрел тем не менее только вперед, словно ничто вокруг не внушало ему такого смертельного ужаса, как семеро его стражей. Впоследствии, вспоминая эту сцену, Хардман с Ашем поняли, что из всей группы разглядели лишь лицо пленника; да и были ли там еще какие-то лица?

Загадочная компания проследовала мимо и безмолвно скрылась из виду, а Хардман с Ашем долго еще стояли в оцепенении, близкие к тому, чтобы или пуститься в бегство, или потерять сознание. Им было ясно: того, что видели они, не видел никто из провожавших покойника в последний путь; и в головах у них засела мысль, что это особое зрение не всегда приносит смертным благо. Бывает, у кого-то перед глазами воздвигнутся горы костей и огненные колесницы, а всем остальным в то же время являются совершенно иные картины. Однако нрав у обоих наших приятелей был упрямый, и ни один не заикнулся о том, что надо бы отказаться от своего зловещего замысла и повернуть домой. Они двинулись дальше.

Вскоре показался шпиль Фенстантонской церкви; пройдя еще полмили, Хардман с Ашем свернули с дороги, пересекли поля и приблизились к кладбищенской стене – туда, где через нее можно было без труда перелезть. Ослабевшим от страха, им это удалось не сразу. Затем они приступили к мрачным ритуалам, призванным оградить их от тех самых сил, с которыми, как предполагалось, у них был сговор: по словам претендующих на знакомство с подобными предметами, верность этим союзникам не свойственна. На северной стороне темного церковного здания, под самой его сенью, в каких-нибудь десяти ярдах от свежей могилы (других таких поблизости не было) Хардман с Ашем выбрали не самый заросший травой участок и начертили два больших круга, один внутри другого. В кольце между кругами они не без труда изобразили символы планет и буквы древнееврейского алфавита, призванные обозначить имена ангелов и Высшей Силы, чьей помощью – одно из странных противоречий, характерных для искусства магии, – надеялись заручиться, дабы выполнить задуманное. Когда оборона была выстроена, Аш поглядел на часы. До двенадцати оставалось чуть больше четверти часа, нужно было ждать полуночи.

Спрашивается, что же задумали эти два ученых пастора? Как получилось, что они затеяли предприятие, каковое – не всегда обоснованно – принято связывать с самыми глухими временами Средневековья, с самыми грубыми и примитивными человеческими сообществами?

Вы догадались уже, что Хардман с Ашем всерьез предались изучению магии – возможно ли было такое в Кембридже времен королевы Анны? Отвечу только, что в те же дни в Германии подобных магов имелось множество, что во все века и во всех цивилизациях природный инстинкт то и дело побуждает людей искать общения с невидимыми существами, населяющими воздух. В иные головы даже закралось представление, что кое-кто достигал этой цели, но разговор сейчас о другом.

План Хардмана и Аша состоял в том, чтобы заполучить ингредиенты, потребные для колдовских операций, и с их помощью обрести власть над силами природы, какой, как они думали, обладали многие их предшественники. Той ночью они затеяли – и верили, что им это удастся, – произнести определенные заклинания, способные поднять из могилы тело похороненной днем старухи, чтобы покойница – страшно и подумать – вручила им обрывок савана и прядь волос, о которых говорил по дороге Хардман. Затем им предстояло вернуть тело в могилу и заново засыпать землей. На следующий день они возвратились бы в колледж, а еще через неделю кто бы сравнялся богатством и властью с Николасом Хардманом и Стивеном Ашем, эсквайрами?

Ближе к полуночи Хардман с необычным волнением извлек из-за пазухи старую, столетней давности, книгу, заполненную неразборчивыми надписями и рисунками наподобие тех, что они с Ашем начертали на земле, в кольце, которое их обоих теперь окружало. Начал читать нараспев латинские заклинания, кощунственную имитацию церковной службы, где во множестве упоминались самые священные из имен; Аш в нужных местах вторил. Погода стояла неспокойная, дул ветер, однако дождя не было, и луна, спустившаяся к самому горизонту, пряталась за тонкими облаками. В вентиляционных башенках церкви стучал ветер, язык колокола вздрагивал, издавая глухой отдаленный звон. Николас Хардман читал все быстрее и громче, отзывы Аша раздавались все чаще. Заклинатели дошли уже до 90-го псалма: «Qui Habitat» («Живущий под кровом») и чаяли скорого избавления от ужаса ночного, но тут из-за необычно густого облака показалась луна и Стивен Аш как подкошенный рухнул к ногам Хардмана. Ибо так было определено, что воззвания двоих безумцев не остались без заслуженного ими отклика.

Я упоминал уже, что могила старой грешницы, убитой обитателями болот, находилась в каком-нибудь десятке ярдов от заклинателей; на нее они поминутно взглядывали как на точку приложения своего колдовства. И вот Хардман обнаружил там приникшее к земле существо, облик которого он ни при каких обстоятельствах не смог бы забыть. С первого взгляда его можно было принять за огромную летучую мышь со сложенными крыльями и с подобием человеческой головы. Хардман различил складки морщинистой кожи или шкуры вдоль щек, гигантские уши, прозрачные в лунном свете, две полосы тусклого красного пламени в щелках прикрытых глаз. Далее, как рассказывал потом Хардман, куча земли под неведомым существом зашевелилась и пошла волнами. Зрителем он оставался недолго: жуткий фантом выпрямился во весь рост и начал озираться, словно в поисках жертвы, которую чуял поблизости. Хардман был близок к отчаянию, но все еще слабо надеялся на защиту заколдованного круга. Однако пришелец резко повернулся и прямиком двинулся к нему; ангельские имена, символы планет не задержали его ни на миг. Когти его потянулись к лицу Хардмана, и больше тот ничего не помнил.

На следующее утро Хардмана отвел в Кембридж его сотоварищ Аш. Он же, и сам потерявший здоровье, в последующие двадцать лет содержал Хардмана в своем приходе Уиллотон и ухаживал за ним до самой его смерти. Но света дня Хардман больше не увидел.

Общественность колледжа так и не узнала правды об этой истории. Через два дня после несчастья мистер Глинн обращается к мистеру Мореллу, вице-провосту:

– Что делалось на утренней встрече старших членов совета, господин вице-провост?

– Окончательно решили, кому дать приход в Уидон-Лоисе, и получили декларацию, Глинн.

– Королевскую декларацию?

– Нет, Глинн; спросите у господина провоста, он, может быть, вам ответит.

И Глинн отправляется в дом ректора колледжа. Провост Родерик, однако, бледен, что ему отнюдь не свойственно, не курит, что уж совсем не свойственно, взбудоражен и неразговорчив. Все, до чего удается доискаться мистеру Глинну: данное дело решено не разглашать. На следующей неделе в деревню Бартон отправляется тележка с грузом вещей, находившихся прежде в одной из квартир Кингз-колледжа, и обратно не возвращается; на протяжении нескольких месяцев едва ли не все старшие члены совета как никогда усердно посещают службы в часовне.

Изложенные мною события я не могу не связать с записью в книге протоколов, согласно которой двум джентльменам, членам совета колледжа, было разрешено скрепить документально свое торжественное отречение от противозаконных деяний, предаваясь коим они совершали тяжкий грех; дополнительно было постановлено, что провост и старшие члены совета обязуются соблюдать строжайшую секретность, дабы данное происшествие не сделалось известно посторонним.

Предисловие к антологии «Призраки и чудеса. Избранные рассказы ужасов: от Даниэля Дефо до Элджернона Блэквуда»

В начале этого предисловия я должен со всей определенностью заявить, что не имею отношения к выбору рассказов, которые оно предваряет. И я рад, что не имею, ибо это избавляет меня от множества проблем и дает возможность давать критические оценки, если я того пожелаю; впрочем, первым делом резонно ожидать замечаний общего характера, а это препятствие мне не так легко обойти.

Я часто сталкиваюсь с просьбами сформулировать свои взгляды на истории о привидениях и повествования о чудесном, таинственном и сверхъестественном. Однако я так и не смог решить для себя, есть ли у меня взгляды на этот предмет, поддающиеся внятной и точной формулировке. Проблема, подозреваю, заключается в том, что этот жанр слишком миниатюрен и специфичен, чтобы выдержать бремя всеохватных и непреложных правил. Посмотрим на вещи шире и спросим себя, каким принципам подчиняется построение любого рассказа (независимо от его темы), – и мы увидим, что об этом многое можно сказать – и многое уже сказано. Нетрудно, разумеется, привести в пример целые романы, где сверхъестественное положено в основу сюжета; но удачных среди них не много. В идеальном своем воплощении история о призраках – это всего лишь разновидность рассказа, и она зиждется на тех же общих и довольно свободных законах, что и все прочие рассказы. И сдается мне, ни один писатель не следует этим законам сознательно. В сущности, даже нелепо рассуждать об этом исходя из законов и правил; скорее речь должна идти о характерных особенностях, которые, как замечено, сопутствуют успеху произведения.

Некоторые из них я взял на карандаш, и, поскольку я не берусь формулировать общие принципы, можно описать кое-что более конкретное. Итак: сочиняя историю о призраках, непременно нужно помнить о двух, на мой взгляд, наиболее важных составляющих – атмосфере и искусно нагнетаемом напряжении. При этом само собой подразумевается, что, прежде чем писатель взялся за перо, у него в голове уже сложилась основная идея рассказа. Пусть он сперва представит нам действующих лиц в безмятежной обстановке, когда они заняты своими повседневными делами, не мучимы дурными предчувствиями и довольны всем, что их окружает; а затем пусть в эту тишь и благодать всунет голову нечто зловещее – и пусть оно поначалу будет едва различимо, а потом станет проявлять настырность, пока наконец не очутится, затмив все и вся, в центре внимания. Нет ничего плохого в том, чтобы оставлять иногда лазейку для естественного объяснения происходящего, – но, уточню, лазейку столь узкую, что в нее было бы невозможно протиснуться. Теперь поговорим о фоне, на котором разворачиваются события. В детективном рассказе приметы современности, сколько бы их ни было, всегда кстати: там как нельзя более уместны автомобиль, телефон, аэроплан и модный сленг. Что же касается истории о привидениях, ее желательно окутать легким флером временно́й отдаленности. «Тридцать лет назад…», «Незадолго до войны…» – такие зачины идут ей лучше всего. Если же писатель решит избрать эпоху более раннюю, то способов навести мосты между нею и читателем существует предостаточно. Для этого вполне подходит, например, обнаружение старинных документов; или можно начать с выхода призрака, увязав его появление с делами давно минувших дней; или же, как в «Живописце Схалкене», приурочить все действие рассказа к тому историческому периоду, который любезен автору, – но, боюсь, этот путь слишком ухабист, чтобы привести к удаче. И хотя мне могут возразить, опираясь на длинный ряд довольно успешных примеров, в целом я предпочитаю седой старине антураж относительно современный – современный настолько, чтобы читатель мог сам судить о его достоверности. Ибо некоторая мера достоверности (не акцентированная, но все же позволяющая читателю отождествить себя с героем) и составляет очарование лучших историй о призраках; меж тем в рассказе, события которого отнесены в далекое прошлое, читателю почти с неизбежностью уготована роль стороннего наблюдателя.

Таковы мои личные взгляды на обсуждаемый вопрос. Бытует и немало других мнений, состоятельность которых подтверждена литературной практикой. Эта антология демонстрирует, сколь разным подходам оказывает благосклонность читающая публика, – ведь у каждого из включенных в книгу рассказов имеются свои ценители. Касательно некоторых из этих историй можно высказать ряд педантичных замечаний. Педантизмом отдают, в частности, точные датировки произведений – однако на деле они вовсе не лишены смысла.

«Миссис Вил» Дефо (1706), как сообщает нам сэр Вальтер Скотт, была успешным коммерческим ходом, предпринятым с целью распродать тираж книги «Дрелинкур о смерти», которой в противном случае грозило бы залежаться на складе книготорговца. Понятно, что Дефо был вполне способен написать подобное сочинение, выдумав все от начала до конца. Однако в данном случае высказывались сомнения не в подлинности, а, напротив, в вымышленности истории, и, хотя я не могу сослаться на какое-либо исследование, посвященное этой теме, я припоминаю, что мистер Эндрю Лэнг усматривал в «Миссис Вил» не пример обмана доверчивой публики, а попытку запротоколировать происшествие, которое, по слухам, имело место в действительности. В любом случае, будь то вымысел или отчет о подлинном событии, это превосходно рассказанная история.

«Рассказ странника Вилли» (1824), этот признанный шедевр, уходит своими корнями (как, возможно, догадались многие читатели) в старинный фольклор. Шотландские параллели я приводить не стану, а вот одна датская обнаруживается в истории Клауса – возничего фру Ингеборг из Воэргора.

«Фру Ингеборг была вдовой Скееля, а о Скееле поговаривали, что за несколько лет до своей смерти он незаконно отобрал луга у жителей деревни Агерстед. Они и поныне называются Агерстедскими лугами – и поныне принадлежат Воэргору. Скеель довольно сурово притеснял крестьян, а его жена – и того хуже. Как-то раз она поехала в церковь – это было аккурат в годовщину кончины ее благоверного – и по дороге говорит вознице: „Хотелось бы мне знать, как теперь живется моему покойному супругу“. А возница (звали его Клаусом, и был он человеком, который за словом в карман не полезет) возьми да ответь ей: „Ну, госпожа, об этом трудно судить, но я уверен – от холода он не страдает“. Госпожа разгневалась и пригрозила вознице, что если к третьему воскресенью начиная с сего дня он не сообщит ей, как поживает ее муж, то не сносить ему головы.

Клаус знал: эта женщина держит слово – и потому первым делом решил посоветоваться с приходским священником, ибо молва гласила, что тот не уступает в учености любому епископу; но священник сказал лишь, что его брат, который держит приход в Норвегии, смыслит в таких вопросах куда больше и лучше бы Клаусу наведаться к нему. Клаус так и поступил, и тот священник, пораздумав некоторое время, промолвил: „Что ж, я сумею устроить тебе встречу с твоим покойным хозяином, но дело может обернуться скверно, если ты его убоишься, – ведь ты должен будешь сам напрямую к нему обратиться“. Они условились, что ночью отправятся в обширный лес и призовут хозяина. Очутившись в урочном месте, священник начал декламировать нараспев – да так, что у Клауса волосы на голове встали дыбом. Вскоре послышался ужасный шум и к ним из чащи леса подкатила огненно-алая карета, запряженная лошадьми, которые изрыгали во все стороны искры пламени. Она остановилась, и Клаус мигом узнал своего хозяина. „Кто хочет говорить со мной?“ – прорычал тот из кареты. Клаус снял шапку и произнес: „Моя госпожа просила передать привет моему господину и узнать, как он поживает после смерти“. – „Скажи ей, – ответил хозяин, – что я в аду и что там сооружают кресло и для нее. Оно почти готово, осталось приделать последнюю ножку, и, когда это произойдет, мою жену призовут туда – если только она не вернет Агерстедские луга. В доказательство того, что ты со мной говорил, я дам тебе свое обручальное кольцо, и ты вручишь его ей“.

Клаус подставил шапку, кольцо упало в нее; карета и лошади исчезли. В третье воскресенье, стоя возле церкви, он увидел, как подъезжает госпожа Ингеборг. Заметив его, она тотчас спросила, какую весть он ей принес, и Клаус поведал ей обо всем, что видел и слышал, и передал кольцо, которое она сразу узнала.

„Хорошо, – сказала она. – Ты сумел сохранить себе жизнь, а я, когда умру, присоединюсь к своему мужу; несомненно, так оно будет – но я ни за что на свете не отдам Агерстедские луга“».

Существуют другие варианты сюжета, в которых земли все же передаются обратно, и я убежден, что в одном из многочисленных собраний Э. Т. Кристенсена содержится версия, где играет важную роль расписка о сдаче лугов в аренду.

Три новеллы – «Лигейя», «Оборотень» и «Живописец Схалкен» – были опубликованы в 1838–1839 годах. Первая являет собой образец сновидческого, рапсодического, квазиаллегорического жанра. Редактор-составитель издания новелл По в серии «Всеобщая библиотека» называет ее «столь законченной и совершенной, что в ней нет ни малейшей щелочки, куда мог бы проникнуть кинжал критики», и наверняка можно было бы привести и другие, не менее восторженные описания. Очевидно, что, по мнению очень многих людей, это безусловная классика. «Оборотень», бесспорно, старомоден («Посему приготовьтесь услышать удивительную историю…») – и, так же бесспорно, хорошо написан. Однако «Схалкен» наиболее точно соответствует моим идеалам. Сказать по правде, это одно из лучших творений Ле Фаню. В нашем распоряжении имеются (если мне позволено на минутку погрузиться в библиографические материи) два текста «Схалкена». Один из них – первоначальный – представлен на страницах этой антологии; он появился в «Дублин юниверсити мэгэзин» в 1839 году как часть цикла «Бумаги Перселла» и был перепечатан в 1883 году в одноименном сборнике. Второй впервые увидел свет в раритетном ныне томе, который был анонимно издан в Дублине в 1851 году и назывался «Рассказы о привидениях и таинственные истории». Каждый рассказ в этой книге предваряется эпиграфом, удачно подобранным в Библии. Эпиграф к «Схалкену» взят из Книги Иова: «Ибо Он не человек, как я, чтоб я мог отвечать Ему и идти вместе с Ним на суд! Нет между нами посредника, который положил бы руку свою на обоих нас. Да отстранит Он от меня жезл Свой, и страх Его да не ужасает меня…»

Затем начинается сам рассказ: «До нашего времени сохранилось, причем в хорошем состоянии, одно из замечательных полотен Схалкена…» – а короткий диалог между отцом Перселлом и капитаном Вэнделом целиком заменяется повествованием от третьего лица; вся преамбула сокращена, и дальнейший текст сплошь подвергнут изменениям; заканчивается же он словами о Розе Вельдеркауст, «чьей загадочной судьбе суждено было навеки остаться предметом домыслов и догадок», – второе (и довольно необязательное) описание картины автором опущено. Где, кстати, находится эта картина? Совершенно ясно, что речь идет о реально существующем полотне, однако я никогда его не видел и не знаю ни одной его репродукции. Скорее всего, Ле Фаню видел ее в каком-то частном доме. Если так, то есть все основания полагать, что она не пережила более вдохновенных порывов друзей свободы.

Рассказы Бульвер-Литтона и Джордж Элиот появились в печати в 1859 году. Первый успел с тех пор снискать заслуженную известность. Обязан ли он некоторыми своими деталями «подлинной» истории мельницы с привидениями в Уиллингтоне, где проживала семья Прокторов?[72] Я полагаю, что да. У этого рассказа также имеются два варианта, и в более позднем встреча с джентльменом, напоминающим графа Сен-Жермена или Калиостро, отсутствует. Попутно хочу спросить, многие ли читатели разделяют мое раздражение избитым приемом, предполагающим именование «мистер Дж*** с Г***-стрит».

Наверное, все согласятся с тем, что «Открытая дверь» (1885) – самый красивый рассказ в этом томе. Я ставлю его вровень со столь же прекрасной книгой «Осажденный город» и считаю оба эти произведения лучшими путешествиями в потусторонний мир, которые предпринимала миссис Олифант. В данном случае я опять-таки задаюсь вопросом, не навеяна ли идея этого рассказа какой-то старинной легендой. Я имею в виду историю мистера Раддла из Лонсестона. Он рассказывает ее как реально пережитый им опыт, имевший место в 1665 году. В ней также фигурирует мальчик, которого тревожили появления призрака женщины, скончавшейся восемью годами ранее; ее дух ежедневно подстерегал его на дороге, что вела в школу и пролегала через поле. История эта рассказана занимательно; не знаю, подвергалась ли она когда-либо критическому разбору. Единственный источник, попавшийся мне сейчас под руку, – это «Вести из незримого мира» Т. Чарли. Мистер Раддл умалчивает о том, что именно призрак (коего он в конце концов сумел разговорить и изгнать) сообщил ему; в итоге фантом «тихо исчез и больше ни разу не показывался – и не покажется, к чьему-либо беспокойству».

Многие из лучших произведений такого рода на деле являются вариациями былых тем и с неизбежностью в той или иной мере основаны на легендах; поэтому я не вижу ничего зазорного в предположении, что некий старый сюжет, возможно, невольно вертелся в голове у автора, когда тот обдумывал новый – свой собственный.

Однако я не думаю, что у «Обезьяньей лапки» (1902) или других сверхъестественных историй мистера Джейкобса имеется подобная родословная. Они выглядят абсолютно оригинальными. Каждая из них вызывает страх и является великолепным примером применения метода, рекомендованного мною в самом начале: оставлять лазейку для рационального объяснения, которой тем не менее невозможно воспользоваться. Вы не сомневаетесь, что призрак действительно вмешался в ход событий, но подчас затрудняетесь точно указать, в какой момент он это сделал.

О других рассказах сборника, которые, надеюсь, доставят читателю удовольствие, я мало что могу сказать. В «Хрустальном яйце» (1900) мистер Уэллс восхитительным образом демонстрирует свое несравненное умение подчинять естественные науки литературным целям. Мистер Блэквуд, похоже, избрал местом действия «Древних чар» (1908) Лан – хотя тамошний кафедральный собор, к счастью, не разрушен. Самоочевидные похвалы «Похитителю трупов» (1884) и «Рабыне луны» (1901) были бы столь же нелепы, сколь и бесполезны.

Надеюсь, все сочтут эту книгу поистине образцовым собранием историй о привидениях, написанных за два столетия. Конечно, любой читатель, хоть немного сведущий в обсуждаемой области литературы, без труда мог бы предложить (как и я) собственные добавления и замены. Но я осмелюсь заявить, что каждый из представленных в настоящем томе рассказов находится в нем не без оснований – тех или иных.

Позвольте мне закончить это нескладное предисловие пассажем, который защищает все истории о призраках разом и ставит их на заслуженное ими место:

Гермиона

Присядь ко мне и расскажи мне сказку.

Мамилий

Веселую иль грустную ты хочешь?

Гермиона

Хочу повеселее.

Мамилий

А зиме

Подходит грустная. И есть одна такая —

Про гоблинов и духов.

Гермиона

Вот и славно.

Присядь и расскажи, да постарайся

До дрожи напугать меня – ты сможешь.

Мамилий

Жил-был…

Гермиона

Нет, сядь сперва. Итак?

Мамилий

Жил как-то человек вблизи кладбища…

Я тихо, чтоб сверчков не разбудить.

Гермиона

Да-да, шепчи на ушко. Продолжай.

Рассказы, которые я пробовал написать

Я никогда не обладал необходимым опытом и достаточным терпением, чтобы писать рассказы (я имею в виду исключительно рассказы о привидениях, ибо никаких других я и не пытался сочинять), – и порой испытываю удовольствие, вспоминая те сюжеты, которые в разное время приходили мне на ум, но так и не обрели должного воплощения на бумаге. Я говорю именно о должном воплощении – поскольку некоторые из этих замыслов все же осуществились, и теперь эти рассказы покоятся где-то в ящике письменного стола. Как говаривал в таких случаях сэр Вальтер Скотт, «взглянуть (на них) еще раз не осмелюсь». Они вышли не слишком удачными. И все же в них кое-где мелькали идеи, не желавшие расцветать в той среде, которую я им создал, но, возможно, проторившие себе (в иных формах) путь в другие рассказы, что дошли до печати. Позвольте мне извлечь их из памяти – так сказать, к чьей-нибудь вящей пользе.

Был, например, рассказ о человеке, который ехал поездом где-то во Франции. Напротив него сидела типичная француженка средних лет, с непременными усиками и застывшими чертами лица. Читать ему было нечего, кроме старомодного романа, который путешественник купил из-за красивого переплета. Книга называлась «Госпожа фон Лихтенштейн». Когда ему надоело глазеть в окно и разглядывать свою визави, он принялся лениво перелистывать страницы и наткнулся на разговор двух персонажей. Они обсуждали общую знакомую, проживавшую в просторном доме в Марсийи-ле-Айе. Далее следовало описание дома, а затем (и тут мы подходим к сути дела) сообщалось о таинственном исчезновении мужа этой женщины. Собеседники упоминали ее имя, и мой читатель-путешественник не мог отделаться от мысли, что откуда-то его знает. Тут поезд остановился у какого-то полустанка, и от резкого толчка мужчина проснулся – с раскрытой книгой в руке; женщина напротив как раз собиралась выходить, и на бирке ее багажа он успел прочесть имя – как ему показалось, то самое, что было названо в романе. Через некоторое время он прибыл в Труа, откуда стал ездить на экскурсии, и одна из них привела его к обеденному часу в… да, в Марсийи-ле-Айе. Напротив гостиницы на Гран-пляс высился претенциозного вида дом с тремя фронтонами. Из него вышла хорошо одетая женщина, которую путешественник уже видел прежде. Он разговорился с гарсоном. Да, эта дама – вдова или, по крайней мере, слывет вдовой. Так или иначе, никто не знает, что сталось с ее мужем. Здесь мы, я думаю, прервемся. Надо ли пояснять, что в романе, который путешественник якобы читал, подобной беседы не обнаружилось?

Еще был довольно длинный рассказ о двух студентах-старшекурсниках, что отправились на рождественские каникулы в загородное имение, принадлежащее одному из них. Неподалеку проживает дядя студента – его ближайший наследник. Образованный и внушающий доверие католический священник, что живет в одном доме с дядей, старается расположить юношей к себе. Прогулка в имение ночной порой после ужина у дяди. Странные шумы в тот момент, когда они проходят по обсаженной кустарником аллее. Загадочные бесформенные следы на снегу вокруг дома, обнаруженные поутру. Упорные попытки разлучить студентов, в одиночку выманив владельца имения из дому после наступления темноты. Полное поражение и смерть священника, на которого нападает фамильяр, оставив в покое предыдущую жертву.

А вот еще история о двух студентах, учившихся в Кингз-колледже Кембриджского университета в XVI веке (на деле их оттуда выгнали за занятия магией), об их ночной вылазке в Фенстантон к ведьме и о том, как на Хантингдонской дороге, у поворота на Лолуорт, они встретили группу конвоиров, сопровождавших арестанта, чье лицо показалось им знакомым; прибыв в Фенстантон, они узнали о смерти ведьмы – и кое-что увидели, сидя возле ее свежевырытой могилы.

Таковы сюжеты некоторых рассказов, которые по крайней мере частично были преданы перу. Замыслы других временами мелькали в моем сознании, но так и не получили воплощения. Например, история о человеке (разумеется, о человеке себе на уме), который однажды вечером сидел в своем рабочем кабинете и вдруг, вздрогнув от какого-то шума, поспешно обернулся и увидел между оконными занавесками лицо мертвеца – мертвеца с живыми глазами. Он метнулся к окну и раздвинул занавески. На пол упала картонная маска. Но за ней никого не оказалось, глазницы маски были пусты. Что могло бы выйти из этой задумки?

Когда в темное время суток спорым шагом идешь домой, предвкушая, что вот-вот очутишься в теплой комнате, освещенной ярким огнем камина, а тебе на плечо неожиданно опускается чья-то рука и ты, вздрагивая, замираешь на месте, – какое лицо (или не лицо) ты видишь?

Сходным образом, когда мистер Бедмен решил свести счеты с мистером Гудменом и как раз выбрал подходящие заросли на обочине дороги, чтобы в него пальнуть, как так получилось, что мистер Гудмен, проезжая мимо со случайным попутчиком, обнаружил мистера Бедмена валяющимся посреди тракта? Лежащий успел сообщить, что нечто поджидало (и даже заманило) его в эти заросли; иначе говоря, сообщить достаточно, чтобы мистер Гудмен и его спутник туда не совались. Тут есть возможности развить сюжет, но я не потрудился как следует прописать необходимый фон и обстоятельства.

Немало перспектив таит в себе и рождественская хлопушка – если, конечно, ею воспользуется верно выбранный персонаж и если на записке, помещенной внутрь, будет начертано изречение с хорошо продуманным смыслом. Тогда он, вероятно, покинет компанию пораньше, жалуясь на нездоровье, – хотя загодя данное обещание навестить старинного друга будет, пожалуй, более правдоподобным предлогом.

Между прочим замечу, что средством возмездия – или злого умысла (в том случае, если воздаяния не предполагается) – можно сделать уйму самых обыкновенных предметов. Будьте осторожны с пакетом, который вы подобрали на проезжей дороге, особенно если обнаружили в нем обрезки ногтей и волосы. Ни в коем случае не приносите его домой. Не исключено, что за ним явится что-то еще… (Многие современные авторы находят, что многоточия превосходно заменяют точно выбранные слова. И в самом деле, их так легко ставить. Вот вам еще немножко……)

В понедельник, поздно вечером, в мой кабинет проникла жаба; и хотя в дальнейшем не произошло ничего, что можно было бы связать с ее визитом, я чувствую, что с моей стороны не слишком благоразумно продолжать рассуждения на темы, которые могут открыть внутреннему взору присутствие более грозных гостей. Сказанного достаточно.

Некоторые замечания касательно историй о привидениях

Едва ли не все истории о привидениях, сложенные в былые эпохи, преподносятся как повествования о поразительных происшествиях, которые произошли на самом деле. Сразу должен заявить: независимо от того, возникли они в глубокой древности, в Средние века или позже, речь пойдет не о них – равно как и не о «подлинных» историях такого рода, бытующих в наше время. Меня интересует конкретная ветвь художественной литературы – не слишком мощная ветвь, если окинуть взором древо целиком, но ставшая в последние лет тридцать удивительно плодородной. Предмет моих рассуждений – безусловно вымышленная история о привидениях, и, оговорив это, я могу продолжить.

В 1854 году Джордж Борроу поведал в компании валлийцев, собравшейся «в таверне Гуттер-Ваура, графство Гламорган», историю, которая, как он уверял, «однозначно является лучшим в мире рассказом о привидениях». Вы можете прочесть ее либо по-английски, в комментариях Наппа к «Дикому Уэльсу», либо по-испански, в недавнем издании с превосходными иллюстрациями («Las Aventuras de Pánfilo»)[73]. Ее источник – «El Peregrino en so patria»[74] Лопе де Веги, опубликованный в 1604 году. Вы сочтете эту историю весьма интересным образчиком страшной повести шекспировской поры, но я удивлюсь, если вы согласитесь с оценкой, данной Борроу. Это всего-навсего отчет о череде кошмаров, пережитых путешественником, который надумал переночевать в странноприимном доме, заброшенном из-за того, что его облюбовали привидения. Они собираются толпой и вытворяют со своей жертвой, лежащей в постели, невообразимые вещи: затевают ссору во время игры в карты, обливают беднягу водой, разбрасывают факелы по комнате. Под конец они похищают его одежду и исчезают, однако наутро она оказывается там, где он ее оставил, отходя ко сну. В сущности, это скорее гоблины, чем призраки.

И тем не менее это история, написанная с единственной целью – вызвать в душе читателя приятный ужас, – что, как я полагаю, и есть истинное назначение рассказа о привидениях.

Насколько я могу судить, прошло почти двести лет, прежде чем была предпринята новая попытка создать литературное произведение, в котором фигурируют призраки. Само собой, они появлялись на театральной сцене, но мы вынуждены оставить таковые случаи без внимания. В Англии они стали темой квазинаучных штудий, вышедших из-под пера Гленвилла, Бомонта и прочих авторов; однако эти компиляторы используют призраков для доказательства своих теорий о существовании загробной жизни и мира духов. Уточняющие трактаты на эту тему, снабженные наглядными примерами, созданы на континенте Лафатером. Возможно, призраки во всех этих сочинениях и доставляют то, что наши предки называли «занимательностью» (доктор Джонсон находил «занимательным» «Кориолана»), но это не более чем побочный эффект. «Замок Отранто», пожалуй, можно считать прародителем истории о привидениях как литературного жанра, и, боюсь, по сегодняшним меркам он всего-навсего «не лишен занимательности».

Затем мы переходим к миссис Радклиф, чьи призраки несравненно лучше своих собратьев, хотя автор с удручающей трусливостью дает им всем рациональное объяснение; и к «Монаху» Льюису, чья книга, подарившая ему его прозвище, скандальна и переполнена ужасами, но не слишком впечатляет. Тем не менее «Монах» Льюис причастен к появлению некоторых вещей, выгодно отличающихся от его собственных опусов. Это благодаря ему увидели свет первые стихи Скотта: на страницах «Ужасных и чудесных историй» были опубликованы не только несколько его переводов, но также «Гленфинлас» и «Иванов вечер», и их надлежит расценивать как превосходные рассказы о привидениях. Автор облек их в форму баллады (жанра, который он любил и образцы которого бережно собирал), а не следует забывать, что история о призраках – прямая наследница этого вида поэзии. Вспомните «Клерка Сондерса», «Юного Бенжи» и «Женщину из Ашерс-Велл». Меня так и подмывает поговорить подробнее об «Ужасных историях», по большей части исключительно смехотворных – там, где за перо берется сам Льюис, радуя читателя такими, например, зажигательными строфами:

Тут ужас объял потрясенных гостей,

Узревших гниенье и тлен:

Могильные черви вились средь костей —

В глазницах, на лбу, по краям челюстей…

А призрак воззвал к Имоген.

Однако необходимо соблюдать чувство меры.

Если бы я рассматривал литературу об ужасном и сверхъестественном в целом, то не имел бы права обойти вниманием «Мельмота» Метьюрина и его явные имитации, о которых я ничего не знаю. Но «Мельмот» – длинная, невыносимо длинная книга, а приоритетный предмет нашего обзора – рассказы о привидениях, то есть малая прозаическая форма. И даже если Скотт не был создателем этой формы, именно ему мы обязаны двумя классическими ее образцами. Речь идет о «Рассказе странника Вилли» и «Комнате с гобеленами». Первый, как известно, является вставным эпизодом романа; любой, кто пролистает романы последующих лет, с неизбежностью найдет (как мы, увы, находим в «Пиквике» и «Николасе Никльби»!) протащенные туда истории такого рода, и, возможно, иные из них окажутся настолько хороши, чтобы удостоиться переиздания. Но подлинные угодья удачной охоты, истинная среда обитания нашей дичи – это журнал, ежегодник или другое периодическое издание, предназначенное для семейного развлечения. В тридцатые и сороковые годы они появлялись на свет одно за другим – и зачастую умирали во цвете юности. Я не завидую энтузиасту, который возьмется перелопатить старые подшивки (ибо мне доводилось браться за эту задачу), однако с моей стороны не будет опрометчивостью предсказать, что его ждет некоторый успех. Он отыщет истории о призраках, но какого рода? На этот вопрос нам ответит Чарльз Диккенс. В очерке под названием «Рождественская елка», напечатанном в «Домашнем чтении» и, как я полагаю, одном из лучших его сочинений, написанных «на случай» (его можно найти в сборнике «Рождественские рассказы»), этот великий муж предпринимает беглый обзор расхожих в ту пору сюжетов о призраках. По его словам, они «сводятся к очень немногим общим типам и разрядам, потому что призраки не отличаются большой своеобычностью и „бродят“ по проторенным тропам»[75]. Он приводит довольно пространный эпизод о дворянине и духе прекрасной молодой домоправительницы, которая утопилась в парке двумя столетиями ранее; а также рассказывает скороговоркой о несмываемом кровавом пятне, о двери, нипочем не желавшей закрываться, о часах, отбивавших в полночь тринадцать ударов, о призрачной карете, об уговоре вернуться на белый свет после смерти, о девушке, повстречавшей своего двойника, о кузене, которого в момент его смерти в далекой Индии наблюдали совсем в другом месте, наконец, о старой деве, что «видела воочию Мальчика-Сироту». Сюжеты наподобие этих мы всё еще помним. Но мы основательно подзабыли (а я, признаться, редко встречал) те, которыми он завершает свой обзор: «Имя легион тем немецким замкам, где мы сидим в одиночестве, ожидая появления Призрака; где нас проводят в комнату, которой придан ради нашего приезда относительно уютный вид» (тут следует ряд деталей, превосходных в своем роде); «и где нам после полуночи откроются различные сверхъестественные тайны. Имя легион тем преследуемым призраками немецким студентам, в чьем обществе мы, когда вдруг распахнется дверь, только ближе придвинемся к огню, между тем как маленький школьник в своем углу широко раскроет глаза и убежит, вскочив со скамеечки, на которой было прикорнул».

Как я уже сказал, этот немецкий пласт историй о привидениях мне не слишком знаком; однако я уверен, что упорный исследователь журнальных подшивок в него проникнет. Образцы иного толка будут множиться и множиться – особенно когда он доберется до эпохи «рождественских выпусков», открытой самим Диккенсом. Их не следует путать c его «Рождественскими повестями», хотя вторые и привели к появлению первых. Призраки в них присутствуют, но я все же не называю «Рождественскую песнь» историей о привидениях в прямом смысле слова – хотя охотно присваиваю это звание рассказам о сигнальщике и о присяжном (в «Станции Мегби» и в «Докторе Мериголде» соответственно).

Написаны они были в 1865–1866 годах, и никто не сможет отрицать, что они полностью соответствуют сегодняшним представлениям о законах этого жанра. Антураж и персонажи современны эпохе, в которую жил автор, в них нет никаких примет старины. Надо сказать, что само по себе это не гарантия успеха, – но именно это мы видим в большинстве рассказов, успех снискавших; препоясанный мечом рыцарь, который встречает привидение в сводчатой зале и изрекает: «Клянусь всем святым!» или что-то похожее, выглядит неубедительно: мы чувствуем, что нечто подобное могло произойти… веке в пятнадцатом. Нет уж: буде духовидец хочет, чтобы я проникся к нему расположением, он должен разговаривать примерно так же, как разговариваю я, и быть одет если не как я, то и не как участник маскарада. Уордор-стрит здесь делать нечего.

Хотя рассказы Диккенса о призраках хороши и выдержаны в верном ключе, они все же не лучшие из написанных в его время. На мой взгляд, пальму первенства следует отдать Дж. Ш. Ле Фаню, чьи рассказы «Наблюдатель» (или «Давний знакомый»), «Судья Харботтл», «Кармилла» выше всяких похвал, а «Живописец Схалкен», «Завещание сквайра Тоби», особняк с привидениями в «Доме у кладбища», «Дикон-дьявол» и «Дух мадам Краул» не сильно от них отстают. Кто знает – возможно, умением нагнетать зловещую атмосферу Ле Фаню обязан смешению французского и ирландского в его происхождении и окружении? Так или иначе, он подлинный художник слова; кто еще мог бы подобрать такие эпитеты: «…в ее воображении на миг возникло старое, никем не посещаемое здание, которое затаилось с пристыженным и виноватым видом…»?[76] Среди других знаменитых сочинений Ле Фаню – «Зеленый чай» и «Комната в гостинице „Летящий дракон“», не вполне отвечающие требованиям обсуждаемого здесь жанра; и еще есть «Баронет и привидение» – рассказ не только не знаменитый, но даже известный лишь немногим и содержащий ряд изумительных штрихов, однако проигрывающий названным выше в композиционной гармонии. По зрелом размышлении я затруднюсь назвать истории о призраках, которые превосходили бы лучшие творения Ле Фаню; а среди таковых я отдаю первое место «Давнему знакомому» (или «Наблюдателю»).

Другие прославленные романисты минувшей эпохи также пробовали свои силы в этом жанре – например, Бульвер-Литтон. Никакой разговор о подобных историях невозможен без упоминания рассказа «Лицом к лицу с призраками». Как по мне, его портит развязка: введение в сюжет Калиостро (простите за приблизительность) выглядит чужеродным. Гораздо эффектнее этот прием использован (пусть и на пародийный лад) в «Засечке на секире», входящей в «Заметки о разных разностях» Теккерея и явившейся единственным опытом автора в страшном жанре. Рассказ этот, конечно, начинается как пародия (отчасти на Дюма, отчасти на Литтона), но по мере работы писатель увлекся придуманной историей и, как он сам признается, под конец сожалел, что ему приходится проститься с Пинто. Нельзя обойти вниманием и Уилки Коллинза. Небольшой роман «Отель с привидениями» вовсе не плох; он довольно мрачный – почти в современном американском вкусе.

Рода Броутон, миссис Ридделл, миссис Генри Вуд, миссис Олифант – на счету каждой из них есть несколько довольно увлекательных рассказов. Признаюсь: я нередко перечитываю «Историю Физерстона» в пятой серии «Джонни Ладлоу», наслаждаясь ее домашним колоритом и находя выведенного в ней призрака очень убедительным. («Джонни Ладлоу», которого читатели помоложе, возможно, не знают, – это сочинение миссис Генри Вуд.) Религиозные истории о привидениях (если допустимо такое именование) никто не писал лучше миссис Олифант – автора «Открытой двери» и «Осажденного города», хотя у них есть соперник, и весьма сильный, в лице «Таинственного жильца» Ле Фаню.

Дойдя до этого места, я ощущаю явственный пробел в своем обзоре; мои читатели наверняка заметят немало таких пробелов и выше. На деле память перебрасывает меня от миссис Олифант к Мэриону Кроуфорду и его жуткому рассказу «Верхняя койка», который (вкупе с несколько проигрывающим ему «Кричащим черепом») является лучшим в авторском сборнике «Невероятные истории» и вообще занимает весьма почетное положение среди историй о призраках.

Насколько я помню, это было написано в конце восьмидесятых. В начале девяностых на нас обрушилась стихия – половодье иллюстрированных ежемесячников, и тут становится невозможно прослеживать историю выхода как отдельных рассказов, так и сборников. Этот поток никогда еще не был таким мощным, как в наши дни, и ныне наткнуться на какой-то интересный образчик – дело случая. Посему я не в состоянии предложить ничего, кроме разрозненных замечаний общего характера. Есть несколько больших романов, целиком или частично обязанных своей занимательностью сверхъестественным явлениям. Таков «Дракула», которого портят излишества. (Я подозреваю, кстати, что он, весьма вероятно, основан на одной истории из четвертого тома «Сокровищницы Чамберса», издававшейся в пятидесятые годы.) Такова и «Просто Алиса», читая которую я не устаю восхищаться тем, насколько искусно призрак вплетен в ткань повествования. Увы, это умение встречается крайне редко.

Если обратиться к сборникам рассказов, три книги малой прозы Э. Ф. Бенсона следует оценить высоко, хотя, на мой вкус, он подчас грешит тем, что преступает черту допустимой жути. Впрочем, в этом отношении он практически безупречен на фоне некоторых американцев, выпускающих тома под названием «Не в ночи» и тому подобными. Они просто вызывают тошноту – а вызвать тошноту вовсе не трудно. Если бы я задался целью думать и выражаться на языке «Гран-Гиньоля», я, moi qui vous parle[77], мог бы сделать так, что читателю стало бы физически дурно. Авторы, которых я имею в виду, идут, как им кажется, по стопам Эдгара Аллана По и Амброза Бирса (каковой тоже временами непростителен), однако не обладают мощью ни того ни другого.

Возможно, умеренность и является слишком устаревшей доктриной, чтобы ее проповедовать, но с художественной точки зрения, я убежден, она вполне разумна. Умеренность способствует эффекту, броскость его разрушает – а во многих рассказах последних лет броскости в избытке. Их авторы также приплетают к делу секс – и тем совершают роковую ошибку: секс довольно утомителен и в романах, а терпеть его в истории о призраках, да еще в качестве сюжетного костяка, у меня нет сил.

Вместе с тем не стоит позволять себе быть безобидным и тусклым. Враждебная воля и страх, пронизывающий взгляд недобрых глаз, «жестокая ухмылка нездешнего зла», силуэты, рыскающие во тьме, и «протяжные крики вдали» – все это абсолютно уместно в повествованиях о сверхъестественном, равно как и чуточка крови, с умом пролитой и рачительно использованной; а вот валяние в грязи, которое я очень часто встречаю, отдает методами М. Г. Льюиса.

У меня, само собой, и в мыслях нет открывать серию «кратких заметок» о недавних сборниках, но пара наглядных примеров все же не помешает. А. М. Бэрридж в «Толике историй о привидениях» не переходит грань допустимого: половина его рассказов приятны, в других присутствуют ужасы, и вполне недурные. Г. Р. Уэйкфилд в книге «Они возвращаются вечером» (хорошее название) преподносит нам смесь, из которой я бы убрал один-два ингредиента, оставляющих неприятный привкус; среди остальных есть несколько восхитительных вещей, весьма изобретательных. Оглядываясь во времени чуть дальше, я неожиданно натыкаюсь на «Маску смерти» миссис Эверетт, в целом исполненную на одном – довольно среднем – уровне, но содержащую ряд великолепно задуманных рассказов. «Незримый свет» и «Зеркало Шалотта» Хью Бенсона чересчур сильно завязаны на церковные реалии. «Флаксман Лоу» К. и Хескета Причардов в высшей степени остроумен и удачен, но перегружен «оккультизмом». Вероятно, было бы дерзостью подвергать аналогичной критике Элджернона Блэквуда – хотя «Джон Сайленс» определенно ее заслуживает. Я не знаю, как относиться к многочисленным томам мистера Эллиотта О’Доннелла – то ли как к отчетам о подлинных происшествиях, то ли как к литературным опытам. Надеюсь, они все же принадлежат ко второму типу – ибо жить в мире, где правят его боги и кишат его демоны, представляется мне делом рискованным.

Я могу еще долго перечислять имена разных авторов, но суждения, которые можно высказать в статье такого объема, едва ли прольют свет на суть вопроса. Прочитав несметное число историй о привидениях, я пришел к выводу, что наибольших успехов добиваются писатели, способные заставить нас вообразить конкретное время и место и снабдить множеством точных и достоверных подробностей, но в кульминационный момент позволяющие нам остаться в некотором неведении насчет того, как работают задействованные ими механизмы. Мы не хотим видеть скелеты их теорий сверхъестественного.

До сих пор я, за редкими исключениями, уделял внимание лишь английским историям о призраках. Причина в том, что либо у иностранных писателей не так много хороших рассказов такого рода, либо (и это более вероятно) мое невежество скрыло их от меня. Однако я счел бы себя неблагодарным, если бы не отдал должное сверхъестественным рассказам Эркмана-Шатриана. Переплетение французского и немецкого в них, которое сопоставимо с франко-ирландской смесью у Ле Фаню, дало свои плоды в виде ряда первоклассных повествований, выдержанных в интересующем нас жанре. «La Maison Forestière»[78] и, если угодно, «Hugues le Loup»[79] (из более пространных) и «Le Blanc et le Noir», «Le Rêve du Cousin Elof» и «L’Oeil Invisible»[80] (из тех, что покороче) долгие годы восхищали и пугали меня. Давно пора переиздать их массовым тиражом.

Череду менее связных мыслей не стоит предавать гласности. Я лишь попрошу почтенную публику поверить, что, хотя я до сего момента и не упоминал об этом, я читал «Поворот винта».

Призраки… Обращайтесь с ними осторожно!

Когда я впервые заинтересовался призраками? На этот вопрос я могу ответить со всей определенностью. В детстве мне довелось увидеть игрушечный набор «Панч и Джуди» с фигурками, вырезанными из картона. Одной из них оказался Призрак. Это была высокая фигура в белом, с неестественно длинной и узкой головой, также закутанной в белое, и зловещими чертами лица.

На этом образе основаны мои представления о призраках, и он долгие годы населял мои сны.

На другие вопросы – почему мне нравятся истории о привидениях, или какие из них я считаю лучшими (и почему), или как писать такие истории – мне отвечать гораздо труднее. Одно не подлежит сомнению: читателю они по душе. В последние годы наблюдается заметный всплеск их популярности, который, конечно, идет рука об руку с модой на истории детективные.

История о призраке может быть совершенно великолепной в своем роде, а может выйти и никудышной. Подобно всякой другой, ее легко испортить как переизбытком, так и нехваткой. «Дракула» Брэма Стокера – книга с очень хорошими идеями, но в ней, выражаясь попросту, масло намазано слишком густо. Здесь промах заключается в переизбытке; привести пример нехватки сложнее, поскольку истории, содержащие подобный изъян, начисто улетучиваются из памяти.

То, что я сейчас говорю, относится к литературным историям о призраках. Истории, которые (изъясняясь на языке Общества психических исследований) претендуют на «подлинность», – совсем иное дело. Скорее всего, такая история окажется довольно краткой и будет соответствовать одному из нескольких расхожих типов. Это вполне разумно, ибо, если призраки существуют (во что я отнюдь не прочь поверить), от подлинной истории такого рода требуется всего-навсего служить иллюстрацией их обычных (если подобное слово здесь уместно) повадок, и она может быть нежной, как молоко.

Литературному же призраку, напротив, необходимо подтверждать свое существование каким-то ошеломительным проявлением – либо, в отсутствие такового, за ним должен быть прорисован фон, который придаст ему объемность и сделает его главной фигурой на полотне.

Круг ситуаций, в которых призрак может действовать эффективно, очень узок (смерть, безумие, раскрытие тайн), и потому обстановка, на мой взгляд, приобретает крайне важное значение – она дает широчайшие возможности для разнообразия.

Именно фону, а также первому робкому проблеску сверхъестественного автор должен уделять приоритетное внимание. Однако вовсе не требуется – и даже нежелательно – использовать все краски в палитре. В младенческий период истории этого жанра нужен был замок с привидениями на выступе скалы, чтобы создать нужное настроение; эта традиция жива и поныне – мне только что довелось прочесть рассказ о джентльмене, практикующем самую черную магию в таинственной усадьбе посреди пустынной возвышенности где-то в Корнуолле. Знали бы вы, как часто мне описывали или показывали полуразрушенные старинные дома в качестве подходящего места действия для моих историй!

«Неужто вы не могли бы вообразить какого-нибудь монаха или инока былых времен, блуждающего по этой длинной галерее?» Нет, не мог бы.

Гаррисон Эйнсворт смог бы, я уверен: «Ланкаширские ведьмы» кишмя кишат цистерцианцами и теми, кого он величает «служительницами», бесцельно скользящими в истлевших одеждах по коридорам. Однако выглядят они блёкло. Это не значит, что я не испытываю в глубине души нежности к «Ланкаширским ведьмам» – книге, которая, при всех ее нелепостях, обладает явными повествовательными достоинствами.

Нелишне повторить прописную истину: чем древнее призрак, изображенный в рассказе, тем меньше впечатления он производит, – если, конечно, исходить из предпосылки, что это призрак умершего человека. Элементали и тому подобные создания не подпадают под это правило.

Грубо говоря, призрак должен быть современником того, кому он является. Таков старый Гамлет – и таков Джейкоб Марли. Последнего я упоминаю с полной уверенностью в своих словах и вопреки многим критикам – ибо, какие бы недостатки ни обнаруживались в отдельных строфах «Рождественской песни», я решительно утверждаю, что явление Джейкоба Марли обставлено в высшей степени эффектно.

Добавлю к этому, что и антураж в этих классических образцах современный, даже обыденный. Крепостные стены Эльсинора и покои Эбинизера Скруджа были для тех, кто часто их посещал, частью повседневной жизни.

Тем не менее из каждого правила есть исключения. Древнее привидение можно сделать устрашающим и придать ему достоверность, однако вам придется приложить максимум усилий, чтобы убедительным образом исключить из этого реликта приметы нынешнего времени. И в любом случае, необходимо присутствие на сцене заурядных, здравомыслящих современных персонажей вроде Горацио – так же как любой детектив нуждается в своем Уотсоне и Гастингсе, играющем роль непрофессионального наблюдателя.

Из сказанного следует, что антураж или окружение, на мой взгляд, являются ключевой составляющей в такого рода историях, и чем более зримо и выпукло они обрисованы, тем лучше для читателя. Другое непременное условие заключается в том, чтобы наш призрак давал знать о себе последовательными импульсами, распространяющими вокруг атмосферу тревоги, которая предваряет финальную вспышку или кульминацию ужаса.

Вы спросите: должен ли в истории о призраках присутствовать ужас? Я полагаю, да. Мне известны только две сто́ящие истории на английском языке, в которых красота и трогательность преобладают над ужасом. Это «Сесилия де Ноэль» Лано Фолконера и «Открытая дверь» миссис Олифант. И в той и в другой есть моменты ужаса; и все же, заканчивая читать как ту, так и другую, мы восклицаем вслед за Гамлетом: «О бедный призрак!» Возможно, называя лишь два произведения, написанные в этой манере, я подхожу к делу чересчур строго: но, по моему убеждению, они – лучшие в своем роде.

В целом же я считаю, что сочинение о сверхъестественном должно пробуждать ужас, а также изображать проявление чьей-то злой воли. Но не менее важно помнить о чувстве меры. Я читал серию книг, кажется американского происхождения, под заглавием «Не в ночи» (и другими тому подобными), где это правило вопиющим образом нарушено. Они не преследуют никакой иной цели, кроме той, которой добивался жирный парень мистера Уордла.

Разумеется, любой автор рассказа о привидениях хочет, чтобы у его читателя забегали по спине мурашки; но авторы книг вышеназванной серии беззастенчиво спекулируют на этом эффекте. Они неимоверно грубы и резки и упиваются картинами гниения и распада. А меж тем если и существует тема, решительно непригодная для историй о призраках, так это тема склепа. То же можно сказать о сексе, и, хотя авторы «Не в ночи» обходятся без него, другие современные писатели прибегают к нему весьма охотно – и этим портят все дело.

Но возвратимся от неудачных образчиков жанра к его шедеврам. Кто, с моей точки зрения, лучше всего реализовал его возможности? Скажу не колеблясь: Джозеф Шеридан Ле Фаню. Сборник, озаглавленный «В тусклом стекле», включает четыре истории: это «Зеленый чай», «Давний знакомый», «Судья Харботтл» и «Кармилла». Все они соответствуют изложенным мною требованиям: фон в них совершенно разный, но везде тщательно продуман и проработан автором, сверхъестественное вводится в рассказ постепенно и деликатно и в должный момент достигает убедительной кульминации. Ле Фаню был ученым и поэтом, и эти повести подтверждают оба его дарования. Несмотря на то что он умер еще в 1873 году, его манера письма, как ни странно, и сегодня почти не устарела.

Я немного робею высказываться о ныне живущих писателях, и тем не менее в любом списке, который мне пришлось бы составлять, нашлось бы место Э. Ф. Бенсону, Блэквуду, Бэрриджу, де ла Мару и Уэйкфилду.

Впрочем, сколь ни занимательно рассуждать на эту тему, мне не хочется впадать в резонерство. Истории о призраках предназначены для того, чтобы приносить удовольствие и развлекать нас. Если они достигают этой цели – отлично; если же нет – давайте уберем их на верхнюю полку и больше не будем про них говорить.

Комментарии

Английский прозаик Монтегю Родс Джеймс, или, как он сам себя неизменно именовал в печати, М. Р. Джеймс, опубликовавший с 1895 по 1932 г. свыше тридцати рассказов, без которых ныне не обходится ни одна сколь-либо значительная антология историй о привидениях (ghost stories), по праву числится в ряду виднейших представителей этого жанра. Начавший писать в поздневикторианскую пору и по-настоящему состоявшийся как беллетрист уже в ХХ столетии, Джеймс вместе с тем считается создателем особой «антикварной» ветви готического рассказа, для которой характерно обращение к культурным артефактам национального прошлого: введение в основной – современный – антураж повествования всевозможных раритетов (уникальных документов, редких манускриптов, древних кладов и т. п.), как правило непосредственно связанных со сверхъестественными событиями рассказа, научные отступления и насыщенные эрудицией комментарии, нередкий выбор в качестве мест действия старинных церквей и соборов, учебных заведений, музеев, архивов и библиотек. Этот ученый колорит джеймсовской прозы неудивителен, ибо ее создатель был выдающимся исследователем, оставившим труды в области палеографии, религиоведения, медиевистики, специалистом по христианским апокрифическим текстам и другим памятникам древней письменности, составителем уникальных каталогов средневековых рукописей, хранящихся в крупнейших библиотеках Великобритании.

Монтегю Джеймс родился в деревне Гуднстон на востоке графства Кент в семье священника-евангелиста Герберта Джеймса и его жены Мэри Эмили, дочери военного моряка. Когда будущему писателю было три года, семья переселилась в деревушку Грейт-Ливермир по соседству с городком Бери-Сент-Эдмундс, графство Саффолк, выросшим вокруг старинного бенедиктинского аббатства, которое было разрушено во времена Реформации. Осенью 1876 г., после трех лет обучения в старейшей английской частной подготовительной школе Темпл-Гров в Восточном Сассексе, Джеймс поступил в знаменитый Итонский колледж в качестве королевского стипендиата. С блеском окончив его в 1882 г. и получив Ньюкаслскую стипендию – самую престижную итонскую академическую награду, – он стал студентом Кингз-колледжа Кембриджского университета, с которым оказались теснейшим образом связаны его дальнейшая жизнь, научная и педагогическая карьера и литературная деятельность. В 1886 г., по окончании колледжа, Джеймс был назначен помощником директора Фиц-Уильямского музея Кембриджского университета (позднее, с 1893 по 1908 г., он возглавлял этот музей); в 1887 г., защитив диссертацию на тему «Апокалипсис святого Петра», стал членом совета Кингз-колледжа, а в 1889 г. был назначен его деканом. В 1890-е гг. научные интересы Джеймса, поначалу планировавшего связать свою жизнь с археологией и в 1887–1888 гг. побывавшего в экспедиции на Кипре, постепенно сместились в область палеографии: он всерьез занялся изучением и описанием рукописей, хранящихся в различных библиотеках Кембриджского университета, и в 1895 г. издал первые три каталога, охватывающие собрания Фиц-Уильямского музея, Итонского колледжа и Кингз-колледжа. Грандиозная работа по каталогизации кембриджских рукописей, растянувшаяся на три с лишним десятилетия, протекала параллельно с другими академическими занятиями Джеймса – преподаванием в Кингз-колледже, написанием многочисленных трудов по палеографии, редактированием изданий исторических и библиографических обществ, переводческими опытами, – а также с административной деятельностью: в 1905 г. он стал ректором (иначе – провостом) Кингз-колледжа, а с 1918 г. и до конца жизни занимал пост ректора Итона; кроме того, с 1913 по 1915 г. исполнял обязанности проректора университета.

Уже в начале 1890-х гг. Джеймс стал сочинять (под влиянием прозы английского писателя ирландского происхождения Джозефа Томаса Шеридана Ле Фаню (1814–1873), чью книгу рассказов он опубликовал с собственным предисловием в 1923 г.) истории о сверхъестественном – поначалу для развлечения узкого круга друзей и коллег по Кингз-колледжу. На исходе десятилетия устные чтения этих историй сделались ежегодным ритуалом: в канун Рождества в приличествующей случаю сумрачной обстановке собирался небольшой кружок (в который входили Джеймс Макбрайд, Генри Элфорд Лаксмур, Эдмунд Гилл Суэйн, Уолтер Морли Флетчер, Артур Бенсон, Сэмюэль Герни Лаббок и др.), и спустя некоторое время к гостям выходил с рукописью в руках Монти Джеймс, задувал все свечи, кроме одной, усаживался возле нее и приступал к исполнению. Впрочем, еще в 1895 г. его ранние рассказы – «Альбом каноника Альберика» и «Похищенные сердца» – появились на журнальных страницах и таким образом стали известны более широкой аудитории; полноценное же знакомство читателей с Джеймсом-прозаиком состоялось благодаря авторским сборникам «Рассказы антиквария о привидениях» («Ghost Stories of an Antiquary», 1904), «Новые рассказы антиквария о привидениях» («More Ghost Stories of an Antiquary», 1911), «Тощий призрак и другие» («A Thin Ghost and Others», 1919), «„Предостережение любопытным“ и другие рассказы о привидениях» («„A Warning to the Curious“ and Other Ghost Stories», 1925), увидевшим свет стараниями лондонского издателя Эдварда Арнольда. Итогом почти сорока лет новеллистического творчества Джеймса стало «Собрание рассказов о привидениях» («Collected Ghost Stories», 1931), также выпущенное Арнольдом и объединившее под одной обложкой ранее опубликованные тексты писателя.

Художественный мир прозы Джеймса представляет собой оригинальный синтез разнородных и вполне равнозначных для его поэтики начал. Помимо историко-археологических, краеведческих, религиоведческих, антикварных, библиографических и библиофильских штудий, уже упоминавшихся выше, это богатая и разветвленная традиция историй о привидениях, как фольклорно-мифологических, так и литературных (среди вторых, безусловно, огромную роль играют сочинения Шекспира, Диккенса и Ле Фаню, к которым Джеймс неоднократно и с явным удовольствием делает прямые отсылки в своих текстах), школьный и университетский «макабрический» фольклор, или «подростковые страшилки», подарившие писателю сюжеты и антураж целого ряда рассказов, и, наконец, last but not least, собственные детские страхи, по признанию автора, однажды поразившие его впечатлительный ум и живое воображение, запавшие в память и побудившие его, когда он уже в зрелом возрасте взялся за перо, избрать для своих «безделиц» именно жанр ghost story, а не какой-либо иной. Типичный протагонист рассказов Джеймса – это или ученый-холостяк, во многом напоминающий его самого (хотя некоторая дистанция между ними почти всегда присутствует), добропорядочный исследователь разного рода древностей, рационалист и скептик, неожиданно сталкивающийся с чем-то непонятным, жутким и сверхъестественным, или одержимый подобными феноменами авантюрист, злодей, жаждущий овладеть тайным знанием и сознательно вступающий в контакт с силами тьмы, но не предвидящий роковых последствий такого шага. Есть, впрочем, и третий герой – любопытный мальчишка, сующий нос куда не следует; и, пожалуй, не будет преувеличением сказать, что первые два типажа – всего-навсего возрастная инкарнация этого образа. Строго говоря, между взрослыми и детьми в прозе Джеймса нет особой разницы: всякий человек в летах способен иногда проявить поистине ребяческие любопытство и легкомыслие, и во всяком взрослом вмиг может внезапно ожить некогда испугавшийся ребенок.

Не слишком щедрый на разнообразие человеческих типов и глубину проработки характеров, Джеймс с лихвой возмещает этот недостаток тщательной прорисовкой фона, на котором разворачивается действие, и искусным нагнетанием сюжетного напряжения. Заданный в начале повествования поступательно-неспешный и обыденный ход событий мало-помалу ускоряется, достигая в кульминационный момент (разумеется, это момент непосредственной встречи персонажа с Неведомым) почти что детективной эмоциональной остроты. Сквозь хорошо знакомый герою и читателю, уютный и дружелюбный мир постепенно проступают контуры мира иного – зловещего, опасного, скрыто (а чаще открыто) враждебного человеку. Собственно, человек в рассказах Джеймса, на первый взгляд, выглядит всего лишь «приложением» к пространству – дышащему, думающему, исподтишка наблюдающему – и ко времени, которое вроде бы идет своим чередом, но в любой миг может развернуться, двинуться вспять и напомнить о мрачных тайнах былого. Однако, как будто уделяя приоритетное внимание пейзажам и интерьерам, которые порой кажутся главными действующими лицами его прозы, Джеймс на деле все же никогда не забывает о том, что их истинная роль в повествовании – не в подмене человека, а в воздействии на него, на его органы чувств, его нервную систему, его психофизику и психосоматику. Отсюда – раз за разом повторяющиеся в его сюжетах (и очевидно отражающие очень личные фобии автора) ситуации, связанные со страхом преследования и страхом телесного прикосновения, – что с неизбежностью предполагает материальность и несомненную реальность его призраков. Независимо от того, верил писатель в привидений или нет, в его художественном мире они властно, решительно, назойливо и бесцеремонно заявляют о своем существовании. Этому ничуть не противоречит поэтика изысканной недоговоренности, которую Джеймс отстаивал и как теоретик жанра, и как беллетрист: о мотивах визитов потустороннего в земную юдоль он часто говорит полунамеками, предоставляя читателю самостоятельно сложить из них цельную картину происшедшего, – однако сам факт этих визитов не подлежит сомнению и не имеет ничего общего с галлюцинациями, обманом чувств, безумием и прочими «онтологическими двусмысленностями», получившими развитие еще на заре готической литературы.

На родине автора его рассказы неоднократно становились литературной основой театральных и радиоинсценировок и телевизионных постановок, а рассказ «Подброшенные руны» (1911) удостоился киноадаптации (фильм американского режиссера французского происхождения Жака Турнера «Ночь демона», снятый в Великобритании в 1957 г.). Биографии и творчеству Джеймса посвящен ряд книг и множество статей; с 1979 г. выходит в свет британский журнал «Призраки и ученые» («Ghosts & Scholars»), на страницах которого публикуются, анализируются и комментируются тексты писателя и других прозаиков, работавших в «джеймсианской» манере.

Структура настоящего издания воспроизводит состав и композицию четырех вышеупомянутых авторских сборников, изданных между 1904 и 1925 гг. В раздел «Приложения» включены рассказы, не входившие в указанные сборники, а также статьи и очерки писателя с размышлениями о сверхъестественном в художественной литературе и о своем творчестве.

В нижеследующих примечаниях, помимо собственных разысканий комментатора книги, учтены наблюдения и находки М. Кокса и Д. Джонса – комментаторов критических изданий прозы Джеймса, вышедших в серии «Oxford World’s Classics» (James M. R. «Casting the Runes» and Other Ghost Stories / Ed. with an Introduction and Notes by M. Cox. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 1999; James M. R. Collected Ghost Stories / Ed. with an Introduction and Notes by D. Jones. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2011 – далее CGS), – а также примечания Р. Джонсона, Р. и Д. Пардо, Д. Роулендса, М. Смит, Дж. А. Тейлора и Р. Уэйхелла (к рассказам «Похищенные сердца», «Ясень», «Мартинова доля», «Дом при Уитминстерской церкви», «История исчезновения и появления», «Два врача», «Кукольный дом с привидениями», «Вид с холма», «Вечернее развлечение», «На игровых площадках в час ночной», «Жил как-то человек вблизи кладбища…», «Стенающий Колодец», «Эксперимент», «Фенстантонская ведьма» и к эссе «Рассказы, которые я пробовал написать»), опубликованные на страницах журнала «Призраки и ученые» в 1989–1996 гг. (№№ 10–20, 22) и в 2002–2003 гг. (№№ 2–3). Отдельные примечания составлены при участии переводчиков, которым комментатор выражает благодарность за ценное подспорье в работе; эти примечания отмечены в конце астерисками, заключенными в круглые скобки.

РАССКАЗЫ АНТИКВАРИЯ О ПРИВИДЕНИЯХ

Предисловие

Авторское предисловие («Preface») к сборнику переводится на русский язык впервые. Перевод выполнен по первоизданию: James M. R. Ghost-Stories of an Antiquary. L.: Edward Arnold, 1904. P. VII–VIII.

Один из друзей предложил проиллюстрировать их, и было решено, что, если ему это удастся, я подумаю о публикации. Он закончил четыре рисунка, которые вы найдете в этом томе, после чего очень скоро и неожиданно умер. – Подразумевается Джеймс Макбрайд (1874–1904), ближайший друг М. Р. Джеймса, художник и литератор-любитель. В дебютном сборнике писателя Макбрайд, скоропостижно скончавшийся от последствий аппендицита, успел проиллюстрировать рассказы «Альбом каноника Альберика» и «Ты свистни – тебя не заставлю я ждать» и сделать несколько набросков к «Номеру 13» и «Графу Магнусу».

Альбом каноника Альберика

Рассказ «Альбом каноника Альберика», самый ранний в творчестве Джеймса, был написан между весной 1892 и октябрем 1893 г. Изначально носил название «Любопытная история» («A Curious Story»). Опубликован в марте 1895 г. в лондонском ежемесячнике «Нэшнл ревью» (т. 25. № 145) под заглавием «The Scrap-book of Canon Alberic» (в русском переводе неотличимом от окончательного – «Canon Alberic’s Scrap-book», под которым он и вошел позднее в дебютный сборник писателя). На русском языке впервые увидел свет в переводе И. Бессмертной в изд.: Джеймс М. Р. В назидание любопытствующим: Рассказы. М.: Радуга, 1994. С. 13–26; впоследствии появилось несколько других переводов. Перевод, представленный в настоящем сборнике, впервые опубликован в изд.: Мистические истории: Абсолютное зло. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2023. С. 232–248. Печатается по изд.: Джеймс М. Р. Рассказы о привидениях. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2023. С. 5–21.

Сен-Бертран-де-Комменж – деревня на юго-западе Франции, в кантоне Барбазан департамента Верхняя Гаронна, регион Окситания (в описываемое время – регион Юг – Пиренеи), в 100 км к юго-западу от Тулузы.

Баньер-де-Люшон – горный курорт в округе Сен-Годанс, в департаменте Верхняя Гаронна.

До революции там располагался епископский престол… – Речь идет о Великой французской революции (1789–1799). В VI–XVIII вв. в Сен-Бертран-де-Комменже находилась резиденция местного епископа.

…имеется собор, который посещает немало туристов. – Имеется в виду главная достопримечательность Комменжа – кафедральный собор Нотр-Дам де Сен-Бертран-де-Комменж, памятник романской и готической архитектуры XII–XIV вв.

…прибыл один англичанин… Он был из Кембриджа, гостил в Тулузе, где оставил в гостинице под обещание на следующее утро к нему присоединиться двоих друзей… – Завязка событий рассказа, несомненно, носит автобиографический характер: Джеймс посетил Сен-Бертран-де-Комменж в апреле 1892 г. вместе с двумя друзьями по Крайстс-колледжу Кембриджского университета – Дж. Армитиджем Робинсоном и Артуром Эвереттом Шипли; позднее он бывал там еще дважды – в 1899 и 1901 гг.

Ош – город на юго-западе Франции, административный центр округа Ош и департамента Жер и главный город исторической области Гасконь.

Причетник – член причта (общее название священно– и церковнослужителей какой-либо церкви или прихода, за исключением священника и дьякона).

Гостиница «Шапо Руж» – вымысел автора.

Деннистон. – В журнальной первопубликации рассказа главный герой носил фамилию Андерсон, которая была заменена на другую в сборнике «Рассказы антиквария о привидениях». Деннистон также появляется в качестве эпизодического персонажа в рассказе «Меццо-тинто», а мистер Андерсон стал протагонистом рассказа «Номер 13».

Святой Бертран (ок. 1050–1126) – епископ Сен-Бертран-де-Комменжа (впоследствии названного его именем) с 1073 г., католический святой (канонизирован в 1309 г.). При нем было начато строительство вышеупомянутого собора, в котором хранятся его мощи. Здесь и далее описание деталей убранства церкви (включая посох святого и чучело крокодила) основано на личных наблюдениях автора, отразившихся в его дневнике и письмах к родителям.

Жан де Молеон (ум. 1551) – епископ Сен-Бертран-де-Комменжа в 1523–1551 гг.

Как святой Бертран спас человека, которого дьявол замыслил задушить. – В соборе Нотр-Дам де Сен-Бертран-де-Комменж действительно можно увидеть серию изображений, иллюстрирующих чудеса святого Бертрана, однако картины с подобным сюжетом среди них нет.

«Ангелюс» – «Angelus Domini nuntiavit Mariæ» (лат. «Ангел Господень возвестил Марии…»), католическая молитва, чтение которой в католических монастырях и храмах происходит утром, днем и вечером и часто сопровождается колокольным звоном, также называемым «Ангел Господень» или «Ангелюс».

…«благословенной между женами». – Лк. 1: 28, 42.

Капитул – в католицизме и некоторых ветвях протестантизма коллегия (совет) клириков при епископской кафедре (кафедральный капитул) или коллегиальной церкви (коллегиальный капитул); члены капитула именуются канониками.

Миссал – богослужебная книга Римско-католической церкви, содержащая все тексты (включая песнопения), необходимые для совершения литургии (мессы) в течение года; рукописные миссалы были богато украшены.

Христофор Плантен (ок. 1520–1589) – знаменитый нидерландский издатель и типограф французского происхождения, с середины XVI в. – ведущий европейский книгопечатник, чья фирма «Officina Plantiniana» (основанная в 1555 г.) имела филиалы во многих странах и за 34 года его жизни выпустила около 1600 книг. В апреле 1891 г. Джеймс, будучи в Антверпене, посетил музей Плантена – Моретуса, открывшийся в 1877 г. в историческом здании фирмы.

Альберик де Молеон – вымышленное лицо.

Антифонарий – в католическом богослужении обиходная книга с песнопениями и текстами для ежедневных служб.

Фолио (ин-фолио, от лат. folium – лист) – формат издания книги, равный половине размера типографского листа.

Унциальное письмо (от лат. uncialis – равный по длине одной унции) – вид письма преимущественно из округлых прописных, отдельно стоящих букв, распространенный в латинских и греческих рукописях IV–IX вв.

Патристический трактат – то есть относящийся к патристике (учению Отцов Церкви).

…фрагмент из «Изречений Господних» Папия – трактата, о котором известно, что в последний раз его видели в двенадцатом веке в Ниме? – Папий Иерапольский (60/70–155/165) – церковный писатель, раннехристианский святой, автор пятитомного труда «Изложение изречений Господних», который дошел до наших дней в виде фрагментов и цитат в чужих сочинениях. Ним – город на юге Франции, административный центр департамента Гар (регион Лангедок – Руссийон).

Неф – вытянутое помещение, часть интерьера (обычно в зданиях типа базилики), ограниченное с одной или с обеих продольных сторон рядом колонн или столбов, которые отделяют его от соседних нефов.

Клуатр – в романской и готической архитектуре закрытый прямоугольный двор или внутренний сад монастыря либо крупной церкви, обрамленный крытой галереей, служащий нуждам клира и недоступный для мирян.

…младшего каноника Куотермейна из «Cтарого собора Cвятого Павла»… – Отсылка к роману английского писателя Уильяма Гаррисона Эйнсворта (1805–1882) «Старый собор Святого Павла» (1841), персонаж которого Томас Куотермейн верит, что посредством астрологических вычислений ему удалось отыскать месторасположение клада, погребенного в развалинах сгоревшего в 1666 г. знаменитого лондонского собора.

Сепия – сорт светло-коричневой краски, которая в старину изготовлялась на основе пигмента, добываемого из чернильной сумки морских моллюсков – каракатицы или кальмара.

…представляло… библейскую сцену… – Предполагается, что нижеследующее описание картины подсказано Джеймсу работой (рисунком для гобелена) Рафаэля Санти (1483–1520) «Смерть Анании» (1515), хранящейся в лондонском Музее Виктории и Альберта.

Соломон – легендарный правитель Израильского царства в 967–928 гг. до н. э. Согласно Библии, славился необычайной мудростью; традиционно считается автором ряда библейских книг. Образ царя Соломона с дохристианских времен и вплоть до позднего Средневековья связывался с властью над демонами, что нашло отражение в целом ряде гримуаров (книг по церемониальной магии), написанных от его имени.

…одному преподавателю морфологии… – Предположительно, имеется в виду британский зоолог Артур Эверетт Шипли (1861–1927), в 1893 г. выпустивший учебник по морфологии беспозвоночных и затем на протяжении полутора десятилетий читавший в Кембридже соответствующий лекционный курс.

…подобно Гиезию, «добрать» с иностранца то, что недобрал ее отец. – Гиезий – слуга библейского пророка Елисея, обманом получивший от сирийского военачальника Неемана два серебряных таланта и две перемены одежды за то, что его хозяин исцелил сириянина от проказы; за свое корыстолюбие Гиезий был наказан той же болезнью и удален от пророка (см.: 4 Цар. 5: 20–27).

Сен-Папуль – городок на юге Франции, в кантоне Северный Кастельнодари департамента Од региона Лангедок – Руссильон.

Ектенья – молитвенное прошение, содержащее просьбы и воззвания к Богу.

Боже мой! поспеши на помощь мне. Псалом Живущий (90). – В действительности цитируется не 90-й, а 70-й псалом (ст. 12).

«Gallia Christiana» (лат. «Христианская Галлия») – история епископств и монастырей всех французских провинций, составленная в 1626 г. Клодом Робером, священником из Лангра. В 1656 г. появилось расширенное четырехтомное издание, подготовленное историками Луи (1571–1656) и Сцеволой (1571–1650) де Сент-Мартами (у Джеймса – Саммартани); их труд был продолжен в XVIII в. бенедиктинским монахом, богословом и историком Дени де Сент-Мартом (1650–1725), начавшим готовить новое издание, растянувшееся на 16 томов и выходившее с 1715 по 1865 г.

«Есть ветры, которые созданы для отмщения и в ярости своей усиливают удары свои». – Сир. 39: 34.

«Исайя был очень мудр; не ему ли принадлежат слова о чудищах ночных, живущих на руинах Вавилона?..» – Ср.: «И звери пустыни будут встречаться с дикими кошками, и лешие будут перекликаться один с другим; там будет отдыхать ночное привидение и находить себе покой» (Ис. 34: 14).

…я пресвитерианин… – Пресвитерианство – одна из разновидностей кальвинизма и, шире, реформатской церкви.

…в Кембридже, в коллекции Вентворта. – Авторский вымысел, за которым, однако, угадывается Фиц-Уильямский музей Кембриджского университета, где Джеймс на момент создания рассказа служил помощником директора.

Похищенные сердца

Рассказ «Похищенные сердца» («Lost Hearts») был написан между июлем 1892 и октябрем 1893 г. Впервые опубликован в декабре 1895 г. в британском литературном ежемесячнике «Пэлл-Мэлл мэгэзин» (т. 7. № 32); в «Рассказы антиквария о привидениях» добавлен по просьбе издателя Э. Арнольда. На русском языке впервые напечатан в переводе И. Тогоевой, озаглавленном «Погубленные сердца», в изд.: Джеймс М. Р. В назидание любопытствующим: Рассказы. С. 26–36; впоследствии появилось несколько других переводов. В настоящем сборнике представлен новый перевод рассказа, выполненный по изд.: CGS. Р. 14–23.

Осуорби-холл – реально существовавшая усадьба (хотя архитектурно и не отвечавшая описанию Джеймса, а выдержанная в более раннем тюдоровском стиле и значительно осовремененная в 1836 г.); располагалась в селении Осуорби, примерно в 6,5 км к югу от города Слифорда, в восточноанглийском графстве Линкольншир. В 1951 г. постройка, за исключением главных ворот, была снесена.

…особняк из красного кирпича, возведенный во времена королевы Анны… – Анна Стюарт (1665–1714) – королева Англии, Шотландии и Ирландии в 1702–1714 гг., первый монарх Соединенного Королевства Великобритания, образовавшегося 1 мая 1707 г. в результате объединения Англии и Шотландии. Характерная жилая застройка, которая получила развитие в барочном классицизме ее эпохи, – дома из красного кирпича, отличающиеся классической простотой линий, но украшенные многочисленными флигелями и фронтонами, а также огибающими здание широкими террасами.

Уорикшир – графство в Центральной Англии, в регионе Западный Мидленд, с административным центром в городе Уорик.

…никто толком понятия не имел о том, что представляет собой мистер Эбни и чем он занимается. Некий профессор, преподававший в Кембридже греческую словесность, как-то раз обронил, что никто не разбирается в позднеязыческих религиозных верованиях лучше, чем владелец Осуорби-холла. – Возможным прототипом мистера Эбни, по мнению ряда зарубежных комментаторов рассказа, был английский философ-неоплатоник (см. ниже) и переводчик Томас Тейлор (1758–1835), который впервые перевел на английский язык полные своды сочинений Платона и Аристотеля, а также труды Порфирия, Прокла, Апулея, Оцелла Лукана и других философов-неоплатоников и пифагорейцев, сочинения орфиков (см. ниже) и проч.; кроме того, он был автором ряда работ по философии и математике. В британских академических кругах его времени ходила легенда, гласившая, что Тейлор устраивает у себя дома кровавые жертвоприношения языческим богам.

…о мистериях… – Имеются в виду элевсинские мистерии – обряды инициации в культах богинь плодородия Деметры и Персефоны, ежегодно проводившиеся в городе Элевсин (в 22 км к северо-западу от Афин) и считавшиеся наиболее важными из всех древнегреческих обрядов. Содержание этих обрядов сохранялось в тайне от непосвященных (отсюда их название «мистерии», то есть «таинства») и никогда не было зафиксировано на письме, а потому во многом остается предметом квазинаучных спекуляций. Перу вышеупомянутого Т. Тейлора принадлежит труд «Рассуждение об элевсинских и вакхических мистериях» (1791).

…сборники орфической поэзии… – Орфизм – мистериальный культ и эзотерическое религиозно-философское учение, получившее распространение в VI–V вв. до н. э. в Древней Греции, Фракии, Южной Италии и на Сицилии; название происходит от имени мифического фракийского поэта и певца Орфея, считавшегося учредителем «таинств», посвящение в которые давало надежду на загробное спасение и вечное блаженство. Пришедший в упадок еще в Античности, орфизм рассматривается учеными по-разному: и как сугубо низовой реформированный культ Диониса, родственный пифагорейской доктрине о бессмертии души и реинкарнации, и как прообраз будущих монотеистических религий (в частности, христианства), и как феномен преимущественно эллинистической эпохи. Из обширной орфической литературы фрагментарно – в цитатах и пересказах позднейших авторов – сохранились приписываемые Орфею и известные со II в. «Священные сказания в 24 песнях (рапсодиях)» (или «Рапсодическая теогония»), приписываемые Онокриманту (VI в. до н. э.) «Прорицания» и «Посвящения в таинства» и ряд других сочинений. До Нового времени дошли полные тексты лишь двух поздних памятников поэзии орфиков: сборника «Орфические гимны», написанного ок. II в. и состоящего из 87 гекзаметрических стихотворений философско-ритуального характера, и эпической поэмы «Орфическая аргонавтика» (ок. IV – VI вв.). «Орфические гимны» в 1787 г. перевел на английский язык Т. Тейлор.

…сочинения о ритуалах Митры… – Митра – божество индоиранского происхождения, ставшее в эллинистический период центральной фигурой мистериального мужского культа, который получил особое распространение в римской армии в I–IV вв. и известен под названием митраизма. Сведения о митраистских ритуалах, крайне отрывочные из-за отсутствия священных текстов и скудости письменных источников, основываются главным образом на сохранившихся памятниках культового искусства – фресках, рельефах, статуях и т. п. Среди этих ритуалов выделяется тавроктония – акт заклания Митрой жертвенного быка, символизирующий обновление мира либо, по другой версии, победу человека над хтоническими силами природы; именно это действо изображает статуя, упоминаемая в рассказе чуть далее.

…труды неоплатоников. – Неоплатонизм – синкретичное философско-религиозное учение, позднеантичная интерпретация идей Платона (а также воззрений Аристотеля, пифагорейства, орфизма, элементов халдейских, египетских и индуистских верований), оказавшая огромное влияние на последующую историю философской мысли. Основоположником неоплатонизма является древнегреческий мыслитель Плотин (204/205–270), автор 54 трактатов, посмертно систематизированных и изданных ок. 270 г. его учеником Порфирием (232/233–304/306) под названием «Эннеады» («Девятки»). Античный неоплатонизм (III–VI вв.) существовал в виде целого ряда философских школ (римская, сирийская, афинская, александрийская и др.); среди ключевых текстов классического неоплатонизма – комментарии Порфирия и сирийского философа Ямвлиха (245/280–325/330) к диалогам Платона, «Первоосновы теологии», «Платоновская теология» и комментарии к трудам Платона и Плотина, написанные греческим философом Проклом Диадохом (412–485). Идеи позднеантичных неоплатоников были подхвачены мыслителями Средневековья (христианский и еврейский неоплатонизм), эпохи Возрождения (ренессансный неоплатонизм) и XVII столетия (кембриджский неоплатонизм).

Левант – распространенное в английском языке с XVI в. собирательное обозначение стран Восточного Средиземноморья, приблизительно соответствующее современному понятию «Ближний Восток».

«Джентльменс мэгэзин» – британский многопрофильный ежемесячный журнал, издававшийся в Лондоне с 1731 по 1907 г.

«Критикал мьюзеум» – вымышленное издание.

Восточная Римская империя, или Византийская империя, – продолжение Римской империи в ее восточных провинциях в период поздней Античности и Средневековья (с 395 по 1453 г.), со столицей в Константинополе; оба названия, возникшие еще на начальной стадии существования Византии, фактически вышли из употребления вскоре после падения Западной Римской империи (476 г.) и вернулись в языковой обиход уже после гибели и распада государства.

…нищенской лире… – В оригинале «hurdy-gurdy», то есть колесная лира – старинный (известен с XII в.) струнный фрикционный инструмент, в котором роль, аналогичную смычку, выполняет вращающееся колесо. Традиционный атрибут бродячих музыкантов и менестрелей, колесные лиры были широко распространены в средневековой Европе и имели множество национальных вариантов названия; у итальянцев, к числу которых принадлежит Джованни, инструмент именовался немецкой лирой (lira tedesca), крестьянской лирой (lira rustica), нищенской лирой (lira mendicorum), гирондой (ghironda) и собственно колесной лирой (lira rotata).

…зрелище, которое мне однажды довелось воочию наблюдать в знаменитых усыпальницах дублинской церкви Святого Михана, обладающих жутковатым свойством столетиями предохранять от разложения тела умерших… – Приходская церковь в честь ирландского святого Михана (V в.), нынешнее здание которой построено в 1686 г., находится на Черч-стрит в Дублине. Знаменита своей подземной усыпальницей с известняковыми стенами, создающими идеальные условия для мумификации; до последнего времени там хранились высохшие останки нескольких человек многовековой давности (в том числе 800-летняя мумия, известная под условным названием Крестоносец), однако в 1996 и 2019 гг. крипта подверглась нападениям вандалов, повредивших содержимое усыпальницы, а в июне 2024 г. в результате поджога и тушения пожара пять тел (включая Крестоносца) были утрачены. М. Р. Джеймс посетил церковь Святого Михана в июле 1892 г. и счел увиденное в крипте «жутким» и «кошмарным».

Весеннее равноденствие – астрономическое явление, при котором Солнце переходит из Южного полушария небесной сферы в Северное; в эти сутки (приходящиеся в Северном полушарии на 20 марта) на всей поверхности Земли, кроме полюсов, день почти равен ночи, с чем и связано название феномена.

…согласно древним поверьям, эта пора весьма опасна для юных натур… у Цензорина можно найти ценные замечания на эту тему. – Цензорин – римский грамматик и теоретик музыки, живший в первой половине III в., автор компилятивного сочинения «Книга о дне рождения» (238), где, среди прочего, рассматривается связь даты рождения человека и его судьбы с движением небесных светил, управляемым музыкальным порядком Вселенной. Однако пассажи, которые упоминает мистер Эбни, в трактате Цензорина отсутствуют.

…байку про крысу, которая умела разговаривать. – Отсылка к очерку Чарльза Джона Хаффэма Диккенса (1812–1870) «Нянюшкины сказки» (1860), входящему в авторский цикл полуавтобиографических заметок и воспоминаний «Путешественник не по торговым делам» (1859–1869, опубл. 1860–1896). Одна из историй, услышанных писателем в детстве от няньки и пересказанных в очерке, повествует о корабельном плотнике по прозвищу Стружка, который продал душу дьяволу, и о демонической говорящей крысе, сжившей несчастного со свету.

«Робинзон Крузо» – всемирно известный роман английского писателя Даниэля Дефо (1660–1731) «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка» (1719).

О Симоне Волхве сообщается, что он мог летать по воздуху, становиться невидимым и принимать любой облик, какой пожелает, посредством души мальчика, которого он, согласно клеветническому заявлению автора «Климентовых узнаваний», «убил». – Симон Волхв (I в.) – религиозный деятель родом из Самарии (историческая область на территории современного Израиля), считавшийся в христианстве родоначальником гностицизма, лжемессией и «отцом всех ересей». Согласно Библии, «волхвовал и изумлял народ Самарийский, выдавая себя за кого-то великого» (Деян. 8: 9). Симон Волхв является одной из центральных фигур в апокрифических «Деяниях Петра» (II в.) и одним из персонажей «Псевдо-Климентин» (между 171 и 217) – раннехристианского греческого романа, который некогда приписывался католическому святому, епископу Рима Клименту I (ум. 97/101), и сохранился в двух сюжетно различных редакциях: грекоязычной, именуемой «Беседы (Гомилии) Климента Римского», и более поздней латиноязычной, известной под названием «Климентовы узнавания». Приводимые в записях мистера Эбни апокрифические сведения о Симоне Волхве содержатся в гл. 9–15 второй книги «Климентовых узнаваний», переведенных на английский язык шотландским миссионером преподобным Томасом Смитом в 1867 г.

Трисмегист (греч. Триждывеличайший) – возникшее в позднеантичный период именование древнегреческого бога Гермеса, который начал отождествляться с египетским богом мудрости Тотом и считаться покровителем магии, алхимии и других оккультных наук, автором герметических (то есть доступных лишь посвященным) сочинений, составляющих так называемый Герметический корпус из 17 книг (между 100 и 300 гг.) и впоследствии, в XV в., переведенных с древнегреческого языка на латынь итальянскими учеными-гуманистами. Среди герметистов Высокого и позднего Средневековья, эпохи Возрождения и раннего Нового времени Трисмегист пользовался непререкаемым авторитетом как древнейший философ и маг и вплоть до первой половины XVIII в. рассматривался как реальное историческое лицо. «Рецепта», упоминаемого мистером Эбни, исследователями в Герметическом корпусе, впрочем, не обнаружено, и очевидно, что кровавые эксперименты героя рассказа представляют собой гротескную, исполненную черного юмора пародию на «фаустианский пакт» (сделку с дьяволом) и на оккультные науки в целом.

…не старше двенадцати лет. – Рукопись рассказа содержит в этом месте явную авторскую описку («не старше двадцати одного года»), противоречащую сюжету рассказа и некритично повторенную в «Собрании рассказов о привидениях» 1931 г. и в ряде позднейших изданий (включая весьма авторитетные); Джеймс, без сомнения, перепутал в рукописи очередность цифр 1 и 2.

Меццо-тинто

Рассказ «Меццо-тинто» («The Mezzotint») был написан во второй половине 1890-х гг. и впервые увидел свет в сборнике «Рассказы антиквария о привидениях». На русском языке впервые напечатан в переводе Н. Куликовой в изд.: Одержимость: Сб. рассказов ужасов. М.: Рипол; Джокер, 1992. С. 211–223; позднее появилось несколько других переводов. Перевод, включенный в настоящий сборник, был впервые опубликован в изд.: Готический рассказ ХIX-ХХ веков: Антология. М.: Эксмо, 2009. С. 533–544. Печатается по изд.: Джеймс М. Р. Рассказы о привидениях. С. 22–38.

Совсем недавно я… имел удовольствие рассказать вам о том, что приключилось с моим другом Деннистоном во время его поисков произведений искусства для кембриджского музея. – Отсылка к рассказу «Альбом каноника Альберика».

…другого университета. – Имеется в виду Оксфордский университет.

…Шелбурнианской библиотеки. – Подразумевается одна из старейших английских библиотек – Бодлианская библиотека в Оксфорде, основанная в 1598 г. дипломатом Томасом Бодли; Джеймс работал в ней в июне 1899 г.

…в его музее. – Речь идет об Эшмолианском музее древней истории, изящных искусств и археологии при Оксфордском университете – старейшем публичном музее Англии (открыт в 1683 г.); в конце рассказа он упомянут под именем Эшлианского музея.

…любопытное меццо-тинто… – Меццо-тинто (от ит. mezzo – средний и tinto – окрашенный, тонированный) – дословно «черная манера», вид углубленной гравюры, в котором поверхности металлической доски придается шероховатость, дающая при печати сплошной черный фон, а участки, соответствующие светлым местам рисунка, гравер выскабливает вручную, создавая постепенные переходы от света к тени.

…небольшого усадебного дома прошлого века… – Исходя из времени создания рассказа, можно заключить, что речь идет о XVIII в.

Сассекс, Эссекс – графства на юго-востоке Англии.

…закурили и затеяли партию в вист. – Излюбленное времяпрепровождение Джеймса в Кингз-колледже.

Час не ранний, однако… хозяин дома еще был не вполне одет. – Еще одна самохарактеристика Джеймса, ненавидевшего рано вставать.

Кентерберийский колледж – вымышленное название.

Брайтон – курортный город в Восточном Сассексе.

Общество по изучению призраков – саркастический намек на основанное в Лондоне в 1882 г. паранаучное Общество психических исследований, к деятельности которого Джеймс относился иронически.

Мистер Жуллер (фамилию я не придумал)… – «Говорящая» фамилия (в оригинале – Filcher), образованная от глагола «to filch» (украсть, стянуть), которой комическим образом наделен в высшей степени достойный персонаж.

Библия Доре – то есть Библия со знаменитыми гравюрами французского художника-иллюстратора, гравера и живописца Поля Гюстава Доре (1832–1883), созданными в 1864–1866 гг.

«Путеводитель по Эссексу» Меррея – то есть «Путеводитель по Эссексу, Саффолку, Норфолку и Кембриджширу», написанный Ричардом Джоном Кингом (1818–1879) и впервые опубликованный издателем Джоном Мерреем (1808–1892) в 1870 г. (переизд. 1875, 1892).

…времен нормандского завоевания… – Имеется в виду эпоха покорения Англии нормандцами под предводительством герцога Вильгельма (Завоевателя) в 1066 г.

Эннингли-холл – вымысел автора.

Совсем как персонаж «Тэсс из рода д’Эрбервиллей»? – В завязке упомянутого романа (1889–1890, опубл. 1891) английского писателя Томаса Гарди (1840–1928) отец главной героини – возчик Джек Дербифилд, бедный деревенский житель, – оказывается потрясен сообщением о том, что он происходит из древнего рыцарского рода д’Эрбервиллей, чья история восходит ко временам нормандского завоевания.

…к северу от церкви. 〈…〉 …всех, кто был повешен или сам наложил на себя руки, хоронят именно таким образом. – Старинный обычай, который Джеймс упоминает также в рассказе «Ясень».

…известный саддукей, профессор офиологии. – Саддукеи – религиозно-политическая группировка в Иудее II–I вв. до н. э., состоявшая из жреческой аристократии, отвергавшая учение о трансцендентности Божества и веру в загробную жизнь. У Джеймса (здесь и в рассказе «Ты свистни – тебя не заставлю я ждать») – обозначение человека, отрицающего существование сверхъестественных феноменов. Офиология – раздел зоологии, изучающий змей. Именование саддукеев и фарисеев «змиями, порождениями ехидны» неоднократно встречается в евангельских текстах.

Бриджфордцы – вымышленное сообщество; в рукописи рассказа значилось: оксфордцы.

Ясень

Рассказ «Ясень» («The Ash-Tree») был впервые опубликован в сборнике «Рассказы антиквария о привидениях». В письме Джеймса к Дж. Макбрайду, написанном в марте 1904 г., упоминается под рабочим названием «Пауки» («The Spiders»). На русском языке впервые опубликован в переводе Э. Риммера в изд.: Голуби из Ада. Л.: СП «Смарт», 1991. С. 3–15; впоследствии появилось несколько других переводов. Перевод, представленный в настоящем сборнике, печатается по его первопубликации в изд.: Джеймс М. Р. Рассказы о привидениях. С. 39–58.

Кварто (ин-кварто, от лат. in quarto – в четвертую долю листа) – формат издания книги, равный 1/4 типографского листа.

Кастрингем-холл. – Прообразом этого вымышленного поместья, весьма вероятно, является Ливермир-холл – не сохранившаяся доныне (снесена в 1923 г.) усадьба XVII в. в деревушке Ливермир, графство Саффолк, где автор подолгу жил в детские годы в доме местного приходского священника, описанном в экспозиции посмертно опубликованного рассказа «Зарисовка».

…в елизаветинском стиле. – Имеется в виду стиль английской дворцовой и усадебной архитектуры второй половины XVI в., то есть времени царствования в Англии королевы Елизаветы I Тюдор (1533–1603; правила с 1558 г.), эклектично соединивший черты поздней готики и элементов итальянского Ренессанса.

В тот год местность, где находится Кастрингем, стала ареной ведовских процессов. – Хотя в упоминаемом ниже городке Бери-Сент-Эдмундс, расположенном в 8 км от Ливермира, на протяжении всего XVII в. периодически устраивались судебные процессы над ведьмами, в указанный год таких судилищ не происходило (последнее из них состоялось в 1694 г., и обвиняемая была оправдана). Дальнейший рассказ, как предполагается, основан на отчетах о более ранних процессах, имевших место в 1640–1660-х гг. См. ниже примеч. к с. 48.

Мазерсоул – саффолкская фамилия, встречающаяся на надгробиях ливермирского кладбища, где также похоронены родители Джеймса.

…собирает побеги с ясеня возле самого его дома. – Ясень – дерево, овеянное стойкими мифологическими ассоциациями (так, в германо-скандинавской мифологии древо жизни – Иггдрасиль – это исполинский ясень, символизирующий вселенную). Согласно различным оккультным традициям, из ясеня сделано метловище летающего помела ведьмы. Известно, что Дж. Макбрайдом была задумана иллюстрация к этому рассказу, изображающая ясень, прообразом которого было подлинное дерево в Игманторп-холле, графство Йоркшир, – фамильном имении Гвендолен Макбрайд, жены художника.

…Мэтью Фелл, в ту пору помощник шерифа… – За этим вымышленным персонажем угадываются два реальных прототипа. Первый из них – печально знаменитый английский авантюрист Мэтью Хопкинс (ок. 1620–1647), именовавший себя «главным охотником на ведьм» в Англии и превративший свою деятельность фанатика-обвинителя в прибыльный бизнес; с 1644 по 1646 г. стараниями Хопкинса и его единомышленника Джона Стерна смертной казни в восточных графствах страны было предано более сотни человек, из них не менее восемнадцати – 27 августа 1645 г. в Бери-Сент-Эдмундсе (где тремя неделями позже было вынесено и приведено в исполнение еще около 70 приговоров). Второй прототип – сэр Мэтью Хейл (1609–1676), главный судья Казначейского суда в 1660–1671 гг., а впоследствии – лорд главный судья Суда королевской скамьи. В марте 1662 г. он председательствовал на процессе в Бери-Сент-Эдмундсе, где обвинялись в колдовстве Роуз Каллендер и Эми Дани (Денни) – две пожилые вдовы из Лоустофта; убежденный в реальности колдовских практик, Хейл принимал явно недостоверные показания предвзятых свидетелей и на их основе вынес обвиняемым смертный приговор. И Хопкинс, и Хейл – авторы антиведовских сочинений.

…сессии ассизного суда… – Со времен Высокого Средневековья члены Суда королевской скамьи практиковали проведение выездных судебных заседаний на местах – так называемые суды ассиз, которые созывались в каждом графстве не менее трех раз в год; эта практика сохранялась в Великобритании до 1971 г.

Коронер – в Великобритании и некоторых других странах наделенный судебными полномочиями следователь, проводящий дознание в случаях насильственной, а также произошедшей при необычных или подозрительных обстоятельствах смерти; результаты этого дознания представляются коронерскому жюри – коллегии присяжных, которая и решает вопрос о наличии либо отсутствии события преступления.

Пинта – единица объема в английской системе мер, равная приблизительно 1/2 л.

…образчики душегубного искусства итальянских отравителей прошлого начиная с перстня папы Борджиа. – Борджиа (Борджа) – знатный итальянский род испанского происхождения, представители которого играли видную роль в европейской политике XV–XVI вв. и обрели печальную славу благодаря расправам со своими противниками, часто совершавшимся посредством отравления. По легенде, одним из смертоносных инструментов Чезаре Борджиа (ок. 1475–1507) был перстень с начиненной ядом подпружиненной иглой, которая при рукопожатии оцарапывала палец жертвы. Папой римским был, однако, не он, а его отец Родриго Борджиа (1431–1503), интронизированный в 1492 г. под именем Александра VI.

…старинный метод гадания по книге, многими осуждаемый как суеверие; самый знаменитый пример оного, о котором ныне много говорят, касается блаженной памяти святого короля-мученика Карла и милорда Фолкленда. – Отсылка к распространенной с древних времен практике гадания по открытой наугад книге (как правило, для этого использовалась Библия или сочинения античных авторов) и, у́же, к одной из популярных ее разновидностей, именуемой «sortes Virgilanæ» (лат. «Вергилиевы оракулы»). Согласно легенде, в конце 1642 г. английский король Карл I Стюарт, зайдя в публичную библиотеку в Оксфорде, решил воспользоваться советом своего спутника – государственного секретаря Люция Кэри, 2-го виконта Фолкленда (1610–1643) – и погадать по тексту «Энеиды» (29–19 до н. э.) римского поэта Публия Вергилия Марона (70–19 до н. э.). Открыв наугад книгу, он наткнулся на проклятие Дидоны в адрес Энея: «Пусть войной на него пойдет отважное племя, / Пусть изгнанником он, из объятий Аскания вырван, / Бродит, о помощи всех моля, и жалкую гибель / Видит друзей, и пусть, на мир согласившись позорный, / Не насладится вовек ни властью, ни жизнью желанной: / Пусть до срока падет, пусть лежит на песке не зарытый» (кн. IV, ст. 615–620. – Перев. С. Ошерова). Желая сгладить неприятное впечатление от этих строк, Фолкленд взял у короля книгу в надежде вычитать нечто, не имеющее отношения к ним обоим; однако поэма открылась на описании скорби Эвандра по своему безвременно погибшему сыну Палланту (кн. XI, ст. 139–181). Современники сочли этот эпизод предсказанием судьбы и самого короля, позднее потерпевшего поражение от войск парламента в ходе гражданских войн 1642–1648 гг. и казненного по приговору революционного суда 30 января 1649 г., и его ближайшего сподвижника Фолкленда, погибшего в битве при Ньюбери 20 сентября 1643 г.

…«сруби ее»… – Слова из библейской притчи о бесплодной смоковнице (Лк. 13: 7).

…«не заселится никогда»… – Цитата из пророчества Исаии о падении Вавилона: «И Вавилон 〈…〉 будет ниспровержен Богом, как Содом и Гоморра, не заселится никогда, и в роды родов не будет жителей в нем» (Ис. 13: 19, 20).

…«птенцы его пьют кровь, и где труп, там и он». – Цитата из Книги Иова: «По твоему ли слову возносится орел и устрояет на высоте гнездо свое?.. оттуда высматривает себе пищу: глаза его смотрят далеко; птенцы его пьют кровь, и где труп, там и он» (39: 27–30).

…сквайр пал жертвой нового заговора папистов. – Паписты – пренебрежительное прозвище католиков. Учитывая время действия данной части рассказа (1690 г.), в этом пассаже нетрудно увидеть намек на недавнее событие, а именно «раскрытый» в конце 1678 г. в ходе расследования убийства лондонского судьи сэра Эдмунда Берри Годфри (1621–1678) фиктивный папистский заговор, якобы имевший целью покушение на жизнь короля Карла II Стюарта и его брата Якова, герцога Йоркского (1631–1701). По мнению большинства историков, и само убийство судьи, и ложные показания его мнимых убийц были провокацией протестантских экстремистов, призванной разжечь в Англии антикатолическую истерию, которая в свою очередь породила в 1679–1681 гг. серьезный внутриполитический кризис.

…«Джентльменс мэгэзин» за 1772 год. – О «Джентльменс мэгэзин»; публикация, о которой идет речь далее, – вымысел автора.

Семейная «скамья» – так называемая скамья-бокс (англ. box pew), выгороженное пространство внутри храма, арендуемое за определенную плату и служащее символом высокого статуса и богатства; иногда «скамья» знатного семейства больше напоминала театральную ложу; иногда это был де-факто придел с портретами и надгробиями предков и даже с отдельным наружным входом. (*)

Храм Сивиллы в Тиволи – храм I в. до н. э. на холме древнего акрополя города Тиволи в итальянской области Лацио; от памятника, являющегося частью паркового ансамбля виллы Грегориана, уцелели лишь прямоугольный остов и две ионические колонны. Не исключено, что в действительности Джеймс имеет в виду расположенный рядом и куда более живописный круглый храм Весты, который сохранился много лучше и который в различных источниках нередко ошибочно называется храмом Сивиллы.

Епископ Килморский. – В 1754 г., к которому приурочена эта часть рассказа, пост епископа Килморского (в приходе Килмор графства Каван в Центральной Ирландии) занимал Джозеф Стори (ум. 1757).

Норидж – старинный город в Восточной Англии, столица графства Норфолк.

Клэр-холл – один из колледжей Кембриджского университета, основан в 1326 г., с 1856 г. носит название Клэр-колледж.

Полиэн (II в.) – древнегреческий писатель из римской провинции Македония, автор труда «Стратагемы», где описано около 900 приемов военной хитрости.

«Завтра поищешь меня, и меня нет». – Иов. 7: 21.

Номер 13

Рассказ «Номер 13» («Number 13»), написанный в 1899–1900 гг., был впервые опубликован в сборнике «Рассказы антиквария о привидениях». На русском языке впервые появился в переводе Н. Куняевой в изд.: Джеймс М. Р. В назидание любопытствующим: Рассказы. С. 314–321; позднее появилось несколько других переводов. Перевод, представленный в настоящем сборнике, был впервые опубликован в изд.: Экзорцист: Лучшие мистические рассказы. М.: Изд-во «Э», 2017. С. 170–195. Печатается по изд.: Джеймс М. Р. Рассказы о привидениях. С. 59–81.

Ютландия – полуостров (а после постройки в 1784 г. Айдерканала – фактически остров) в Северной Европе, разделяющий Балтийское и Северное моря; северная часть (2/3 территории) принадлежит Дании, южная – Германии (земля Шлезвиг – Гольштейн).

Виборг – старинный датский город в центральной части Ютландии, который Джеймс посетил в 1900 г., во время своей второй поездки в Данию; в 1726 г. пережил разрушительный пожар, упоминаемый в рассказе чуть ниже.

…Хальд – едва ли не главная природная достопримечательность Дании… – Подразумевается озеро со старинным замком на берегу в нескольких километрах к юго-западу от Виборга. См. также примеч. к с. 65.

…Финдеруп, где марск Стиг лишил жизни короля Эрика Клиппинга… – Эрик V Клиппинг (1249–1286), король Дании в 1259–1286 гг., был убит во время сна в деревне Финдеруп близ Виборга, как предполагается, представителями феодальной знати, недовольной попранием их прав и привилегий. Главой заговорщиков и непосредственным исполнителем убийства считается марск (маршал) Стиг Андерсен Хвиде (традиционно именуемый в Дании Марстигом), который спустя год был обвинен в измене и убийстве короля и вынужденно покинул страну, найдя убежище в Норвегии, где и умер в 1293 г. История Марстига стала сюжетной основой нескольких народных баллад.

Святая Цецилия (ум. ок. 230) – христианка, мученица Римско-католической церкви, по преданию принявшая смерть во имя веры вместе со своим мужем и его братом. Считается покровительницей духовной музыки; день ее памяти отмечается 22 ноября.

«Золотой лев». – Гостиница, где разворачивается действие рассказа, – вымысел Джеймса (в отличие от «Феникса» и «Прейслера», в котором писатель останавливался в августе 1900 г.).

Фахверковый (нем. Fachwerk, от Fach – секция, панель и Werk – сооружение) – то есть выстроенный на каркасе из выступающих наружу горизонтальных и вертикальных деревянных балок, стоек и раскосов с заполнением промежутков кирпичом, глиной (саманом), соломой, известью и другими материалами. Подобная конструкция жилых строений была широко распространена в Центральной и Северной Европе начиная с позднего Средневековья в местах, где произрастали леса и имелось достаточно глины, но не хватало строительного камня или он был слишком дорог.

…к последним дням католицизма в Дании. – Дания приняла лютеранскую веру в 1536 г. Виборг являлся одним из центров датской Реформации.

«1 Bog Mose, Cap. 22» («1 Книга Моисеева, гл. 22») – то есть Быт. 22.

Сагфёрер – адвокат, юрист (дат.).

Йорген Фрис (1493–1547) – последний прелат Римско-католической церкви в Дании, епископ Виборга в 1521–1536 гг. С победой в 1536 г. лютеранской Реформации оказался низложен и заключен в принадлежавший ему замок Хальд, где около двух лет пребывал в заточении, после чего был освобожден и остаток жизни провел как светское лицо, получая доход с выделенных ему земель.

Трольман (дат. troldmand) – колдун.

Вавилонская церковь – то есть Римско-католическая церковь с точки зрения протестантов, которые, исходя из собственной трактовки Апокалипсиса, называли папский Рим вавилонской блудницей (см. также след. примеч.).

…святой апостол и евангелист Иоанн в своем боговдохновенном Откровении вывел Римско-католическую церковь в образе и символе вавилонской блудницы… – Ср.: «…и я увидел жену, сидящую на звере багряном, преисполненном именами богохульными, с семью головами и десятью рогами. И жена облечена была в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом, и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блудодейства ее; и на челе ее написано имя: тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным» (Откр. 17: 3–5).

Беккелун – топоним не идентифицирован.

Орхус – крупный город на востоке Ютландии, в 40 км к юго-западу от Виборга.

Силькеборг – город в Центральной Ютландии, в 32 км к югу от Виборга.

…мысли Андерсона, подобно мыслям Эмилии из «Удольфских тайн», сами собой «сложились в следующие строки»… – «Удольфские тайны» (1794) – знаменитый готический роман английской писательницы Анны Радклиф (1764–1823), необычайно популярной на рубеже XVIII–XIX вв. и оказавшей значительное влияние на литературу «тайны и ужаса»; Эмилия Сент-Обер – главная героиня этого романа. Фраза Джеймса отсылает к начальной сцене гл. 7 первого тома «Удольфских тайн»; ср.: «Пораженная поэзией окружающего, Эмилия отдалась задумчивой прелести настроения, и, пока она стояла у окна, поджидая Сент-Обера, мысли ее сложились в строфы» (Радклиф А. Удольфские тайны / Перев. Л. Гей. М.: Терра, 1996. С. 70). В более широком смысле Джеймс обыгрывает – с известной долей иронии – свойственный Радклиф обычай включать в прозаический текст стихотворные фрагменты, соответствующие ситуации и настроению героини, которой нередко передоверяется и авторство этих стихов.

…«omnis spiritus laudet Dominum» («Все дышащее да хвалит Господа»)… – Пс. 150: 6.

…даже не немец, а если бы и немец – нас пятеро против одного! – Намек на события австро-датско-прусской войны 1864 г., в результате которой Дания потерпела сокрушительное поражение и потеряла Южную Ютландию (герцогства Лауэнбург, Шлезвиг и Гольштейн).

…палеограф-любитель… – Палеография – историко-филологическая дисциплина, изучающая памятники древней письменности.

Ганс Зебальд Бехам (1500–1550) – немецкий художник и гравер, последователь Альбрехта Дюрера.

…фолиант с неким астрологическим сочинением… знатоки, возможно, догадаются, о какой книге идет речь. – По-видимому, вымысел Джеймса.

…прогуливаясь по лесу в окрестностях Упсалы после визита в тамошнюю библиотеку, где наткнулись на старинный договор, по которому некто Даниэль Сальтениус (впоследствии профессор древнееврейского в Кёнигсберге) продал душу Сатане… – От Даниэля Сальтениуса, кёнигсбергского профессора богословия (не гебраистики, как заявлено в рассказе), действительно сохранились два договора с дьяволом, подписанные кровью и датируемые 1718 г.; Джеймс видел их в Упсале в августе 1901 г., о чем он упоминает в письме родителям. Соответственно, не исключено, что заключительные абзацы рассказа написаны несколько позже основного текста, в 1901 г.

Граф Магнус

Рассказ «Граф Магнус» («Count Magnus»), написанный предположительно в 1901–1902 гг., был впервые напечатан в сборнике «Рассказы антиквария о привидениях». На русском языке впервые опубликован в анонимном переводе в изд.: Граф Магнус: Рассказы ужасов. М.: Корона-принт, 1993. С. 113–129. Перевод В. Харитонова, впервые опубликованный в изд.: Шедевры английского готического рассказа: В 2 т. М.: Слово / Slovo, 1994. Т. 1: Голос в ночи (1870–1913). С. 465–484, в настоящем сборнике печатается в несколько уточненной редакции по изд.: Джеймс М. Р. Рассказы о привидениях. С. 82–98. В нижеследующих примечаниях использованы материалы статьи: Pardoe R. Who Was Count Magnus? Notes towards an Identification // Pardoe R. The Black Pilgrimage & Other Explorations: Essays on Supernatural Fiction. Birmingham: Shadow Publishing, 2018. P. 25–32.

Хорас Марриэт (1818–1887) – английский путешественник, перу которого принадлежат упомянутый Джеймсом «Дневник пребывания в Ютландии, на Датских островах и в Копенгагене» (1860) и «Один год в Швеции, включая посещение острова Готланд» (1862).

Рексолл. – Фамилия главного героя рассказа, возможно, заимствована у баронета сэра Натаниэля Уильяма Рексолла (1751–1831), путешественника и мемуариста, бывшего некогда доверенным лицом датских дворян – сторонников лишившейся в 1772 г. престола королевы Дании и Норвегии Каролины Матильды (1751–1775).

…пожар на мебельном складе «Пантекникон» в начале семидесятых годов… – Располагавшийся на Моткомб-стрит возле фешенебельной площади Бельгрейв-сквер в центре Лондона склад «Пантекникон» площадью более 8000 м^2, на котором хранились и продавались экипажи, мебель, посуда, картины, разнообразная утварь и проч., был почти полностью уничтожен огнем 14 февраля 1874 г.

Брейзноуз – колледж Оксфордского университета, основан в 1509 г.

Вестергётланд – провинция на юго-западе Швеции.

Упомянутое поместье… мы здесь назовем Råbäck (по-английски это звучит примерно как «Робек»)… – Джеймс использует название реально существующего поместья в Вестергётланде, о посещении которого (во время своей поездки в Швецию) он упоминает в письме родителям от 10 августа 1901 г. Последующие слова автора («в действительности у него другое название»), на первый взгляд, подразумевают, что Робек – название вымышленное; однако английские комментаторы рассказа расценивают эту ремарку как намек на то, что название, хотя и не является авторским вымыслом, дается Джеймсом «для отвода глаз» и что на самом деле под именем Робека скрывается иное, не менее реальное поместье, имеющее непосредственное отношение к персонажам «Графа Магнуса» (см. ниже).

«Suecia antiquа et moderna» Даленберга – коллекция гравюр с изображением архитектурных достопримечательностей Швеции, собиравшаяся начиная с 1660-х гг. под руководством и при активном участии шведского военачальника и художника Эрика Йонссона, графа Дальберга (1625–1703). Этот масштабный замысел был завершен уже после его смерти, в 1715 г.; полный вариант собрания, насчитывающий 354 изображения, опубликован в трех томах в 1667–1716 гг.

Поместье было построено вскоре после 1600 года… Воздвиг его отпрыск знатного рода Делагарди, чьи потомки и поныне владеют им. – Эти указания позволяют предположить, что за названием «Робек» в действительности скрывается замок – или, точнее, дворец – Ульриксдаль (изначально Якобсдаль) в 6 км к северу от Стокгольма, возведенный в 1638–1645 гг. графом Якобом Понтуссоном Делагарди (1583–1652) – шведским полководцем, который в 1609–1610 гг., в период противостояния Василия Шуйского польской интервенции и силам Лжедмитрия II, командовал шведским военным корпусом в России, а позднее служил наместником Швеции в Ревеле (с 1619 г.), был генерал-губернатором Лифляндии в 1622–1628 гг. и членом регентского совета при королеве Кристине в 1632–1644 гг. Гравюра с изображением этого замка действительно присутствует в собрании Дальберга. Вместе с тем Джеймс искусно комбинирует факты и вымысел: после смерти Якоба Делагарди Якобсдаль не остался во владении его семьи, как сказано в тексте рассказа, а был приобретен в 1669 г. шведской короной и в 1684 г. подарен королевой Гедвигой Элеонорой (1636–1715) ее новорожденному внуку принцу Ульрику; год спустя малолетний принц скончался, однако за дворцом закрепилось новое название – Ульриксдаль. Джеймс, по-видимому, намекает на название дворца посредством упоминания некоей «Ульрики Леоноры из Робека».

Сам дом стоял в парке, укрытый или, лучше сказать, теснимый громадными вековыми деревьями. Неподалеку, за стеной, раскинулся сад, дальше вы попадали в густую рощу, за ней сразу озерцо, какими изобилует тот край. – Это описание согласуется с месторасположением и планировкой Ульриксдаля, возведенного на берегу балтийского залива Эдсвикен и окруженного обширным парком с оранжереей, фонтанами, скульптурами и беседками, который в XVII в. считался самым великолепным в Швеции.

…мавзолей… восьмиугольное здание с круглыми оконцами под куполом, увенчанное неким подобием тыквы, из которого вырастает шпиль… Купол снаружи медный и выкрашен черной краской, а стены мавзолея, как и церкви, ослепительно-белые. – Детально точное описание наружного вида усыпальницы Магнуса Делагарди (см. след. примеч.) и его жены возле церкви на территории цистерцианского аббатства Варнем близ одноименной деревни, расположенной в 14 км к востоку от упомянутого в рассказе города Скара. Джеймс посещал развалины аббатства, церковь и мавзолей в августе 1901 г.

Магнус Делагарди. – Имя и фамилия заглавного героя рассказа заимствованы автором у графа Магнуса Габриэля Делагарди (1622–1686) – шведского военачальника и государственного деятеля, генерал-губернатора Лифляндии (1649–1651), государственного канцлера (1660–1680), известного мецената, немало способствовавшего реставрации дворцов, монастырей, церквей (в том числе церкви в аббатстве Варнем, рядом с которой находится его усыпальница). Однако, по наблюдениям английских исследователей и комментаторов Джеймса, в образе зловещего графа Магнуса различимы черты не только – и даже не столько – Магнуса Делагарди, но и его отца (вышеупомянутого Якоба Делагарди, основателя замка Ульриксдаль), а также деда – Понтуса Делагарди (урожд. Понс Скоперье; 1520–1585), француза-наемника, с 1568 г. служившего шведской короне, наместника Швеции в Лифляндии и Ингерманландии.

Черное Паломничество – то есть паломничество в Хоразин.

…переписка между Софией Альбертиной из Стокгольма и ее замужней кузиной Ульрикой Леонорой из Робека с 1705 по 1710 год. – По-видимому, вымышленные персонажи, чьи имена, однако, вызывают ассоциации с реальными историческими личностями – шведской принцессой Софией Альбертиной (1753–1829), впоследствии настоятельницей Кведлинбургского аббатства, Ульрикой Элеонорой Датской (1656–1693) – королевой-консорт Швеции в 1680–1693 гг., а также с дочерью последней, Ульрикой Элеонорой Младшей (1688–1741), – королевой Швеции в 1718–1720 гг. и королевой-консорт с 1720 г.

«Книга Феникс», «Книга тридцати слов», «Книга жабы» – не идентифицированные комментаторами и, по-видимому, вымышленные автором рассказа алхимические трактаты.

«Книга Мириам» – алхимический трактат, приписываемый библейской Мириам, сестре Моисея, со времен греко-египетского гностика и одного из родоначальников европейской алхимии Зосима из Панополиса (IV в.), который цитирует этот труд в своих сочинениях, также сохранившихся фрагментарно.

«Turba philosophorum» – анонимный латинский алхимический трактат XII в., предположительно являющийся вольным переложением арабского трактата IX или Х в., в свою очередь восходящего к греческим источникам. Впервые напечатан в 1572 г. в Базеле в составе сборника алхимических текстов «Искусство преобразования золота, называемое древними авторами химией, или Ассамблея философов» (переизд. 1593); впоследствии вошел в известный алхимический корпус «Занимательная химическая библиотека» (1702), составленный Жан-Жаком Манже. Английский перевод Артура Эдварда Уайта появился в 1896 г.

«…и поклонится князю…» – тут было подчищено одно слово, но не до конца, и мистер Рексолл был почти уверен, что он правильно читает «æris» («воздуха»). – Новозаветная аллюзия: в Послании апостола Павла ефесянам дьявол назван «князем, господствующим в воздухе» (Еф. 2: 2).

…граф вырастал в еще более яркую фигуру, добавив к своему могуществу знание алхимии и обретя с нею что-то вроде магии… – Эта характеристика связывает заглавного героя не столько с историческим Магнусом Делагарди, сколько с его отцом и дедом. Якоб Делагарди, как полагают историки, серьезно увлекался магией и алхимией; примечательно, что именно ему посвящено мистическое сочинение шведского придворного оккультиста, каббалиста и розенкрейцера, основателя современной научной рунологии Йоханнеса Буреуса (1568–1652) «Воскресшие руны», создававшееся с 1605 по 1643 г. Зловеще-мистическими ассоциациями окружено и имя Понтуса Делагарди, под предводительством которого шведское войско во время Ливонской войны взяло приступом Нарву в сентябре 1581 г., учинив в городе трехдневную резню и лишив жизни около 7000 русских солдат и мирных жителей. Согласно преданию, зафиксированному в «Старинных эстонских народных сказках» (1866) Фридриха Рейнхольда Крейцвальда (1803–1882), по ночам призрак Понтуса покидает свою могилу (см. ниже) и скитается в окрестностях Таллина, ища того, кто купит у него дубленых кож, выделанных из кожи мертвых солдат; однако покупателей на страшный товар не находится, и дух Делагарди обречен оставаться неупокоенным. Другая, финская легенда рассказана в 1889 г. М. И. Пыляевым: «Когда, несколько сот лет назад, между Швецией и Россией происходила кровавая война, русские постоянно побеждали; неожиданно к шведам прибыл новый полководец Понтий Делагарди. Это был человек необыкновенный и находился в тайной связи с духами, при участии которых и стал побеждать русских. Делагарди проходил леса, горы и болота с неимоверною быстротою. Одно имя его приводило в ужас неприятелей. Однажды после побоища Делагарди расположился на отдых, избрав место Красных Сосен. Когда вождь заснул, у него мгновенно выросло на шее огромное дерево. Сильная тяжесть заставила Делагарди проснуться. Хотя ему трудно было сдвинуть с себя чудное дерево, однако он успел сделать это при помощи злого Перкеля [древнефинское божество. – С. А.]. Это происшествие Делагарди приписал божескому гневу. Собрав свое войско, он немедленно отправился в дорогу и исчез. С тех пор его никто не видал» (Пыляев М. И. Забытое прошлое окрестностей Петербурга. СПб.: АО «Лига», 1994. С. 96).

Конфирманты – в протестантской традиции люди, достигшие церковного совершеннолетия (14–16 лет) и вступающие в церковную общину.

…о Хоразине… место это было проклято. 〈…〉 …сейчас городок лежит в руинах? – Хоразин – город в древней Галилее на берегу Галилейского озера, к северу от Капернаума; предположительно это нынешние развалины Керазе, по-видимому погибшего в результате землетрясения в 400 г. В Новом Завете к этим городам обращено грозное предупреждение Христа: «Горе тебе, Хоразин! горе тебе, Вифсаида! ибо если бы в Тире и Сидоне явлены были силы, явленные в вас, то давно бы они, сидя во вретище, покаялись; но и Тиру и Сидону отраднее будет на суде, нежели вам. И ты, Капернаум, до неба вознесшийся, до ада низвергнешься» (Лк. 10: 13–15; ср.: Мф. 11: 21–23). На основании этой обличительной тирады Хоразин в дальнейшем стал считаться местом, где родился Антихрист, – традиция, по-видимому берущая начало в «Откровении Мефодия Патарского» (12: 3–4), жившего в Месопотамии сирийского писателя Псевдо-Мефодия (сер. VII в.); см.: Книга об Антихристе: Антология. СПб.: Амфора, 2007. С. 460. Это влиятельное в Средние века эсхатологическое сочинение, а также книга немецкого теолога Иоганна Франца Вильгельма Буссе (1865–1920) «Антихрист в традиции иудаизма, Нового Завета и Старой церкви: Вклад в интерпретацию Апокалипсиса» (1895, англ. перев. 1896), в которой Хоразин также связывается с фигурой Антихриста, бесспорно, были известны Джеймсу, ссылавшемуся на них в одной из своих статей. О теме Черного Паломничества в рассказе и ее источниках подробнее см.: Pardoe R., Nicholls J. The Black Pilgrimage // Pardoe R. The Black Pilgrimage & Other Explorations: Essays on Supernatural Fiction. P. 9–24.

На третьем же, где… покоился граф Магнус, вместо распятия была вырезана его фигура в полный рост, а вокруг саркофага несколько рядов того же богатого орнамента представляли разные сцены. Один барельеф изображал сражение: пушка изрыгала клубы дыма, высились крепости, шли отряды копейщиков. – Приведенное описание в точности соответствует внешнему виду гробницы Понтуса Делагарди, в 1585 г. утонувшего во время переправы через реку Нарву и погребенного в Домском соборе Таллина. На боковой стороне саркофага, созданного в 1589–1595 гг. известным ревельским скульптором и архитектором, выходцем из Нидерландов Арентом Пассером (1560?–1637), можно видеть барельеф с видом Нарвы во время штурма – первое известное изображение этого города. На саркофаге высечены пушки в клубах дыма, три укрепленные башни и отряды копейщиков, как и описано у Джеймса. Зарубежные комментаторы рассказа предполагают, что автор мог видеть надгробие Понтуса Делагарди, считающееся шедевром ренессансной скульптуры в Эстонии, на фотоснимке.

Сконе – крайняя южная провинция Швеции.

Трольхеттан – город на юго-западе Швеции, неподалеку от Скары, в лёне Эльвеборг на реке Гёта-Эльв.

Харидж (Харвич) – портовый город в Северном Эссексе, на юго-восточном побережье Великобритании.

Белшем-Сент-Пол – деревня в Эссексе, в 8 км к западу от городка Садбери (Саффолк) и в 37 км к северо-востоку от Челмсфорда, административного центра графства Эссекс.

«Ты свистни – тебя не заставлю я ждать»

Рассказ «Ты свистни – тебя не заставлю я ждать» («Oh, Whistle, and I’ll Come to You, My Lad»), написанный предположительно в 1903 г., был впервые опубликован в сборнике «Рассказы антиквария о привидениях». На русском языке впервые опубликован в переводе И. Бессмертной в журнале «Иностранная литература» (1993. № 1. С. 106–119); позднее появилось несколько других переводов. Перевод, представленный в настоящем сборнике, впервые опубликован в изд.: Проклятый остров: Готические рассказы. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2011. С. 106–130. Печатается по изд.: Джеймс М. Р. Рассказы о привидениях. С. 99–126.

«Ты свистни – тебя не заставлю я ждать». – Название представляет собой цитату из стихотворения шотландского поэта Роберта Бёрнса (1759–1796) «Песня» (1793, опубл. 1799); русский вариант – в переводе С. Маршака.

Онтография (от греч. ontos – сущее и grapho – пишу) – буквально: описание сущего. Этот термин был введен в научный оборот американским географом Уильямом Моррисом Дэвисом (1850–1934) в работе «Развитие географии в школах» (1902), где он трактуется в смысле, близком понятию «экология», как отклик человека на внешнюю (природную) среду; однако дисциплины с таким названием, разумеется, не существует – как и упомянутого ниже Сент-Джеймс-колледжа (название, означающее «колледж Святого Джеймса» и, возможно, иронически намекающее на автора рассказа).

Бёрнстоу. – Под этим названием скрывается город Феликстоу (графство Саффолк), упоминаемый также в более позднем рассказе Джеймса «Трактат Миддот»; автор посещал его в 1893 и 1897–1898 гг.

…приория ордена тамплиеров. – Тамплиеры (храмовники) – католический духовно-рыцарский орден, основанный французскими рыцарями в Иерусалиме в 1119 г., вскоре после 1-го Крестового похода, на месте, где, по преданию, находился древний храм Соломона (отсюда название ордена). В дальнейшем орден получил широкое распространение на Ближнем Востоке и в Западной Европе. В 1307–1310 гг. орден подвергся жестоким репрессиям со стороны инквизиции, которые были инициированы французским королем Филиппом IV Красивым, стремившимся ограничить власть тамплиеров и завладеть их сокровищами, и фактически прекратил свое существование. Официально упразднен папой Климентом V в 1312 г. Приория – местное отделение ордена с резиденцией приора (главы отделения).

С. 95–96. – Твое всецелое внимание – вот что на самом деле было сказано доктором Блимбером. – Вставляя это замечание, Роджерс, очевидно, искренне заботился о точности цитирования. 〈…〉 Мистер Роджерс допустил здесь ошибку: см. «Домби и сын», глава XII. – Доктор Блимбер – персонаж романа Диккенса «Домби и сын» (1846–1848), глава школы в Брайтоне, в которой учится шестилетний Поль Домби. Смысл авторских ремарок в том, что Роджерс, стремясь к точности, на деле перевирает цитату. Ср. у Диккенса в упомянутой гл. 12 романа: «– Нерон, Тиберий, Калигула, Гелиогабал и многие другие, – продолжал доктор, – то это, мистер Фидер, если вы соблаговолите удостоить меня своим вниманием, примечательно, в высшей степени примечательно, сэр…» (Диккенс Ч. Торговый дом «Домби и сын». Торговля оптом, в розницу и на экспорт / Перев. А. Кривцовой // Диккенс Ч. Собр. соч.: В 30 т. М.: ГИХЛ, 1959. Т. 13. С. 197).

…питавший склонность к пышным ритуалам, каковую из уважения к традициям Восточной Англии старался держать под спудом. – То есть к пышным католическим церемониям – в противовес сравнительно скромным обрядовым традициям Англиканской церкви.

«И мне явилось во сне, что, едва Христианин сделал шаг-другой, как завидел вдали нечистого, который шел по полю ему навстречу». – Неточная цитата из аллегорического романа-притчи английского писателя Джона Беньяна (1628–1688) «Путь паломника из мира сего в мир грядущий» (опубл. 1678–1684), описывающая встречу главного героя – паломника Христианина (Христиана) – с ангелом бездны Аполлионом в Долине Уничижения. Ср.: «Но здесь, в Долине Уничижения, бедному Христианину пришлось туго, ибо совсем немного он прошел, как увидел, что навстречу ему через поле идет мерзостный враг по имени Аполлион» (Беньян Дж. Путь паломника / Перев. Т. Поповой. М.: Грантъ, 2001. С. 80).

С. 100–101. …находится в положении Валтасара, не способного постичь смысл надписи на стене. – Отсылка к ветхозаветному рассказу (см.: Дан. 5: 1–28) о пире во дворце вавилонского царя Валтасара (VI в. до н. э.), во время которого на стене пиршественного чертога появилась грозная огненная надпись, гласившая: «Мене, текел, фарес» (халд. «Исчислено, взвешено и разделено») – и предрекавшая скорую гибель правителя и раздел его царства завоевателями-персами.

…«как бас органа в монастырской башне», если воспользоваться поэтическим уподоблением. – Источник цитаты не установлен.

…заколебался, не зная, достаточно ли сведений о них содержится в священной книге… – Сомнения Паркинса обоснованны: о саддукеях действительно говорится не в Ветхом, а в Новом Завете.

Клик – разновидность клюшки для гольфа.

Праздник апостола Фомы – в западной церковной традиции отмечается 21 декабря.

Стихарь – длинное одеяние с широкими рукавами, обшитое лентами и украшенное крестами, церковное облачение дьяконов и дьячков, нижнее облачение священников и архиереев.

Клад аббата Томаса

Рассказ «Клад аббата Томаса» («The Treasure of Abbot Thomas») написан летом 1904 г. по просьбе Э. Арнольда, высказавшего пожелание увеличить объем сборника «Рассказы антиквария о привидениях». На русском языке впервые опубликован в переводе Н. Куликовой, озаглавленном «Сокровище аббата Фомы», в изд.: Одержимость: Сб. рассказов ужасов. С. 190–210; позднее появилось несколько других переводов. Новый перевод, представленный в настоящем сборнике, выполнен по изд.: CGS. P. 94–110.

«Sertum Steinfeldense Norbertinum» (лат. «Собрание [сведений касательно] норбертинского аббатства в Штайнфельде»). – Это сочинение, равно как и его автор Христиан Альберт Эрхард, упомянутый чуть далее, – вымысел Джеймса.

…премонстрантского аббатства… – Премонстранты (нортбертинцы) – католический монашеский орден регулярных (уставных) каноников, основанный в 1120 г. святым Норбертом Ксантенским (1080–1134) в аббатстве Премонтре, неподалеку от пикардийского города Лан. В эпоху Реформации деятельность ордена была запрещена в ряде стран, включая Восточную Германию, а к началу XIX в. орден фактически прекратил существование, и его возрождение началось лишь во второй половине столетия.

Айфель – протяженное нагорье, расположенное на западе современной Германии (юго-запад земли Северный Рейн – Вестфалия и северо-запад Рейнланд – Пфальца между Ахеном на севере и Триром на юге) и граничащее на западе с Арденнскими горами Восточной Бельгии и северной части Люксембурга. Штайнфельд – селение в современной общине Калль района Ойскирхен Северного Рейна – Вестфалии. В 920 г. в нем была основана бенедиктинская обитель; ок. 1130 г. она перешла к ордену премонстрантов и в 1184 г. получила статус аббатства, которое было упразднено в 1802 г. в ходе секуляризации церковного имущества в немецких землях, начатой наполеоновским министром иностранных дел Шарлем Морисом де Талейраном в ходе Войны второй коалиции (1798–1802). Витражные стекла из построенного в 1499–1557 гг. клуатра, а не из самой Штайнфельдской церкви (возведенной много раньше, в 1142–1150 гг.) перекочевали в Великобританию и оказались в домашней часовне лорда Браунлоу – родственника одного из итонских друзей Джеймса, – в его имении Эшридж-парк, графство Хартфордшир; летом 1904 г. Джеймс предпринял поездку в поместье и тщательно изучил витраж, о чем в 1906 г. опубликовал статью «Заметки о витраже в часовне Эшриджа»; в самом Штайнфельде писатель никогда не бывал. Подробнее о реальном архитектурном фоне рассказа см.: Grant H. The Treasure of Steinfeld Abbey: A Visit to the Scene of «The Treasure of Abbot Thomas» // The Ghosts & Scholars: M. R. James Newsletter. 2004. Iss. 5 (February). P. 4–8; Connell N. A Haunting Vision: M. R. James and the Ashridge Stained Glass // Warnings to the Curious: A Sheaf of Criticism on M. R. James / Eds. S. T. Joshi and R. Pardoe. N. Y.: Hippocampus Press, 2007. P. 253–257.

Патриарх Иов, евангелист Иоанн и пророк Захария – авторы библейских книг, названных их именами и цитируемых чуть ниже.

Вскоре после революции… – Имеется в виду Великая французская революция, следствием которой стали Французские революционные войны (1792–1802) и Наполеоновские войны (1805–1815).

Вульгата (лат. Vulgate или Biblia Vulgata – Общепринятая Библия) – латинский перевод Священного Писания, осуществленный в конце IV – начале V в. святым Иеронимом Стридонским (342–419/420); с XVI в. Вульгата является официальной латинской Библией Римско-католической церкви.

«Auro est locus in quo… conflatur» («У золота есть место, где его… плавят»). – Ср.: «Так! У серебра есть источная жила, и у золота место, где его плавят» (Иов. 28: 1).

«Habent in vestimentis suis scripturam quam nemo novit» (вместо «in vestimento scriptum», часть слов взята из другого стиха)… – Контаминация и парафраз следующих фрагментов из Вульгаты: «…habens nomen scriptum, quod nemo novit nisi ipse»; «Et habet in vestimento et in femore suo scriptum: Rex regum et Dominus dominantium» («Он имел имя написанное, которого никто не знал, кроме Его Самого»; «На одежде и на бедре Его написано имя: „Царь царей и Господь господствующих“». – Откр. 19: 12, 16).

«Super lapidem unum septem oculi sunt» («На этом одном камне семь очей»). – Зах. 3: 9.

Клеристорий – стена с окнами, возвышающаяся над кровлей остальных частей здания и служащая для освещения и/или вентиляции.

Томас фон Эшенхаузен – вымышленное лицо, у которого, однако, имеется вероятный исторический прототип – упоминаемый далее в тексте рассказа немецкий историк, теолог, монах-бенедиктинец Иоганн Тритемий (1462–1516).

Беркшир – графство на юге Англии.

Парсбери – вымышленный топоним.

Кобблинс – как следует из дальнейшего повествования, Кобленц, город на западе Германии (в описываемое время – главный город Рейнской провинции Королевства Пруссия), в современной федеральной земле Рейнланд – Пфальц.

…к XVII веку, когда аббатство, как и многие другие на континенте, было перестроено его насельниками по тогдашней роскошной моде. – То есть в стиле барокко; в XVII в. фасад Штайнфельдской церкви, выстроенной в романском стиле, был украшен двумя барочными башенками.

«Steganographia» (1499, опубл. 1606) – труд Иоганна Тритемия, в котором, как и в другом его криптографическом сочинении, «Полиграфия» (1508, опубл. 1518), описан шифр, построенный по принципу периодически сдвигаемого ключа, использованному в рассказе Джеймса.

«Cryptographia» – то есть «Cryptomenytices et Cryptographiae libri IX» (лат. «Тайные послания и криптография в девяти книгах», 1624), справочник по искусству тайнописи, развивающий идеи Тритемия, составленный Августом Младшим, герцогом Брауншвейг-Вольфенбюттельским (1579–1666), и изданный под псевдонимом Густав Селенус (Джеймс передает его мнимую фамилию неверно).

«De Augmеntis Scientiarium» – то есть «De Dignitate et Augmеntis Scientiarium» («О достоинстве и приумножении наук», 1605–1622, опубл. 1623), латиноязычный трактат английского философа, родоначальника английского материализма и экспериментальной науки Нового времени Фрэнсиса Бэкона (1561–1626).

Gare à qui la touche… не вполне подходит с точки зрения грамматики… – Цитируется часть старинной коронационной речи ломбардских королей: «Dieu me la donne, gare à qui la touché» (фр. «Бог дает ее [корону Ломбардии. – С. А.] мне, остерегайтесь к ней прикасаться»). В шифре аббата Томаса местоимение «ее» действительно выглядит неуместно.

«Имея очи, не увидят». – Ср.: «…есть у них глаза, но не видят…» (Пс. 113: 13); «…потому говорю им притчами, что они видя не видят, 〈…〉 и сбывается над ними пророчество Исаии, которое говорит: 〈…〉 глазами смотреть будете – и не увидите…» (Мф. 13: 13–14).

Дормиторий – общее спальное помещение монахов в католическом монастыре.

Трансепт – поперечный неф, пересекающий под прямым углом основной (продольный) неф крестообразного по планировке храма.

…изображениями Елиезера и Ревекки… – Ветхозаветная аллюзия: Елиезер, распорядитель в доме патриарха Авраама, посланный им в Месопотамию с наказом найти жену для Авраамова сына Исаака, находит ее в лице Ревекки, внучки брата Авраама Нахора, которую он встречает у колодца близ города Нахора (см.: Быт. 24: 2–27).

…Иакова, отваливающего камень от колодца для Рахили… – Еще одна отсылка к Ветхому Завету: Иаков – сын Исаака и Ревекки – помог напоить овец Рахили, своей двоюродной сестре (и будущей жене), отвалив камень от устья колодца близ месопотамского города Харрана (см.: Исх. 29: 1–10).

НОВЫЕ РАССКАЗЫ АНТИКВАРИЯ О ПРИВИДЕНИЯХ

Предисловие

Авторское предисловие («Preface») к сборнику переводится на русский язык впервые. Перевод выполнен по первоизданию: James M. R. More Ghost-Stories of an Antiquary. L.: Edward Arnold, 1911. P. 1–2.

…тщательно продуманные положения «психической» теории. – Имеется в виду деятельность теоретиков Общества психических исследований – таких как Эдмунд Герни (1847–1888), Фредерик Уильям Генри Майерс (1843–1901), Фрэнк Подмор (1856–1910) и др., – предлагавших всевозможные «научные» объяснения феномена духовидчества.

…у меня есть свои представления о том, как нужно слагать историю о призраках, дабы она производила нужный эффект. – Излагаемые ниже идеи о поэтике жанра «ghost story» Джеймс позднее развил более подробно в ряде статей и предисловий, публикуемых в настоящем издании в разделе «Приложения».

…в честь Певческой школы Кингз-колледжа. – В качестве декана Кингз-колледжа Джеймс непосредственно отвечал за деятельность упомянутой школы; будучи ректором колледжа, он подарил ученикам экземпляр своего дебютного сборника и в 1906 г. принял участие в школьных соревнованиях по крикету.

«Контемпорари ревью» – британский религиозно-философский, социально-политический и литературный журнал, издававшийся с 1866 по 2013 г.; с момента своего основания выходил ежеквартально, с конца 1871 г. – раз в полгода.

Школьная история

Рассказ «Школьная история» («A School Story»), написанный не позднее декабря 1906 г., был впервые опубликован в сборнике «Новые рассказы антиквария о привидениях». На русском языке впервые напечатан в переводе Н. Куняевой, озаглавленном «Из школьной жизни», в изд.: Джеймс М. Р. В назидание любопытствующим: Рассказы. С. 135–141; впоследствии было издано несколько других переводов. Новый перевод, представленный в настоящем сборнике, выполнен по изд.: CGS. Р. 111–117.

«Стрэнд мэгэзин» и «Пирсонс мэгэзин» – британские литературные ежемесячники, выходившие в 1891–1950 и 1896–1939 гг. соответственно и специализировавшиеся на жанровой беллетристике.

…тот злополучный дом на Беркли-сквер? – Беркли-сквер – площадь в Вест-Энде (западной части Лондона), в районе Мэйфер, входящем в боро (административный округ) Вестминстер. Старинный четырехэтажный особняк, расположенный по адресу: Беркли-сквер, 50, и являвшийся некогда резиденцией премьер-министра Великобритании Джорджа Каннинга (1770–1827), на исходе Викторианской эпохи прослыл «самым страшным домом с привидениями в Лондоне». Всевозможные криминально-мистические истории о якобы обитавших на чердаке особняка призраках самоубийц и жертв домашнего насилия стали частью городского фольклора конца XIX в.

Школа, о которой я говорю, находилась неподалеку от Лондона. 〈…〉 Я поступил туда в сентябре, году, наверное, в семидесятом или чуть позже… – Как указывает в предисловии к сборнику сам автор, прототипом основного места действия рассказа стала частная подготовительная школа Темпл-Гров в юго-западном предместье Лондона Ист-Шин, в которую Джеймс поступил в сентябре 1873 г. Здание школы с 1810 по 1907 г. располагалось в старинном особняке возле Ричмонд-парка, принадлежавшем некогда английскому дипломату, политику и публицисту сэру Уильяму Темплу (1628–1699). Годы учебы в Темпл-Гров Джеймс позднее описал в гл. 2 своей книги «Итон и Кингз: Воспоминания, по большей части тривиальные, 1875–1925» (1926).

…во время общих прогулок рассказывал нам увлекательные истории… – В вышеназванной мемуарной книге Джеймс вспоминает об учителе из Темпл-Гров по фамилии Прайор – любителе сочинять «невероятные небылицы о себе» и рассказывать их ученикам во время совместных прогулок (см.: James M. R. Eton and King’s: Recollections, Mostly Trivial, 1875–1925. L.: Williams & Norgate, 1926. P. 12).

…византийская золотая монета; на одной ее стороне красовался портрет какого-то смешного императора… – Возможно, отголосок авторского воспоминания о серебряной монете, подаренной юному Джеймсу его дядей и потерянной им в школьные годы на ричмондской дороге; на монете был изображен царь Вонон II (ум. 51), в 11–51 гг. правивший Малой Мидией, а затем короткое время – Парфянским царством (см.: Ibid. P. 6).

Флорин – здесь: английская серебряная монета достоинством два шиллинга, чеканившаяся с 1848 г. и вышедшая из обращения с переходом Великобритании в 1971 г. на десятичную систему.

Симпатические чернила – известный с античных времен тип чернил, запись которыми изначально невидима и становится доступной зрению лишь при определенных условиях: под действием нагрева, химического проявителя и т. д.

Дортуар – общая спальня (здесь: в школе-пансионе).

Розарий

Рассказ «Розарий» («The Rose Garden») был впервые опубликован в сборнике «Новые рассказы антиквария о привидениях». На русском языке впервые увидел свет в переводе Г. Дуткиной в изд.: Джеймс М. Р. В назидание любопытствующим: Рассказы. С. 141–152; впоследствии появилось несколько других переводов. Новый перевод, представленный в настоящем сборнике, сделан по изд.: CGS. P. 118–128.

Уэстфилд-холл – как и населенный пункт Уэстфилд, вымысел автора, но из текста рассказа очевидно, что поместье Анструтеров находится в нескольких километрах от уэссекских городков Молдон и Челмсфорд.

Молдон – древний городок в графстве Эссекс, в 14 км к востоку от Челмсфорда.

Ясени – по-видимому, вымысел автора; деревушка с похожим названием (Девять Ясеней) находится в 12 км к западу от Челмсфорда и вдвое дальше от Молдона и, таким образом, едва ли может считаться близким к предполагаемому месторасположению Уэстфилд-холла селением.

Рутинг – Рутингс (Родингс), группа из восьми деревушек в нескольких километрах к западу от Челмсфорда; в некоторых из них сохранились церкви периода нормандского завоевания. Прообразом вымышленного «приорства Рутинг» является, по-видимому, аббатство Родинг.

…одну из ноябрьских масок. – То есть картонных масок с чертами Гая Фокса (1570–1606), английского дворянина, ставшего самым известным участником провалившегося Порохового заговора католиков против короля Якова I Стюарта (1566–1625, годы правления – 1603–1625). Именно Фоксу было поручено поджечь фитиль, ведущий к наполненному порохом погребу под залом заседаний палаты лордов, 5 ноября 1605 г., во время тронной речи короля в английском парламенте. Однако заговор был раскрыт, взрыв предотвращен, Фокс арестован на месте преступления и в январе 1606 г. приговорен к четвертованию. На рубеже XVIII–XIX вв. день разоблачения Порохового заговора стал ежегодным национальным праздником, известным как Ночь костров, Ночь фейерверков или Ночь Гая Фокса: в ночь на 5 ноября в Великобритании устраиваются ритуальные карнавальные шествия, участники которых, в костюмах и масках, изображающих неудачливого заговорщика, тащат по улицам и потом торжественно сжигают его чучело. В начале XX в. картонные маски Гая Фокса и посвященные ему комиксы массово продавались детям каждую осень.

…сэр ***, лорд главный судья времен царствования Карла II… – Имеется в виду сэр Уильям Скроггс (ок. 1623–1683), лорд главный судья Англии и Уэльса в 1678–1681 гг., чье предвзятое отношение к обвиняемым сыграло роковую роль в судьбах мнимых участников так называемого папистского заговора. В ноябре 1680 г. Скроггс был подвергнут палатой общин процедуре импичмента за досрочный роспуск большого жюри, однако виновным себя не признал; тем не менее широкое общественное недовольство судьей вынудило короля Карла II отправить его в отставку. Скроггс умер в своем поместье Уилд-холл, графство Эссекс.

«Quiēta non movēre» – известное с XVIII в. (но содержательно восходящее к Античности) крылатое латинское выражение, которое означает принцип консервативной политики: не выступать против сложившегося порядка вещей и общественных отношений.

Трактат Миддот

Рассказ «Трактат Миддот» («The Tractate Middoth») был впервые опубликован в сборнике «Новые рассказы антиквария о привидениях». На русском языке впервые появился в переводе Г. Дуткиной в изд.: Джеймс М. Р. В назидание любопытствующим: Рассказы. С. 152–169; впоследствии было издано несколько других переводов. Перевод, представленный в настоящем сборнике, печатается по его первопубликации в изд.: Мистические истории: Святилище. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2025. С. 147–173.

…одной знаменитой библиотеки… – Сам автор в предисловии к сборнику указывает, что имеется в виду Библиотека Кембриджского университета; говоря более конкретно, речь идет о Старой Кембриджской библиотеке, с 1842 по 1934 г. располагавшейся в специально выстроенном для нее здании Кокерелл-билдинг, к западу от здания ректората (сената).

«Талмуд: трактат Миддот, с комментариями Нахманида». – Миддот (др.-евр. Размеры) – десятый трактат в разделе Кодашим (Святыни), пятом из шести разделов Мишны (главного сборника законов и религиозных предписаний ортодоксального иудаизма). В трактате дается описание Храмовой горы в Иерусалиме и внутреннего устройства Второго храма после его реконструкции при царе Ироде I Великом (74/73–4/1 до н. э., годы правления – 37/36–4/1 до н. э.), с указанием размеров отдельных частей сооружения. Нахманид – Моше бен Нахман (акроним Рамбан; 1194 – после 1270) – еврейский религиозный мыслитель, автор трудов по традиционному иудейскому праву и комментариев к Танаху и Талмуду, каббалист, поэт. Известным комментатором трактата Миддот и других разделов Мишны был, однако, не он, а его предшественник в толковании иудейского традиционного закона, еврейский философ и богослов-талмудист Маймонид, или Моше бен Маймон (акроним Рамбам; 1135/1138–1204).

Гебраистика – совокупность филологических дисциплин, занимающихся изучением древнееврейского языка и письменности.

Переговорная труба – устройство дистанционной акустической аудиосвязи внутри большого помещения, состоящее из двух соединенных трубопроводом конусов; уже в XIX в. оно вошло в широкое употребление (на кораблях, на предприятиях и в богатых частных домах) и, несмотря на изобретение телефона, использовалось вплоть до второй половины ХХ столетия.

…бакенбарды на пол-лица, которые, кажется, называют «дандрери»… – Это слово обязано своим происхождением обладателю подобных бакенбард, лорду Дандрери – колоритному персонажу трехактной пьесы английского драматурга и критика Тома Тейлора (1817–1880) «Наш американский кузен» (1858); в отличие от других сочинений автора, эта пьеса надолго осталась в культурной памяти из-за того, что 14 апреля 1865 г. на одном из ее представлений был убит 16-й президент США Авраам Линкольн.

Бретфилд-мэнор – вымысел автора; топоним, однако, созвучен названию усадьбы Бредфилд-хаус, графство Сассекс, построенной в XVII в. и разрушенной в годы Второй мировой войны.

Подброшенные руны

Рассказ «Подброшенные руны» («Casting the Runes») был впервые опубликован в сборнике «Новые рассказы антиквария о привидениях». Первый русский перевод, озаглавленный «Подброшенные руны», был напечатан в изд.: Маркиза: Англо-американская криминальная новелла. Краснодар: Бэт Букс, 1991. С. 96–119 (переводчик не указан); впоследствии появилось несколько других переводов, с иными вариантами заглавия («Заклятие рунами», «Вредоносные руны», «Руническая магия» и др.). Перевод, представленный в настоящем сборнике, впервые опубликован в изд.: Готический рассказ XIX–XX веков: Антология. С. 545–570. Печатается по изд.: Джеймс М. Р. Рассказы о привидениях. С. 127–161. В нижеследующих примечаниях учтены комментарии М. Красновой к ее переводу «Подброшенных рун», опубликованному в литературно-философском дайджест-альманахе «Контекст–9» (2003. Вып. 9).

Британский музей – главный историко-археологический музей Великобритании и один из крупнейших музеев мира, основанный в 1753 г. в Лондоне и прославившийся своим уникальным собранием книг и рукописей. В 1925 г. Джеймс вошел в Совет попечителей музея, однако задолго до этого он был постоянным посетителем располагавшейся там в его время – и неоднократно упоминаемой в рассказе – Британской библиотеки (осн. 1757), которая с 1973 г. стала самостоятельным учреждением.

…его занятия были скрыты от посторонних глаз… он придумал себе новую религию и практиковал отвратительные обряды, о которых, впрочем, никто ничего не знал достоверно; он чрезвычайно легко обижался и никогда не прощал обид… он ни разу в жизни никому не сделал добра, от него исходил один только вред. – Высказывались и высказываются предположения, что прототипом Карсвелла явился скандально знаменитый Алистер (наст. имя Эдвард Александр) Кроули (1875–1947) – английский оккультист, член мистического ордена Золотой Зари, автор ряда эзотерических и поэтических сочинений, путешественник, идеолог и практик сатанизма, прослывший «самым ужасным человеком ХХ века» и ставший прообразом черного мага во многих книгах (например, в «Маге» (1908) Уильяма Сомерсета Моэма) и фильмах, а впоследствии ставший культовой фигурой западной контркультуры 1960–1980-х гг. Однако в то время, когда выходит в свет новелла Джеймса, одиозная слава Кроули еще не получила столь широкого распространения, как десятилетие спустя, и каких-либо упоминаний его имени в сочинениях и письмах писателя не обнаружено (хотя не исключено, что Джеймс знал о нем уже во второй половине 1890-х гг. от своих друзей по Тринити-колледжу Кембриджского университета, где Кроули учился в 1895–1898 гг.). В любом случае, на наш взгляд, нет оснований предполагать (как это делает М. Краснова), что основанное Кроули в 1920 г. в деревне Чефалу на Сицилии Телемское аббатство – реплика Лаффордского аббатства из «Подброшенных рун» и свидетельство того, что Кроули признал себя прототипом зловещего героя джеймсовской новеллы. Подробно о жизни и личности Кроули см.: Бут М. Жизнь мага: Биография Алистера Кроули / Перев. Н. Макаровой. Екатеринбург: Ультра. Культура, 2004.

…показ картинок посредством волшебного фонаря. – Волшебный фонарь (лат. laterna magica) – прототип современного диапроектора и предшественник кинопроекционного аппарата, изобретенный в XVII в., по одним данным, голландским математиком, физиком и астрономом Христианом Гюйгенсом (1629–1695), по другим, менее достоверным, – работавшим в Риме немецким ученым-иезуитом Атаназиусом Кирхером (1601/1602–1680). Несколько таких устройств обеспечивали простейшую анимацию рисунков (а позднее – фотографий), нанесенных на стекло и проецируемых на стену, экран или клубы дыма, посредством постепенного перехода одного изображения в другое наподобие кинематографического эффекта «наплыва» (отсюда их устойчивое именование «туманные картины» – «dissolving views»). Традиционный репертуар подобных представлений, которые обрели популярность в Европе начиная с XVII в. и получили особое распространение в XIX в. в Великобритании, составляли религиозные и сказочные персонажи и сюжеты: призраки, чудовища, образы преисподней и т. п.

Сент-Джонс-колледж – один из колледжей Кембриджского университета, основан в 1511 г.

Человек… не склонный к эксцентрике, возвращается поздним вечером домой по проселочной дороге… и вдруг ни с того ни с сего бросается бежать как безумный… – Эта сцена, несомненно, навеяна автору аналогичным эпизодом, составляющим гл. 1 рассказа Дж. Ш. Ле Фаню «Давний знакомый» – произведения, которое Джеймс ставил выше всех прочих образцов малой прозы ирландского писателя. Впрочем, и в том и в другом случае очевидна реминисценция строк Кольриджа, впрямую цитируемых далее в рассказе Джеймса.

С. 186.…блестящего и убедительного диалога между мистером Лэмплоу и знаменитым Кингз-колледжем по поводу антипиретической соли… – Генри Лэмплоу (1813–1894) – английский химик и фармацевт, изобретатель модного «универсального» лекарственного средства, упомянутого в рассказе.

Ч. о. а. – член общества антикваров.

…после трехмесячной отсрочки. – В рукописи рассказа фигурировал шестимесячный срок.

…вошел в Отдел редких рукописей Британского музея и заполнил требования на Харли 3586 и некоторые другие тома. – Речь идет о рукописях из собрания английского государственного деятеля и библиофила Роберта Харли, 1-го графа Оксфорда (1661–1724), и его сына Эдварда Харли, 2-го графа Оксфорда (1689–1741), которое содержит более 7000 томов и 14 000 документов; в 1753 г. оно было приобретено английским правительством и вместе с двумя другими частными коллекциями (Р. Б. Коттона и Г. Слоуна) составило основу фондов Британской библиотеки. Под номером 3586 в собрании Харли значатся два монастырских реестра XIV в., написанные по-латыни, и два письма 1676 г. (от Томаса Блаунта и Томаса Гоуда), уже на английском языке. По-видимому, выбор этого инвентарного номера призван служить средством авторской характеристики Даннинга, однако какой именно смысл вкладывает в данное указание Джеймс, неясно.

…доктора Уотсона, своего врача… – Вероятный намек на доктора Джона Уотсона – друга, помощника и биографа Шерлока Холмса в детективах Артура Конан Дойла (1859–1930).

…запустил руку в хорошо знакомый укромный уголок под подушкой, но… наткнулся на то, что, как он уверяет, было зубастым ртом, поросшим волосами… – Этот гротескный образ, несомненно, реализует мотив «зубастой вагины» (лат. vagina dentata), широко распространенный в мифологии и фольклоре различных народов мира и интерпретированный в середине 1920-х гг. психоаналитиками Отто Ранком и Шандором Ференци как смещенное отражение мужского страха кастрации (см.: Психоаналитические термины и понятия: Словарь / Под ред. Б. Э. Мура и Б. Д. Файна. М.: Независимая фирма «Класс», 2000. С. 264).

…эти буквы более всего напомнили мне руническое письмо. – Руны – вырезавшиеся на дереве или камне вертикально ориентированные буквы алфавита, применявшегося скандинавскими и древнегерманскими народами, в основном для культовых и памятных надписей, во II–XIII вв.

…поток теплого воздуха внезапно прошел между нами, подхватил бумажную полоску с надписью и направил ее прямиком в огонь; легкая и тонкая, она ярко вспыхнула и пепельным лепестком улетела в дымоход. – Согласно правдоподобному предположению М. Красновой, этот эпизод восходит к аналогичной сцене романа знаменитого английского писателя-фантаста Герберта Джорджа Уэллса (1886–1946) «Человек-невидимка» (1897; гл. 4). Ср. рассказ айпингского врача мистера Касса о встрече с Гриффином: «Он получил от кого-то рецепт – чрезвычайно ценный рецепт; для какой цели – этого он не может сказать. „Медицинский?“ – „Черт побери! А вам какое дело?“ Я извинился. Он снисходительно фыркнул, откашлялся и продолжал. Рецепт он прочел. Пять ингредиентов. Положил на стол, отвернулся. Вдруг шорох: бумажку подхватило сквозняком. Каминная труба была открыта. Пламя вспыхнуло, и не успел он оглянуться, как рецепт сгорел и пепел вылетел в трубу. Бросился к камину – поздно» (Уэллс Г. Человек-невидимка / Перев. Д. Вейса. СПб.: Азбука-классика, 2004. С. 31–32).

«Золотая легенда» – сводное собрание христианских легенд и преданий на латинском языке, составленное итальянским монахом-доминиканцем, архиепископом Генуи с 1292 г. Яковом Ворагинским (1230–1298) около 1260 г. Исследователями выявлено более 130 использованных автором книги источников, среди которых канонические и апокрифические Евангелия, жития святых, сочинения Отцов Церкви. Одна из наиболее читаемых книг средневековой Европы, в XIV–XVI вв. уступавшая в популярности только Библии, «Золотая легенда» активно распространялась в рукописях и к началу XVI в. выдержала более ста изданий на разных языках. В Англии впервые издана в 1493 г. знаменитым печатником Уильямом Кэкстоном.

«Золотая ветвь» – широко известная книга шотландского религиоведа и этнолога сэра Джеймса Джорджа Фрэзера (1854–1941), в которой собран и систематизирован огромный фактологический материал по первобытной магии, мифологии, тотемизму, анимизму, табу, религиозным верованиям, фольклору и обычаям разных народов мира. Впервые это исследование было опубликовано в двух томах в 1890 г., а в 1906–1915 гг. вышло в свет третье, 12-томное издание. Книга Фрэзера оказала немалое влияние на А. Кроули, написавшего под ее влиянием серию рассказов «Золотые ветки» (частично опубликованы в 1917–1918 гг., полностью – в 1988 г.), что косвенно подтверждает его ассоциацию с героем новеллы Джеймса. Сам Джеймс, насколько можно судить по его сочинениям, относился к труду Фрэзера – и к сравнительной мифологии в целом – весьма скептически.

…вручена «черная метка»… – Аллюзия на известные эпизоды романа шотландского писателя Роберта Льюиса Стивенсона (1850–1894) «Остров сокровищ» (1881, опубл. 1881–1882; гл. 3, 29).

…лист с гравюрой Бьюика… – Томас Бьюик (1753–1828) – английский рисовальщик и гравер, мастер ксилографии.

…не смотрит более назад ~ Крадется страшный враг. – Цитируются ст. 448–451 из «Сказания о Старом Мореходе» (1797–1798, опубл. 1798) английского поэта-романтика Сэмюэля Тейлора Кольриджа (1772–1834).

Вокзал Виктория – лондонский вокзал в западной части Вестминстера (район Белгравия), с которого отправляются и на который прибывают поезда, соединяющие столицу с портами южного побережья Англии. Название вокзалу дала близлежащая улица Виктория-стрит, которая в свою очередь названа в честь королевы Виктории (1819–1901; правила с 1837 г.).

Дувр – портовый город в графстве Кент на юго-востоке Англии, возле пролива Па-де-Кале.

…билетный футляр Кука… На внешней стороне футляра виднелся карман… – Изобретение Томаса Кука (1808–1892), одного из пионеров современного туристического бизнеса.

Собака с ним, что ли? – По наблюдению М. Красновой, эта реплика отсылает к средневековым легендам о докторе Фаусте, в которых героя-чернокнижника (каковым у Джеймса предстает Карсвелл) сопровождает дьявол в собачьем обличье. Добавим, что и в трагедии Иоганна Вольфганга фон Гёте (1749–1832) «Фауст» (1772–1831, опубл. 1790–1832) Мефистофель впервые является заглавному герою в облике черного пуделя.

«Лорд-губернатор» – реально существовавшая дуврская гостиница, в которой Джеймс неоднократно останавливался во время своих поездок во Францию.

Абвиль – город на севере Франции, в департаменте Сомма, где Джеймс неоднократно бывал; знаменит упомянутой в рассказе старинной готической церковью Святого Вольфрама.

Алтарь Барчестерского собора

Рассказ «Алтарь Барчестерского собора» («The Stalls of Barchester Cathedral») был впервые опубликован в апреле 1910 г. в журнале «Контемпорари ревью» (т. 97. № 35) с подзаголовком «Материалы к рассказу о привидениях» («Materials for a Ghost Story»); позднее – уже без подзаголовка – вошел в сборник «Новые рассказы антиквария о привидениях». На русском языке впервые напечатан в переводе Т. Ждановой, озаглавленном «Хор Барчестерского собора», в изд.: Джеймс М. Р. Встречи с привидениями. М.: Терра-Книжный Клуб, 1999. С. 138–150. Новый перевод, представленный в настоящем сборнике, сделан по изд.: CGS. P. 165–178.

Барчестерский собор – как указывает сам автор в предисловии к сборнику, вымышленный гибрид Кентерберийского (Кентербери, графство Кент, XI–XIV вв.), Солсберийского (Солсбери, графство Уилтшир, XIII–XIV вв.) и Херефордского (Херефорд, графство Херефордшир, XI–XVI вв.) соборов. Название заимствовано из романного цикла «Барсетширские хроники» (1855–1867) английского прозаика Энтони Троллопа (1815–1882).

Сауэрбридж, Кэндли – вымышленные топонимы.

Пикхилл – название деревни на севере графства Йоркшир, присвоенное здесь явно вымышленному приходу.

Личфилд – старинный городок на юго-востоке западноанглийского графства Стаффордшир, северный пригород Бирмингема.

Рэнкстон-он-Эш – вымышленный топоним.

Пребендарий – духовное лицо, управляющее церковным округом и получающее с него доход (пребенду).

Регент – руководитель церковного хора.

«Аргонавтика» (80-е гг., опубл. 1472) – неоконченная поэма римского поэта Гая Валерия Флакка (ок. 45 – ок. 90), подражание одноименной эпической поэме греческого поэта Аполлония Родосского (III в. до н. э.).

Иисус Навин – персонаж Ветхого Завета, предводитель еврейского народа в период завоевания Ханаана, преемник пророка Моисея; во время битвы с ханаанянами при городе Гаваон остановил на небе Солнце и Луну, чтобы противник не смог отступить под прикрытием ночной темноты (см.: Нав. 10: 12–14).

…неисповедимы пути Господни! – Ставшее крылатой фразой библейское выражение; ср.: «О, бездна богатства и премудрости и ведения Божия! как непостижимы судьбы Его и неисследимы пути Его!» (Рим. 11: 33).

…материалы, с какими я знаком весьма неплохо. – Явно автобиографическое признание самого Джеймса – каталогизатора рукописей, хранящихся в библиотеках Кембриджского университета.

…в серии «Соборы» издательства «Белл»… – Речь идет о популярной серии информативных, качественно иллюстрированных и притом недорогих туристических путеводителей по английским и валлийским кафедральным соборам, выпускавшейся в 1890–1930-е гг. издательской фирмой «Джордж Белл и сыновья».

Сэр Джордж Гилберт Скотт (1811–1878) – английский архитектор, крупнейший представитель «готического возрождения» XIX в..

Трифорий – в средневековых романских и готических соборах Западной Европы узкая невысокая продольная галерея над боковыми нефами, открытая в центральный неф тройными или двойными арочными проемами.

…короля Вильгельма III… – Статхаудер Нидерландов Вильгельм Оранский (1650–1702), зять короля Якова II Стюарта (1633–1701, годы правления – 1685–1688), занял престол Англии и Шотландии в результате Славной революции 1689 г. и правил под именем Вильгельма III вплоть до своей смерти.

Рингем, Барнсвуд – вымышленные топонимы.

Ὁ κατέχων (катехон, «удерживающий») – понятие христианской эсхатологии, обозначающее нечто, временно существующее в материальном мире и препятствующее установлению власти Антихриста, после чего наступят конец света и второе пришествие; восходит к словам апостола Павла во Втором послании к Фессалоникийцам: «Ибо тайна беззакония уже в действии, только не совершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь» (2 Фес. 2: 7). (*)

…к песнопению престарелого сына Израилева… – Аллюзия на слова старца Симеона Богоприимца, произнесенные в Иерусалимском храме в день Сретения и вошедшие в состав богослужебных песнопений различных христианских церквей: «Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром, ибо видели очи мои спасение Твое, которое Ты уготовал пред лицем всех народов…» (Лк. 2: 29–30).

Сильванус Урбан – псевдоним Эдварда Кейва (1691–1754), основателя, владельца и главного редактора «Джентльменс мэгэзин». С учетом дат его жизни, налицо явный анахронизм, поскольку основные события рассказа происходят много позже, в 1810-е гг.; возможно, Сильванус Урбан как адресат неотосланного письма в данном случае метонимически обозначает редакцию журнала.

…тартарское происхождение… – Тартар – в греческой мифологии нижняя часть преисподней, глубочайшая бездна, расположенная под царством мертвых Аидом, в которой томятся свергнутые Зевсом титаны и бог Кронос.

…«брата серого ордена»… – Цитата из старинной народной песни, фрагмент которой напевает Петруччо, герой комедии Шекспира «Укрощение строптивой» (1593/1594, опубл. 1623; IV.1.129).

…с пояса свисает веревка с узлами. – Три узла на веревочном поясе монаха-францисканца (то есть «брата серого ордена») символизируют верность данным им обетам послушания Христу, бедности и целомудрия.

«Magnificat» – то есть «Magnificat anima mea Dominum…» (лат. «Величит душа Моя Господа…»), первый стих вечерней литургии в католическом и англиканском богослужении, текст которой восходит к славословию Девы Марии из Евангелия от Луки (1: 46–55).

«(Поставь над ним нечестивого), и диавол да станет одесную его». – Пс. 108: 6.

Бат – старинный курортный город в графстве Сомерсетшир (ныне Сомерсет) на юго-западе Англии.

…злодеяние могло быть совершено под влиянием произведений мистера Шелли, лорда Байрона или месье Вольтера… – Перечисляются имена знаменитых писателей – вольнодумцев, радикальных мыслителей и нарушителей традиционных устоев общественной морали: английских поэтов-романтиков Перси Биши Шелли (1792–1822) и Джорджа Гордона Ноэля Байрона (1788–1824), а также французского философа-просветителя Вольтера (наст. имя и фамилия – Франсуа Мари Аруэ; 1694–1778).

Мартинова доля

Рассказ «Мартинова доля» («Martin’s Close») был впервые опубликован в сборнике «Новые рассказы антиквария о привидениях». На русском языке впервые напечатан в переводе Т. Ждановой, озаглавленном «Мартиново подворье», в изд.: Джеймс М. Р. Встречи с привидениями. С. 151–165; впоследствии появилось несколько других переводов, с иными вариантами названия. Перевод, представленный в настоящем сборнике, печатается по его первопубликации в изд.: Джеймс М. Р. Рассказы о привидениях. С. 162–187.

В полисемантичном оригинальном названии рассказа, безусловно, присутствуют различные значения английского существительного «close», которое может подразумевать и огороженный участок земли, земельный надел (долю), и итог, конец (жизни и т. п.), участь.

…в одном из приходов в западном графстве… – Как поясняет сам автор в предисловии к «Собранию рассказов о привидениях» (1931), речь идет о местечке Сэмпфорд-Кортни в графстве Девон (Девоншир) на юго-западе Англии, где у Кингз-колледжа имелись земельные владения и где Джеймс побывал в 1893 г.

День невинных младенцев – День поминовения святых невинных младенцев Вифлеемских, который начиная с V в. отмечается Католической церковью 28 декабря и восходит к христианской легенде о массовом убийстве детей в Вифлееме по приказу иудейского царя Ирода I, стремившегося предотвратить приход в мир угрожавшего его власти Мессии – неведомого «будущего царя»; этот эпизод упомянут в Евангелии от Матфея (2: 16) и описан более подробно в ряде апокрифических Евангелий. (*)

Кровавый судья… Джеффрис – печально знаменитый «судья-вешатель» Джордж Джеффрис, 1-й барон Джеффрис из Уэма (1645–1689), главный судья Англии и Уэльса в 1683–1685 гг. и лорд-канцлер Англии при короле Якове II Стюарте, председательствовавший на «кровавых ассизах» после восстания герцога Монмута (1685) и вынесший повстанцам сотни смертных приговоров.

«Нью инн» – подлинное название таверны в Сэмпфорд-Кортни, существующей с XVI или XVII в.

Эксетер – главный город графства Девоншир.

…получил на то полное благословение преподобного Гленвилла… – Сравнительно редкий у Джеймса случай анахронизма: английский писатель, священник и философ Джозеф Гленвилл (1636–1680) умер за четыре года до событий, составляющих основное содержание рассказа и приуроченных к 1684 г.

Т(омас) Герни (1705–1770) – первый официальный стенограф Центрального уголовного суда Великобритании (см. след. примеч.), который, однако, никак не мог присутствовать на судебном процессе 1684 г., поскольку родился двумя десятилетиями позже.

Олд-Бейли – обиходное именование созданного в 1834 г. Центрального уголовного суда Великобритании, а также предшествовавших ему судебных инстанций, известных с XVI в.; со средневековых времен Олд-Бейли занимал ряд строений на одноименной улице в Лондонском Сити, рядом с Ньюгейтской тюрьмой (см. след. примеч.), на месте которой к началу 1907 г. было возведено новое судебное здание.

Ньюгейт (Ньюгейтская тюрьма) – старинная (известна с 1188 г.) тюрьма у северных (Новых) ворот Лондонского Сити, на углу Ньюгейт-стрит и Олд-Бейли-стрит; с 1783 по 1868 г. площадь перед тюрьмой служила местом публичных казней через повешение. В 1902 г. Ньюгейтская тюрьма была закрыта и спустя два года снесена.

…на тридцать шестом году правления государя нашего короля Карла Второго… – Карл II Стюарт (1630–1685) – король Англии, Шотландии и Ирландии в 1660–1685 гг. Процитированный пассаж, однако, отражает роялистское ви`дение английской политической истории XVII в., согласно которому царствование этого монарха отсчитывается с 1649 г. – то есть с момента казни его отца, короля Карла I Стюарта (1600–1649), – без учета 11-летнего периода республиканского правления (1649–1660).

Главный прокурор – точнее, генеральный атторней, главный советник короны и правительства по правовым вопросам, представляющий их интересы в суде. Сэр Роберт Сойер (1633–1692) занимал эту должность в 1681–1687 гг.

«Выйдешь ли, голубушка, погулять и со мною станешь ли толковать?» – популярная английская народная песня, известная с XVII в.

Шропшир – графство в Северном Уэльсе.

Тайберн – площадь в западной части Лондона, на которой до 1783 г. совершались публичные казни.

…и имеет ключи ада… – Новозаветная аллюзия; ср.: Откр. 1: 18. (*)

Иванов день, или День святого Иоанна, – отмечаемый 24 июня (7 июля) во многих странах Европы праздник в честь Иоанна Предтечи, заместивший собой древний языческий праздник середины лета (англ. Midsommer Day) и приблизительно совпадающий с днем летнего солнцестояния (20–22 июня); согласно поверьям, в предшествующую этому празднику ночь происходит активизация таинственных сил природы.

«De curâ pro Mortuis gerenda» («О почитании усопших», 421/424) – одно из поздних сочинений христианского теолога и философа, одного из Отцов Церкви Аврелия Августина (354–430), в котором он излагает свои взгляды на взаимодействие души и тела человека до и после смерти. (*)

…у Гленвилла… – В книге «Триумф саддукеев» (1681) Гленвилл, опираясь на свидетельства очевидцев, отстаивал реальность сверхъестественных явлений (призраков, полтергейста, левитации, колдовства и проч.) и потустороннего мира.

Эндрю Лэнг (1844–1912) – шотландский писатель, переводчик, историк, этнограф, фольклорист; составитель популярной серии иллюстрированных изданий «Книги сказок» (1889–1913), насчитывавшей 25 сборников, а также автор книги «Кок-лейн и здравый смысл» (1894), «Книги снов и призраков» (1897) и др.

…смертной казни путем повешения в оковах… – Распространенный в Европе со средневековых времен вид смертной казни, при котором тело преступника оставляли после смерти – в назидание окружающим – висеть на цепях или в кандалах, своего рода подвесной клетке (англ. gibbet), именовавшейся виселицей позора. (*)

Норт-Тотон – селение в Девоне, поблизости от Сэмпфорд-Кортни.

Мистер Хамфриз и его наследство

Рассказ «Мистер Хамфриз и его наследство» («Mr. Humphreys and His Inheritance») был впервые опубликован в сборнике «Новые рассказы антиквария о привидениях». На русском языке впервые напечатан в переводе Т. Ждановой в изд.: Джеймс М. Р. Встречи с привидениями. С. 166–187. Перевод, представленный в настоящем сборнике, был впервые опубликован в изд.: Дом с призраками: Английские готические рассказы. СПб.: Азбука-классика, 2004. С. 385–417. Печатается по изд.: Джеймс М. Р. Рассказы о привидениях. С. 188–225.

Уилсторп – деревня на юге графства Линкольншир, неподалеку от границы с графством Норфолк. Железнодорожная станция Уилсторп была открыта в 1860 г.

Аттик – декоративная стенка, возведенная над венчающим сооружение карнизом.

«Сусанна» (1748, пост. 1749) – оратория любимого Джеймсом английского композитора немецкого происхождения Георга Фридриха Генделя (1685–1759) на либретто, написанное, как ныне считается, британским драматургом Мозесом Мендесом (ок. 1690–1758) на сюжет из ветхозаветной Книги пророка Даниила; ниже слегка неточно цитируется речитатив Второго Старца из этого либретто (III.1.61).

Небесный глобус – объемное изображение небесной сферы с нанесенной на него сеткой экваториальных координат, эклиптики, основных созвездий и звезд, использовавшееся в старину в морской навигации.

…в старой поговорке, про ангелов, что робеют вступить? 〈…〉 Усматривать в этой ссылке заднюю мысль не стоило… – Подразумевается ставшая крылатой фразой строка 625 из стихотворного трактата английского поэта-классициста Александра Поупа (1688–1744) «Опыт о критике» (1709, опубл. 1711): «Всегда туда кидается дурак, / Где ангел не решится сделать шаг» (перев. А. Субботина).

«Религиозные обряды» – то есть «Церемонии и религиозные обряды народов мира» (1723–1743), 11-томное энциклопедическое издание, иллюстративная часть которого была подготовлена работавшим в Амстердаме французским рисовальщиком, гравером и живописцем Бернаром Пикаром (1673–1733), а текстовая – писателем Жаном Фредериком Бернаром (1680–1744).

«Харлейский сборник» – подборка рукописных и печатных материалов из собрания Эдварда Харли, опубликованная в 1744–1746 гг. издателем Т. Осборном под редакцией антиквара и библиографа Уильяма Олдиса (1696–1761) и Сэмюэля Джонсона.

Тотстатус Абуленсис – латинизированная форма имени Алонсо (или Альфонсо) Фернандеса де Мадригала (ок. 1410–1455), более известного как Алонсо Тостадо, – испанского теолога, епископа Авильского с 1449 г., автора многочисленных богословских сочинений.

Хуан де Пинеда (1558–1637) – испанский теолог-иезуит, автор двух десятков богословских трудов, в том числе изданного в 1597–1601 гг. комментария к Книге Иова.

С. 258.…подобно Тезею в Аттической Сказке… – Аллюзия на греческие мифы о Кносском лабиринте на острове Крит, который был создан строителем Дедалом по повелению царя Миноса и куда был помещен чудовищный человекобык Минотавр. Именно Дедал надоумил дочь Миноса Ариадну снабдить ее возлюбленного – афинского героя Тезея, решившегося сразиться с чудовищем, – смотанной в клубок нитью; разматывая клубок, юноша проник в центр лабиринта, убил Минотавра и выбрался наружу, следуя путеводной нити Ариадны, название которой впоследствии стало провербиальным выражением.

…«когда рыщут все звери лесные»… – Пс. 103: 20.

…umbra mortis. – Ср.: «Прежде нежели отойду, – и уже не возвращусь, – в страну тьмы и тени смертной, В страну мрака, каков есть мрак тени смертной, где нет устройства, где темно, как самая тьма» (Иов. 10: 21–22).

…vallis filiorum Hinnom. – Ср.: «И устроили высоты Тофета в долине сыновей Енномовых, чтобы сожигать сыновей своих и дочерей своих в огне…» (Иер. 7: 31).

Корей – ветхозаветный персонаж, восставший с сообщниками против Моисея и Аарона и ввергнутый Господом в преисподнюю: «И разверзла земля уста свои, и поглотила их, и домы их, и всех людей Кореевых и все имущество; И сошли они со всем, что принадлежало им, живые в преисподнюю, и покрыла их земля, и погибли они из среды общества» (Чис. 16: 32–33).

Авессалом – один из сыновей израильского царя Давида, согласно Библии слывший самым красивым мужчиной в Израиле и обладавший роскошными волосами (см.: 2 Цар. 14: 25–26). Подняв мятеж против отца, окончившийся поражением, и спасаясь бегством через лес верхом на муле, Авессалом запутался волосами в ветвях большого дуба и, не имея возможности сопротивляться, был убит военачальником царя Иоавом (см.: 2 Цар. 18: 9–15).

Остан-маг – легендарный маг персидского царя Ксеркса I (518–465 до н. э., годы правления – 486–465 до н. э.).

…при гемпширской усадьбе… – Гемпшир – графство на южном побережье Великобритании.

Базбери – по-видимому, вымышленный топоним.

PENETRANS AD INTERIORA MORTIS. – Ср.: «…дом ее – пути в преисподнюю, нисходящие во внутренние жилища смерти» (Притч. 7: 27).

…в парке Ковент-Гарденс… – Ошибка мистера Калтона: в лондонском районе Ковент-Гарден, что находится в восточной части Вест-Энда, нет парка с лабиринтом.

…при дворце Хэмптон-корт. – Имеется в виду знаменитый лабиринт из живой изгороди на территории французского парка при дворце Хэмптон-корт в Лондоне, сооруженный в 1689–1695 гг. и получивший всемирную известность благодаря юмористической повести Джерома Клапки Джерома (1859–1927) «Трое в лодке, не считая собаки» (1889). Блуждания персонажей Джеймса по Уилсторпскому лабиринту, возможно, являются отголоском аналогичного комического затруднения, в которое попадают при посещении Хэмптон-кортского лабиринта герои Джерома в гл. 6 его повести.

ТОЩИЙ ПРИЗРАК И ДРУГИЕ

Предисловие

Авторское предисловие («Preface») к сборнику переводится на русский язык впервые. Перевод выполнен по первоизданию: James M. R. A Thin Ghost and Others. L.: Edward Arnold, 1919. [P. V].

…только один раз упоминается война. – Речь идет о рассказе «Два врача».

Дом при Уитминстерской церкви

Рассказ «Дом при Уитминстерской церкви» («The Residence at Whitminster») был впервые опубликован в авторском сборнике «Тощий призрак и другие» (1919). На русском языке впервые напечатан в переводе И. Тогоевой, озаглавленном «Резиденция в Уитминстере», в изд.: Джеймс М. Р. В назидание любопытствующим: Рассказы. С. 197–223; позднее появилось несколько других переводов. Перевод, представленный в настоящем сборнике, был впервые опубликован в изд.: Дом с призраками: Английские готические рассказы. С. 417–446. Печатается по изд.: Джеймс М. Р. Рассказы о привидениях. С. 226–259.

Коллегиальная церковь – главный храм церковного округа, меньшего, чем епархия; в отличие от обычной приходской церкви, имеет свой коллегиальный капитул (то есть управляется советом каноников), но не является кафедральным собором.

Уитминстер – селение в графстве Глостершир на юго-западе Англии, в 8 км к северо-западу от города Страуд.

…закрытие монастырей и Реформацию… – Реформация – идеологическое и социально-политическое движение в Центральной и Западной Европе XVI в., оппозиционное Римско-католической церкви; зачинателем и виднейшим идеологом Реформации был немецкий богослов Мартин Лютер (1483–1546). В Англии Реформация была проведена «сверху», по воле короля Генриха VIII Тюдора (1491–1547, годы правления – 1509–1547) и в соответствии с парламентским Актом о супрематии (1534), объявившим короля верховным главой английской церкви и провозгласившим ее независимость от Папской курии. В ходе Реформации в стране была проведена секуляризация монастырского имущества и земель, которые оказались конфискованы в пользу короны, а затем проданы (либо пожалованы в собственность) средне– и мелкопоместному дворянству и буржуа.

Граф Килдонан – вымышленный ирландский титул.

Гинея – английская, а впоследствии британская золотая монета достоинством 21 шиллинг, чеканившаяся с 1663 по 1813 г.; впервые была отчеканена из золота, привезенного из Гвинеи, отсюда ее название. В 1816 г. в качестве основной золотой монеты королевства гинею сменил золотой соверен. Однако, несмотря на выход гинеи из обращения, это название продолжало активно использоваться для обозначения расчетной единицы, равной 21 шиллингу, вплоть до перехода Великобритании в 1971 г. на десятичную денежную систему.

…более подходящей жертвы Эскулапу… не сыщешь. – Эскулап – заимствованный римской мифологией греческий бог врачевания Асклепий, обладавший даром воскрешать мертвецов. В древности существовала традиция в благодарность за выздоровление приносить в жертву Эскулапу петуха.

…сцену из трагедии «Радамист», в которой героиня читает в стеклянном шаре будущее царства, где правит ее отец, и, устрашившись того, что ей открылось, лишается чувств. – Радамист – царь Армении в 51–55 гг.; подробный рассказ о нем и о его жене Зенобии содержится в «Анналах» (кн. XII, гл. 44–51) римского историка Публия Корнелия Тацита (ок. 56 – ок. 117). Радамист был также героем одноименной оперы (1720) Генделя, которая была написана на либретто Никола Франческо Гайма (1678–1729), основанном на тексте трагедии итальянского поэта и либреттиста Доменико Лалли (наст. имя и фамилия – Николо Себастьяно Бьянкарди; 1679–1741) «Любовь-тиран» (1710). Однако ни в сочинении Тацита, ни в творении Лалли – Гайма – Генделя нет сцены, даже отдаленно напоминающей ту, которую описывает Джеймс.

…о Клеодоре и Антигене… – Джеймс прихотливо соединяет образы нимфы Клеодоры (наяды, родившей Парнаса от бога морей Посейдона) и одного из нескольких греческих врачевателей по имени Антиген, упоминаемых в ряде античных источников.

…доктор Генри Олдис… – Этот персонаж, по-видимому, обязан своей фамилией редактору-составителю «Харлейского сборника» Уильяму Олдису.

Дорсетшир (Дорсет) – графство на юго-западе Англии.

…подобно усадьбе Монте-Кристо в Отее… – Отей – пригород Парижа, в котором разворачивается ряд важных эпизодов романа знаменитого французского прозаика Александра Дюма (1802–1870) «Граф Монте-Кристо» (1844–1846).

«Талисман» (1824–1825, опубл. 1825) – исторический роман шотландского прозаика, поэта и критика Вальтера Скотта (1771–1832).

Пилильщики настоящие (лат. Tenthredinidæ) – семейство сидячебрюхих перепончатокрылых насекомых надсемейства пилильщиков (лат. Tenthredinoidea). Обязаны своим названием яйцекладу, формой напоминающему пилку. Семейство насчитывает около 5500 видов.

Наездник (лат. Ophion) – род семейства наездников настоящих (лат. Ichneumonidæ) – стебельчатобрюхих перепончатокрылых насекомых, численностью до 100 тыс. видов, в основном являющихся паразитами других животных.

Анна Сьюард (1747–1809) – английская поэтесса и одна из «ученых дам» XVIII столетия, с 1754 г. и до самой смерти почти безвыездно жившая в Личфилде и прозванная современниками Личфилдским Лебедем. В 1810 г. под редакцией и с предисловием В. Скотта в Эдинбурге было издано трехтомное собрание поэтических произведений Сьюард, содержавшее также выдержки из ее весьма обширной переписки.

Александрийский лист – листья сенны александрийской (вид полукустарников рода сенна семейства бобовых), издавна используемые в медицине как слабительное средство.

Трутница – коробочка для хранения любого легковоспламеняющегося материала (трута).

…ножку насекомого… исполинского размера! – Имя неоднократно упоминаемого в Библии демона Вельзевула традиционно переводится как «повелитель мух». Известно, что Джеймс с юных лет пребывал под сильным впечатлением от книги французского писателя Жака Огюста Симона Коллена де Планси (1794–1887) «Словарь преисподней» (1818), которую впервые увидел в 1879 г. Во втором издании «Словаря» (1863) были помещены рисунки автора, в том числе изображение Вельзевула в виде гигантской мухи.

Мисс Бейтс – говорливая тетка юной Джейн Фэрфакс в романе английской писательницы Джейн Остин (1775–1817) «Эмма» (1814–1815, опубл. 1815).

«Дебретт» – «Пэры, баронеты, рыцари и кавалеры орденов», ежегодный справочник дворянства, обычно называемый сокращенно по фамилии его первого издателя – Джона Филда Дебретта (1753–1822); издается с 1802 г.

Мария I Тюдор (1516–1558) – королева Англии в 1553–1558 гг., известная также как Мария Кровавая и Мария Католичка, чье недолгое правление сопровождалось сближением с католической Испанией и папством, восстановлением католицизма в стране (1554) и жестокими репрессиями против сторонников Реформации.

…призрак выходит тощий и уродливый… – По-видимому, именно из этой фразы родилось название сборника, в котором был впервые опубликован рассказ.

Сол… иначе Саул… – Имя Сол омонимично имени Саула (согласно Библии основателя и первого правителя объединенного Израильского царства) в его английском звучании и написании.

…царь Саул, как сказано в Библии, вызывал духи мертвецов, до того мирно спавших в своих могилах. – Аллюзия на ветхозаветный эпизод с Аэндорской волшебницей, вызвавшей по просьбе Саула тень пророка Самуила и предсказавшей Саулу поражение в войне с филистимлянами и его гибель вместе с сыновьями (см.: 1 Цар. 28: 7–20).

…комната Синей Бороды… – То есть помещение, куда заходить или заглядывать строжайше запрещено. Аллюзия на известную сказку французского писателя Шарля Перро (1628–1703) «Синяя Борода» (1695, опубл. 1697, англ. перев. Роберта Сэмблера – 1729), заглавный герой которой под страхом смерти запрещал своей молодой жене заглядывать в комнату, где находились тела убитых им прежних жен. Сюжет этой сказки, восходящий к фольклорным источникам, был чрезвычайно популярен в английских пантомимах XVIII–XIX вв.

Дневник мистера Пойнтера

Рассказ «Дневник мистера Пойнтера» («The Diary of Mr. Poynter») был впервые опубликован в сборнике «Тощий призрак и другие». На русском языке впервые напечатан в переводе Т. Ждановой в изд.: Джеймс М. Р. Встречи с привидениями. С. 208–217; позднее появилось несколько других переводов. Новый перевод, представленный в настоящем сборнике, сделан по изд.: CGS. P. 242–251.

Тринити-холл – колледж Кембриджского университета, основанный в 1350 г.

Поместье Рендком – вымысел автора.

Уорик – то есть Уорикшир.

…в знаменитой коллекции рукописей Томаса… – Вымысел автора.

Челси – западное предместье, а впоследствии район Лондона, входящий ныне в состав лондонского боро Кенсингтон и Челси.

Акрингтон – вымышленный топоним.

Томас Хирн (1678–1735) – английский библиофил и антиквар, занимавший в 1699–1715 гг. должность смотрителя Бодлианской библиотеки Оксфордского университета и известный подготовленными им изданиями средневековых английских хроник.

Лига борьбы с вивисекцией – вымышленная организация, прообразами которой, вероятно, явились Общество борьбы с вивисекцией и Национальный союз за отмену вивисекции, основанные соответственно в 1875 и 1898 гг. в Лондоне англо-ирландской писательницей и общественной активисткой Франсез Пауэр Кобб.

Уховертка – всеядное насекомое из отряда кожистокрылых.

Бермондси – район на юго-востоке Лондона, в нынешнем лондонском боро Саутуорк.

Как там у Шекспира говорится? «Мелкая дребедень». – Цитата из романтической драмы Шекспира «Зимняя сказка» (1611, опубл. 1623; IV.3.26).

…я ему процитировал про Геркулеса и расписные доспехи. – Аллюзия на сцену маскарада из комедии Шекспира «Бесплодные усилия любви» (1594/1595, опубл. 1598), где Башка, придворный наваррского короля Фердинанда, говорит священнику – отцу Натаниэлю, наряженному Александром Македонским: «Ну, сударь, провалились вы с вашим Алисандром-завоевателем. Стащат с вас теперь ваши расписные доспехи…» (V.2.568–570. – Перев. Ю. Корнеева), а несколькими строками ниже появляется паж Мотылек в костюме Геркулеса.

Cui bono – латинская юридическая формула, подразумевающая бенефициара совершенного преступления и явно используемая мистером Каттеллом невпопад.

День святых Симона и Иуды – 28 октября.

Юниверсити-колледж – старейший колледж Оксфордского университета, основан в 1249 г.

…пожилого почтенного кавалера. – Кавалерами в Англии XVII в. называли роялистов – сторонников короля Карла I Стюарта в годы Английской революции.

«История Стаффордшира» – «Естественная история Стаффордшира» (1686), труд английского антиквара, археолога, историографа и естествоиспытателя Роберта Плота (1640–1696), в 1683–1690 гг. занимавшего должности смотрителя Эшмолианского музея и профессора химии Оксфордского университета.

«Есть много в небесах и на земле, / Что вашей мудрости, Горацио, не снилось» – обращенная к Горацио реплика принца Гамлета из трагедии Шекспира «Гамлет, принц датский» (ок. 1601, опубл. 1603; I.5.166–167), ставшая крылатой фразой.

Эпизод из истории собора

Рассказ «Эпизод из истории собора» («An Episode of Cathedral History»), написанный в 1911 г., был впервые опубликован 10 июня 1914 г. в еженедельнике Кембриджского университета «Кембридж ревью» (т. 35. № 885); позднее перепечатан в сборнике «Тощий призрак и другие». На русском языке впервые опубликован в переводе А. Чикина в изд.: Они появляются ночью. М.: Ренессанс, 1993. С. 58–80; впоследствии появилось несколько других переводов. Перевод, представленный в настоящем сборнике, печатается по его первопубликации в изд.: Мистические истории: Святилище. С. 173–198.

Саутминстерский кафедральный собор – как и Барчестерский собор в рассказе «Алтарь Барчестерского собора», вымышленный гибрид Кентерберийского, Солсберийского и Херефордского соборов, о чем автор сообщает в предисловии к «Полному собранию рассказов» 1931 г. (см.: CGS. P. 419).

…мистеру Уорби… – На сельском кладбище в Грейт-Ливермир (см. с. 543 наст. изд.) погребено несколько членов местного семейства Уорби; одно из захоронений находится рядом с могилой отца Джеймса.

Старший причетник – глава причта.

…подобно мистеру Дэчери… – Дик Дэчери – детектив-любитель, расследующий загадочное исчезновение и предполагаемое убийство заглавного героя последнего романа Диккенса «Тайна Эдвина Друда» (1869–1870, опубл. 1870), незавершенного вследствие кончины писателя. Текст книги, составляющий примерно половину от авторского замысла, явственно намекает, что под «маской» Дэчери выступает кто-то из основных персонажей повествования, лично заинтересованный в раскрытии тайны и изобличении преступника; однако за полтора с лишним столетия исследователи и комментаторы так и не пришли к единому мнению относительно его истинного «я». Джеймс, высоко ценивший предсмертный шедевр Диккенса и склонявшийся к мысли, что под личиной детектива скрывается сам Друд, в ноябре–декабре 1905 г. опубликовал в «Кембридж ревью» статью «Союз имени Эдвина Друда», а в июле 1909 г. предпринял вместе с пятью приятелями поездку в Рочестер (прототип города Клойстергем, где разворачивается действие романа), чтобы проверить различные гипотезы «на месте событий».

…«соборном» доме. – Имеется в виду принадлежащий епархии и расположенный рядом с собором дом, где проживают клирики.

Соборный регент Джон Джаспер (дядя, соперник в любви и вероятный убийца Эдвина Друда) и каменотес Дёрдлс – персонажи вышеупомянутого романа Диккенса; подразумевается сцена из гл. 12 («Ночь с Дёрлдсом»), в которой они вдвоем посещают ночной порой Клойстергемский собор и спускаются в подземелье.

Альт – голосовой регистр между сопрано и тенором.

…все больше в лунные ночи, и всегда читал им стишок про какой-то шотландский собор… – Предположительно аллюзия на описание Мелрозского аббатства в романтической поэме В. Скотта «Песнь последнего менестреля» (1802–1804, опубл. 1805; песнь II, строфа 1, ст. 364–375): «Кто хочет Мелроз увидеть, тот / Пусть в лунную ночь к нему подойдет. / Днем солнечный свет, веселый и ясный, / Развалины эти ласкает напрасно, / А в темной ночи величаво черны / И арки окон, и проломы стены, / И в лунном холодном, неверном сиянье / Разрушенной башни страшны очертанья. / Чернеют контрфорсы, и в нишах их / Белеют резные фигуры святых: / Они еще поучают живых / Обуздывать пламя страстей своих» (перев. Т. Гнедич).

…из скамьи настоятеля… – Имеется в виду скамья с откидным сиденьем, под которым находится ящичек для хранения различной церковной утвари, богослужебных книг и т. п.

Перпендикулярная (вертикальная, прямоугольная) готика – третий, и последний период развития английской готической архитектуры, приходящийся на середину XIV–XVII в.; для строений, относящихся к этому стилю, характерны большие окна, четырехцентровые арки, прямые вертикальные и горизонтальные линии профилировок и филенок, развитая сеть нервюр и лиерн на веерных и воронкообразных сводах, широкие витражи и богатая резьба в интерьерах.

Саксонская кладка – то есть относящаяся к англосаксонскому архитектурному стилю, существовавшему в Англии с середины V в. до нормандского завоевания.

Готическое возрождение – здесь: в Великобритании 1830–1890-х гг. – культурная программа восстановления «истинного» духа христианского вероучения (воплощаемого, по мысли идеологов неоготики, Римско-католической церковью) и готического стиля в архитектуре как зримого выражения этого духа. Вдохновителем данного движения был английский архитектор-католик Огастес Уэлби Нортмор Пьюджин (1812–1852), автор трактатов «Контрасты, или Параллель между благородными строениями четырнадцатого и пятнадцатого веков и подобными строениями наших дней, демонстрирующая нынешний упадок вкуса» (1836), «Истинные принципы стрельчатой, или христианской, архитектуры» (1841) и «Апология возрождения христианской архитектуры» (1843). Неоготика (или «викторианская готика») проявилась в активном переустройстве памятников церковного зодчества с целью возращения к «средневековым истокам»; Джеймс выступал решительным противником подобных «реконструкций» и «реставраций» – что очевидно из текста его рассказа.

Пинакль – декоративная башенка на контрфорсе или других конструктивных частях позднероманских и готических церквей и соборов, увенчанная миниатюрным шатром (фиалом).

Того, который начал разговор, звали мистер Хенсло, а второго – мистер Лайалл. – Названные каноники носят фамилии знаменитых викторианцев – ботаника и геолога Джона Стивенса Хенсло (1796–1861), друга и наставника Чарльза Роберта Дарвина (1809–1882), и философа и путешественника Альфреда Лайалла (1795–1865); оба были выпускниками Кембриджского университета.

…из Симеонова племени – из тех, кого называют евангелической партией… – «Симеоново племя» (в оригинале – Simeon’s lot) отсылает к личности и деятельности влиятельного английского священнослужителя, знаменитого проповедника, комментатора Библии Чарльза Симеона (1759–1836), лидера евангелического движения внутри Англиканской церкви, основателя Церковного миссионерского общества (1799) и Лондонского общества по распространению христианства среди евреев (1809). В 1783 г. Симеон получил бенефиций при кембриджской церкви Святой Троицы, в которой он прослужил до конца жизни. Выпускник Итона и Кингз-колледжа (в последнем он с 1782 г. состоял членом совета и с 1790 по 1792 г. занимал должность заместителя ректора), Симеон имел огромное влияние на студентов Кембриджского университета. Убежденным «симеонианцем» до конца своих дней оставался и преподобный Герберт Джеймс, отец М. Р. Джеймса (обучавшийся в Кембридже в 1840-е гг., уже после смерти именитого проповедника), – в силу чего отсылка к «Симеонову племени» и «евангелической партии» в рассказе наполнена, как представляется, весьма личным для автора смыслом.

Контрфорс – архитектурный элемент, усиление несущей стены; может представлять собой вертикальное ребро или отдельно стоящую опору.

…нынче девятнадцатое число и все ожидают услышать «Venite»… – «Venite exultemus Domino…» (лат. «Приидите, воспоем Господу…») – начальные слова церковного гимна, восходящего к псалму 94 и исполняемого, согласно Книге общей молитвы (1549, переизд. 1662), официальному молитвеннику и требнику Англиканской церкви, во время утренней службы в 19-й день месяца.

Контртенор – самый высокий мужской голос в хоре.

…разве не учат нас не судить ближнего? – Ср.: «Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы…» (Мф. 7: 1–2); «Не судите, и не будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены…» (Лк. 6: 37).

«IBI CUBAVIT LAMIA». – В тексте Вульгаты: «…ibi cubavit lamia, et invenit sibi requiem» (Ис. 13: 34). В Синодальном переводе: «…там будет отдыхать ночное привидение и находить себе покой». Ламия – в греческой мифологии ночной демон женского пола, похищающий детей и выпивающий их кровь; в культурном сознании XIX в. ассоциировалась с вампиризмом.

История исчезновения и появления

Рассказ «История исчезновения и появления» («The Story of a Disappearance and an Appearance») был впервые опубликован 4 июня 1913 г. в «Кембридж ревью» (т. 34. № 861); позднее перепечатан в сборнике «Тощий призрак и другие». На русском языке впервые опубликован в переводе И. Бессмертной, озаглавленном «История одного исчезновения», в изд.: Джеймс М. Р. В назидание любопытствующим: Рассказы. С. 240–254; впоследствии появилось несколько других переводов. Новый перевод, представленный в настоящем сборнике, сделан по изд.: CGS. P. 268–280.

Грейт-Крисхолл – вымышленный топоним, образованный из названий двух реальных деревушек в графстве Эссекс: Грейт-Крисхилл и Крисхолл, которые расположены в 1,5 км друг от друга неподалеку от границы Эссекса и Кембриджшира.

Б. – в рукописи рассказа значилось: Байсестер (городок в графстве Оксфоршир, к северу от Оксфорда).

Вудли – городок в графстве Беркшир на юго-востоке Англии.

Боу-стрит – улица в районе Ковент-Гарден, где в доме № 4 с 1739 г. размещался главный полицейский уголовный суд Лондона (просуществовавший по этому адресу до 2006 г.), а с 1749 г. – штаб-квартира созданных при нем первых регулярных полицейских сил столицы. В 1829 г. в результате реформы, предложенной тогдашним министром внутренних дел сэром Робертом Пилем, ведущая роль в обеспечении городского правопорядка перешла к вновь созданному Скотленд-Ярду, однако отделение сыщиков на Боу-стрит продолжало существовать еще в течение десяти лет и было упразднено только в 1839 г.

…если бы из рощицы вдоль дороги выступил дядя Генри с собственной головой под мышкой… – С учетом рода занятий пропавшего, вероятная отсылка к иконографическому образу святого Дионисия Парижского, христианского святого III в., первого епископа Парижа, священномученика. По легенде, Дионисий, обезглавленный вместе с двумя единоверцами на Монмартре (горе Мучеников), прошествовал до храма с собственной головой в руках, прежде чем пасть замертво.

Курат – здесь: второй (чином ниже пастора) священник прихода.

Бонифейс – жуликоватый трактирщик из комедии ирландского драматурга Джорджа Уильяма Фаркера (1677–1707) «Хитроумный план щеголей, или В погоне за женой» (1707), чье имя стало нарицательным. (*)

Боз – псевдоним Ч. Диккенса в начале его литературной карьеры. К Рождеству 1837 г., когда происходят события рассказа, в британской периодике уже были напечатаны бытописательские «Очерки Боза» (1833–1836) и комический роман «Посмертные записки Пиквикского клуба» (1836–1837), упоминаемый далее в тексте Джеймса.

…хотя он ничуть и не был космат, как некоторые, о ком сказано в Писании. – Аллюзия на строки из ветхозаветного рассказа о патриархах Иакове и Исаве: «Иаков сказал Ревекке, матери своей: Исав, брат мой, человек косматый, а я человек гладкий…» (Быт. 27: 11).

«Панч и Джуди». – Передвижные кукольные балаганы, представлявшие на ярмарках и городских площадях грубовато-фарсовые сценки из жизни Панча (английский вариант Петрушки, Пульчинеллы или Полишинеля) – жестокого горбатого клоуна в остроконечном колпаке – и его нескладной жены Джуди, появились в Англии в эпоху Реставрации (1660–1688) и очень скоро стали, наряду с другими персонажами (Констеблем, Доктором, Палачом, Дьяволом и т. д.), любимцами простонародной публики. (*)

Пес Тоби – дрессированная собака, как правило облаченная в красный ошейник-жабо, традиционный (и, вопреки утверждению рассказчика, отнюдь не новый для 1837 г.) персонаж представлений о Панче и Джуди. (*)

…это всего лишь сон, сэр… – Обращение «сэр» к старшему в семье (в данном случае, очевидно, младшего брата к старшему) было широко распространено в Англии изображаемой поры, а кое-где сохранилось и поныне.

Кажется, когда-то некий автор пытался сделать из сценок Панча театральную трагедию. – Имеется в виду английский писатель и ученый-театровед Джон Пейн Колльер (1789–1883), автор «Трагической комедии, или комической трагедии, о Панче и Джуди», опубликованной в составе его критического труда «Панч и Джуди: Краткая история с оригинальными диалогами» (1828).

…вампира с отталкивающей картины Фюзели… – Речь идет о знаменитой картине английского художника швейцарского происхождения Генри Фюзели (наст. имя и фамилия – Иоганн Генрих Фюссли; 1741–1825) «Ночной кошмар» (1781, более поздние версии – 1790/1791, 1802). «На ней изображена фигура женщины, лежащей навзничь на кровати, на ее груди, как символ кошмарных ночных видений, сидит страшный, улыбающийся демон, маленькое злое чудовище, а из-за занавеси выглядывает голова ржущей лошади с выпученными белесыми глазами» (Шестаков В. Генри Фюзели: дневные мечты и ночные кошмары. М.: Прогресс-Традиция, 2002. С. 110). В романтической литературе получил хождение недостоверный анекдот, гласящий, что сюжет картины привиделся ее автору во сне, вызванном съеденной на ужин сырой свиной отбивной.

…особенно с незадачливым чужестранцем, который бормотал: «Шалабала». – Отсылка к гл. 16 романа Диккенса «Лавка древностей» (1840–1841), где среди персонажей представления о Панче упомянут «иностранный джентльмен, который по незнанию языка объясняется во время спектакля только при помощи слова „шалабала“, повторяемого троекратно…» (Диккенс Ч. Лавка древностей / Перев. Н. Волжиной // Диккенс Ч. Собр. соч.: В 30 т. М.: ГИХЛ, 1958. Т. 7. С. 147).

…нашим приятелем Смитом. – Возможно, авторская отсылка к личности Генри Бабингтона Смита (1863–1923), видного британского государственного служащего, финансиста, директора Английского банка в 1920–1923 гг., итонского друга Джеймса.

Крона – здесь: британская серебряная монета достоинством 5 шиллингов.

Водовоз (Turncock) – не характерный для балаганных представлений о Панче персонаж; возможно, что это описка Джеймса и на самом деле он имел в виду Тюремщика (Turnkey), который действительно входил в круг основных действующих лиц таких постановок.

Бидл – приходской служитель, осуществлявший надзор за паствой. (*)

…разыграть выдающуюся сцену с мистером Кетчем. – Джек Кетч (ум. 1686) – известный своей жестокостью английский палач 1660–1680-х гг., чье имя стало нарицательным обозначением его профессии. С первых лет XVIII в. он сделался постоянным персонажем балаганных представлений о Панче; в подразумеваемой сцене последний хитростью заманивает Джека Кетча в петлю и вешает его вместо себя. (*)

Два врача

Рассказ «Два врача» («Two Doctors») был впервые опубликован в сборнике «Тощий призрак и другие». На русском языке впервые напечатан в переводе Т. Ждановой в изд.: Джеймс М. Р. Встречи с привидениями. С. 244–251; позднее появились два других перевода. Публикуемый в настоящем сборнике новый перевод сделан по изд.: CGS. P. 281–288.

До войны… – Имеется в виду Первая мировая война.

Грейз-Инн – один из четырех Судебных иннов (Inns of Court), то есть юридических корпораций, или палат, Лондона, где проходят подготовку барристеры – адвокаты высшего ранга, имеющие право выступать в высших судах. Со средневековых времен инны занимают обширную территорию на стыке границ Сити, Вестминстера и Холборна и представляют собой внушительный комплекс зданий, в которых начиная с XIII в. жили, учились и вершили правосудие английские адвокаты (само название «инны» происходит от англ. «inn» – гостиница).

Излингтон – в изображаемую пору северное предместье Лондона; ныне – центральный район одноименного лондонского боро.

Баттл-Бридж – в эпоху, когда происходят события рассказа, деревушка к северу от Лондона, а ныне район, известный как Кингз-Кросс, на территории современного лондонского боро Кэмден.

Доддз-холл – вымысел автора.

…докторов Эйбелла и Куинна… – Фамилии заглавных персонажей выглядят прозрачной аллюзией на ветхозаветную историю об Авеле и Каине, хотя в рассказе убийцей выступает доктор Эйбелл (Abell), а не его коллега.

Distinguo (лат. «Я различаю») – термин, широко использовавшийся в средневековых схоластических спорах для описания различий между обсуждаемыми явлениями.

…в цепи бытия… – Отсылка к космологической концепции «великой цепи бытия», возникшей в позднеантичную эпоху в философии неоплатоников и господствовавшей в западноевропейской культуре от Средневековья до XVIII в.; согласно этой концепции, вселенная представляет собой иерархически упорядоченную цепь или лестницу, спускающуюся от Божественного трона на небе к ничтожному творению на земле, от воплощений чистого духа и разума к формам чистой материи.

…существа, которые… не устояли, когда мятежные ангелы были повержены, но и не были низринуты вместе с ними в адскую бездну. – Вероятная отсылка к «Божественная комедии» (1307–1321, опубл. 1472) итальянского поэта Данте Алигьери (1265–1321), где описана обретающаяся в преддверье Ада «ангелов дурная стая, / Что, не восстав, была и не верна / Всевышнему, средину соблюдая», – то есть те ангелы, что остались в стороне во время схватки архангела Михаила с Люцифером и его мятежными сторонниками: «Их свергло небо, не терпя пятна, / И пропасть Ада их не принимает, / 〈…〉 И смертный час для них недостижим, / И эта жизнь настолько нестерпима, / Что все другое было б легче им. / 〈…〉 Ничтожные, которых не возьмут / Ни Бог, ни супостаты Божьей воли» («Ад», песнь III, ст. 37–39, 40–41, 46–48, 62–63. – Перев. М. Лозинского). Впрочем, согласно кельтским поверьям, эти ангелы впоследствии превратились в фейри. См.: Briggs K. The Vanishing People: Fairy Lore and Legends. N. Y.: Pantheon Books, 1978. P. 30–32, 162–168.

…рассказу блаженного Иеронима о сатире, говорившем со святым Антонием… – В «Жизни святого Павла» (375–379) Иероним описывает встречу святого Антония (Антоний Отшельник, или Антоний Великий; 251–356), основателя отшельнического монашества, с сатиром, который просит у него благословения для себя и своих собратьев – фавнов, кентавров и т. п.

Вкруг нас блуждают легионы духов, / Незримых ни во сне, ни наяву. – Цитата из эпической поэмы английского поэта Джона Мильтона (1608–1674) «Потерянный Рай» (1658–1663, опубл. 1667; кн. IV, ст. 677–678).

…когда он это писал, то был уже слеп. – Мильтон полностью ослеп в начале 1652 г., за шесть лет до начала работы над «Потерянным Раем».

Лондонское королевское общество по развитию знаний о природе – ведущее научное общество Великобритании, одно из старейших в мире; основано в 1660 г., утверждено королевской хартией в 1662 г.; играет роль британской Академии наук.

Ост-Индия – совокупное название Индии и ряда стран Южной и Юго-Восточной Азии в колониальную эпоху.

Майсур – город на юго-западе Индии, в штате Карнатака; в 1399–1947 гг. – столица Майсурского княжества.

Как если бы секира обратилась против того, кто ее поднял? – Ветхозаветная аллюзия; ср.: «И да прославится секира без секущего ею» (Ис. 10: 15). (*)

Хартфордшир – графство на юго-востоке Англии, в регионе Восточная Англия.

…в миддлсекском парке… – Миддлсекс – историческое графство на юго-востоке Англии, включавшее в себя предместья Лондона; упразднено в 1965 г.

…не об обычном похитителе трупов. – Подразумеваются грабители могил, продававшие тела мертвецов для анатомических опытов.

«ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ ЛЮБОПЫТНЫМ» И ДРУГИЕ РАССКАЗЫ О ПРИВИДЕНИЯХ

Благодарности

Этот краткий текст («Acknowledgements»), предварявший четвертый сборник рассказов Джеймса, на русский язык переводится впервые. Перевод сделан по первоизданию: James M. R. «A Warning to the Curious» and Other Ghost Stories. L.: Edward Arnold & Co., 1925. P. 5.

…написан для библиотеки Кукольного дома королевы и напечатан в книге, которая там хранится… – Речь идет об изображающем покои королевы Великобритании миниатюрном (в масштабе 1 к 12) игрушечном доме, который был спроектирован в 1921 г. по инициативе принцессы Марии-Луизы Шлезвиг-Гольштейнской ведущим британским архитектором Эдвином Лэндсиром Лаченсом (1869–1944) и по завершении постройки в 1924 г. преподнесен в дар Марии Текской (1867–1953), внучке королевы Виктории и жене правившего в ту пору короля Георга V (1865–1936). Над осуществлением этого проекта, приуроченного к Британской имперской выставке искусств и промышленности 1924 г. и призванного поднять дух нации после Первой мировой войны, а также привлечь средства в королевский благотворительный фонд, трудилось более 1500 мастеров, декораторов, дизайнеров и художников-миниатюристов. В июле 1925 г. макет четырехэтажного дворцового комплекса в палладианском стиле размером 2,6 × 1,5 × 1,5 м, с гаражом и винным погребом внизу и прилегающим к дому садом, был установлен в специально оборудованной для него комнате Виндзорского замка, где его можно увидеть и поныне. Для расположенной на первом этаже особняка королевской мини-библиотеки, где хранится около 600 миниатюрных книг, ведущие британские писатели того времени (Артур Конан Дойл, Алан Александр Милн, Джеймс Мэтью Барри, Джозеф Редьярд Киплинг, Уильям Сомерсет Моэм, Томас Гарди и др.) написали по небольшому рассказу. Одним из них стал «Кукольный дом с привидениями» Джеймса.

Кукольный дом с привидениями

Рассказ «Кукольный дом с привидениями» («The Haunted Dolls’ House»), написанный осенью 1922 г., был впервые опубликован в феврале 1923 г. в лондонском ежемесячнике «Эмпайр ревью» (т. 38. № 265); позднее переиздан в сборнике «„Предостережение любопытным“ и другие рассказы о привидениях». На русском языке впервые напечатан в переводе Т. Ждановой в изд.: Джеймс М. Р. Встречи с привидениями. С. 252–261; позднее появилось несколько других переводов. Перевод, представленный в настоящем сборнике, печатается по его первопубликации в изд.: Джеймс М. Р. Рассказы о привидениях. С. 260–277.

…в готическом стиле Строберри-Хилл… – Имеется в виду усадьба на берегу Темзы, близ городка Туикенем, приобретенная английским писателем, общественным деятелем и антикваром Горацием Уолполом (1717–1797) в 1749 г. и в последующие полтора десятилетия превращенная им в неоготический замок. Стилизованная под средневековое строение «вилла» Строберри-Хилл задала моду на раннюю неоготику в английской архитектуре второй половины XVIII в. и стала прототипом замка Отранто в одноименном романе (1764) Уолпола – первом образце европейской готической прозы, породившей позднее различные формы литературы «сверхъестественного ужаса».

Флерон (крестоцвет) – орнаментальная резная листва на вершине башни, шпиля или фронтона.

Поссет – традиционный британский горячий напиток из молока, створоженного вином или элем, часто приправленный пряностями.

Общество Кентербери и Йорка – общество, основанное в 1904 г. для публикации церковных документов.

Коксем, Илбридж-хаус – вымышленные топонимы.

Марк Витрувий Поллион (I в. до н. э.) – знаменитый римский зодчий, автор трактата «Десять книг об архитектуре» (опубл. 1486).

Необычный молитвенник

Рассказ «Необычный молитвенник» («The Uncommon Prayer-Book») был впервые опубликован в июне 1921 г. в американском ежемесячнике «Атлантик мансли» (т. 127. № 6); позднее вошел в сборник «„Предостережение любопытным“ и другие рассказы о привидениях». На русском языке впервые напечатан в переводе В. Скороденко, озаглавленном «Необыкновенный молитвенник», в изд.: Джеймс М. Р. В назидание любопытствующим: Рассказы. С. 257–272; впоследствии появилось несколько других переводов. Новый перевод, представленный в настоящем сборнике, сделан по изд.: CGS. P. 300–314.

В оригинальном названии рассказа явно обыгрывается заглавие упомянутой в тексте Книги общей молитвы – «Book of Common Prayer».

Голсфорд – как и большинство других мест, упомянутых далее, вымысел автора. Предполагается, однако, что прообразом края, где происходят события рассказа, стала долина реки Тим (приток Северна) в Уэльсе, точнее, та ее часть, что находится в графствах Херефордшир и Вустершир, вблизи англо-валлийской границы. В этой местности имеются селения Стэнфорд-он-Тим и Стэнфорд-Бридж (явные прототипы вымышленных деревушек Стэнфорд-Сент-Томас и Стэнфорд-Магдален, лежащих в долине вымышленной реки Тент), а в расположенном неподалеку городке Тенбери-Уэллс есть гостиница «Лебедь», где Джеймс останавливался в 1932 г. – но, вполне возможно, знал о ее существовании и раньше, в пору написания «Необычного молитвенника».

…распевает на григорианский манер… – Имеется в виду одноголосное богослужебное пение на латыни, названное в честь папы римского Григория I Великого (ок. 540–604, интронизирован в 590 г.) и принятое в литургии Католической церкви, а также в англокатолицизме XIX–XX вв.

…бежавший в Чумной год из Лондона… – Имеется в виду страшная эпидемия бубонной чумы, которая разразилась в английской столице в 1665–1666 гг. и унесла, по оценкам ряда историков, жизни почти ста тысяч человек.

…Торжество Верности короне и Позор мятежников. – Речь идет о событии, произошедшем вскоре после реставрации (29 мая 1660 г.) на Английском троне династии Стюартов: 30 января 1661 г., в двенадцатую годовщину казни короля Карла I, останки его убийц, упомянутых в рассказе чуть ниже, были эксгумированы и подвергнуты посмертной казни по приказу сына покойного монарха – новопровозглашенного короля Карла II. (*)

Оливер Кромвель (1599–1658) – один из ведущих деятелей английской буржуазной революции XVII в., парламентарий и полководец, истовый антироялист и пуританин, сыгравший важнейшую роль в победе парламентской армии над войсками Карла I в ходе гражданских войн 1642–1649 гг. Содействовал казни короля и провозглашению Англии республикой (1649); впоследствии, в декабре 1653 г., подавив радикальные политические движения, принял титул лорда-протектора и установил в стране режим единоличной власти – протекторат, фактически являвшийся военной диктатурой. В 1657 г., опасаясь потерять поддержку армии, отказался от предложенной парламентом идеи короноваться, но взамен обеспечил себе право назначить преемника, то есть, по сути, передать власть по наследству.

Генри Айртон (1611–1651) – деятель Английской революции XVII в., главный идеолог партии индепендентов, видный военачальник, друг и сподвижник Кромвеля; один из организаторов и участников суда над Карлом I.

Джон Брэдшо (1602–1659) – английский юрист и политик, в 1649 г. – лорд-президент суда, приговорившего Карла I к смертной казни.

Хью Питерс (Питер; 1598–1660) – английский политик, священнослужитель, пуританский проповедник, соратник Кромвеля; сторонник суда и казни Карла I и, по легенде, один из его палачей. После реставрации Стюартов был арестован, приговорен к смерти и вместе с прокурором Джоном Куком, главным обвинителем покойного короля, казнен через повешение, потрошение и четвертование.

Старая леди Сэдлир – леди Энн Сэдлир (1585–1671/1672), истовая роялистка, патронесса Библиотеки Тринити-колледжа Кембриджского университета, передавшая в ее рукописный фонд множество манускриптов из своей коллекции; каталог этого фонда Джеймс составлял начиная с 1897 г.

…сплясать на могиле Кромвеля… – После вышеупомянутой посмертной казни тела Кромвеля и ряда его соратников были перезахоронены под виселицей в Тайберне.

«Сельская жизнь» («Rural Life») – вымышленное издание, прообразом которого, однако, явно послужил издающийся с 1897 г. еженедельный иллюстрированный журнал «Country Life» (русский эквивалент названия идентичен приведенному выше).

…в аббатстве Дор, отреставрированном лордом Скьюдамором. – Аббатство Дор (церковь Святой Троицы и Девы Марии) – бывшее цистерцианское аббатство (основано в 1147 г.), а ныне приходская англиканская церковь в селении Эбби-Дор на западе графства Херефордшир. Здание аббатства, упраздненного в 1536 г., было выкуплено Джоном Скьюдамором (ок. 1490–1571), представителем местного знатного рода, и впоследствии, в 1633–1634 гг., отреставрировано его праправнуком, английским политиком и дипломатом, членом палаты общин Джоном Скьюдамором (1601–1671), с 1628 г. – 1-м виконтом Скьюдамором. Джеймс неоднократно бывал в этой церкви и оставил о ней восхищенный отзыв в своей книге-путеводителе «Аббатства» (1925), посвященной развалинам культовых зданий Юго-Западной и Центральной Англии, которые ему довелось посетить.

Далламы – династия английских и французских органных мастеров, родоначальником которой был Томас Даллам (ок. 1575–1630), в 1606 г. сделавший орган для часовни Кингз-колледжа Кембриджского университета. (*)

«Deus laudum» («Боже хвалы моей!») – Пс. 108: 1.

Святой Марк (ум. 68) – согласно христианской традиции, апостол от семидесяти, один из четверых евангелистов, автор Евангелия от Марка; день его памяти приходится на 25 апреля.

Энтони Кэдмен – вымышленное лицо.

Михайлов день – то есть День памяти святого Михаила, отмечаемый 29 сентября.

…за семь лет до Реставрации и за пять до кончины Кромвеля, когда чтение подобных книг, не говоря уже об их печатании, сурово каралось. – В Англии и Шотландии революционной поры по решению Вестминстерской ассамблеи богословов (1643–1649), где преобладали пресвитериане (стремившиеся очистить церковь Англии от элементов католицизма), Книга общей молитвы (1549) была заменена «Руководством для публичных богослужений», которое было в 1644 г. утверждено Долгим парламентом, а в следующем году – парламентом Шотландии. Использование и печатание старого англиканского молитвенника преследовалось по закону вплоть до реставрации Стюартов.

Арлингуорт – вымышленный топоним.

Один писатель начала XIX века в своих весьма пространных и высокопарных рассуждениях о книгах заявлял, что ему известно о существовании особого молитвенника антикромвелевской направленности, изданного на пике существования Республики. – По-видимому, вымысел Джеймса.

Бристоль – город-графство и крупный порт на реке Эйвон на юго-западном побережье Англии.

Соседская межа

Рассказ «Соседская межа» («A Neighbour’s Landmark») был впервые опубликован 17 марта 1924 г. в просуществовавшем короткое время журнале «Итон кроник»; год спустя переиздан в сборнике «„Предостережение любопытным“ и другие рассказы о привидениях». На русском языке впервые напечатан в переводе Т. Ждановой в изд.: Джеймс М. Р. Встречи с привидениями. С. 275–284; позднее появилось несколько других переводов. Перевод, представленный в настоящем сборнике, печатается по его первопубликации в изд.: Джеймс М. Р. Рассказы о привидениях. С. 278–296.

В названии рассказа – выражение, заимствованное из Второзакония: «Не нарушай межи ближнего твоего, которую положили предки в уделе твоем, доставшемся тебе в земле, которую Господь Бог твой дает тебе во владение» (19: 14); «Проклят нарушающий межи ближнего своего!» (27: 17).

Октаво (ин-октаво, от лат. in octavo – в восьмую долю листа) – формат печатного издания, при котором размер страницы равен 1/8 типографского листа. Применяется главным образом при выпуске журналов, альбомов, детских книг.

Беттон-корт – вымышленный топоним (как и упомянутые ниже Беттонский лес и Беттонский холм).

Литературное приложение к «Таймс» – еженедельник, издающийся с 1902 г.; с 1914 г. – независимый журнал. Упомянутая публикация – вымысел автора.

…«недавнего мира», «недавней войны»… – То есть Войны за испанское наследство (1701–1714), в которой Франция противостояла коалиции европейских государств за право обладать Испанией и ее владениями, и завершившего ее Утрехтского мирного договора (1713).

…«поведения союзников»… – Имеется в виду политический памфлет англо-ирландского писателя-сатирика, публициста и общественного деятеля Джонатана Свифта (1667–1745) «Поведение союзников и прежнего правительства в начале и в ходе нынешней войны» (1711), посвященный сложным международным отношениям периода Войны за испанское наследство. (*)

«Открытые письма к членам Конгрегации». – Имеется в виду изданный анонимно религиозный трактат английского священника, политика и литератора Фрэнсиса Аттербери (1662–1732) «Открытое письмо к членам Конгрегации касательно прав, полномочий и привилегий этого органа» (1696), призывавший к реформе Церкви Англии.

…в церкви Святого Михаила в Куинхайте… – Куинхайт – небольшой район в Лондонском Сити, на берегу Темзы, к югу от собора Святого Павла. Старинная церковь Святого Михаила, восстановленная архитектором Кристофером Реном после Великого лондонского пожара 1666 г., была снесена в 1876 г.

…лорд-епископа Уинчестерского… – С 1706 по 1721 г. епископом Уинчестерским был сэр Джонатан Трелони (1650–1721), покровитель Ф. Аттенборо.

…в 1889 году правительство еще не додумалось переводить стрелки часов в погоне за светлым временем суток. – Перевод часов на летнее время был впервые осуществлен в Великобритании в 1916 г. после утверждения парламентом соответствующего законодательного акта. (*)

Нижние земли – устаревший топонимический термин, некогда обозначавший земли в низменностях европейских рек Рейн, Шельда и Масс, приблизительно соответствующие территории современных государств Бельгия, Люксембург и Нидерланды. Ныне совокупность этих территорий известна как Бенилюкс.

Общество по распространению христианского знания – англиканская миссионерская организация, основанная в 1698 г. для «противодействия росту порока и безнравственности».

Кермесовый дуб – вечнозеленый вид дуба, невысокое дерево или куст. (*)

Майлз Беркет Фостер (1825–1899) – английский художник, акварелист, гравер, иллюстратор, мастер английского пейзажа (с налетом сентиментальности); огромной популярностью в поздневикторианской Англии пользовалось подарочное издание «Образы английского пейзажа» (1863) с черно-белыми ксилографиями Фостера в сопровождении стихов, написанных редактором журнала «Панч», драматургом и критиком Томом Тейлором (1817–1880) после того, как знаменитый английский поэт Альфред Теннисон (1809–1892) отклонил заказ. (*)

«Один язык мне внятен – это крик!» – Цитата из поэмы Теннисона «In Memoriam А. Г. Х. MDCCCXXXIII» (1833–1849, опубл. 1850; песнь 54, ст. 20).

Мастер – здесь: обращение пожилого простолюдина к человеку помоложе и более высокого социального положения.

«Там нечисть ходит и кричит!» – цитата из поэмы В. Скотта «Гленфинлас, или Плач по лорду Рональду» (1798, опубл. 1800, ст. 184), высоко ценимой Джеймсом.

…ибо проклят тот, кто нарушит межу ближнего своего! – См. с. 622 наст. изд.

…в отчетах за период между 1678 и 1684 годом леди Айви, прежде известная как Феодосия Брайан, фигурирует в нескольких судебных процессах… вся ее долгая тяжба с деканом и капитулом собора Святого Павла связана с попыткой заявить права на земельный участок значительной площади и большой ценности в Шедуэлле. – Леди Феодосия Брайан (ранее – Степкин, Гаррат, Айви; 1628–1695/1697) – дочь немецкого иммигранта Томаса Степкина, преуспевшего в Лондоне, авантюристка и мошенница; на ее счету множество рискованных предприятий и резонансных судебных тяжб – в том числе серия процессов против политика, бизнесмена и застройщика Томаса Нила (1641–1699), связанных с обширным участком земли в Шедуэлле (район в восточной части Лондона), на который она, пользуясь поддельными документами, заявляла свои наследственные права. (*)

(Благодаря скрупулезному исследованию ~ полностью сняты с нее.). – Этот абзац добавлен в текст рассказа при переиздании в авторском сборнике «Собрание рассказов о привидениях» (1931). Книга, о которой идет речь, – это материалы судебного процесса 1684 г. (вскрывшего необоснованность земельных притязаний леди Айви), переизданные в 1929 г. под редакцией юриста Джона Чарльза Фокса (1855–1943) и с предисловием Джеймса.

Вид с холма

Рассказ «Вид с холма» («A View from a Hill») был впервые опубликован в мае 1925 г. в литературном ежемесячнике «Лондон меркури» (т. 12. № 67); впоследствии вошел в сборник «„Предостережение любопытным“ и другие рассказы о привидениях». На русском языке впервые опубликован в переводе Н. Куняевой в изд.: Джеймс М. Р. В назидание любопытствующим: Рассказы. С. 272–290; впоследствии появилось несколько других переводов. Перевод, представленный в настоящем сборнике, был впервые опубликован в изд.: Мистические истории: Абсолютное зло. С. 248–272. Печатается по изд.: Джеймс М. Р. Рассказы о привидениях. С. 297–321. В нижеследующих примечаниях учтены материалы статьи: Pardoe R., Pardoe D. The Herefordshire of «A View from a Hill» // The Ghosts & Scholars: M. R. James Newsletter. 2004. № 6. Р. 4–9.

…если поделить карту Англии на четверти, моего героя мы бы нашли в юго-западной. – В предисловии к «Собранию историй о привидениях» (1931) Джеймс писал, что подразумеваемым местом действия рассказа является расположенное на юго-западе Англии графство Херефордшир (упразднено в результате административной реформы 1974 г.). Джеймс неоднократно бывал там начиная с 1906 г., подолгу останавливаясь у Гвендолен Макбрайд, вдовы Дж. Макбрайда.

Холл – вымысел автора, как и другие топонимы в рассказе, хотя за некоторыми из них угадываются подлинные географические объекты.

…к сквайру Ричардсу… – Вероятным прототипом этого персонажа, которого, как выясняется из дальнейшего повествования, зовут Генри, явился друг Джеймса антиквар Генри Оуэн (1844–1919); писатель познакомился с ним в 1912 или 1913 г. и посвятил ему несколько страниц в своей книге «Итон и Кингз».

…к холму – самому высокому месту в округе… – Как предполагают зарубежные комментаторы Джеймса, речь идет о холме Коула (или Коулса), расположенном в 1,5 км к юго-западу от усадьбы Макбрайдов. Принимая эту идентификацию, можно гипотетически определить прототипы и некоторых других мест, упомянутых в рассказе. Так, под Фулнейкерским аббатством может подразумеваться хорошо известный автору полуразрушенный августинский монастырь Ллантони (XII в.), расположенный в 17 км к западу от холма Коула, в долине Эвайас, графство Монмутшир на юго-востоке Уэльса; в книге «Аббатства» Джеймс (посещавший Ллантони в 1924 г.) описывает главное здание монастыря с центральной башней, от которой доныне сохранилась лишь нижняя часть. Приблизительно в 5 км к юго-востоку от Ллантони находится деревня Олдкасл (возможный прототип упомянутого в рассказе Олдборна), где есть небольшая церковь второй половины XIX в. со скромной колокольней. Другой вероятный прообраз Фулнейкерского аббатства – Килпекское приорство (XVII в.) в 2,5 км к северо-западу от усадьбы Макбрайдов; менее чем в километре к северо-востоку от деревни Килпек существует место, известное как Висельный холм.

…когда в темные окна стучится зимний ветер, а в сотне ярдов беснуется прибой… – Эти слова заставляют предположить, что «Вид с холма» сочинялся (или по крайней мере дописывался) в городке Олдборо, графство Саффолк, на побережье Северного моря. В этом городе, где жила его бабка по отцовской линии и где ходили в школу его братья, Джеймс провел часть детства и нередко бывал в поздний период жизни, останавливаясь в гостинице «Белый лев» (в рассказе «Предостережение любопытным» они выведены под названиями «Сибург» и «Медведь»).

Мастер – здесь: обращение пожилого слуги к более молодому хозяину, которого он, по-видимому, знал совсем юным.

Капитель – венчающая часть колонны или пилястры.

Приорство – небольшой католический монастырь, подчиненный аббатству из-за недостаточного числа монахов (меньше 12) или отсутствия собственного настоятеля.

Мегалит – древнее (в Европе – IV–III тысячелетия до н. э.) сооружение погребального либо мемориального назначения из огромных обтесанных каменных глыб.

…этот день – один из самых длинных в году… – То есть день, близкий к летнему солнцестоянию – началу астрономического лета, самому длинному дню и самой короткой ночи в году (в Северном полушарии приходится примерно на 20–22 июня).

Он жил один, и что почил, – о том никто не знал. – Вольная цитата из стихотворения английского поэта-романтика Уильяма Вордсворта (1770–1850) «Среди нехоженых дорог…» (ст. 9–10), входящего в цикл «Люси» (1799).

…их кости затеяли варить… – Отголосок популярного суеверия, гласящего, что тела и кости повешенных обладают большей магической силой, нежели останки других мертвецов. В рассказе Томаса Гарди «Сухая рука» (1888) деревенский колдун советует главной героине прикоснуться к трупу висельника, чтобы исцелить иссохшую руку.

Предостережение любопытным

Рассказ «Предостережение любопытным» («A Warning to the Curious») был впервые опубликован в августе 1925 г. в журнале «Лондон меркури» (т. 12. № 70); позднее вошел в сборник «„Предостережение любопытным“ и другие рассказы о привидениях». На русском языке впервые опубликован в переводе Н. Куняевой, озаглавленном «В назидание любопытствующим», в изд.: Джеймс М. Р. В назидание любопытствующим: Рассказы. С. 290–308; позднее появился ряд других переводов. Перевод, представленный в настоящем издании, был впервые опубликован в изд.: Карета-призрак: Английские рассказы о привидениях. СПб.: Азбука-классика, 2004. С. 161–181. Печатается по изд.: Джеймс М. Р. Рассказы о привидениях. С. 322–346.

…болотистая местность с сетью канав, воскрешающая в памяти первые главы «Больших надежд»… – В первых главах романа Диккенса «Большие надежды» (1860–1861) описаны расположенные невдалеке от Олдборо марши эссексского побережья – низменные полосы морского берега, подверженные воздействию высоких приливов или нагонов морской воды.

…большая каменная церковь с внушительной фасадной башней и шестью колоколами. – Джеймс, несомненно, подразумевает старинную церковь Святых Петра и Павла в Олдборо.

Башня мартелло (генуэзская башня) – приморский оборонительный каменный форт с вращающимися орудийными платформами (по образцу генуэзского укрепления на корсиканском мысе Мартелло, с которыми британский флот столкнулся в бою в 1794 г.); ряд таких башен был возведен на юго-восточном побережье Англии в связи с возможным вторжением наполеоновских войск (ок. 1803 г.). Башня в Олдборо – крупнейшая из этих построек.

Фростон – вымышленный городок, название которого напоминает о расположенном в нескольких километрах от Олдборо Фристоне, а образ герба с тремя коронами над портиком церкви – о соседнем Тебертоне.

…в 1687 году в Рендлсеме была обнаружена закопанная там корона Редволда, короля восточных англов. Увы, она была пущена в переплавку… – Эти сведения о Редволде (ум. 616/617) – первом короле Восточной Англии – и его серебряной короне весом около 60 унций, по преданию обнаруженной в 1687 г. при раскопках в селении Рендлсем и вскоре проданной и переплавленной, Джеймс мог прочитать в книге Джона Кирби (1690–1753) «Саффолкский путешественник» (1735) или в ее позднейших расширенных переизданиях под названием «Топографическое и историческое описание графства Саффолк» (ок. 1800, 1829, 1839) – где они приведены со ссылкой на более ранние источники.

…война 1870 года. – Имеется в виду Франко-прусская война (1870–1871).

…во время Южноафриканской войны… – Речь идет о второй Англо-бурской войне (1899–1902).

…в Сокровищницу Тауэра. – Тауэр – старинная крепость в Лондоне на берегу Темзы, строительство которой было начато в ХI в. В разное время служила королевской резиденцией, тюрьмой для государственных преступников, монетным двором. Ныне – музей, где хранятся, в частности, британские королевские регалии.

Интальи и камеи – резные камни с углубленным и выпуклым изображением соответственно.

…шагали по узкой тропинке… как Христиан по Долине… – Отсылка к «Пути паломника» Беньяна, в одном из эпизодов которого Христианин проходит через Долину Смертной Тени: «Тропинка здесь тоже была исключительно узка, и тем труднее было доброму Христианину ее держаться; ибо когда стремился он во тьме не попасть в ров по одну руку, то чуть не увязал в болоте по другую; и также когда пытался избежать трясины, то, не прояви он величайшую осторожность, свалился бы в ров» (Беньян Дж. Указ. соч. С. 86–87).

Вечернее развлечение

Рассказ «Вечернее развлечение» («An Evening’s Entertainment») был впервые опубликован в сборнике «„Предостережение любопытным“ и другие рассказы о привидениях». На русском языке впервые опубликован в переводе Т. Ждановой, озаглавленном «Званый вечер», в изд.: Джеймс М. Р. Встречи с привидениями. С. 314–321; позднее появилось несколько других переводов. Перевод, представленный в настоящем сборнике, впервые напечатан в изд.: Чернокнижник: Страшные истории. М.: Изд-во «Э», 2018. С. 269–282. Печатается по изд.: Джеймс М. Р. Рассказы о привидениях. С. 347–360.

…о Буке (первое упоминание о нем Оксфордский словарь датирует 1550 годом)… – В оригинале «Rawhead and Bloody Bones» (англ. бука, пугало; буквально – череп со скрещенными костями). Вторая часть этой идиомы (Bloody-bones), согласно современному Оксфордскому словарю английского языка, впервые была зафиксирована на письме в 1548 г., когда она появилась в анонимном антикатолическом трактате «Воля дьявола и его последний завет». В полном виде это выражение впервые встречается в стихотворной пьесе «Пу́гала» (ок. 1564, опубл. 1897; III.3.72) – осуществленной предположительно неким Джоном Джеффери переделке комедии итальянского поэта и драматурга Антонфранческо Граццини (1503–1584) «Одержимая» (1560, опубл. 1561).

«Вечерние беседы» миссис Марсет. – Подразумевается одна из научно-популярных книг для юношества, написанных в форме диалогов англичанкой швейцарского происхождения Джейн Марсет (1769–1858); среди этих сочинений, многократно переиздававшихся в Старом и Новом Свете, – «Беседы о химии, адресованные главным образом женщинам» (1805), «Беседы о политической экономии, в которых основы этой науки должным образом разъяснены» (1816), «Беседы о философии природы, в которых основы этой науки должным образом разъяснены и адаптированы к восприятию юношества» (1819). Судя по контексту, Джеймс имеет в виду последнюю из названных книг.

«Диалоги о химии» мистера Джойса. – Речь идет о книге унитарианского священника Джеремайи Джойса (1763–1816) «Диалоги о химии, предназначенные для обучения и развлечения юношества, в которых исчерпывающе разъясняются основные начала этой науки и к которым добавлены вопросы и прочие упражнения для проверки знаний учеников» (1809).

«От философии в шутку – к науке всерьез». – Имеется в виду сочинение британского медика Джона Айртона Пэриса (1785–1856) «От философии в шутку – к науке всерьез: Опыт объяснения основных принципов философии природы посредством детских забав и безделиц» (1827) – беллетризованное иллюстрированное развивающее пособие по естествознанию для подростков, выдержавшее при жизни автора не менее восьми изданий. В предисловии Пэрис упоминает образцы этого жанра, на которые он ориентировался при создании книги: «Беседы о философии природы» Марсет и «Гарри и Люси» – цикл адресованных юной аудитории дидактико-обучающих историй о любознательных брате и сестре, который был написан подругой Марсет, знаменитой ирландской романисткой Марией Эджуорт (1768–1849) в соавторстве с отцом и приемной матерью (см. след. примеч.). Адресатом комплиментарного посвящения, открывающего книгу Пэриса, также является Эджуорт.

…Чарльз и Фанни, а не Гарри и Люси – те бы этого не перенесли! – Джеймс иронически противопоставляет своих юных героев жадным до научно-технических знаний Гарри и Люси – маленьким персонажам рассказов, задуманных и начатых в 1770-е гг. Ричардом Ловеллом Эджуортом (1744–1817) и его второй женой Гонорой Снейд Эджуорт (1751–1780) и впоследствии продолженных Марией Эджуорт. Истории о Гарри и Люси (живо воспроизводящие интеллектуальную атмосферу и систему воспитания, которые царили в многодетном семействе Эджуорт) публиковались с 1801 по 1825 г. в составе написанной отцом и дочерью серии книг «Ранние уроки». Собственно, и предшествующий диалог Чарльза со своим отцом представляет собой не что иное, как добродушную пародию на сочинения Эджуортов.

…можно видеть древнюю фигуру, высеченную в склоне холма. – Прототипом этого образа, как предполагают зарубежные комментаторы рассказа, является знаменитый Великан из Серн-Эббас – гигантский (55 м в высоту и 51 м в ширину) меловой геоглиф на западном склоне холма Трендл близ упомянутой деревни в Дорсете, силуэтное изображение обнаженного мужчины с эрегированным фаллосом и с палицей в правой руке. Происхождение и возраст этой фигуры, самые ранние упоминания которой относятся к концу XVII в., неизвестны. В книге «Аббатства», законченной незадолго до «Вечернего развлечения», Джеймс писал об этом (по его мнению, очень древнем) артефакте как о «самом поразительном памятнике раннего язычества в стране» (James M. R. Abbeys. L.: Great Western Railway, 1925. P. 149). Ассоциацию фигуры, описанной в рассказе, с великаном на холме Трендл поддерживают упоминаемые далее вымышленные топонимы Баскомб и Уилкомб – слегка переиначенные названия соседних с Серн-Эббас деревушек Баткомб и Уолкомб.

…окунули бы одну пожилую даму в воду, сочтя ее ведьмой. – Имеется в виду «испытание водой» (лат. iudicium aquæ) как средство выявления связи с дьяволом, которое утвердилось в антиведовской практике в Средние века и достигло своего апогея в XVII столетии. Суть его заключалась в том, что «большой палец правой руки [предполагаемой ведьмы. – С. А.] привязывали к большому пальцу левой ноги, так что ведьма оказывалась перевязана „крест-накрест“, после чего ее погружали в воду трижды. 〈…〉 Если ведьма плавала на поверхности и не тонула, то ее признавали виновной. Если же ее тело полностью погружалось в воду, то, значит, она была невиновна; однако ведьма могла и захлебнуться, если ее мучители не проявляли должной поспешности. Были такие ловкачи, которые разрабатывали специальную технику, позволявшую удерживать ведьму на плаву и объявлять ее виновной» (Робинс Р. Х. Ведовство. Свод основных понятий // Ведовство, которого не было / Перев. Н. Масловой. СПб.: Азбука-классика, 2005. С. 318).

Когда солнце набирает силу… и когда оно в самом зените, а потом теряет силу, и когда оно слабее всего… – То есть в дни весеннего и осеннего равноденствия, а также летнего и зимнего солнцестояния. Отсылки к этим астрономическим явлениям, которые пронизывают весь текст рассказа, вкупе с подвеской в форме колеса (древнего символа солнца) на шее мертвого юноши, каменным великаном и напоминающим жертвенный алтарь столом, где был найден труп мистера Дэвиса, проясняют суть зловещих занятий обоих персонажей – несомненно практиковавших языческие верования и обряды (включая солнце– и идолопоклонство и человеческие жертвоприношения).

ПРИЛОЖЕНИЯ

На игровых площадках в час ночной

Рассказ «На игровых площадках в час ночной» («After Dark in the Playing Fields») был впервые опубликован 28 июня 1924 г. в выходившем недолгое время журнале Итонского колледжа «Колледж дэйз» (№ 10); позднее вошел в авторское «Собрание рассказов о привидениях» (1931). На русском языке впервые появился в переводе Т. Ждановой, озаглавленном «На спортивных площадках после наступления темноты», в изд.: Джеймс М. Р. Встречи с привидениями. С. 330–333; позднее было опубликовано несколько других переводов, с иными вариантами названия («В полночь на сказочных лугах», «В полночь на лунных лугах», «В полночь на Веселом поле»), далекими от подлинного смысла оригинального заголовка. Новый перевод, представленный в настоящем сборнике, выполнен по изд.: CGS. P. 377–380.

Овечий мостик. – География и топонимия рассказа воспроизводят превосходно знакомые автору (практически неотличимому здесь от персонажа-рассказчика) места на территории Итонского колледжа и в его ближайших окрестностях – начиная с заглавия, которое подразумевает спортивные площадки, расположенные с восточной стороны от учебного комплекса. Овечий мостик – мост в Виндзоре, перекинутый через небольшой ручей Джордан, который огибает комплекс зданий колледжа с севера и востока и впадает в Темзу.

Горластая сова, что, ухая, дивится / На наших странных духов по ночам. – Цитата из комедии Шекспира «Сон в летнюю ночь» (ок. 1596, опубл. 1600; II.2.6–7).

«Не приближайтесь к королеве фей!» – Цитата из «Сна в летнюю ночь» (II.2.12).

Товарищеский пруд – пруд между спортивными площадками Итонского колледжа и ручьем Джордан.

…в замковом дворе… – То есть во дворе расположенного неподалеку Виндзорского замка.

Лаптонская башня – башня с часами во внутреннем дворе Итонского колледжа, возведенная в 1514–1520 гг. и названная в честь Роджера Лаптона (1456–1540), провоста Итона в 1504–1535 гг.

Комендантская башня – одна из башен Виндзорского замка.

Стенка – то есть ограничивающая спортивную площадку колледжа с северной стороны изогнутая кирпичная стена, возле которой на узкой полоске земли шириной 5 и длиной 110 м, именуемой «борозда», ежегодно 30 ноября, в день святого Андрея Первозванного, разворачивается старинная (известна с 1766 г.) итонская игра в уолгейм (пристенок), отчасти напоминающая регби. С одного конца борозды располагаются так называемые Хорошие ворота (деревянная дверь в боковой садовой стене у западного края Стенки), с другого – Дурные ворота (старый вяз у восточной оконечности Стенки, с начерченной на стволе мелом дверью, росший непосредственно перед Товарищеским прудом и доныне не сохранившийся); задача нападающего – забить мяч в «ворота» команды соперника, что в случае с Дурными воротами намного сложнее. Персонаж-повествователь в рассказе Джеймса бежит к упомянутому дереву с нарисованной дверью от Товарищеского пруда, то есть со стороны, противоположной игровой площадке.

…«мерное журчание запруды». – Цитата из эпической поэмы английского писателя, художника и дизайнера Уильяма Морриса (1834–1896) «Земной рай» (1868–1870; «Август», ст. 11).

…иногда прогуливаюсь в сумерках… но до того, как наступит настоящая полночь. – То есть «природная» полночь, ощущаемая сверхъестественными силами и не зависящая от перехода людей на летнее время и боя колоколов.

Празднество Четвертого июня – день рождения короля Георга III (1738–1820, правил с 1760 г.), покровителя Итонского колледжа, сопровождающийся в Итоне пышными увеселениями.

…причудливо порхают вокруг ~ лучше их не замечать и не прикасаться к ним. – Имеются в виду фейри – в кельтской мифологии и мифологиях европейских народов, впитавших культурные традиции кельтов, общее название низших сверхъестественных существ, весьма разнородных по внешности и повадкам (феи, эльфы, сиды, лепреконы, банши, брауни и др.) и имеющих обыкновение вмешиваться в повседневную жизнь человека – с якобы дружескими намерениями, но нередко лукавых, мстительных и приносящих вред людям. Наибольшее распространение представления о фейри получили в Ирландии, Корнуолле, Уэльсе и Шотландии.

Жил как-то человек вблизи кладбища…

Рассказ «Жил как-то человек вблизи кладбища…» («There Was a Man Dwelt by a Churchyard») был впервые опубликован 6 декабря 1924 г. в выходившем недолгое время журнале Итонского колледжа «Снэпдрагон» («Львиный зев»); позднее был включен в авторское «Собрание рассказов о привидениях» (1931). На русском языке впервые появился в переводе И. Бессмертной, озаглавленном «Жил да был человек близ кладбища…», в журнале «Иностранная литература» (1993. № 1. С. 119–121); впоследствии было издано несколько других переводов. Новый перевод, представленный в настоящем сборнике, сделан по изд.: CGS. P. 368–370.

Название рассказа представляет собой цитату из «Зимней сказки» (1611, опубл. 1623; II.1.29–30) Шекспира – зачин сказки «про гоблинов и духов», которую малолетний принц Мамилий пытается (но не успевает) рассказать своей матери, королеве Сицилии Гермионе, в одной из сцен шекспировской драмы. Собственно, весь этот короткий текст Джеймса является вольной авторской фантазией «по мотивам» данной сцены, гипотетической реконструкцией того, какой могла бы получиться упомянутая сказка, будь она рассказана. Практически одновременно с этим рассказом Джеймс работал над предисловием к антологии «Призраки и чудеса. Избранные рассказы ужасов: от Даниэля Дефо до Элджернона Блэквуда» (см. с. 517–524 наст. изд.), где подразумеваемый фрагмент из пьесы Шекспира приведен целиком и назван «пассажем, который защищает все истории о призраках разом и ставит их на заслуженное ими место».

День Всех Святых – в Католической и ряде протестантских церквей христианский праздник, день памяти всех святых, отмечаемый 1 ноября. С кануном этого дня, известным как канун Дня Всех Святых (англ. All Hallows’ Even, откуда происходит второе, более распространенное ныне название Хеллоуин), то есть с вечером и ночью 31 октября, связан отмечаемый в различных странах мира праздник заклинания нечистой силы, который восходит к старинному кельтскому празднеству Самайн, но осложнен влиянием христианских представлений и обрядов.

Усопшую предали земле, завернув в шерстяной саван, без гроба. – В Елизаветинскую эпоху погребение в гробу могли позволить себе лишь очень состоятельные люди; прочих хоронили, завернув тело в шерстяной саван.

Стенающий Колодец

Рассказ «Стенающий Колодец» («Wailing Well») был впервые прочитан 27 июля 1927 г. в лагере бойскаутов Итонского колледжа в Уорбэрроу-Бэй, графство Дорсет (и, по-видимому, написан незадолго до этой даты). Впервые опубликован отдельной книгой, вышедшей ограниченным тиражом (157 экз.) в издательстве «Милл-хаус пресс» (импринт издательства «Стэнфорд Дингли») в 1928 г.; позднее вошел в авторское «Собрание рассказов о привидениях» (1931). На русском языке впервые напечатан в переводе Т. Ждановой в изд.: Джеймс М. Р. Встречи с привидениями. С. 334–342; впоследствии появилось несколько других переводов. Новый перевод, представленный в настоящем сборнике, сделан по изд.: CGS. P. 381–390.

В 19** году в одной известной школе учились двое членов роты скаутов… – Военно-политическое образовательное молодежное движение скаутов («разведчиков») в Великобритании возникло в 1907 г. Под «известной школой» подразумевается Итонский колледж, для развлечения учеников которого и был написан рассказ.

…великолепно переплетенный том «Жизнь и деяния епископа Кена»… – Томас Кен (1637–1711) – епископ Бата и Уэллса в 1685–1691 гг. В 1689 г. отказался присягнуть на верность новому королю Вильгельму III и его жене, за что вскоре лишился места и умер в бедности. Книги с названием, упомянутым в рассказе, не обнаружено, но, возможно, Джеймс имеет в виду издание «Прозаические сочинения епископа Кена» (1838), содержащее краткую биографию священнослужителя.

Директор школы, провост, вице-провост. – В пору написания рассказа эти должности в Итонском колледже занимали соответственно Сирил Эрджентайн Элингтон (1872–1955), сам Джеймс и Хью Вибарт Макнахтен (1862–1929).

Мозговая водянка (гидроцефалия) – заболевание, характеризующееся избыточным скоплением цереброспинальной жидкости в желудочках головного мозга; типичным симптомом этого недуга является непропорциональное развитие окружности головы.

Уильям Хоуп Джонс (1884–1965) – преподаватель математики в Итоне, знаменитый своей эксцентричностью.

Младший наставник – сэр Кларенс Генри Кеннетт Мартен (1872–1948), занимавший эту должность с 1925 г.; в 1929 г. стал вице-провостом, а в 1945 г. – провостом Итона.

Оппиданы – студенты, которые, в отличие от стипендиатов, платили за свое обучение и проживали не в пансионе при колледже, а на съемных квартирах по соседству.

Кукушкина заводь – запруда на Темзе в Итоне, где до 1950-х гг. устраивались состязания учеников колледжа по плаванию.

Генри Джордж Лей (1887–1962) – английский органист, композитор, учитель музыки, регент хора в часовне Итонского колледжа в 1926–1945 гг.

Обри Клод Бизли Робинсон (1893–1975) и Джулиан Гарольд Легг Ламбарт (1893–1982) – преподаватели Итонского колледжа, энтузиасты скаутского движения.

…в прелестном районе У… в графстве Д… – То есть Уорбэрроу-Бэй в графстве Дорсет.

Уилфред Пипсквик – каламбурная авторская шутка: Уилфред, Пип и Сквик (соответственно кролик, пингвин и пес) были персонажами сверхпопулярного детского комикса, публиковавшегося в британском таблоиде «Дейли миррор» с 1919 по 1946 г.

Крысы

Рассказ «Крысы» («Rats») был впервые опубликован 23 марта 1929 г. в недолго издававшемся журнале Итонского колледжа «Эт рэндом» («Наобум»); в том же году вошел в антологию страшных рассказов «Содрогания» под редакцией английской писательницы Синтии Асквит, выпущенную лондонским издательством «Хатчинсон и Ко», а в 1931 г. – в авторское «Собрание рассказов о привидениях». На русском языке впервые появился в переводе В. Скороденко в изд.: Джеймс М. Р. В назидание любопытствующим: Рассказы. С. 314–319; позднее было опубликовано несколько других переводов. Новый перевод, представленный в настоящем сборнике, сделан по изд.: CGS. P. 371–376.

И если теперь пройтись по комнатам ~ Да от крыс! – В эпиграфе – цитата из повести «Земля Тома Тиддлера» (1861, гл. 1), написанной Ч. Диккенсом в соавторстве с Уильямом Уилки Коллинзом (1824–1889), Чарльзом Оллстоном Коллинзом (1828–1873) и Джоном Бервиком Харвудом (1828–1899). Перу Диккенса в этом сочинении принадлежат гл. 1, 6 и 7.

…это был тот самый год, что назван «восхитительным» в сводках погоды Орландо Уистлкрафта. – Орландо Уистлкрафт (1810–1893) – английский метеоролог, автор книг «Климат Англии» (1840), «Великолепное и беспримерно жаркое лето 1846 года» (1847), «Отчет о погоде в 1856 году» (1857), а также ежегодника «Погодный календарь Уистлкрафта» (1856–1884).

Тетфордская пустошь – обширная пустошь площадью 270 га в графстве Саффолк, ныне – природный заповедник.

…его повесили в цепях, как раз там, где вы видели тот камень, на котором в былые дни стояла виселица. – Белый камень на Тетфордской пустоши, по легенде служивший некогда основанием виселицы, на которой казнили местных разбойников, Джеймс бегло упоминает также в своей книге «Саффолк и Норфолк: Обзор достопримечательностей двух графств с заметками об их истории и старинных зданиях» (1930, гл. «Северо-Западный Саффолк»).

Эксперимент

История о привидении, рассказанная в канун Нового года

Рассказ «Эксперимент: История о привидении, рассказанная в канун Нового года» («The Experiment: A New Year’s Eve Ghost Story») был впервые опубликован 31 декабря 1931 г. в лондонской ежедневной газете «Морнинг пост». На русском языке впервые опубликован в переводе А. Бударова, озаглавленном «Эксперимент: Новогодняя история о призраке», в иерусалимском литературно-публицистическом сетевом журнале «Млечный Путь» (2015. № 95). Новый перевод, представленный в настоящем сборнике, сделан по изд.: CGS. P. 391–396.

(Исчерпывающие указания будут приведены в конце). – Мнения комментаторов рассказа касательно текстуального статуса этой фразы расходятся: остается неясным, следует ли считать ее вторым подзаголовком или же технической ремаркой редактора «Морнинг пост», случайно попавшей в печать и воспроизводимой во всех позднейших переизданиях «Эксперимента».

…на северной стороне погоста… – Предполагаемое захоронение на северной стороне кладбища в данном случае касается не висельника или самоубийцы, а, судя по всему, намекает на то, что сквайр Боулз был религиозным диссидентом либо сектантом.

Глостер – старинный город на западе Англии, столица графства Глостершир.

Рафаил – в Ветхом Завете один из архангелов, целитель и покровитель медицины, «ангел духов людей» (Ен. 4: 27).

Нарес – имя, действительно упоминаемое в цитируемом ниже руководстве, однако не прослеживаемое по мифологическим источникам как имя какого-либо ангела или демона.

…руководства, полученного мною от доброго епископа Мура. – Преподобный Джон Мур (1646–1714), епископ Нориджа (в 1691–1707 гг.) и Эли (в 1707–1714 гг.), обладатель огромного (свыше 30 тысяч) собрания книг и манускриптов, приобретенного после смерти священника королем Георгом I за 6450 фунтов и переданного им в 1715 г. в Библиотеку Кембриджского университета. Личное знакомство сквайра Боулза с Муром позволяет датировать события рассказа концом XVII – началом XVIII в.

Ярмут (ныне Грейт-Ярмут) – город на юго-востоке Великобритании, в графстве Норфолк, на берегу Северного моря, многие столетия являвшийся важнейшим портом, через который осуществлялось морское сообщение острова с континентальной Европой.

Руководство епископа Мура хранится ныне в Библиотеке Кембриджского университета под шифром Dd 11.45… – Речь идет о подлинном манускрипте XV в. из библиотеки Дж. Мура, представляющем собой подборку различных практических руководств по медицине и магии, в одном из которых (на странице 144, как и указано Джеймсом) содержится пассаж, почти дословно приводимый далее в тексте рассказа.

Злокозненность мира вещей

Рассказ «Злокозненность мира вещей» («The Malice of Inanimate Objects») был впервые опубликован в июне 1933 г. в итонском журнале «Маскарад» (№ 1). На русском языке впервые появился в переводе А. Бударова, озаглавленном «Злоба неодушевленных предметов», в сетевом журнале «Млечный Путь» (2015. № 94). Перевод, представленный в настоящем сборнике, печатается по его первопубликации в изд.: Джеймс М. Р. Рассказы о привидениях. С. 361–368.

…сказку о том, как петушок и курочка отправились навестить господина Корбеса… – Имеется в виду народная сказка «Господин Корбес», входящая в известное собрание «Детские и домашние сказки» (1812–1815) немецких филологов-фольклористов Якоба (1785–1863) и Вильгельма (1786–1859) Гриммов; английский перевод (1823) Э. и Дж. Тейлоров сделан со второго, расширенного немецкого издания 1819–1822 гг. Ниже Джеймс вольно излагает сюжет сказки.

«Воистину, этот господин Корбес был или очень дурным, или очень невезучим человеком»… – Эта фраза (впрочем, без указания на невезучесть) была добавлена в текст сказки уже после издания 1819 г. для разъяснения непонятного даже немецким читателям имени Корбес, которое происходит от нем. Korb (короб, корзина), синонимично имени Бутцеман (страшила, пугало) и обозначает страшного человека, уносящего в коробе маленьких детей. См.: Гримм В., Гримм Я. Сказки: Эленбергская рукопись 1810 года с комментариями / Вступит. ст., перев. и комм. А. Науменко. М.: Книга, 1990. С. 408.

Декроттуар (фр. décrottoir) – приспособление для очистки обуви от грязи; как правило, металлическая скоба, вбитая в землю у входной двери или размещенная на крыльце; характерная примета мелкобуржуазного жилища викторианской Англии.

…«ОМП»… «ПОЛНЫЙ КОМПЛЕКТ ДОКУМЕНТОВ»… – В оригинале – словесная игра с аббревиатурой «ICU» (Intensive-Care Unit, то есть Отделение интенсивной терапии), намекающей на возможную угрозу здоровью мистера Бартона, и словосочетанием «full particulars» (полный комплект документов).

…собственный выход на платформу. – Характерная для Викторианской эпохи особенность конструкции железнодорожных вагонов первого класса, в которых не было общего коридора.

Зарисовка

Рассказ «Зарисовка» («A Vignette»), последний из написанных Джеймсом, был опубликован уже после смерти автора, в ноябре 1936 г., в «Лондон меркури» (т. 35). На русском языке впервые напечатан в переводе Г. Шокина, озаглавленном «Эпизод», в изд.: Джеймс М. Р. Стенающий колодец. М.: РИПОЛ Классик, 2022. С. 294–301. Перевод, представленный в настоящем сборнике, печатается по его первопубликации в изд.: Джеймс М. Р. Рассказы о привидениях. С. 369–376.

…нечто, что Гамлет называет «предчувствием». – Реминисценция реплики заглавного героя шекспировского «Гамлета» (V.2.206–207): «Это, конечно, глупость; но это словно какое-то предчувствие, которое, быть может, женщину и смутило бы» (перев. М. Лозинского).

…дьявола, стригущего свинью, порицают вполне заслуженно. – Аллюзия на средневековую английскую поговорку «Визгу много – шерсти мало, как сказал черт, когда стриг свиней», впервые зафиксированную на письме в книге судьи, правоведа и политического мыслителя сэра Джона Фортескью (ок. 1394–1479) «Различие между абсолютной и ограниченной монархией» (гл. 10), написанной ок. 1471 г. и опубликованной в 1714 г.; в 1885 г. этот труд был переиздан под названием «Государственное управление в Англии».

…из журнальных вырезок с текстом публиковавшегося отдельными главами романа. Теперь я знаю, что это был за роман… – Речь идет о романе Ле Фаню (см. преамбулу наст. комментария, с. 544) «Дом у кладбища», который был опубликован в октябре 1861 – феврале 1863 г. в дублинском литературном ежемесячнике «Дублин юниверсити мэгэзин» (т. 58. № 346 – т. 61. № 362) под псевдонимом Чарльз де Крессерон и в том же году был выпущен в трех томах лондонским издательством «Братья Тинсли». Ниже Джеймс приводит цитату из гл. 11 романа, предваряя ее вольным пересказом эпизода с участием героини по имени Лилиас Уолсингем, которую он при этом намеренно называет «некто» и «он», дабы подчеркнуть неосведомленность рассказчика «Зарисовки» о содержании книги Ле Фаню.

Фенстантонская ведьма

Рассказ «Фенстантонская ведьма» («The Fenstanton Witch») был написан предположительно около 1924 г. и долгое время оставался в рукописи, хранящейся в Библиотеке Кембриджского университета. Впервые был опубликован в 1990 г. в журнале «Призраки и ученые» (1990. № 12. P. 1–6); название дано публикаторами – Р. и Д. Пардо; позднее перепечатан в межавторском сборнике «Истории о колдовстве» (1991) под редакцией Р. Долби. Единственный русский перевод рассказа, представленный в настоящем сборнике, был впервые опубликован в изд.: Клуб Привидений: Рассказы. СПб.: Азбука-классика, 2007. С. 191–204. Печатается (с некоторыми уточнениями) по изд.: Готический рассказ ХIX-ХХ веков: Антология. С. 571–581.

Торганби-он-зе-Уолдз – деревня в восточноанглийском графстве Линкольншир, в 8 км от города Гримсби.

Осприндж – деревня в графстве Кент.

…в харвудовском справочнике «Сотрудники»… – Имеется в виду составленный английским богословом, педагогом и антикваром Томасом Харвудом (1767–1842) справочник «Сотрудники Итона, или Каталог ректоров и членов совета Итонского колледжа и Кингз-колледжа, Кембридж, со времен основания в 1443 году до 1797 года; с приложением сведений об их жизни и продвижении по службе, почерпнутых из подлинных рукописей и надежных биографических трудов» (1797). Имена главных героев рассказа в справочнике отсутствуют и очевидно являются вымыслом автора.

С. 506–507. Трон Англии, Шотландии, Ирландии и Франции занимала тогда Анна… – Как и других английских монархов с 1340 по 1800 г., королеву Анну по традиции называли правительницей Франции, что было лишь формальностью и действительности не соответствовало.

Доктор Джеймс Родерик – имеется в виду Чарльз Родерик (ок. 1649–1712), являвшийся провостом Кингз-колледжа с 1689 г. вплоть до своей кончины.

…предпочли сэру Исааку Ньютону, которого прочил на это теплое место принц Оранский, блаженной памяти король Вильгельм III. – Знаменитый английский физик, астроном, математик, алхимик и богослов Исаак Ньютон (1643–1727) с 1661 по 1696 г. являлся профессором Тринити-колледжа (осн. 1546) Кембриджского университета. С 1688 по 1694 г. был членом парламента, который в 1689 г. низложил короля Якова II и возвел на престол Вильгельма III Оранского.

…жить в обсерватории над Главными воротами Тринити-колледжа… – Данная обсерватория просуществовала с 1704 по 1792 г. Квартира Ньютона на деле располагалась не над нею, а в более северной части главного двора колледжа.

…укорял своего пса Даймонда… – Отсылка к известной апокрифической истории о том, как пес Ньютона по кличке Даймонд однажды опрокинул свечу, от которой сгорели записи экспериментов ученого за два десятилетия.

…проделал в двери две дырки для кошки с котенком. – Ньютону приписывается изобретение отверстия в двери, которым кошка могла бы пользоваться, не отвлекая хозяина от занятий. Ученый проделал и второе, меньшее отверстие для ее котят – прежде чем осознал его ненужность.

«Церковь в опасности» – лозунг, выдвинутый в ходе ожесточенной борьбы между двумя течениями, оформившимися на рубеже XVII–XVIII вв. внутри Англиканской церкви: сторонниками тяготевшей к католицизму Высокой церкви, которые выступали за сохранение традиционного дореформенного богослужения, церковных облачений и старинной архитектуры, и приверженцами Низкой церкви – евангелического движения, ратовавшего за минимизацию роли духовенства, таинств и ритуальной части богослужения. Эта борьба оказывала заметное влияние на политическую и другие сферы жизни страны.

…лишить ученых званий доктора Ричарда Бентли… – Ричард Бентли (1662–1742) – глава Тринити-колледжа в 1700–1742 гг., известный специалист по античной филологии, друг Ньютона. В отличие от других колледжей Кембриджского университета, глава Тринити-колледжа назначался королевским указом, и сделанный выбор не всегда отвечал желаниям членов совета. Возглавив колледж, Бентли существенно урезал их привилегии, что привело к череде безуспешных попыток сместить его с должности решением церковного суда. В 1718 г. он был лишен степени доктора богословия, однако она была возвращена ему в 1724 г.

Паркерс-Пис – обширный участок общинных земель в центре Кембриджа.

…старом здании Кингз-колледжа, к северу от часовни… – После завершения в 1828 г. cтроительства нового учебного корпуса Кингз-колледжа (с южной стороны от упомянутой часовни) его прежнее здание было снесено и заменено административными строениями.

…новый хорал доктора Блоу… – Джон Блоу (1649–1708) – плодовитый композитор, органист Вестминстерского аббатства в 1668–1679 гг., регент хора в соборе Святого Павла в 1687–1703 гг.

Доктор Тадуэй – Томас Тадуэй (1650/1656–1726), английский музыкант и композитор, автор церковных гимнов и песнопений, с 1670 г. органист Кингз-колледжа, с 1700 г. – профессор музыки Кембриджского университета.

…перед ними несколько графинов вина (уж не знаю, портвейна или кларета, – многое зависит от того, был ли тогда уже заключен договор лорда Метьюэна с Португалией)… – Договор между Великобританией и Португалией, заключенный в 1703 г., предусматривал импорт португальских вин (преимущественно портвейна) с низкой таможенной пошлиной, что наносило ущерб французским поставщикам кларета (красного сухого вина). Сэр Джон Метьюэн (1650–1706), сыгравший значительную роль в заключении этого договора, служил английским послом в Португалии.

Фенстантон – небольшая деревушка в 16 км к северо-западу от Кембриджа, в упраздненном в ходе административной реформы 1973–1975 гг. графстве Хантингдоншир, бо́льшая часть территории которого вошла в состав графства Кембриджшир.

Лорд Блэндфорд – Джон Черчилль, маркиз Блэндфорд (1686–1703), единственный сын Джона Черчилля, 1-го герцога Мальборо (1650–1722), был зачислен в Кингз-колледж в 1700 г.; скончался от оспы в 17-летнем возрасте.

Колледж Магдалины – по-видимому, вымысел Джеймса.

Хантингдонская дорога – дорога, ведущая из центра Кембриджа за пределы города в северо-западном направлении.

Церковная десятина – отчисление в пользу церкви и духовенства десятой части денежных и имущественных доходов верующих; в Великобритании в видоизмененной форме сохранялась до 1936 г.

…доктор Морелл, вице-провост. – По-видимому, вымысел Джеймса.

Уильям из Малмсбери (ок. 1090 – ок. 1143) – крупнейший английский историк, хронист, церковный писатель Высокого Средневековья. История, подсказавшая английскому поэту-романтику Роберту Саути (1774–1843) сюжет «Баллады, в которой описывается, как одна старушка ехала на черном коне вдвоем и кто сидел впереди» (1778, опубл. 1799; другое название – «Старуха из Беркли»), изложена в труде Уильяма «Деяния английских королей» (ок. 1125; запись относится к 1065 г.). Упоминаемое в рассказе издание его сочинений «доктором Гейлом» не установлено.

…мистер Ньюборо, впоследствии ректор Итона… – Джон Ньюборо возглавлял Итон с 1689 г. вплоть до своей кончины в 1712 г.

…книгу доктора Ходжеса о версиях Библии… – Не установлено; вероятно, и книга, и ее автор – вымысел Джеймса.

…по словам Бертона, охать и вздыхать, словно две хворых совы? – Роберт Бертон (1577–1640) – английский писатель, автор трактата «Анатомия меланхолии» (опубл. 1621). Точный источник цитаты не установлен.

Роджер Коутс (1682–1716) – член совета Тринити-колледжа, с 1706 г. – профессор астрономии и экспериментальной философии Кембриджского университета, редактор второго издания (1713) «Математических начал натуральной философии» Ньютона.

Бенедикт – название колледжа Корпус-Кристи (основан в 1352 г.) с конца XIV до начала XIX в.

Куинз – колледж Кембриджского университета, основан в 1448 г.

…станем повелителями элементалей. – Элементаль, или стихийный дух, – в средневековой натурфилософии, оккультизме и алхимии мифическое существо, соответствующее одной из четырех стихий: воздуха, земли, огня или воды. Систематика элементалей впервые была описана в XVI в. швейцарским врачом и естествоиспытателем Филиппом Ауреолом Теофрастом Бомбастом фон Гогенгеймом (1493–1541), более известным под именем Парацельса.

Или – старинный город в графстве Кембриджшир, знаменитый кафедральным собором, заложенным королем Вильгельмом I в 1083 г.

Лолуорт – деревушка приблизительно в 10 км к северо-западу от Кембриджа.

Заклинатели дошли уже до 90-го псалма… и чаяли скорого избавления от ужаса ночного… – Ср.: «Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится… 〈…〉 Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем…» (Пс. 90: 1, 5).

Уиллотон – деревня в графстве Линкольншир, в 10 км к востоку от города Гейнсборо.

Уидон-Лоис – деревня в графстве Норгемптоншир, примерно в 8 км к западу от города Таустер.

Бартон – деревня приблизительно в 5 км к юго-западу от Кембриджа.

Предисловие к антологии «Призраки и чудеса. Избранные рассказы ужасов: от Даниэля Дефо до Элджернона Блэквуда»

Этим предисловием открывалась антология классических историй о страшном и сверхъестественном «Призраки и чудеса», составленная английским литературоведом и штатным редактором издательства Оксфордского университета Виром Генри Коллинзом (1872–1966) и опубликованная в 1924 г. в известной серии. Перевод вводной части этого текста Джеймса, сделанный Л. Бриловой, ранее печатался в изд.: Клуб Привидений: Рассказы. С. 5–6. Полностью предисловие переводится на русский язык впервые. Перевод выполнен по изд.: James M. R. Introduction // Ghosts and Marvels: A Selection of Uncanny Tales From Daniel Defoe to Algernon Blackwood, made by V. H. Collins. L.; Edinburgh; Glasgow [a. o.]: Humphrey Milford; Oxford University Press, 1924. P. V–XIII.

«Миссис Вил» Дефо (1706), как сообщает нам сэр Вальтер Скотт, была успешным коммерческим ходом, предпринятым с целью распродать тираж книги «Дрелинкур о смерти», которой в противном случае грозило бы залежаться на складе книготорговца. – Имеется в виду «Правдивая история о явлении призрака некоей миссис Вил, на следующий день после ее смерти, некоей миссис Баргрейв в Кентербери 8 сентября 1705 года; каковой призрак рекомендует прочесть книгу Дрелинкура „Утешение от страхов смерти“» – «духовидческий» рассказ Д. Дефо, опубликованный анонимно в июле 1706 г. издателем Б. Бреггом. Как было установлено еще в конце XIX в., рассказ имеет документальную основу, а его персонажи существовали на самом деле; впоследствии даже высказывалось мнение о минимальном авторском участии в написании «Правдивой истории…» самого Дефо, который якобы всего лишь отредактировал и опубликовал отчет кентерберийской швеи Барбары Баргрейв (ум. 1728), с чьих слов и стало известно о сенсационном визите к ней призрака ее старинной подруги миссис Вил, сестры дуврского таможенного чиновника, погребенной в Дувре 10 сентября 1705 г. (см.: Baine R. M. Defoe and Mrs. Bargrave’s Story // Philological Quarterly. 1954. Vol. 33. № 1. P. 388–395; Idem. Daniel Defoe and the Supernatural. Athens (Georgia): University of Georgia Press, 1968. P. 90–108, 208–210); впрочем, позднее были выявлены различные эпистолярные и газетные отчеты об этом происшествии, увидевшие свет до «Правдивой истории…» и, судя по всему, использованные Дефо при написании рассказа.

Отдельный книгоиздательский и литературоведческий сюжет составляют упомянутые Джеймсом обстоятельства публикации текста Дефо и сама цель, с которой он был написан. Апокрифическая история, бытовавшая в среде английских книготорговцев и впервые обнародованная в печати в 1790 г. Джорджем Чалмерсом (1742–1825), первым биографом и исследователем творчества Дефо, гласит, что его рассказ – помещенный под одной обложкой с переводом трактата французского теолога Шарля Дрелинкура (1595–1669) «Утешение души верующего от страхов смерти, с необходимыми наставлениями и приготовлениями к достойной кончине» (1660), – был призван помочь продажам этой книги, якобы не пользовавшейся читательским спросом. С легкой руки В. Скотта, который воспроизвел эту версию событий в своем очерке о Дефо (1827), а затем эссеиста-романтика Уильяма Хэзлитта (1778–1830) данная легенда утвердилась в критической литературе более чем на полвека. Лишь в конце XIX в. она была опровергнута в работах У. Ли и Дж. Эйткена, доказавших, что книга Дрелинкура вовсе не нуждалась в рекламном «продвижении» с помощью другого сочинения, поскольку и без того пользовалась в Англии немалым успехом и начиная с 1675 г. удостоилась нескольких переизданий; осенью 1706 г. ее перевод вышел в свет в пятый раз: нераспроданная часть тиража четвертого издания (1701) была выпущена издателем Р. Клавелем под одной обложкой с тематически сходным рассказом Дефо (к тому времени уже дважды напечатанным в виде брошюры), и именно в этой, третьей по счету публикации «Правдивой истории…», впервые появился подзаголовок с упоминанием трактата Дрелинкура. Это «комбинированное» издание впоследствии многократно воспроизводилось и к 1768 г. выдержало не менее пятнадцати републикаций, не считая многочисленных пиратских перепечаток, а также сокращенных и альтернативных переводов. Джеймс, таким образом, воспроизводит в своем предисловии давнюю и уже опровергнутую к тому времени легенду.

…мистер Эндрю Лэнг усматривал в «Миссис Вил» не пример обмана доверчивой публики, а попытку запротоколировать происшествие, которое, по слухам, имело место в действительности. – Об Эндрю Лэнге. Пассаж Джеймса отсылает к «Книге странных историй» (1913) – завершающему цикл «Книги сказок» собранию фантастических рассказов (куда вошла и «Правдивая история…» Дефо) с предисловиями Лэнга, которое было подготовлено к печати его вдовой и соавтором Леонорой Бланш Лэнг.

«Рассказ странника Вилли» – вставная новелла с участием сверхъестественных сил в романе В. Скотта «Редгонтлет, или Повесть восемнадцатого столетия» (1823–1824, опубл. 1824, письмо 11), нередко публикуемая как самостоятельное произведение.

…в истории Клауса – возничего фру Ингеборг из Воэргора. – Далее Джеймс рассказывает легенду о фру Ингеборг Скеель (ок. 1545–1604) – знатной датской дворянке и крупной землевладелице, с 1578 г. жившей в поместье Воэргор в Северной Ютландии, в 10 км от города Дроннинглунн, – и о ее возничем Клаусе; этот рассказ цитируется им (по-видимому, в его собственном переводе) по шеститомному изданию «Датских легенд» (1892–1901. Т. 4 (1896), легенда № 751) знаменитого датского фольклориста Эвальда Тана Кристенсена (1843–1929).

Фру Ингеборг была вдовой Скееля… – Легенда здесь расходится c исторической реальностью: Скеель – это девичья фамилия фру Ингеборг, мужем же ее с 1560 г. был Отте Эриксен Баннер (ок. 1515–1585) – упоминаемый, впрочем, под своим подлинным именем в других версиях этой истории, приводимых Кристенсеном.

Существуют другие варианты сюжета, в которых земли все же передаются обратно, и я убежден, что в одном из многочисленных собраний Э. Т. Кристенсена содержится версия, где играет важную роль расписка о сдаче лугов в аренду. – В «Датских легендах» Кристенсена владелице Воэргора посвящен целый ряд текстов (№№ 751–769), в большинстве которых варьируется сюжет об Агерстедских лугах (и в легенде под № 760 действительно говорится об их возвращении крестьянам); однако версии о сдаче земель в аренду нами не обнаружено.

«Лигейя» (1838) – одна из самых известных новелл американского писателя-романтика Эдгара Аллана По (1809–1849), основательно переработанная автором для последней прижизненной публикации 1845 г.

«Оборотень» – вставная новелла, составляющая гл. 39 авантюрного романа английского писателя Фредерика Марриета (1792–1848) «Корабль-призрак» (1839) и неоднократно издававшаяся под другими названиями как отдельное произведение.

Редактор-составитель издания новелл По в серии «Всеобщая библиотека» называет ее «столь законченной и совершенной, что в ней нет ни малейшей щелочки, куда мог бы проникнуть кинжал критики»… – Джеймс цитирует предисловие американского поэта ирландского происхождения Падрейка (Патрика) Колума (1881–1972) к составленному им сборнику новелл По «Таинственные и фантастические истории», выпущенному издательством «Дж. М. Дент и сыновья» в 1908 г. в популярной серии «Всеобщая библиотека».

В нашем распоряжении имеются… два текста «Схалкена». – Помимо текстуальных различий, которые далее перечисляет Джеймс, две редакции рассказа Ле Фаню (см. преамбулу наст. комментария, с. 544) о голландском художнике Годфриде Схалкене (1643–1703) имеют разные заглавия: первоначальный вариант, опубликованный в мае 1839 г. в ежемесячнике «Дублин юниверсити мэгэзин», называется «Странное событие из жизни живописца Схалкена», второй же, вошедший в анонимно изданный авторский сборник «Рассказы о привидениях и таинственные истории» (1851), именуется более кратко – «Живописец Схалкен».

…часть цикла «Бумаги Перселла»… перепечатан в 1883 году в одноименном сборнике. – С 1838 по 1840 г. Ле Фаню опубликовал на страницах «Дублин юниверсити мэгэзин» серию из дюжины готических, исторических и юмористических историй, представленных как извлечения из бумаг якобы жившего в XVIII в. ирландского католического священника, отца Фрэнсиса Перселла; эти рассказы (с добавлением еще одного, более позднего и не связанного с фигурой упомянутого персонажа-повествователя) много позднее составили сборник «Бумаги Перселла», изданный посмертно, в 1880 г. (а не в 1883-м, как указано у Джеймса).

«Ибо Он не человек ~ и страх Его да не ужасает меня…» – Иов. 9: 32–34.

…вдохновенных порывов друзей свободы. – Намек на националистическое движение за отделение Ирландии от Соединенного Королевства либо за широкую политическую автономию острова в рамках британского суверенитета; во второй половине XIX – начале XX в. эти идеи активно проводились в жизнь Ирландским республиканским братством (1858–1924), Ирландской парламентской партией (1882–1921) и рядом других подобных организаций. Джеймс, в целом довольно аполитичный по натуре, относился к их деятельности крайне отрицательно.

Рассказы Бульвер-Литтона и Джордж Элиот… – Речь идет об рассказе «Лицом к лицу с призраками, или Дом и разум» английского прозаика, поэта и драматурга Эдварда Джорджа Бульвер-Литтона (1803–1873) и о повести «Приоткрытая завеса» английской писательницы Джордж Элиот (наст. имя и фамилия – Мэри Энн Эванс; 1819–1880), опубликованных с разницей в месяц летом 1859 г. в ежемесячнике «Блэквудс Эдинбург мэгэзин».

…«подлинной» истории мельницы с привидениями в Уиллингтоне, где проживала семья Прокторов? – История о явлении призраков и случаях полтергейста в доме Джозефа Проктора (иначе – Проктера), жившего с семьей возле мельницы в деревне Уиллингтон североанглийского графства Тайн-энд-Уир, относится к 1840 г. и приводится во многих собраниях «достоверных» рассказов о сверхъестественном, – в частности, она подробно излагается в упомянутой Джеймсом книге «Ночная сторона природы, или Духи и духовидцы» (1848, гл. 13) английской писательницы Кэтрин Энн Кроу (1790–1872). Еще более детально она рассказана британским журналистом и публицистом, адептом спиритизма Уильямом Томасом Стидом (1849–1912), однако не в книге «Подлинные истории о привидениях: Отчет о явлении настоящих духов» (1891), на которую ссылается Джеймс, а в ее продолжении – «Новые истории о привидениях» (1892, ч. 2, гл. 2).

У этого рассказа также имеются два варианта, и в более позднем встреча с джентльменом, напоминающим графа Сен-Жермена или Калиостро, отсутствует. – Переиздавая в 1865 г. «Лицом к лицу с призраками» под одной обложкой с романом «Странная история» (1861–1862), Бульвер-Литтон значительно сократил концовку рассказа (где повествователь встречается с загадочным бессмертным, выступающим под маской английского гипнотизера мистера Ричардса), – по признанию самого автора, из-за того, что она ощутимо перекликалась с романным сюжетом. В описании личности и биографии неназванного вельможи XVI в., реинкарнацией которого предстает мистер Ричардс, различимы черты знаменитых авантюристов эпохи Просвещения – графа де Сен-Жермена (ум. 1784), чье происхождение и подлинное имя не установлены, и итальянца Джузеппе Бальзамо (1743–1796), более известного как граф Алессандро Калиостро.

…раздражение избитым приемом, предполагающим именование «мистер Дж*** с Г***-стрит». – Именно так представлены в рассказе Бульвер-Литтона хозяин дома с привидениями и адрес, где тот находится.

«Открытая дверь» – повесть плодовитой шотландской писательницы Маргарет Олифант (1828–1897). Датировка Джеймса (1885), однако, неверна: впервые повесть появилась на страницах «Блэквудс Эдинбург мэгэзин» в январе 1882 г., а в 1885 г. вместе с другой повестью Олифант – «Старая леди Мэри» (1884) – была включена в книгу «Две истории о виданном и невиданном».

«Осажденный город» (1879) – мистический роман Олифант.

С. 522–523. …историю мистера Раддла из Лонсестона. Он рассказывает ее как реально пережитый им опыт, имевший место в 1665 году. В ней также фигурирует мальчик, которого тревожили появления призрака женщины, скончавшейся восемью годами ранее; ее дух ежедневно подстерегал его на дороге, что вела в школу и пролегала через поле. – Историю мистера Раддла, священника и школьного учителя из Лонсестонского прихода в Корнуолле XVII в., также нередко приводимую в сборниках рассказов о случаях «подлинного» духовидчества, Джеймс излагает по книге с извилистой и запутанной издательской судьбой. Впервые она была опубликована в Берслеме ок. 1800 г. бывшим методистским проповедником Джоном Трегортой (ум. ок. 1821) под названием «Вести из незримого мира, или Любопытные истории о мертвецах: Подробный обзор наиболее примечательных и надежно удостоверенных отчетов о духах, призраках, фантомах, снах и видениях, с некоторыми полезными выдержками из сочинений преподобного Джона Уэсли, преподобного Дэвида Симпсона и других, представляющий собой свод полезных и необходимых сведений для поддержания нашей веры и духовной практики». Позднее этот том многократно переиздавался с различными подзаголовками и меняющимся набором и порядком сюжетов вплоть до 1840-х гг., после чего наконец обрел новое, более короткое заглавие: «Вести из незримого мира: Собрание примечательных рассказов о несомненных случаях посещения мертвыми мира живых, беспристрастно составленное из сочинений Бакстера, Уэсли, Симпсона и других бесспорно правдивых писателей». Имя некоего Т. Чарли как автора книги, упоминаемое Джеймсом, появилось в издании 1870 г.

«Обезьянья лапка» – один из самых известных рассказов английского прозаика Уильяма Уаймарка Джейкобса (1863–1943), популярного на рубеже XIX-ХХ вв. сочинителя морских, юмористических и страшных историй; входит в авторский сборник «Женщина с баржи» (1902).

«Хрустальное яйцо» – рассказ Уэллса на марсианскую тему, впервые опубликованный в журнале «Нью ревью» в мае 1897 г.; позднее входил в авторские сборники «Истории о пространстве и времени» (1899) и «„Страна слепых“ и другие рассказы» (1911). Источник ошибочной датировки Джеймса (1900) неясен.

«Древние чары» – повесть английского прозаика, автора множества рассказов о сверхъестественном Элджернона Генри Блэквуда (1869–1951), входящая в его сборник «Джон Сайленс, парамедик» (1908).

Лан – город на севере Франции, в регионе О-де-Франс, префектура департамента Эна; его главной достопримечательностью является готический собор Нотр-Дам (XII – начало XIII в.).

«Похититель трупов» – рассказ Стивенсона, впервые опубликованный 13 декабря 1884 г. в приложении к ежедневной лондонской газете «Пэлл-Мэлл газетт».

«Рабыня луны» – мистический рассказ английского журналиста, прозаика и поэта Барри Эрика Оделла Пейна (1864–1928), входящий в авторский сборник «Рассказы во тьме» (1901).

…каждый из представленных в настоящем томе рассказов находится в нем не без оснований – тех или иных. – Помимо перечисленных в предисловии, в антологию «Призраки и чудеса» вошел также рассказ самого Джеймса «Подброшенные руны».

Присядь ко мне и расскажи мне сказку ~ Да-да, шепчи на ушко. Продолжай. – Цитата из «Зимней сказки» (II.1.22–32) Шекспира. Написанный одновременно с данным предисловием рассказ Джеймса «Жил как-то человек вблизи кладбища…» является вольной авторской вариацией этой сцены шекспировской пьесы (см. с. 634 наст. изд.).

Рассказы, которые я пробовал написать

Эссе-воспоминание (иногда, впрочем, называемое в критической литературе новеллой) «Рассказы, которые я пробовал написать» («Stories I Have Tried to Write») было впервые опубликовано 30 ноября 1929 г. в выходившем недолгое время журнале Итонского колледжа «Тачстоун» (№ 2); впоследствии было перепечатано в авторском «Собрании рассказов о привидениях» (1931). На русском языке впервые опубликовано в переводе Т. Ждановой, озаглавленном «Истории, которые я пытался сочинить», в изд.: Джеймс М. Р. Встречи с привидениями. С. 343–345; позднее появился перевод А. Сергеевой, напечатанный в изд.: Джеймс М. Р. Плачущий колодец: Рассказы. М.: ООО «Издательство АСТ»; СПб.: Terra Fantastica, 2001. C. 539–542. Новый перевод, представленный в настоящем сборнике, сделан по изд.: CGS. P. 408–410.

Как говаривал в таких случаях сэр Вальтер Скотт, «взглянуть (на них) еще раз не осмелюсь». – В действительности эти слова – цитата не из В. Скотта, а из трагедии Шекспира «Макбет» (1606, опубл. 1623; II.2.51), заглавный герой которой после совершенного им убийства шотландского короля Дункана «на сделанное вновь взглянуть не в силах» (перев. Б. Пастернака).

…рассказ о человеке, который ехал поездом где-то во Франции. – Краткий, но сюжетно завершенный рукописный набросок этого рассказа сохранился в Библиотеке Кингз-колледжа.

…старомодного романа… «Госпожа фон Лихтенштейн». – В сохранившейся рукописи Джеймса роман называется «Каролина фон Лихтенштейн», что явно отсылает к бестселлеру конца XVIII столетия – дебютному роману франкоязычной швейцарской писательницы и переводчицы Изабель Полье де Боттен, баронессы Монтолье (1751–1832), «Каролина фон Лихтфильд, или Мемуары, извлеченные из бумаг одной прусской семьи» (1786), который пользовался читательской популярностью в Европе вплоть до середины XIX в.

Марсийи-ле-Айе – небольшой город на севере Франции, в упраздненном ныне регионе Шампань-Арденны (ставшем в 2016 г. частью региона Гранд-Эст), в 33 км к западу от Труа; являлся административным центром не существующего сегодня кантона Марсийи-ле-Айе.

Труа – город на северо-востоке Франции, административный центр департамента Об региона Гранд-Эст, бывшая столица исторической области Шампань.

Фамильяр – согласно средневековым европейским поверьям, способный к волшебным превращениям в различных животных дух, который служит колдунам, ведьмам и прочим персонажам, практикующим магию.

…история о двух студентах, учившихся в Кингз-колледже Кембриджского университета в XVI веке (на деле их оттуда выгнали за занятия магией), об их ночной вылазке в Фенстантон к ведьме и о том, как на Хантингдонской дороге, у поворота на Лолуорт, они встретили группу конвоиров, сопровождавших арестанта, чье лицо показалось им знакомым; прибыв в Фенстантон, они узнали о смерти ведьмы – и кое-что увидели, сидя возле ее свежевырытой могилы. – Этот беглый пересказ «Фенстантонской ведьмы» (см. с. 506–516 наст. изд.) весьма неточен и явно сделан Джеймсом по памяти: в самом повествовании события разворачиваются не в XVI в., а на полтора столетия позже (похоже, автор перепутал здесь «Фенстантонскую ведьму» с другим своим «ведовским» рассказом примерно того же времени – «Жил как-то человек вблизи кладбища…», сюжет которого действительно приурочен к Елизаветинской эпохе); Николас Хардман и Стивен Аш – не студенты, а члены совета Кингз-колледжа, и их вовсе не «выгоняют» оттуда – даже после предпринятого ими сеанса черной магии; наконец, о смерти ведьмы они узнают не в деревне Фенстантон, а в Кембридже – и именно новость о кончине старухи побуждает их отправиться в путь.

…увидел между оконными занавесками лицо мертвеца – мертвеца с живыми глазами. Он метнулся к окну и раздвинул занавески. На пол упала картонная маска. Но за ней никого не оказалось, глазницы маски были пусты. – Идея, реализованная, по-видимому, в одном из эпизодов рассказа «Розарий».

Будьте осторожны с пакетом, который вы подобрали на проезжей дороге, особенно если обнаружили в нем обрезки ногтей и волосы. Ни в коем случае не приносите его домой. Не исключено, что за ним явится что-то еще… – Подобный эпизод обнаруживается в неоконченном рукописном наброске Джеймса, сохранившемся в Библиотеке Кингз-колледжа и опубликованном в журнале «Призраки и ученые» (1993. № 16) под условным названием «Джон Хамфриз».

В понедельник, поздно вечером, в мой кабинет проникла жаба… – Ср. в письме Джеймса Гвендолен Макбрайд от 11 ноября 1929 г.: «Нынче утром мне прислали новое издание „В тусклом стекле“, 〈…〉 и я читал „Зеленый чай“ и другие вещи (я пишу вечером) и только что, вернувшись к себе в комнату, увидел не кого иного, как жабу, которая прыгала по полу. К счастью, самую маленькую из существующих жаб. Она ускакала за занавеску возле двери. Вцепится ли она мне в ногу, когда я буду выходить? И что это предвещает?» (James M. R. Letters to a Friend / Ed. by G. McBryde, L.: Edward Arnold, 1956. P. 159).

Некоторые замечания касательно историй о привидениях

Статья «Некоторые замечания касательно историй о привидениях» («Some Remarks on Ghost Stories») была впервые опубликована в декабре 1929 г. в лондонском ежемесячнике «Букмен» (т. 77. № 459). На русский язык переводится впервые. Перевод выполнен по изд.: CGS. P. 410–416.

В 1854 году Джордж Борроу поведал в компании валлийцев, собравшейся «в таверне Гуттер-Ваура, графство Гламорган», историю, которая, как он уверял, «однозначно является лучшим в мире рассказом о привидениях». – Джордж Генри Борроу (1803–1881) – британский писатель, путешественник, знаток цыганской культуры. Джеймс ссылается на его книгу «Дикий Уэльс: Люди, язык и местность» (1862, гл. 55, 99).

Вы можете прочесть ее… по-английски, в комментариях Наппа к «Дикому Уэльсу»… – Имеется в виду двухтомный труд американского ученого-испаниста Уильяма Айрленда Наппа (1835–1908) «Жизнь, сочинения и переписка Джорджа Борроу, с извлечениями из опубликованных и других надежных источников» (1899). Подразумеваемая история о привидениях, восходящая к роману Лопе де Веги (см. след. примеч.), приведена во втором томе этой книги (раздел 6, гл. 48).

«El Peregrino en so patria» («Странник в своем отечестве», 1603, опубл. 1604) – роман знаменитого испанского драматурга, поэта и прозаика Феликса Лопе де Веги Карпьо (1562–1635). Эпизод с участием призраков (в 1920 г. напечатанный в Мадриде отдельной книгой под названием «Приключения Панфило: Страшная история» с иллюстрациями Рафаэля Ромеро Кальвета) содержится в кн. 5 романа. В библиотеке Борроу, как указывает Напп, имелось англоязычное издание «Странника…», датированное 1738 г.

Джон Бомонт (ок. 1636–1701) – английский военный и политик, автор «Исторического, физиологического и богословского трактата о духах, призраках, колдовстве и других магических практиках» (опубл. 1705).

Уточняющие трактаты на эту тему, снабженные наглядными примерами, созданы на континенте Лафатером. – С учетом контекста эта фраза, скорее всего, отсылает к латиноязычному трактату швейцарского теолога Людвига Лафатера (1527–1586) «О призраках, лемурах, крупных и необычных катастрофах и всевозможных предзнаменованиях, что обычно предшествуют смерти людей, великим потрясениям и переменам в земных делах» (1572), – который, однако, никак не может «уточнять» труды названных чуть выше авторов, созданные много позже. По-видимому, Джеймс спутал здесь двух однофамильцев – Людвига Лафатера и знаменитого швейцарского богослова и писателя Иоганна Каспара Лафатера (1741–1801), автора «Физиогномики» (опубл. 1772–1778).

…доктор Джонсон находил «занимательным» «Кориолана»… – Сэмюэль Джонсон (1709–1784) – выдающийся английский лексикограф, литературный критик, поэт, драматург, прозаик, автор знаменитого «Словаря английского языка» (1755), один из самых образованных людей эпохи Просвещения. В 1765 г. вышло в свет подготовленное им восьмитомное издание драматургии Шекспира, снабженное предисловиями и примечаниями к каждой пьесе; трагедию «Кориолан» (1608–1609, опубл. 1623) Джонсон назвал «одним из наиболее занимательных творений нашего автора» (The Plays of William Shakespeare: [In 8 vols.]. L.: Printed for J. and R. Tonson [a. o.], 1765. Vol. 6. P. 627).

…к «Монаху» Льюису, чья книга, подарившая ему его прозвище, скандальна и переполнена ужасами… – Мэтью Грегори Льюис (1775–1818) – английский прозаик, поэт, драматург и переводчик, автор готического романа «Монах» (1794, опубл. 1796), шокировавшего первых читателей натуралистическими и фривольными сценами и общим антиклерикальным духом; в сознании современников писателя название книги прочно ассоциировалось с его именем.

Это благодаря ему увидели свет первые стихи Скотта: на страницах «Ужасных и чудесных историй» были опубликованы не только несколько его переводов, но также «Гленфинлас» и «Иванов вечер»… – Речь идет о составленном Льюисом поэтическом сборнике «Чудесные истории» (1800), в который вошло 60 баллад (оригинальных и переводных) разных авторов, включая три оригинальные баллады В. Скотта: «Гленфинлас, или Плач по лорду Рональду» (1798), «Иванов вечер» (1798) и «Владыка огня» (1799) и два его перевода с немецкого: «Фредерик и Алиса» – фрагмент из пьесы Гёте «Клодин фон Вилла Белла» (1776) и «Дикий охотник» (1796) – перевод одноименной баллады (1786) немецкого поэта Готфрида Августа Бюргера (1747–1794). Приводимое Джеймсом заглавие «Ужасные и чудесные истории» – название позднейшего (1887) «комбинированного» издания, в котором «Чудесные истории» были объединены с аналогичным сборником страшных баллад «Извинения за „Ужасные истории“» (1799); составленные Скоттом (а не Льюисом, как долгое время ошибочно считалось) и опубликованные его другом – издателем Джеймсом Баллантайном, «Извинения…» включали тексты Бюргера, Гёте, Льюиса, Скотта, Саути и Джона Эйкина (1747–1822).

…жанра, который он любил и образцы которого бережно собирал… – В. Скотт впервые обрел известность у британской читающей публики как составитель и издатель трехтомного собрания народных баллад «Песни шотландской границы» (опубл. 1802–1803); четвертое издание (1830) этой антологии было дополнено авторским «Эссе о подражаниях старинной балладе».

«Клерк Сондерс», «Юный Бенжи», «Женщина из Ашерс-Велл» – известные шотландские народные баллады.

Тут ужас объял ~ воззвал к Имоген. – Джеймс цитирует ст. 57–61 баллады Льюиса «Алонсо Отважный и Краса Имоген», включенной в гл. 2 третьего тома «Монаха» и затем многократно переиздававшейся (в том числе в сборниках «Извинения за „Ужасные истории“» и «Чудесные истории»).

«Мельмот Скиталец» (1817–1820, опубл. 1820) – роман англо-ирландского писателя Чарльза Роберта Метьюрина (1780–1824), завершивший ранний этап истории готической литературы.

«Комната с гобеленами, или Дама в старинном платье» (1828) – новелла Скотта, сюжет которой основан на устном рассказе А. Сьюард.

«Николас Никльби» – «Жизнь и приключения Николаса Никльби» (1838–1839), третий роман Ч. Диккенса.

«Рождественская елка» – очерк Диккенса, впервые напечатанный 21 декабря 1850 г. в специальном «рождественском» выпуске «Домашнего чтения» – еженедельного литературного журнала, который писатель издавал в 1850–1859 гг.

«Рождественские рассказы». – По-видимому, имеется в виду сборник «Некоторые рождественские рассказы», выпущенный в 1911 г. издательством «Чапмен и Холл» и включающий шесть произведений Диккенса: «Рождественская елка», «Что значит Рождество, когда мы взрослеем» (1851), «Рассказ бедного родственника» (1852), «Рассказ мальчика» (1852), «Рассказ школьника» (1853) и «Никто» (1853).

…немецкий пласт историй о привидениях мне не слишком знаком… – Немецкая традиция историй о сверхъестественном поначалу, в конце XVIII в., развивалась в виде крупных повествовательных форм (романы о тайных обществах, «рыцарские» и «разбойничьи» романы) и в жанре сказки – нередко фольклорного происхождения («Народные сказки немцев» (1782–1786) Иоганна Карла Августа Музеуса). Гораздо ближе к жанру ghost story, интересующему Джеймса, стоят пятитомная «Книга привидений» (1811–1815) Иоганна Августа Апеля (1771–1816) и Фридриха Лауна (наст. имя и фамилия – Фридрих Август Шульце; 1770–1849), а также новеллы писателей-романтиков Иоганна Людвига Тика (1773–1853) и Эрнста Теодора Амадея Гофмана (1776–1822).

…эпохи «рождественских выпусков», открытой самим Диккенсом. – Имеется в виду традиция британских (и не только) периодических изданий выпускать к Рождеству специальные тематические номера, начатая в «Домашнем чтении» и продолженная Диккенсом в еженедельнике «Круглый год» (1859–1870).

«Рождественские повести» – цикл из пяти повестей Диккенса: «Рождественская песнь в прозе: Святочный рассказ с привидениями» (1843), «Колокола» (1844), «Сверчок за очагом» (1845), «Битва жизни» (1846), «Одержимый, или Сделка с призраком» (1848). В 1852 г. они были собраны в единую книгу.

…рассказам о сигнальщике и о присяжном… – Имеются в виду рассказы Диккенса «Сигнальщик» (4-я часть межавторского повествовательного цикла «Станция Мегби», опубликованного на страницах «Круглого года» в декабре 1866 г.) и написанный в соавторстве с Ч. О. Коллинзом «Судебный процесс по делу об убийстве», который был впервые напечатан (под названием «Принимать с оглядкой») в «Круглом годе» в декабре 1865 г. и составил 6-ю часть другого межавторского цикла, озаглавленного «Рецепты доктора Мериголда». В 1866 г. оба рассказа, а также более ранний «Дом с призраками» (1859) были переизданы в авторском сборнике «Три истории о привидениях».

Уордор-стрит – улица в Вест-Энде, в районе Сохо, на которой в XIX – начале XХ в. располагалось множество антикварных лавок.

«Наблюдатель: Из воспоминаний холостяка» – рассказ Ле Фаню (см. преамбулу наст. комментария, с. 544), впервые опубликованный в ноябре 1847 г. в ежемесячнике «Дублин юниверсити мэгэзин». Слегка переработанный и сокращенный автором для сборника «Рассказы о привидениях и таинственные истории» (1851), он подвергся более серьезной ревизии в ходе подготовки последнего прижизненного сборника малой прозы Ле Фаню «В тусклом стекле» (1872): помимо повторной переделки текста, писатель дал рассказу новое название – «Давний знакомый».

«Судья Харботтл» – рассказ Ле Фаню, впервые напечатанный в январе 1872 г. под названием «Дом с привидениями в Вестминстере» в лондонском литературном ежемесячнике «Белгравия»; в сборник «В тусклом стекле» вошел с новым заглавием и некоторыми текстуальными изменениями. Сюжет «Судьи Харботтла» представляет собой крайне вольную вариацию другого, более раннего сочинения писателя – «Рассказа о некоторых странных происшествиях в старом доме на Онджер-стрит» (1853), – от которого в позднем, по сути, сохранился лишь образ зловещего служителя фемиды.

«Кармилла» – знаменитая повесть Ле Фаню, одно из культовых произведений литературы о вампирах; написана в 1871 г., впервые напечатана в декабре 1871 – марте 1872 г. в лондонском литературном ежемесячнике «Темно-синий»; в сборнике «В тусклом стекле» текст был дополнен прологом, отсутствовавшим в журнальной публикации.

«Завещание сквайра Тоби» – рассказ Ле Фаню, впервые опубликованный в январе 1868 г. в лондонском литературном ежемесячнике «Темпл-Бар».

«Дикон-дьявол» – рассказ Ле Фаню, впервые опубликованный в декабре 1872 г. в рождественском выпуске английского иллюстрированного литературного ежемесячника «Лондонское общество».

«Дух мадам Краул» – рассказ Ле Фаню, впервые опубликованный анонимно 31 декабря 1870 г. в еженедельнике «Круглый год». В следующем году был включен в первый том трехтомного авторского сборника «Хроники Голден-Фрайрза» в качестве вставной истории, которую рассказывает миссис Джоллиф, бывшая няня главной героини повести «Странное приключение из жизни мисс Лоры Милдмэй»; в первой публикации (1869) этой повести «Дух мадам Краул» отсутствовал.

«…в ее воображении на миг возникло старое, никем не посещаемое здание, которое затаилось с пристыженным и виноватым видом…» – Цитата из гл. 11 «Дома у кладбища».

«Зеленый чай» – рассказ Ле Фаню, впервые опубликованный анонимно в октябре–ноябре 1869 г. в журнале «Круглый год»; позднее с рядом мелких изменений вошел в сборник «В тусклом стекле».

«Комната в гостинице „Летящий дракон“» – повесть Ле Фаню, впервые напечатанная в феврале–июне 1872 г. в «Лондонском обществе»; в том же году вошла (с добавлением пролога) в сборник «В тусклом стекле».

«Баронет и привидение» – повесть Ле Фаню, впервые напечатанная в июле–ноябре 1870 г. в «Белгравии»; в 1871 г. вошла в сборник «Хроники Голден-Фрайрза».

«Заметки о разных разностях» – цикл очерков английского прозаика и публициста, мастера реалистического нравоописательного романа Уильяма Мейкписа Теккерея (1811–1863), публиковавшийся в 1860–1863 гг. в лондонском литературном ежемесячнике «Корнхилл мэгэзин» (редакцию которого писатель незадолго до того возглавил) и в 1863 г. вышедший в свет отдельным изданием. «Засечка на секире: Рассказ à la mode» составляет №№ 20–22 «Заметок…»; опубликована в «Корнхилл мэгэзин» в апреле–июне 1862 г.

«Отель с привидениями: Тайна современной Венеции» (1878) – повесть У. У. Коллинза, впервые опубликованная в июне–ноябре 1878 г. в ежемесячнике «Белгравия» и в следующем году вышедшая отдельным изданием.

Рода Броутон (1840–1920) – английская писательница, перу которой, в частности, принадлежит сборник мистических рассказов «Истории к Сочельнику» (1873), в 1879 г. переизданный под названием «Сумеречные истории»; племянница Дж. Ш. Ле Фаню.

Миссис Ридделл – плодовитая ирландская писательница и издатель Шарлотта Элиза Лоусон Ридделл (1832–1906), большинство сочинений которой появились в печати под псевдонимом миссис Дж. Х. Ридделл, содержащим инициалы ее мужа. К литературе о сверхъестественном относятся ее повесть «Дом с привидениями в Летчфорде» (1873), романы «Необитаемый дом» (1875), «Призрачная река» (1877), «Проклятие монахини» (1887) и сборники рассказов «„Жена Фрэнка Синклера“ и другие истории» (1874), «Странные истории» (1882), «„Предостережение банши“ и другие истории» (1894), «„Красавчик Фил“ и другие истории» (1899).

Миссис Генри Вуд – урожденная Эллен Прайс (1814–1887), необычайно популярная в Викторианскую эпоху английская писательница, более известная под псевдонимом, содержащим имя ее мужа; снискала международную славу романом «Ист-Линн» (1861). Автор более 30 романов и свыше сотни рассказов, Вуд была родоначальницей жанра детективного цикла со сквозными персонажами. Упоминаемый далее Джеймсом Джонни Ладлоу – юный джентльмен из Вустершира, главное действующее лицо и рассказчик в одноименном цикле рассказов и повестей Вуд, которые с 1868 по 1891 г. печатались (как сочинения Ладлоу) в лондонском литературном ежемесячнике «Аргози» (с 1867 г. принадлежавшем и редактировавшемся самой писательницей) и одновременно с 1874 по 1899 г. выходили отдельными изданиями, или «сериями». Некоторые из них – «Реальность или иллюзия?» (1868), «Призрак Дэвида Гарта» (1868) и названная Джеймсом повесть «История Физерстона» (1889), входящая в пятую из шести серий о Джонни Ладлоу, – относятся к жанру историй о сверхъестественном.

«Таинственный жилец» – повесть, анонимно опубликованная в «Дублин юниверсити мэгэзин» в январе–феврале 1850 г.; атрибутирована как сочинение Ле Фаню Джеймсом.

«Верхняя койка» (1885) и «Кричащий череп» (1908) – рассказы исключительно плодовитого американского прозаика Фрэнсиса Мэриона Кроуфорда (1854–1909), вошедшие в его посмертно изданный сборник «Странствующие призраки» (1911), который вышел в Великобритании под названием «Невероятные истории».

«Дракула» (1890–1897, опубл. 1897) – главный роман английского прозаика ирландского происхождения Брэма (Абрахама) Стокера (1847–1912), культовое произведение литературы о вампирах.

…основан на одной истории из четвертого тома «Сокровищницы Чамберса», издававшейся в пятидесятые годы. – «Сокровищница поучительных и занимательных сочинений» – многотомная серия литературных альманахов, выпускавшаяся c 1840-х гг. (поначалу – под слегка иным названием) шотландскими издателями братьями Уильямом Чамберсом (1800–1883) и Робертом Чамберсом (1802–1871). Джеймс имеет в виду повесть «Таинственный незнакомец», напечатанную в этом издании (т. 4. № 62) в октябре–декабре 1854 г. как перевод с немецкого (без указания имени автора и переводчика). Оригинал этого произведения, как ныне считается, действительно повлиявшего на «Дракулу» Стокера, – вампирская повесть немецкого беллетриста Карла Адольфа фон Вахсмана (1787–1862) «Незнакомец», опубликованная в мае–июне 1847 г. в журнале «Вюрцбургер конверзационблат».

«Просто Алиса» (1907) – роман английского художника-керамиста и писателя Уильяма Френда Де Моргана (1839–1917).

…три книги малой прозы Э. Ф. Бенсона… – К моменту публикации этой статьи английским писателем Эдвардом Фредериком Бенсоном (1867–1940), входившим в ближний круг Джеймса, были выпущены три книги страшных и мистических рассказов: «„Комната в башне“ и другие истории» (1912), «Зримое и незримое» (1923) и «Истории о призраках» (1928); ряд рассказов о сверхъестественном вошел и в авторский сборник «„Графиня с Лаундз-сквер“ и другие истории» (1920).

«Не в ночи» – 12-томная серия антологий страшных рассказов (по большей части перепечатанных из американского палп-фикшн-журнала «Вирд тэйлз»), выходившая в США в 1925–1937 гг. под редакцией хоррор-беллетристки Кристины Кемпбелл Томпсон (1897–1985).

«Гран-Гиньоль» – парижский театр ужасов в квартале Пигаль, функционировавший с 1897 по 1963 г. и прославившийся жесткой и натуралистичной манерой игры и действия, призванной шокировать впечатлительных зрителей. Во французском и английском языках название театра стало нарицательным обозначением броского, вульгарного и аморального зрелища.

Амброз Бирс (1842–1913?) – американский прозаик, поэт и журналист, ветеран Гражданской войны в США (1861–1865), литературный преемник Э. А. По, автор около 250 рассказов, многие из которых отмечены трагическими и парадоксальными сюжетами и ошеломительно-непредсказуемыми концовками.

«Толика историй о привидениях» (1927) – дебютный сборник страшных рассказов английского писателя А(льфреда) М(аклелланда) Бэрриджа (1889–1956), позднее, уже после публикации статьи Джеймса, снискавшего известность именно как автор подобных историй.

«Они возвращаются вечером» (1928) – дебютный сборник страшных рассказов английского писателя Г(ерберта) Р(асселла) Уэйкфилда (1888–1965), впоследствии также ставшего знаменитым автором историй о сверхъестественном.

«„Маска смерти“ и другие призраки» (1920) – сборник страшных рассказов английской писательницы Генриетты Дороти Эверетт (1851–1923).

«Незримый свет» (1903) и «Зеркало Шалотта» (1907) – сборники мистико-готических рассказов английского писателя и католического священника Роберта Хью Бенсона (1871–1914), младшего брата Э. Ф. Бенсона.

«Флаксман Лоу». – Цикл из 12 историй об оккультном детективе, носящем это имя, появился в лондонском ежемесячнике «Пирсонс мансли мэгэзин» в 1898–1899 гг.; в конце 1899 г. вышел в свет отдельной книгой, озаглавленной «Призраки: Из личного опыта Флаксмана Лоу». Авторами этих рассказов были английские беллетристы К(ейт) (Кэтрин О’Брайен Райалл) Причард (1851–1935) и ее сын Хескет Вернон Хескет-Причард (1876–1922), творившие под двуединым псевдонимом Э. и Х. Херон.

…не знаю, как относиться к многочисленным томам мистера Эллиотта О’Доннелла – то ли как к отчетам о подлинных происшествиях, то ли как к литературным опытам. – Эллиотт О’Доннелл (1872–1965) – англо-ирландский писатель, автор множества книг о сверхъестественном, изданных в 1900–1950-е гг. и основанных, по его утверждениям, на личной духовидческой практике.

Эркман-Шатриан – двуединый псевдоним французских писателей Эмиля Эркмана (1822–1899) и Шарля Луи Гратьена Александра Шатриана (1826–1890); международную литературную славу этому писательскому тандему принесли фантастические рассказы, созданные во второй половине 1850-х – середине 1860-х гг. и опубликованные в сборниках «Знаменитый доктор Матеус» (1859), «Рассказы горы» (1860), «Фантастические истории» (1860), «Рассказы с берегов Рейна» (1862), «Таверна „Ветчина Майнца“» (1863).

«La Maison Forestière» («Дом лесника») – повесть Эркмана-Шатриана, опубликованная в 1866 г.

«Hugues le Loup» («Гуго-оборотень») – повесть, впервые опубликованная в политической ежедневной газете «Конститюсьонель» в мае 1859 г. и затем вошедшая в сборник «Рассказы горы», одно из самых известных произведений Эркмана-Шатриана.

«Le Blanc et le Noir» («Белое и черное») – рассказ, впервые напечатанный 16 января 1862 г. в еженедельнике «Ле Монд иллюстре» и в том же году переизданный в сборнике «Рассказы с берегов Рейна»

«Le Rêve du Cousin Elof» («Сон кузена Элофа») – рассказ, впервые опубликованный в мае–июне 1859 г. в «Ле Монд иллюстре» и затем вошедший в сборник «Фантастические истории».

«L’Oeil Invisible» («Невидимый глаз») – рассказ, впервые опубликованный 1 ноября 1857 г. в еженедельнике «Артист»; позднее вошел в сборник «Знаменитый доктор Матеус».

Давно пора переиздать их массовым тиражом. – В 1962 г. парижское издательство «Жан-Жак Пювэ» выпустило 14-томное собрание сочинений Эркмана-Шатриана.

…хотя я до сего момента и не упоминал об этом, я читал «Поворот винта». – Знаменитая мистико-психологическая повесть американского прозаика и литературного критика Генри Джеймса (1843–1916) «Поворот винта» была написана в конце 1897 г. и впервые напечатана в январе–апреле 1898 г. в американском иллюстрированном еженедельнике «Колльерс уикли». В октябре того же года вместе с другим произведением автора вышла в Великобритании и США отдельным изданием, озаглавленным «Два волшебства»; в этой редакции текста был усилен эффект загадочности происходящих событий. Позднее текст повести был еще раз основательно пересмотрен перед ее републикацией в составе 24-томного нью-йоркского собрания (1907–1909) художественной прозы писателя. Лаконичность, с которой здесь упомянуто это известнейшее произведение, возможно, свидетельствует об определенной профессиональной ревности автора статьи к его прославленному по обе стороны Атлантики однофамильцу, весьма удачно ступившему в «Повороте винта» на территорию любимого М. Р. Джеймсом жанра.

Призраки… Обращайтесь с ними осторожно!

Статья «Призраки… Обращайтесь с ними осторожно!» («Ghosts – Treat Them Gently!») была впервые опубликована 17 апреля 1931 г. в лондонской ежедневной газете «Ивнинг ньюс». На русский язык переводится впервые. Перевод сделан по изд.: CGS. P. 416–418.

В младенческий период истории этого жанра нужен был замок с привидениями на выступе скалы, чтобы создать нужное настроение… – Речь идет о классическом периоде истории готической прозы, пришедшемся на последнюю треть XVIII – начало XIX в.

Корнуолл – полуостров и графство на юго-западе Великобритании, коренное население которого, несмотря на многовековую насильственную англизацию, сохранило свою этническую самобытность и культурную связь с кельтским прошлым.

«Ланкаширские ведьмы: Роман Пендлского леса» (1848) – основанный на материалах подлинного антиведовского процесса 1612 г. трехтомный исторический роман Эйнсворта.

Цистерцианцы – католический монашеский орден, ответвление бенедиктинского ордена, возникшее в конце XI в. и возглавленное в 1115 г. теологом-мистиком Бернаром Клервоским (1090–1153). В эпоху своего процветания (XII–XIII вв.) цистерцианцы были самым богатым и влиятельным среди католических орденов.

Старый Гамлет – покойный отец заглавного героя трагедии Шекспира «Гамлет, принц датский»; явления призрака усопшего короля его сыну со временем стали классическим образцом для подобных сцен в готической литературе.

Джейкоб Марли – призрачный персонаж «Рождественской песни в прозе», являющийся своему бывшему деловому партнеру Эбинизеру Скруджу, главному герою повести Диккенса.

Эльсинор (Кронборг) – дворец-крепость датских монархов, основное место действия «Гамлета».

Горацио – в трагедии Шекспира друг Гамлета, учившийся с ним в Виттенбергском университете.

Артур Гастингс – отставной капитан британской армии, друг и помощник сыщика Эркюля Пуаро (по своей сюжетной роли аналогичный конан-дойловскому Уотсону) в серии детективных романов и рассказов английской писательницы Агаты Кристи (1890–1976).

«Сесилия де Ноэль» (1891) – повесть шотландской писательницы Мэри Элизабет Хокер (1848–1908), с 1890 г. публиковавшейся под псевдонимом Лано Фолконер.

«О бедный призрак!» – Цитата из «Гамлета» (I.5.4).

…никакой иной цели, кроме той, которой добивался жирный парень мистера Уордла. – Отсылка к гл. 8 «Посмертных записок Пиквикского клуба»: «– Я хочу, чтобы у вас мурашки по спине забегали, – ответил жирный парень» (перев. А. Кривцовой и Е. Ланна).

Сборник, озаглавленный «В тусклом стекле», включает четыре истории… – Неточность: кроме названных ниже произведений, в сборник входит повесть «Комната в гостинице „Летящий дракон“».

Уолтер Джон де ла Мар (1873–1956) – английский прозаик, романист и автор рассказов о сверхъестественном.

С. А. Антонов

Notes

1

Обед (фр.).

2

Любитель старинных книг (фр.).

3

Теперь нам точно известно, что эти листы содержали значительный фрагмент, если не весь труд целиком.

4

Столовой (фр.).

5

Два раза я его видел, а ощущал тысячу раз (фр.).

6

Он умер этим летом; дочь вышла замуж и обосновалась в Сен-Папуле. Она никогда не знала в подробностях об «одержимости» отца.

7

Т. е. Спор Соломона с демоном ночи. Зарисовано Альбериком де Молеоном. Ектенья. Боже мой! поспеши на помощь мне. Псалом Живущий (90).

Святой Бертран, кто обращает в бегство дьявола, молись за меня, несчастного. Впервые я видел это ночью 12 декабря 1694 года; скоро увижу в последний раз. Я грешил и страдал и должен страдать еще. 29 декабря 1701 года.

Дату смерти каноника я нахожу в «Gallia Christiana»: 31 декабря 1701 года, «в постели, от внезапного припадка». Саммартани в своем великом труде редко сообщает такие подробности.

8

Дешевые тела (лат.).

9

Последняя надежда рода (лат.).

10

1 Книга Моисеева, гл. 22 (дат.).

11

Повода к войне (лат.).

12

Перевод С. Сухарева.

13

Всякое дыхание (Все дышащее) да хвалит Господа (лат.).

14

Ученый (фр.).

15

«Швеция древняя и современная» (лат.).

16

«Ассамблея философов» (лат.).

17

«Книга Черного Паломничества» (лат.).

18

Вполголоса (ит.).

19

Мистер Роджерс допустил здесь ошибку: см. «Домби и сын», глава XII.

20

Старый вояка (фр.).

21

Дикими тварями (лат.).

22

Верь испытавшему (лат.).

23

Хроники премонстрантского аббатства в Штайнфельде, что в Айфеле, с жизнеописаниями аббатов, опубликованные в Кельне в 1712 году Христианом Альбертом Эрхардом, местным жителем. Эпитет «Norbertinum» объясняется тем, что основателем ордена премонстрантов был святой Норберт.

24

Anno Domine – от Рождества Христова (лат.).

25

Патриарх Иов, евангелист Иоанн, пророк Захария (лат.).

26

«У золота есть место, где его прячут» (лат.).

27

«Плавят» (лат.).

28

«Имеют на одеждах своих надписи, которых никто не знает» (лат.).

29

«На одежде написано» (лат.).

30

«На этом одном камне семь очей» (лат.).

31

На месте (лат.).

32

«Тайнопись» (лат.).

33

«Криптография» (лат.).

34

«О приумножении наук» (лат.).

35

Остерегайтесь к ней прикасаться (фр.).

36

«Стереги доверенное» (лат.).

37

«Я помню свою книгу» (лат.).

38

«Я помню своего отца» (искаж. лат.).

39

«Не трогать того, что покоится» (лат.).

40

Амстердам (сокр. лат.).

41

Здесь: занемогли (фр.).

42

Катехон (др.-греч.).

43

«Ныне отпущаешь» (лат.).

44

Рода мышиного (лат.).

45

«Величит» (лат.).

46

«О почитании усопших» (лат.).

47

Сокрушался, что не в силах скорбеть (лат.).

48

Тайна моя и отпрысков рода моего (лат.).

49

Каталога с комментариями (фр.).

50

Каково воздаяние? (лат.)

51

Князь тьмы (лат.).

52

Тень смерти (лат.).

53

Долина сыновей Енномовых (лат.), то есть Геенна.

54

Здесь: в чем мать родила (лат.).

55

Проникая в пределы смерти (лат.).

56

Малость, пустяк (фр.).

57

Вероятно, это наездник (Ophion obscurum), а не пилильщик. – Примеч. автора.

58

Перевод В. Левика.

59

Кому выгодно (лат.).

60

«Приидите» (лат.).

61

«Здесь покоится ламия» (лат.).

62

Начеку (фр.).

63

Здесь: провести различие, различать (лат.).

64

«Боже хвалы моей!» (лат.).

65

Перевод С. Сухарева.

66

От лат. minor – младший.

67

От лат. major – старший.

68

Перевод Г. Петникова.

69

Оперативная медицинская помощь.

70

«Дж. У. сделал это» (лат.).

71

Перевод Л. Бриловой.

72

См. «Ночную сторону природы» миссис Кроу и «Подлинные истории о привидениях» Стида.

73

«Приключения Панфило» (исп.).

74

«Странник в своем отечестве» (исп.).

75

Здесь и далее очерк Диккенса цитируется в переводе Н. Вольпин.

76

Перевод Л. Бриловой.

77

Говорящий с вами (фр.).

78

«Дом лесника» (фр.).

79

«Гуго-оборотень» (фр.).

80

«Белое и черное», «Сон кузена Элофа», «Невидимый глаз» (фр.).

Content

Монтегю Родс Джеймс
Полное собрание историй о привидениях

Рассказы антиквария о привидениях

Предисловие

Альбом каноника Альберика

Похищенные сердца

Меццо-Тинто

Ясень

Номер 13

Граф Магнус

«Ты свистни – тебя не заставлю я ждать»

Клад аббата Томаса

Новые рассказы антиквария о привидениях

Предисловие

Школьная история

Розарий

Трактат Миддот

Подброшенные руны

Алтарь Барчестерского собора

Мартинова доля

Мистер Хамфриз и его наследство

Тощий призрак и другие

Дом при Уитминстерской церкви

Дневник мистера Пойнтера

Эпизод из истории собора

История исчезновения и появления

Два врача

«Предостережение любопытным» и другие рассказы о привидениях

Кукольный дом с привидениями

Необычный молитвенник

Соседская межа

Вид с холма

Предостережение любопытным

Вечернее развлечение

Приложения

На игровых площадках в час ночной

Жил как-то человек вблизи кладбища…

Стенающий колодец

Крысы

Эксперимент

Злокозненность мира вещей

Зарисовка

Фенстантонская ведьма

Предисловие к антологии «Призраки и чудеса. Избранные рассказы ужасов: от Даниэля Дефо до Элджернона Блэквуда»

Рассказы, которые я пробовал написать

Некоторые замечания касательно историй о привидениях

Призраки… Обращайтесь с ними осторожно!

Комментарии

Notes