Алексей Югов

Ратоборцы

© А. К. Югов (наследники), 2025

© Оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Книга первая

Даниил Галицкий

Крепка Русь – все переборет!

Древняя карпато-русская поговорка

Часть первая

В лето нашего исчисления 1245-е, на исходе июля, огромное, громоблистающее доспехами, сверкающее красками многоцветных одеяний, многоплеменное воинство короля мадьярского Бэлы двумя чудовищными потоками перехлестнуло Карпаты и крепко облегло Перемышль.

– Угры идуть!.. – Угры в Гору вступили!.. – Угры через Горбы[1] перешли! – так, от вершины к вершине, от одного русского горного села к другому, сперва огнем и дымом костров, зычным звуком гуцульской, в рост человека, пастушьей деревянной трубы, а там уже и нарочными – вершниками, насмерть загонявшими сменных коней, – мчалась весть о мадьярском вторжении.

Князь Данило Романович был в то время в Холме, в своем излюбленном граде, который сам создал и дивно измечтал – и домами, и великими башнями, и храмами.

Пособником князю в том был простой человек, некий «русский хитрец Авдей», великий зодчий, каменотесец, ваятель, живописец и градодел.

Зданья, им созданные, и величием и красотою не уступали творениям древних. Созидал он их из камения тесаного – галичского белого, зеленого холмского и из мраморов багряных.

Город, светившийся золотом куполов, стал на месте прекрасном, лесистом, на огромном холме, оттого и «Холм да будет имя ему!» – сказал князь. Отовсюду приходили к нему строители городов, градоделы – каменотесы и плотники. И мастеров разных множество – умельцев – стекалось к нему: и панцирники, и кольчужники, и кузнецы – по железу, серебру, меди; а и такие, что умели строить осадные тараны и камнеметы. И с Запада бежали, из чужих стран, больше же всего от татар уходил народ, с Востока: до Карпатской Руси тогда еще не досягало ордынское иго. Даниил не платил еще дани татарам. И народу у него жилось куда вольготнее, чем во Владимире, Суздале или в Нижнем Новгороде…

На другой же день по вторжении венгров Даниил созвал чрезвычайный военный совет. Поднятые затемно, отнюдь не изумились тому ни Андрей – «дворьскый великый»[2] и воевода, ни Кирило – хранитель печати, канцлер, ни Мирослав – престарелый дядько́-воевода: ведомо было им, что и в том князь их истый Мономашич: «Да не застанет вас солнце на постели!»

Ожидать не пришлось: князь скоро вошел – такой, как всегда: высок, строен, широк в плечах, сдержанно-стремителен.

Темные, с золотизной и кое-где с блеснувшей раннею сединою, волнистые волосы Даниила, чуть раздвоенные над лбом, сзади ниспадали почти до плеч. Небольшая, слегка кудрявившаяся по краям борода была подстрижена.

На князе его обычная, излюбленная одежда: тонкого синего сукна княжий плащ – ко́рзно, подбитый алым дамасским шелком, застегнутый на правом плече золотой застежкой, так что свободной оставалась правая рука. Под плащом, поверх широкого кожаного пояса, – расшитая, синего сафьяна, короткая безрукавка, расстегнутая на груди, что из века в век носят русские горцы в Карпатах. Рукава бледно-розовой сорочки на запястьях застегнуты за́понами крупного жемчуга. Синие широкие русинские шаровары охвачены у колена гибкими, облегающими ногу сапогами желтого хоза, без каблуков, на мягкой подошве. Слева, на кожаной, через плечо, перевязи, меч отца, деда, прадеда – меч Романа, Мстислава, Изяслава.

Князь велел боярам садиться.

Голос его был просторен и благозвучен.

Множество больших восковых свеч в двух бронзовых свещниках на столе и в двух настенных, потрескивая и оплывая, ярко озаряли палату.

Райские птицы радости и печали – Алко́ност и Сирин – с женскими головами, Александр Македонский на грифонах; голуби, и лилии, и просто арабески – травы по золотой земле, тем же великим мастером сотворенные из разноцветного стекла и египетской эмали, дивно изукрашали стены.

Прямо напротив князя, на стене, разноцветным же стеклом выложенный, величиною в столешницу большого стола, – чертеж Волыни, Галичины, Буковины и Поднепровья – вплоть до Русского моря.

Реки большие: Днепр, Днестр, Дунай, Висла-река, и Неман, и два Буга – Южный и Западный – проложены на том чертеже золотым извилистым дротом, реки помельче – тонкой золотой проволокой.

Киев и города червенские: Галич, Перемышль, Владимир-Волынский, Грубешов, Дрогичин и, оба Даниилом созданные, Львов и Холм – означены крупными рубинами.

– Молвите, бояре, – сказал, взглянув на глухие завесы окон, князь Даниил.

И совет начался.

Было известно, что венгры ввалились на Галичину двумя ратями, пройдя Карпаты через двои ущелья – близ Синеводского и возле Лелесова монастыря. Означало ли это, что одна из тех армий двинется к Галичу – на юго-восток, а другая – к северо-востоку, на Владимир-Волынский?

– Нет! – единодушно подали голос все трое великих мужей княжих. – Сперва на обхват Перемышлю пойдут, а либо – к Ярославу.

– И я так же думаю, – молвил князь. – На Галич пострашатся пойти: Холм – в тылу! Та-ак! – проговорил он в суровом раздумье и гневно сдвинул брови. – А давно ли крест со мною целовал, грамоты крестные со мною писал? Бэла-рэкс![3] – добавил он, усмехнувшись.

– Тут Ростислав баламутит, Михайлович! Это он тестя своего, Бэлу-короля, навел на нас… Ольгович! – с презрительно-скорбным вздохом сказал дебелый и ветходневный Мирослав – воевода и некогда воспитатель самого князя.

Даниил все еще старался перебороть клокотавший в нем гнев. Он щурил свои большие золотисто-карие глаза и в то же время большим пальцем левой руки, опертой на подлокотник кресла, слегка заглаживал кверху край бороды.

– Что ж! – наконец проговорил он. – Приятеля нашего Бэлу можно уразуметь: divide et impera![4] Но Ростислав кто, чтобы мадьяр на отечество наводить? Олега Гориславича семя! – сказал с горькою усмешкою Мономашич. – И ведь что творят! Еще же и Батыевой рати оскомина не сошла!.. Ну… стало быть, меч нас рассудит! – решительно заключил князь и встал.

Поднялись и бояре.

Еще раз, кратко и властно, отдал он им приказанья по войску, легким склонением головы ответил на их поясной, глубокий поклон и отпустил.

А войска под рукою у Даниила на тот час было мало. Враг же велик силою, яр и нагрянул вероломно.

Было время петь петухам, когда трое полномочных послов князя Галицкого поскакали в три разные стороны.

Первый – в Мазовию, сказать князю польскому Конраду: «Сын мой и брат! Я помогал тебе много, мстя за обиды твои. А от вас мне помощи не было. Ныне же Болеслав Краковский ляхов своих шлет в помощь к мадьярам противу нас за то, что я помогал тебе. А полезай же, брат, на коня!»

– А не могут сами если пойти, – наказывал князь послу своему, – ать[5] полки свои пустят!

Второй посол был в Литву, к Миндовгу. И властелину литовскому были те же слова: «Брат! Ты обещал нам помощь. Время сесть на коня! Самого тебя не зовем, но пусти нам помочь – либо с меньшою братьею, а либо с воеводами своими. И не медли, но поезжай, не стряпая![6] Не забывай своего слова!»

Третьим послом был сам держатель печати, канцлер Кирило. Он мчал к Перемышлю, опережая русские войска, прямо в стан полководца мадьярского Фильния, одного из знатнейших баронов венгерских.

В пути канцлеру князя Галицкого стало известно, что Перемышль взят на щит армией венгров с поляками Болеслава, которых навел из Кракова на Червонную Русь все тот же Ростислав Михайлович Черниговский, зять короля венгерского Бэлы. Стало известно, что враг, перейдя на сю сторону Сана, двинулся вниз по реке – на Ярослав.

И все же таки надлежало попытаться переговорами приостановить вторженье, заключить мир, а если уж не к тому пошло, то задержать врага сколь возможно, доколе пришлют помощь Конрад и Миндовг, если же не пришлют, то до тех пор, пока успеет прийти к Даниилу младший брат Василько со своими волынцами.

Город Ярослав – еще Владимиром Киевским Великим ставленный город в честь и во имя сына его Ярослава на левом берегу мутнотекущего Сана, на отрогах и увалах Карпат. Город-сторож!

Знал про это Данило Романович! Всякий раз подымал он и сызнова отстраивал многократно дотла чужеземными полчищами уничтожаемый город.

Каменные толстые стены и дубовые заборола на них вкруг Ярослава кое-где успели возвести высотой свыше трех сажен, а где – и рукою с коня достать.

Ростислав с поляками Болеслава, движась на соединение к Фильнию, попытался было взять город нахрапом, но был отбит, и великий урон был в его полках, и отступил с великим бесчестьем.

Теперь, уже в составе мадьярской армии, Ростислав снова двинулся на облогу Ярослава.

Шли венгры в силе тяжкой, великое множество.

Страх и ужас упал на город. И храбрые иные смутились умом.

…Было знойно. Воздух стоял чист и прозрачен. Далеко, в знойном мареве, виднелись лениво-отлогие увалы Карпат, поросшие сизым непроходимым бором.

– Вёдро… теплынь… благодать… – со вздохом промолвил боярин Кирило, осаживая на белом прибрежном песке стряхивавшего брызги воды вороного коня.

Только что под охраной небольшого отряда младшей дружины посол Даниила бродом перешел мутный Сан – мостов не было: их приказал пораскидать Фильний.

– Упомните, други, где тут брод! – велел своей охране посол.

Он сошел с коня. Дружинники развьючили поводных лошадей и раскинули на песке небольшой ковер. Поверх ковра они положили седло, чтобы сесть боярину, и помогли ему снять дорожную и облачиться в посольскую одежду: голубой шелковый кафтан, а сверху малинового цвета широкий мятель – подобие мантии. Боярин Кирило переобулся в сафьяновые узорные сапоги с золотыми шпорами, огляделся в круглое серебряное зеркало, что держал перед ним дружинник, расчесал гребнем слоновой кости благообразную седую бороду, поправил горностаем отороченную багряно-желтого рытого бархата округлую шапочку на белой челастой голове – и тогда только сызнова сел на коня.

– А посмотрим по месту, что нам Бог явит! – проговорил он.

Первым от реки стоял отдельно раскинутый лагерь Ростислава. После вчерашней попойки с венграми Ростислав проснулся не в духе. Он сидел у входа в шатер на складном, с подлокотниками, ременчатом стуле, в одной белоснежной шелковой сорочке, заправленной под синие шаровары, в мадьярских кавалерийских сапогах со шпорами.

Рукава сорочки были далеко завернуты на смуглых сильных руках. Князь сидел, наклоня голову, а его паж, мальчик лет четырнадцати, бережно, понемногу, лил ему из серебряного кумгана холодную воду на черноволосый, коротко остриженный затылок.

– Довольно, друже! – сипловатым голосом проговорил Ростислав Михайлович, протягивая руку за расшитым полотенцем и поднимая лицо.

Князю было не более тридцати. На красивом, смуглом, бритом лице торчали небольшие усы, на кончиках напомаженные.

Неслышно ступая по траве, к нему подошел угрюмый телохранитель-гуцул и, поклонившись, промолвил:

– Княже, господине! Посол брата твоего, Данила-князя, приехал до тебя, господине!

Ростислав сумрачно ухмыльнулся.

– Иди расспроси его, с чем приехал! – приказал он и, словно бы ища одобрения своему необычному и для посла заведомо оскорбительному приказу, глянул на близ стоявших дружинников и венгров.

Телохранитель не двинулся.

– Княже! – упрямо повторил гуцул. – А хочеть только тебе молвити: с речами приехал.

– Ать молвит! – раздраженно сказал Ростислав. – Зови!

Посол Даниила в сопровождении двоих дружинников, которых он, однако, повелительным мановеньем руки оставил поодаль, величественной поступью приблизился к Ростиславу и поясным поклоном, но молча приветствовал его.

Тот, откинувшись, смотрел на него и ждал. Ждал и посол – ждал, что князь пригласит его в шатер, но тщетно: Ростислав щурился и молчал.

Тогда приближенные Ростислава да несколько мадьяр и поляков, а там, глядя на них, и простые ратники – руснаки, которых понудил к себе Ольгович, – начали мало-помалу обступать отлогую поляну перед входом в шатер.

И, увидав это, боярин Кирило заговорил в полный голос – «и нача посольство правити».

– Буди здоров, княже Ростиславе! – сказал он. – Князь наш и господин, а брат твой, Данило Романович, на первое тако повелел спросити: «Сыновец[7] мой здоровье ли?»

Посол остановился.

– Спасибо! – дернув бровью, явно тяготясь обычаем предстоящих переговоров, отвечал Ростислав. – Добре здоровы.

Посол продолжал:

– А еще так велит молвить тебе князь наш и господин: «А доколе мы хочем Русскую Землю губить? Мы есмы все хрестьяне, одна братья, – подобает нам всем быти за едино сердце?!» А что отмолвишь, княже, на то брату и дяде своему?

Ростислав нетерпеливо постегивал сыромятною плетью по голенищам сапог.

– Молви дале, что тебе велено, – с неприязнью и нетерпением проговорил он.

Взгляд его устремился поверх головы посла: по-за кругом, неслышно подъехав, высился над толпою рыцарь; то был Фильний.

На знаменитом полководце венгерском сверкала стальная кираса, поверх нее – багряного шелка плащ. Шлем был снят, – его держал бережно, обеими руками, юный паж, стоявший слева, у стремени.

Барону Фильнию было за пятьдесят. Смуглое, жесткое и надменное лицо. Морщинки – гусиными лапками – возле глаз, на висках. Короткие, черные, ерошкою, волосы и черные до глянца, прямые, торчащие в сторону и лишь на кончиках закрученные кверху усы. Бритый, усохший подбородок.

Посол продолжал:

– А еще так молвит тебе мой князь: «Пошто без моей вины землю мою повоевал и села мои пожег? Пошто с тестем своим, королем Угорським, Перемышль у меня отъяли? То ли возмездье мне творишь за добро мое и правду?» Не помнишь ли, когда Бэла-король изгнал тебя из земли твоей вместе с отцом твоим, как прияли тебя князь Данило и князь Василько? И еще так велел сказать к тебе князь: «Я тебе в отца был место! Я тебя из Ляхов вывел, когда утек ты от Батыги-царя. Я тебе город Луческ дал. И отца твоего во великой чести держал. Отца твоего я звал у Киеве сидеть. А он того не захотел, страха ради татарского. А ты Луческа опять же не захотел. Моей вины в том нет! А Галича ли у нас ныне отъяти хочешь? Но то моя отчина, а не твоя. А ты поезжай в свой Чернигов!»

Ростислав потемнел, будто осенняя ночь.

Посол, еще более возвыся свой голос, продолжал:

– «И ныне, – так мой князь молвит, – уходи прочь, и с мадьяры своими! Но ежели хочешь под моей отцовской рукой ходить, то вот тебе Луческ. А приезжай, – молвит, – ко мне, и сами с тобою уладимся». Ото все тебе молвил. И еще – на последнее: сам ведаешь, легкосерд князь наш, Данило Романович, и милостив. А только не супорствуй, княже, не будь не́слух! Не утаив говорю: напрягл ты тетиву гнева его донельзя крамолою своею – мадьяров наведя на отечество! Отпусти чужеземцев – ать идут к себе, за Горбы!

Посол Даниила смолк. Страшная наступила тишина. Бояре венгерские и поляки и ратники Ростислава стояли не шелохнясь, не дыша. Мадьярский полководец, так же в полном молчанье слушая речи посла, ожесточенно крутил ус.

Все ждали, что отмолвит Ольгович. Ростислав гордо откинул голову и сказал:

– Так скажи князю Данилу: «Под рукою твоею не могу ходити. И Луческ мне из твоей руки не надо, понеже не твоею милостью, но копьем взят будет! А такоже – и Галич!»

– А чьим копьем, княже, не иноплеменных ли? – спокойно возразил посол князя Галицкого.

Ростислав не сразу нашелся.

– А там увидемо! – в сердцах вскричал он. – А что – Черниговский, то сегодня я – Черниговский, а завтра Киевский. А ныне – ни мира даю, ни отступаю! А ты до́сыть молвил! Ныне же ступай прочь! Когда за рекою Саном будешь, то там вся твоя правда будет! А меня ждите в Галиче!

Исход посольства был ясен.

И боярин Кирило, усмехнувшись, ответил:

– То будет, коли камень начнет плавати, а хмель тонути!.. Тогда и ты будешь в Галиче!

Ольгович побагровел и, опершись о поручень кресла так, что сломал его, вскочил на ноги.

И в это время над толпою послышался резкий, скрипучий голос барона Фильния.

– Остриги ему бороду! – по-русски произнес он.

Толпа расступилась. Фильний слегка подался конем.

Ростислав, задыхавшийся в ярости, протянул руку, молча показывая ею, чтобы ему подали ножницы.

Паж опрометью кинулся в шатер.

Кирило сдвинул брови и тяжело задышал.

– Княже! Отступи своего безумья! – проговорил он, и рука его легла было на крыж меча. Но он тотчас же ее и отвел. – Ты надо мною не волен! – гневно произнес он. – И смеешь ли ты седины мои бесчестить?!

И, не обращая более вниманья на Ростислава, он повернулся лицом к венгерскому полководцу.

– Пресветлый ритарю и бароне! – сказал он. – Тако ли достоит посла приняти? Таков ли есть обычай короля вашего?

Фильний насупил брови. Левая рука его перебирала поводья. Однако смолчал.

И тогда посол сказал:

– И королю, брату своему, тако велит молвить царь[8] наш и князь: «Брат! Чем я тебя переобидел? Пошто же ты целованье крестное порушил и Перемышль у меня отъял? Вспомни, что Гомер мудрый пишет: «Ложь до обличения сладка, а кто в ней ходит – конец злой примет!»

– Болонд (сумасшедший)! – гневно пробормотал по-мадьярски Фильний, все еще сдерживаясь.

А боярин Кирило закончил так:

– «Не стойте, – так говорит князь наш, – на нашей земле, ни жизни нашей, ни сел наших не губите! Но возьмите с нами мир! Было так и прежде дедов наших, и при отцах наших: мир стоит до войны, а война – до мира!»

Полководец мадьярский высокомерно усмехнулся и качнул головой.

– Мир? – как бы переспросил он, продолжая по-русски, затем похлопал левой рукой по рукояти сабли и вслед за этим вытянул эту руку ладонью кверху, как бы покачивая на ладони нечто тяжелое. – Железо! – коротко изрек он по-мадьярски. – Или – золото!

– Тако ли молвишь? – сдерживая гнев, отвечал Кирило. – Или мало тебе того золота, что ты с воеводы галичского, Михайлы, снял, – трои цепи золотые, – когда в плен его взял, а пленного убить велел?

– Ложь! – яростно вскричал Фильний. – Раб! – И предводитель венгров, почти вплотную наехав на боярина, поднял над его головой плеть.

Тот не дрогнул, не отступил.

Ропот против Фильния послышался не только между руснаками – телохранителями Ростислава, но и среди поляков, но и между самими уграми.

– Грех!.. Мерзость!.. Русский мудрый старец!.. Храбрый! – доносилось со всех сторон до ушей мадьярского полководца.

Фильний выругался, но вынужден был опустить плеть.

– Читт (молчать)! – крикнул он на своих. – Чернь! – злобно бросил он полякам и русским, поворотил коня и, сшибая с ног тех, кто не успевал сторониться, поскакал в лагерь венгров.

Более ста двадцати верст, кладя по прямой, отделяют Ярослав от Холма – всего лишь полтора перехода Данииловых!

Однако на сей раз Данило Романович сам сдерживал войско: у князя было только три тысячи конных и пять сот пешцев. А нельзя было обезлюдить ни Галича, ни Понизья[9].

Не замедлил, пришел с дружиною брат Василько из Володимера; был же тот Василько и умом силен, и дерзновеньем…

Решили пообождать обратных послов – от Конрада и Миндовга. Они вскоре прибыли. «Отец! – велел сказать Даниилу Конрад, князь польский. – Я с тобою. Жди помощь!» – «Брат! – приказал молвить Миндовг литовский. – Пусть будет так: шлю тебе полки свои».

В пути рассылали гонцов, сзывая ополченье:

– Доспевайте от мала и до велика, кто имеет коня и кто не имеет коня!

И те, что обитали окрест, приходили кто как обворуженный: один – с рогатиной, с которой ходил на вепря и на медведя, другой – с топором, а третий – с одним, как бритва отточенным, засапожником.

Карпатские горцы – руснаки и гуцулы – рослые и могучие, но легкие поступью, в белых, без ворота, сорочках с вышивкой на плечах; в дубленых синих и красных шароварах; обутые в шерстяные чулки и в горные постолы – мягкие, чтобы нога «чула камень», чуяла каждую выбоину в скале; в горских плащах – чуганях, они по-горному были и вооружены: горянский топорик на длинном, крепком кию, а у пояса – булатное, в ножнах, кинжалище и длинное, свернутое в круг вервие – в горах, на кручах над бездною удерживать друг друга, кидаючи аркан на камень и древо, в бою – на головы вражьи.

У иных были луки и стрелы.

Привел к Даниилу горцев старейшина их Андрей Дедива. Восьмой десяток был ему на исходе. Помнил старик Ярослава Осмомысла! А с великим Романом, отцом князя, ходил и на венгров, и на поляков, и на половцев, и в неисследимые леса и болота ятвяжские.

Привел старый Дедива князю троих сынов своих – крепких, молчаливых мужей, но, будто малые дети, повиновавшихся не только слову, но и взгляду, но и мановенью бровей отца своего.

А и те, что стояли за ним, – Гринь Береза, Кондрат Ковбасюк, Иван Колыска, Степан Попов, Ратибор Держикраич, все иные могучие горяне, или гуцулы, руснаки, или перемышляне, – чтили старика отца вместо, корились ему во всем.

Строен был, высок и еще крепок старик. Седые кудри ниспадали до плеч. Белые длинные усы опущены долу. Но тщательно выбриты худощавые щеки и подбородок.

– Княже и господине! – молвил он и вещим взором глянул в лицо Даниилу. – Своима очима видемо, своим сердцем чуемо: не токмо одежда твоя что наша, но и душа твоя! Данило Романовичу, княже добрый, правдивый, хочемо за Русскую Землю и за тебя, отца нашего и князя, головы свои сложити!

Даниил подошел к нему, подал руку и трижды поцеловал его.

Слезы блеснули на глазах горца. Он поднял левую руку свою над головой.

– Живи, господине, во веки веков! – грянули единым кликом руснаки и гуцулы.

Однако не ко всем таковым добровольцам с такой же добрынью, лаской и ясносердием отнесся князь, как к старику Дедиве и его горцам.

Вот дорогу княжескому коню смиренно заступила, кланяясь в землю, целая толпа худо одетых мужиков-гуцулов. И эти были добротный и кряжистый народ, не старики, не подстарки, хотя и вовсе без всякого оружия, голоруком.

Андрей-дворский выехал вперед из свиты князя навстречу этим людям. Осадил коня.

– О чем просите князя? – спросил он.

Старший из толпы, получше прочих одетый, в белой свитке, без шапки, уже зажатой в руке, поклонился дворскому до земли – скобка черных с проседью волос коснулась дорожной пыли.

Распрямясь, он взволнованным голосом, однако стройно и сжато, не сбивчиво, произнес сперва приветствие дворскому, а потом объяснил, что и он со своим народом тоже пришел застоять Русскую Землю от человекохищников и разбойников, – так он сказал: пришли кровь пролить на божьем пиру, а коли пришел час, то и костьми пасть…

Сказал, и все, смолкнув, стали ждать ответа.

– Добре дело, – отвечал Андрей-дворский. – А что вы за люди? Откуда? Чьи будете – какого боярина?

Старший хотел ответить, но в это время рослый парубок, стоявший за его плечом, дернул его за рукав свитки и что-то предостерегающе прошептал.

Но вожак толпы лишь покачал на это головой и проговорил громко, истово:

– Нет, уж мы в такую годину, когда кровь свою отдать пришли на суд Божий, не станем лгать начальному человеку, княжому!..

Тут он, поклонясь, глянул смело в глаза Андрею-дворскому и спокойно и кратко изъяснил, что они все беглые смерды, покинувшие до срока и самовольно земли боярские, на коих были посажены. Были тут землепашцы разных бояр: и от Климёнка с Голых гор, и от Доброслава бежавшие, и от Арбузовичей. Укрывались они в лесах и в горах, в труднодоступных дебрях, освоив там новые для себя пашни, на гарях и на чащобах.

На вопрос дворского, почему они в бегах, старшой сказал, что от лютости боярской: сыт боярин, ничем не живет, мало что работой и поборами умучил, а еще и для охоты и облоги звериной, когда ему только надо, от пашни народ отрывает и по неделям держит в трущобнике.

– Ладно, – заключил дворский. – Станьте о́сторонь дороги, а я доложу князю.

Он возвратился и сперва, решив схитрить немного перед князем в пользу этих людей, сказал лишь, что люди эти пахари, смерды, пришли оружия просить, хотят в битву.

Даниил испытующе глянул на Андрея Ивановича, почуяв по его голосу, что он нечто утаивает от него.

– Кто их привел? – спросил он дворского угрюмо. – Почему тиун боярский не с ними?

Бедный дворский только развел руками и договорил остальное, утаенное.

Князь нахмурился и, ничего ему не ответив, тронул коня.

Дворский, поспевая за князем, привставая на стременах, старался разглядеть, что делают и где стоят вновь прибывшие.

Они стояли в сторонке от дороги, чинно.

Тогда Андрей-дворский в полуголос, но с расчетом, чтобы слыхать было и Даниилу Романовичу, произнес, как бы восхищаясь и сожалея:

– И до чего народ всё могутный!.. Глядят смело… Такой пластанет врага – на́ полы до седла раскроит!..

Даниил угрюмо молчал, утупясь в гриву коня.

Они на рысях проехали мимо новых пришельцев. Князь не обратился к ним.

Дворский не выдержал.

– О-ох, Данило Романович! – почти простонал он. – И до чего народ к топору добрый – как на подбор. Покрой ты их своей княжеской милостью: вели в бою умереть. Умрут!..

Князь гневно к нему оборотился. Лицо его пылало.

– Оставь! – прикрикнул он на дворского. – Недоброугодное молвишь!.. Ты кто?.. – как бы грозно спросил он дворского. – Ты должен сам понимать: каждая держава своим урядом стоит! И этого уряда не должен сам князь рушить!.. Ты скоро скажешь мне: беглых холопов боярских прощать и в добрые воины ставить?!

Дворский молча склонил голову.

Чем ближе к нагорной стране Перемышльской двигалось войско, тем все больше становился встречный поток русских беженцев. Немногие лишь влачили за собою жалкий скарб свой, прочие шли безо всего, унося лишь детей своих, бежали от нашествия иноплеменных, будто от трясения земного, от глада и моровой язвы.

Скорбный и сумный внимал князь стону земли.

– Княже, – кричали ему, – отчаялися житья! И жизнь нашу всю разоряют, и живот губят! И хлеб во уста не идет от страха! Не стало у нас ни детей, ни жизни, ни живота! Босы и беспокровны! Некому землю делать, некому сеять и жать – и угры губят, и ляхи, и немцы, и прочие рымляны! Много зла ратные творят! Проняли нас уже и до печени. Оборони, княже!..

– То все спросится с них! – отвечал князь.

У придорожного большого креста, пропуская войско мимо себя, стояла толпа русских беженцев. Древняя русинка – старуха, в белом суконном сердаке, с головою, повитой холщовой завойкой, стояла впереди прочих, поддерживаемая под правую руку девушкой, быть может внучкой; из левой же трясущейся ладони она сделала щиток над глазами и жадно всматривалась в лица конников.

– Доню![10] – в нетерпении говорила она девушке. – Да скажите мне: хочь який он? А коли вже проехав?

– Да нет, бабусю! – тряхнув головою с большими, уложенными венцом косами ответила девушка. – Увидемо!.. Ото уже!..

Но уже старуха и сама увидала князя. Еще ближе подступила она к дороге – забыла старая и лета свои, пригнетавшие к земле, и недуги и отстранила поддерживавшую ее руку.

Проезжая мимо старой русинки, Даниил замедлил коня и наклонил голову.

– Господь милосердный, – вглядевшись в лицо его и всплеснув руками, произнесла старуха. – Яко великого Романа жива видемо!..

Венгерский полководец решил: по взятии Ярослава мадьярская армия двинется не на Галич, как прежде, а на Холм и оттуда на Владимир-Волынский. Поляки Болеслава не хотели идти на «Хелм», Ольгович тоже. Однако прославленный полководец двух королей венгерских – и Андрея и Бэлы – Фильний не внял тому. Барон знал: первее всего на Волыни, которая была Даниилу не только отчина, но и дедина, черпает галицкий князь неиссякаемую силу сопротивленья. Оттуда всякий раз во время нашествий, когда вторгшиеся принимались уже творить дележ Червонной Руси, вырывался он с дружиной внезапным прыжком, подобно барсу, и наносил тяжкие удары, заставляя поспешно бросать награбленное.

Согнав на земляные работы уцелевшее окрестное население, венгры возвели вокруг Ярослава осадный вал, укрепленный плетнем, надвинули огромные – вровень с башнями города – на колесах туры[11]; поставили камнеметы, что на полтора перестрела могли метать камень, которого и четырем сильнейшим мужам было не поднять; укрыли до времени стеноломы – тараны, стрелометы и огнеметы, метавшие с пылающей нефтью глиняные горшки и стрелы, обмотанные горящей паклей, – и теперь ждали только, когда зык трубы и рука полководца ринут их, разъяренных и алчущих добычи, на штурм города.

Город изнемогал.

Воевода Олекса Орешек – в битвах молод, а в думе стар – укреплял дух ратных и горожан.

– Князь придет, Данило Романович не оставит! – говорил он, однако все чаще и чаще подолгу простаивал на высокой угловой башне, всматриваясь в знойное марево.

Нехотя ворочали крыльями на взлысинах рудо-желтых бугров, располосованных оврагами, поросших дубом, и ореховым подлеском, и редкой красной сосной, немногие уцелевшие ветряки. Они поставлены были на высоченных бревенчатых клетках. И казалось, будто уцелевшие после великого побоища исполины, взгромоздившись на ходули, чтобы увидать один другого, взмахивают утрудившимися в битве руками, сзывая друг друга.

Под самым шатром этих ветряков зоркий глаз воеводы видел: червонело и мреяло нечто, и нет-нет да и взблескивало, как стеклышко; а ему было ведомо, что это трепещет по ветру красная епанча беспечного венгра и сверкает оружие мадьярских дозоров, посаженных Фильнием, и что какой-нибудь Гейза, Стефан, Альмош, Петр или Бенедикт тоже всматривается оттуда из-под руки глазом, изострившимся в мадьярской безбрежной пуште, в поросшую кое-где чернолесьем холмовину.

Белели на солнце редко разбросанные в зелени плодовых садов лукаво-радушные хатки, точно молодицы в белых оплечьях, остерегающие баштаны.

Соломенными да очеретовыми снопками были перекрыты они, а только так перекрыты, что потверже иной черепицы. Так что и огню только разве лизнуть!

Однако пустынны были плетневые чистые дворики. И не гоготал гусак, не квоктала квочка и не терся добрый десятипудовый хряк о плетень.

И не лелеяла под вишнею сына в колыске юная мать в щедрых монистах, в коралликах, в неизреченно расшитом бруслике и оплечьях, в голубой сукне и яркой плахте: угры пришли!..

Шестнадцатого августа, «серпня», венгерский полководец приказал устроить под стенами осажденного города турнир и великое конное ристанье, дабы дивились русские мадьяр несметному множеству, и всадникам их, и прочим иноплеменным рыцарям, и трепетно-кровным иноходцам мадьярским.

Пречудную и страшную венгры сотворили боевую игру. И Ростислав-князь сразился тогда с некиим мадьярином Воршем.

Жители нагорной страны Перемышльской – те, которых пригнали венгры на земляную работу, а и те, коих понудил в полк свой Ростислав, – стояли на холме, поодаль, и смотрели.

– Ой, да смотрите вы, смотрите, что угры-те творять, проклятущии! – говорила одна из женщин.

Другая присунулась к ней, когда пажи Ростислава завязывали уже последние ремешки на доспехах князя, и спросила:

– А тот – чей?

– Ох, да наш! – отвечала соседка. – Не здешний только, Черниговский! Да вот спутался с ними! А еще и сыновец князю нашему, сестрич!.. И уж и честил же его старик-то боярин, что от Даниила приехал!

И она рассказала о посольстве.

– Что диется! Что диется! – хмуро покачивая головой, говорила другая.

Герольд протрубил – и всадники, изготовя к бою копья с тупыми концами, ринулись друг против друга.

– А, штоб тебе голову сломить! – успела молвить вслед Ростиславу от всего сердца вторая из женщин.

Всадники сшиблись – треск и грохот металла раздался над полем. Конь под Ростиславом упал. Сам он вылетел из седла. Герольд, судьи, пажи и оруженосцы кинулись к нему.

На холме же, где стояли русские, какой-то хмурый перемышлянин в серой грубой ватоле проговорил:

– Упав, як довгий!

Ростислава перенесли в шатер. Врач-костоправ осмотрел и вправил вывихнутое левое плечо, и Ольгович как ни в чем не бывало опять появился среди венгров.

– Не ставлю же сие ни во что! – посмеиваясь, говорил он. – А с Воршем еще сразимся! – И, потрясая сильной смуглой рукой, добавил: – Если бы знал я, где Данило, поехал бы на него и с десятью воинами!

Среди ратников его шел говор:

– Нет, не на добро ему случилось это знаменье!

…Ночью боярин Кирило нашел своего князя среди военного стана, уже на пути к Ярославу. Он доложил Даниилу Романовичу все происшедшее. Услыша требование венгерского полководца – золотом купить мир, князь усмехнулся и молвил:

– Что же он – Аларихом, военачальником готским, мнит себя? Ты все правильно и верно отмолвил ему. Ступай отдохни.

Кирило, не внимая последнему слову князя, заговорил было о распорядке войска на завтра. Даниил тотчас прервал его.

– То сделано все, – сказал он. – Не измождай себя! Храброго скоро добудем, а умного и задорого не купишь!

Князь ласково выпроводил его из шатра.

Набросив темный походный плащ, Даниил покинул шатер и пошел вдоль ратного стана. Надо было проверить стражу и распорядок.

Темная, теплая, благоухающая и звездная ночь объяла князя. Тишина стояла вокруг. Лишь откуда-то из недалека – должно быть, из беженского табора – доносилась девическая песня. Укоряя ладу своего, что́ медлит он, медлит – и неведомо где, вся истомясь, истосковавшись по нем, звала его девушка; быть может, страшна лежит перед ним дорога – через топи, через реки и дебри, – так пускай же он знает:

Гатила гати дорогими шаты,

Мостила мосты жуковинами,

Садила сады все винограды,

Вберала лесы наволоками,

Сеяла поле дробнов жемчю́гов…

Боль стиснула князю сердце. Вспомнилась Анна – как благословляла и вооружала его, и плакала, и молчала…

А когда сделался туман как редкая кисея и пробрызнуло солнце, то река оставалась уже позади: Даниил бродом перевел войско на ту сторону Сана.

Быть грому великому!..

Утром семнадцатого августа, в канун Фрола и Лавра, Даниил во главе своих волынян и карпаторусов ударил на поляков и Ростислава.

Первым же натиском, первым полком, успевшим выстроиться, надо было ошарашить врага, чтобы дать исполчиться всему остальному войску.

Русичи рвались в битву.

Пылало в сердцах их воздымающее слово князя.

– Земляне мои! – воззвал он. – Галичане, волынцы, щит Земли Русской, станем крепко! Кто медлит на бой – страшливу душу имат. Воину же – или победить, или пасть. А кому не умирать!

И карпаторусы его – из племени тех, что потрясают на правом плече смертоносным железом, люди Рус – так именовала их Византия, – дружно загремели щитами, и кликнули кликом страшным, и зазвенели секирами, и собрались кругом князя.

Ярость душила их – ярость к врагу-осквернителю и взывала к возмездию.

Русичи рвались в битву.

И немало способствовало тому то пречудное знаменье, что встретило русские полки накануне: многое множество, без числа, надлетело орлов и птиц разных, – будто облако великое, как никогда, нигде того не было! – и, клубясь, играли птицы, и клегтали орлы, и плавали, ширяясь крылами, колесом низвергались в воздухе, и сызнова подымались, и реяли и парили!

– А на добро нам то знаменье! – сказали тогда старцы и мужи многоопытные.

С первым полком ударить захотел Андрей-дворский, однако не очень-то соизволял Даниил. Он берег и любил Андрея. «Телом хил, а душою – Ахилл!» – говаривал о нем князь. Самому же Андрею говорил, что, дескать, большой начальник и воевода иной раз должен и замениться кем. Андрей же дворский складом сух, ростом невысок, лицом смугл, с длинными, по обычаю, волосами, с бородою малой и узкой, всегда бодр и подвижен, – Андрей ответствовал шуткою:

– А я, худоумный, тако думаю, князь: большим воинам не подобает житье сластолюбиво и спокойно!

Сумятица и смятенье поднялись в лагере Ростислава. В шлеме, но в одном лишь плаще поверх сорочки, молотя половецкой плетью и по коню и по спинам неохотно, вразвалку подымавшихся перемышлян, Ольгович носился вдоль и поперек стана, грозя и ругаясь.

Горяне же и руснаки, едва только он минет, сызнова грудились и роптали. Ропот нарастал.

– Пошто привел нас на Данила? Без нас думал – мы того не ведали! Не хочем с мадьяры! Мирись, княже, с Данилом, а мы нейдем! – кричали перемышляне.

Прискакал Фильний.

– Пастух нерадивый! – по-русски крикнул он зятю короля своего. – Собери свое стадо! Что они без ряду стоят у тебя?

И ускакал.

А ратники Ростислава, потрясая копьями и топорами на длинных киях, увлекая сопротивлявшихся, с шумом и рокотом, точно пруд, прорвавший плотину, устремились навстречу воеводе – Андрею-дворскому. Иные из них приостанавливались и, сияв белевшую на солнце сорочку, начинали размахивать ею.

– Перебежники идут, перескоки! – кричали в отряде дворского.

Воевода препроводил их в тыл, на самый берег реки, в полк Василька, князя Волынского, который уже успел устроить все свое войско на правом крыле.

Василько Романович принял перебежавших. Приказал посадить на коней.

– Нет, княже! – испугавшись этого, закричали перемышляне. – Мы пеши бьемся!

И Василько, несмотря на самую жару ратного спеха, расхохотался, откинувшись в седле. Русая, золотистая борода его сверкнула на солнце.

– А коли так, – молвил князь, – то как хочете бейтеся – абы крепко!

– Умереть пришли! – грянули перемышляне. – А кто не пойдет, дай его нам – мы его сами забьем!

Даниил поставил их под начальство Дедивы.

Яростный натиск трех конных сотен Андрея смял беспечно стоявшую сторожу поляков и опрокинул ее.

– Войско!.. Войско!.. Рус!.. – прокатился многократный сполошной крик в польском лагере. – До зброи!

И затрубили тронбы, забили бенбны! А тем временем на ослепительно сиявшем белизною речном песке и на просторах очищенного от врагов холмистого луга князь Данило и князь Василько устроили и дружину и войско – всадников, стрелков и пехоту.

Реяли хоругви, звенели трубы.

Даниил стоял на холме. Конь под ним – белый, аравийский – был диву подобен. Седло – золоченное сквозь огонь.

Привставая на стременах, Даниил из-под руки всматривался в знойную даль, откуда неслось звяцанье и лязганье клинков, вопль битвы, пронзительное ржанье коней.

Посылая дворского, зная разум его и храбрость, Даниил сказал только:

– Я того ради пускаю тебя, да увидят гражда́не – близится спасенье их! Тебя ярославцы знают. А не зарвися токмо!

Но далеко еще было спасенье. И сильно зарвался дворский, и обступили его.

– Не дай бог, братья, выдать Андрея и добрых людей его! – звучным голосом крикнул князь и взмахнул рукой.

И полуторатысячная конная громада колыхнулась и ринулась.

Дивились немало на Западе новому князя Галицкого конному устроенью. Не скаковых, не игровых статей были кони под всадниками и не велики ростом, но крепки и рысисты были кони! А были все кони в личинах и в коярах кожаных, а люди в кожаных латах.

Но блистали их шлемы и сверкало оружие.

Конница шла, наращивая разгон. И когда прошла она тысячами копыт по рыхлой дерновине, по зеленому прибрежному лугу, выворачивая богатырскую и́скопыть, излетавшую со свистом стрелы, запущенной из баллисты, – когда прошла, то сразу стал черным луг, будто перепахали его.

Ухала и стонала земля!

Когда же вымчалась конница на горную хрящевину, грянула по кремню, по камню, то от искр, высекаемых подковами, зарево стлалось, точно летели всадники по раскаленной земле.

– Добре идут! Дивно разворачиваются! А ведь были невежды ездить на конях! – радуясь и любуясь твореньем своим, произнес Данило Романович, обращаясь к стоявшим близ него воеводам и прочим мужам храборствующим.

Между тем венгры строились в заступы. Прикрытые глубоким оврагом, поросшим кустами, они, устроив полки свои, двигались – один заступ за другим – на помощь к полякам.

Да и польский воевода, отступивший было полком своим, теперь, подкрепленный Фильнием, приказал трубить наступленье.

– Кирие элейсон! Христе элейсон! – пели священный свой гимн поляки, и «силен бысть глас ревуще в полку их!».

И все больше, все больше прибывало к ним угров.

Кичася на знаменитых конях своих, шли венгры. Разнолично и многоцветно было и убранство и снаряженье их.

Иные венгерские заступы – и в них не одни только простые всадники, но и многие из баронов венгерских – и одеяньем и снаряженьем были совсем точно половцы: тюркские, отороченные меховой выпушкой, колпаки, половецкие кафтаны и шаровары, половецкие сабли.

Тут же двигалась сплошь бронированная, от конской груди до головы всадника, тяжелая конница из рыцарей и рейтаров – и мадьярских, и немецких, и прочих.

Сверкали на солнце глухие огромные шлемы, подобные опрокинутым стальным ведрам, с прорезами для глаз и дыханья, сияли золотою насечкою панцири и щиты.

Раздуваемые на конском скаку, реяли белые мантии тевтонов-храмовников, с черным крестом на левом плече.

Были тут и добрынские немецкие рыцари, и много других.

Монашеские же ордены были представлены и братьями-миноритами и братьями-проповедниками. На хоругви последних изображена была голова собаки с горящим факелом в пасти: «Просвещайте мир светом истинной веры, рвите в клочья ее врагов!»

И над всем высилась на багряно-желтом бугре хоругвь самого короля венгерского – золотая корона Стефана на голубом шелке, несомая двумя ангелами.

Под нею на золотистом коне высился сам Фильний. Близ него, разъяренный, возбужденный, едва избегнувший плена, виден был Ростислав.

– Герцог! – обратился он к Фильнию. – Ты видишь? Если конница пробьется под стены, пешцы наши не устоят!

Фильний неторопливо взглянул в ту сторону, откуда близилась лавина, и скрипучим своим, гортанным голосом произнес:

– Посмотри же и ты, князь! – Большим пальцем левой руки, через плечо, не оборачиваясь, он показал на выдвигавшиеся из-за леса мадьярские конные заступы.

Ольгович глянул.

Великим, неисчислимым множеством, покуда только досягал взгляд, стояли венгры, будто боры сосновые большие…

– Да! – сказал Ростислав. – Лучше было Данилу не перейти Сана!

Барон ему не ответил. Наклоняясь то вправо, то влево, он всматривался вперед.

А там уже сшиблись. От треска и лома копейного стал будто гром. И падали мертвые, как снопы…

Бились уже всем полным боем. Не до стрел уже было, не до арбалетов. Свечою дыбились, криком страшным кричали кони, и кусались, и рвали друг друга зубами. Русские секиры, копья, мечи, палицы, булдыги и двузубые топоры сшиблись тут с ятаганами, и турецкими саблями, и латынскими алебардами, и с чудовищной булавою, утыканной трехгранными стальными шипами, – немцы нарицают ее «утренняя звезда» – «моргенштерн».

Крепко ударили поляки и венгры на правое крыло Василька.

– Элёре!.. Батрап!.. Элёре!.. Вперед!.. Не робей!.. Вперед!.. – ревели венгры.

– Бей!.. Вперед!.. За отечество!.. – кричали русские и разили всей пятерицею.

– Бий!.. Напшуд!.. – восклицали поляки, и яростно ломили, и напирали, и уже торжествовали победу. – Звыценство… По́гром (победа)! – радостно вопили они.

Но бросился в самую гущу колебнувшихся волынцев сам Василько на кауром статном коне, и сызнова устроил войско, и окрепил.

Низвергнутые на землю, низринутые под копыта коней, стонали раненные тяжко и умиравшие.

Не хотел польский воевода отдать победу! Сам впереди своих кинулся на волынян, и устремились за ним поляки.

– Погоним большие бороды! – по-русски грозились они.

– Лжете! – в полный голос отринул им Василько. И поткнул золотою шпорою каурого жеребца своего, и «потече на них со своей Волынью».

И не стерпели те и побежали.

– Громадяне, – кричала пехота, – не отставай! За князем!..

– Боже, до пумощь! Окронжаен нас! – слышались крики польских ратников.

И теперь уже русские вопили им вслед – разное – с ревом и гоготом.

Тщетно пытался остановить своих воевода Болеслава.

– Настенпуйце!.. – кричал до хрипоты и рвал длинные седые усы. – Рыцежи!.. До битвы!.. Отважне!.. Смяло!..

– Пузьно!.. – отчаявшись, отвечали ему воины. – Венгжы уцекаен!..

И впрямь! Уж колебнулось, дрогнуло и покатилось вспять многоязычное мадьярское полчище.

Толпами угоняли русские всадники пленных, словно конные овчары каждый свою отару. С накинутыми на шею арканами, будто железные истуканы, не сгибая ног, ступали немецкие рыцари: мешал идти панцирь. Но он же и сохранил им жизнь. Когда, низринутые на землю, иные ударом копья, а иные крючьями, наподобие багров, что были у многих русских конников, простертые и беспомощные, лежали рыцари, не в силах сами подняться, – ибо где ж тут было пажам и оруженосцам? – не турнир! – то немало тогда прогрохотало копыт и по голове и по тулову рыцарей, а уцелели! Однако изрядно у многих помят был и вдавлен панцирь.

Лучшие мужи, доблестные воеводы князя Даниила предводили тем конным ударом: и Шелв, и Держикрай Домомерич, и Всеволод Олександрович, и Василий Глебович, и Мстислав.

И не устояли венгры – и побежали и потекли!

А навстречу к своим отчаянно пробивался сквозь мятущуюся толпу врагов, точно пловец, захлестываемый накатом моря, Андрей-дворский с теми, кто уцелел.

И тысяцкий города Ярослава ударил – Олекса Орешек – через внезапно распахнутые ворота, – захватил и перебил многих, что стояли на осадном городе и на турах, и посек тараны и камнеметы.

Но отринули его сызнова, ибо свежий венгерский полк пришел на подмогу, едва только увидал Фильний клубы дыма и пламя, поднявшееся над осадным сооруженьем.

– Бешусь! – злобно проговорил вполголоса Фильний и снова одним мановеньем руки вывел из-за леса пять новых и многолюдных конных полков.

– Убивать, кто бежит! – сурово напутствовал он.

Внимая гулу и стону битвы, Даниил безошибочным слухом и чутьем полководца узнал тот миг, когда заколебались весы сраженья. Он ринул еще один полк.

Всадник за всадником, гонец за гонцом мчались от князя и ко князю.

На взмыленном, шатающемся коне прискакал нарочный с левого крыла.

– От Василия Глебовича, княже! – соскочив наземь, задыхаясь, проговорил он. – Сеча люта идет! Ломят! Просит подмоги!..

Даниил сдвинул брови.

– Не будет подмоги. Ать стоит! – сказал он.

И снова пал нарочный на коня, вонзил шпоры и поскакал.

У Даниила оставался в тот час один только избранный полк, которого недаром страшились в битвах. Да оставались еще у него две сотни карпатских горцев, что привел за собою старик Дедива.

– Яков Маркович, – сказал Даниил воеводе, – станешь тут, в мое место!

И, послушный легкому касанью ноги, белый конь Даниила пошел широким наметом. Князь мчался на левое крыло своих войск. Но уже сильно стали подаваться и Шелв, и Мстислав, и Всеволод Олександрович – на правом.

Слышался грозный вой и улюлюканье венгров. Русские отступали к Сану.

Тяжело израненный воин попался навстречу князю. Правой, уцелевшей рукой он придерживал, стиснув зубы, обмотанное кровавой тряпицей, порубанное левое плечо.

– Княже, не погубися! – крикнул он Даниилу.

Даниил остановил отступавших. К нему подскакал воевода Всеволод.

– Княже! – проговорил он. – Изнемогаем! Говорил: не надо было переходить Сан. Мосты пораскиданы! А ведь тяжко нам. Угры-то лесом заложились и дебрью!

– Страшлива душа у тебя! – отвечал князь. – Ныне же поезжай в свои колымаги! На твое место другого ставлю.

Воевода пошатнулся в седле.

– Княже! – хрипло проговорил он. – Помилуй! Не осрами на старости лет. Вели мне честно здеся голову свою сложить!

И Даниил оставил его.

– Воины! – крикнул он голосом, преодолевшим гром и рев битвы. – Братья! Пошто смущаетеся? Война без падших не бывает! Знали: на мужей ратных и сильных идем, а не против жен слабых! Ежели воин убит на рати, то какое в том чудо? Иные и в постелях умирают, без славы! А я – с вами!

И откликнулись воины:

– Ты – наш князь! Ты – наш Роман!

И сызнова ринулись на врагов. А князь промчался вдоль всего войска – от края до края, и всюду, где проносился он, посвечивая золотым шлемом, долго стоял неумолкаемый радостный клич.

И венгерскому полководцу пришлось двинуть в битву свои последние, засадные полки.

– Пора! – сказал князь и повел на мадьяр свой отборный, бурями всех сражений от малейшей мякины провеянный полк.

У многих из простых ратников горели на мощной груди золотые гривны – цепи, жалованные Даниилом за подвиги, на виду всего войска, на полях битв.

На сей раз рядом с некоторыми из всадников шли горцы – гуцулы и руснаки, приведенные старым Дедивой. А и трудно было сказать – шли эти рослые люди беглым, просторным шагом или бежали? Только не отставали они от коней, чуть придерживаясь концами пальцев седла.

«И сотворися тогда сеча велика над рымляны!»

В тот же час ударили на врагов с другой стороны Яков Маркович воевода, да воевода Шелв, да горожане ударили снова из города и пробилися до Андрея, а оттуда опять ударили и налегли на венгров – погнали их, сбили их в мяч!

– Батран! Не робей! – кричал в бешенстве Фильний. – Стойте крепко! Русь скора на битву, а не выдержит долгой сечи!

Тщетно! Отступающие в беспорядке мадьярские полчища уже захлестывали и самый холм, где стоял Фильний.

И вот уже дорубился было Даниил королевской хоругви! Уже изломил он копье в некоем великане мадьярине и теперь прокладал себе дорогу мечом. Разит князь Данило своей тяжкой десницей. Крушат все вокруг не отступающие ни на шаг от князя горцы.

Вот-вот уже знамя! Уже слышно, как шелестит и плещет тяжелый голубой шелк.

Но тогда кликнул по-своему: «На помощь!» полководец венгерский, и зазвенел горн, и сомкнулись отборнейшие телохранители, сберегатели королевской хоругви, и, вооружася отчаяньем, двинулись против Даниила. А на призыв той трубы уже ломил полк, собранный наспех каким-то венгерским рыцарем.

Один за другим рухнули наземь яростно оборонявшие князя горцы. И вот уже кинулось на него сразу несколько огромных мадьяр, и свалили с коня, и схватили.

Вопль ужаса и ярости исторгся у русских воинов, не успевших еще дорубиться холма.

Но внезапно разорвал Даниил застежку плаща своего, за который схватилось множество вражьих рук, отпрянул, подобно барсу, поднял валявшийся близ него горский топор и с размаху грянул по голове первого подвернувшегося.

Страшен тогда явился лик Даниила! Попятились мадьяры и расступились. А князь пробил дорогу к своим – уже ревели грозно у подножья холма – и сказал им ратное слово, слово, за которое кладут душу, и ринул их за собой к знамени.

И не стерпел венгерский вождь именитый – «тот древле прегордый угрин Филя».

– Лоу!.. Лоу!.. (Лошадь!.. Лошадь!..) – закричал барон вне себя, хотя и сидел уж на лошади.

И доселе не знают, требовал он запасного, поводного коня или же помутился в тот миг его рассудок от ужаса.

Вонзил он шпоры в золотистого благородного скакуна, ударил плетью и поскакал.

А и недалеко ушел!

Даниил же дорвался до королевской хоругви, привстал в стременах и яростно разодрал на полы тяжелое шелковое полотнище – вплоть до золотой короны Стефана.

…Привели Фильния.

Сумрачно, угрюмо выступал венгерский полководец. Подойдя к Даниилу, сидевшему на коне, он все еще властным и высокомерным движеньем отстранил от себя двоих русских ратников, что придерживали его.

– Герцог Даниэль! – медленно проговорил он. – Марс непостоянен. Я – твой пленник!

Даниил дышал гневно и тяжело.

– Ты хочешь «пленник» именоваться! – сурово ответил он. – Но у меня с вами войны не было! Ты «пленник» хочешь именоваться! – возвышая голос, продолжал он. – А пошто села наши пожег и жителя и земледельца побил? Отмолви!

Фильний молчал.

– Яко пленник хочешь быти? – повторил грозный свой допрос Даниил. – А пошто воеводу моего Михайлу убил, когда в плен его ранена взял? Ты видел: на нем трои цепи были золотые, – то я на него своей рукой возложил: за его ратоборство и доблесть. И ты содрать их посмел!.. А ныне что́ мне отмолвишь про то?

Барон молчал.

– И нечего тобе отмолвити! – заключил князь. – Нет! Не пленником тебя, а тело твое псам на расхытанье!

Фильния увели…

Угрюмыми толпами вели пленных венгров. Гнали табуны захваченных трепетнокровных коней. Сносили и складывали в кучи оружие и доспехи. Пылал и клубился черным дымом осадный город вкруг Ярослава. Далеко разносился звон колоколов. И до самой полуночи не умолкал над побоищем переклич: подымали раненых, отыскивали своих убитых, ибо многие тогда явили великое мужество и не побежали брат от брата, но стали твердо, прияв победный конец, оставя по себе память и последнему веку!

В Дороговске, на отлогой и обширной поляне за дубовым теремом князя, пировала дружина и наихрабрейшие ополченцы.

Торжествовали победу. Здравили князя.

Лучшие вина в замшелых бочках, и мед, и узвар из всевозможных плодов, и янтарное сусло в корчагах видны были там и сям под деревьями.

Упившихся относили бережно – на попонах – в прохладу, где булькал студеный гремучий ручей. Но и эти еще усиливались подняться и кликнуть, как только достигало их слуха, что князь опять сошел в сад с балкона и проходит между столами, а вслед ему гремит и несется:

– Здрав, здрав буди, княже, во веки веков!..

– Куме, а и любит нас Данило Романович! – говорил один седоусый волынский ополченец другому, столь же изнемогшему над грудой вареников с вишнею, залитых сметаною, и комдумцов с мясом. – Ты погляди: на столе-то – на сто лет!

– А и мы князя любим! – отвечал другой. – И ведь что он есть за человек! И рука-то у него смеется, и нога смеется! И всему народу радостен!.. Куме, напьемся! – растроганно и умиленно заключил он, стряхивая слезу, и поднялся на нетвердых ногах с чарой в руке, обнимая и обливая кума.

Никто уже и смотреть не хотел на яства; только пили вино да еще вкушали – медлительно и лениво – от груды плодов, до которой дотягивалась рука.

Большие кисти крупного, пропускающего сквозь себя свет винограда; сизым туском тронутые сочные сливы; бокастые, оплывающие на пальцах груши в преизбытке отягощали столы.

– А что, Андреюшко Иваныч, – обратился к дворскому князь, и доволен и светел хозяйской, господарской радостью, – думаю, тебе полегче было с мадьярами управиться! А?

– И не говори, князь! – шуткой на шутку ответствовал дворский, отирая большим красным платком струившийся с лица пот.

– И как ты успеть мог – дивлюсь!

– А на то я у тебя, княже, и швец, и жнец, и в дуду игрец! – отвечал Андрей-дворский. И затем – на ухо князю: – С трех сел женщин просить пришлося стряпати и пешти!

Всякий раз, окружая, воины и самого князя поволили пить с ними. Даниил смеялся.

– Что вы, братья! – увещевал он обступавшую его ватагу. – Вы пируйте себе во здравие. А с меня уже довольно. Да мне уже и не велено более.

Воины вскипали.

– Как так? – кричали они. – Кто смеет тебе, князю пресветлу, не велеть?

Даниил же, затаивая улыбку, отвечал:

– Князю, други мои, подобает по заповеди святых отец пити. А отцы святые узаконили православным по три чаши токмо и не боле того!

И, не зная, что отмолвить на это, воины отпускали его и долго стояли молча, смотря ему вслед, любуясь им и многодумно помавая головами друг другу.

Но в одном где-то месте дюжие руки ухватили-таки Даниила – качнуть, и уже тут понял князь, что никакое слово его не властно.

Услыша грозно-радостный рев и догадавшись, что это означает, выбежала, встревоженная, на балкон Анна Мстиславовна, в малиновом, с широкими рукавами, летнике, в белоснежной легковейной тканке, наспех кинутой поверх дивных черных волос, и глянула вниз, отыскивая очами дворского.

А Андрей-дворский стоял уже поблизости, возле дерева, и знаками показывал ей, что нечего, мол, страшиться.

Воины же бережно поставили своего князя на землю, а потом сызнова взняли его на большой на червленый и сердцеобразный щит, по обычаю древнерусскому, и над головами своими понесли его во дворец.

И от них не укрылась тревога Анны Мстиславовны.

– Княгиня-свет, матынька наша! – проговорили воины, взнеся Даниила к ней, во второй ярус дворца. – Ты никогда не страшися, оже[12] князь твой – на наших руках! Лелеемо твоего князя и пуще своих голов храним!

На лестнице затих шум тяжелых шагов, и, прежде чем успела опомниться Анна, Даниил, зардевшийся, светлый, каким она его уже давно не видала, подхватил ее, подбросил чуть не под самый потолок, слабо вскрикнувшую, и принял легко и мощно, и вновь, и вновь подбросил.

– Даниль… хватит уже… милый… – успевала только вымолвить Анна.

– А как же – тебя-то, княгиня моя милая, орлица моя? – отвечал, улыбаясь, Даниил, ставя ее на ковер.

И, не выпуская ее, сел с нею в кресло.

И чуть слышно провеял возле уха его шепот Анны:

– Лада мой… Милый мой, милейкий…

– Половчаночка моя… скуластенькая…

– Даниль! – будто бы сурово вдруг прикрикнула на него Анна и спрыгнула с его колен и погрозила ему пальцем. Полукружия тонких ее бровей слегка дрогнули в притворном гневе. – Почему я половчанка? – строго спросила она. Гордо откинув голову, принялась было считать: – И отец мой – Мстисляб, – сказала она и пригнула мизинец, – и дед мой – Мстисляб. – И княгиня пригнула второй палец.

Но в то время, как дотронулась третьего, Даниил с половецким произношеньем лукаво переспросил:

– Мстисляб?

– Даниль! – притопнув красным каблучком сандалии, сказала Анна.

А он, как бы продолжая за нее счет, пригнув третий палец, сказал, подделываясь под ее голос:

– И еще дед мой – Хотян… свет Сутоевич…

– Вот побью тебя!.. – Анна сжала кулак.

Даниил покорно развел руками, однако покачал головой.

– Но только вспомни сперва, что в Ярославлем уставе сказано: «А коли жена бьет мужа своего, а про то митрополиту – три гривны!» – предупредил он ее строго и назидательно.

Анна расхохоталась, подошла к нему и обвила его могучую шею смуглой прекрасной рукой.

«Половчанка!» Как много раз это простое, нежной ласкою дышавшее слово разглаживало на высоком челе Даниила межбровную морщину потаенного гнева, скорби и душевного мрака в страшную пору отовсюду рушившихся и на князя и на отчизну ударов и неслыханных испытаний! Бывали в такую пору часы, когда князю не мил становился свет, когда он – ради других, не ради себя, дабы не прорвался в нем, не дай бог, лютый отцовский гнев, – замыкался от всех и ни с кем, даже с ближними боярами своими, не хотел слова молвить!

Легкой поступью, неслышно входила тогда в его горницу Анна и, немного поделав что-либо совсем ненужное и повздыхав тихо-тихо, вдруг несмело спрашивала: уж не она ли разгневала его чем?

Князь отмалчивался.

– Нет, правда, скажи: это – я?.. мэн?.. – повторяла она вопрос свой по-половчански.

Но обычно и этим не разрешалось еще угрюмое, тягостное молчанье супруга.

Тогда она тут же, наспех, придумывала какую-либо сплошь половецкую фразу, где, однако, целый ряд слов звучал как забавное искаженье русских.

Князь, поглаживая край бороды большим пальцем левой руки – признак неостывшего гнева, – искоса взглядывал на жену и, досадуя, что не отстает, многозначительно спрашивал вдруг:

– Скажи: как по-вашему «смола»?

– Самала, – невинно пояснит Анна, хотя уж спрашивал он это не раз в такие мгновенья, да и знал половецкий не хуже ее.

Даниил, бывало, лишь дрогнет бровью при этом ее ответе, а она, успевшая уже уловить в его золотисто-карих глазах, замутившихся гневом, первый луч хорошего света, торопилась поскорей закрепить успех первой битвы с демонами гнева и мрака.

– Супруг мой!.. Эрмэнинг!..[13] – певуче-звучным своим, призывным голосом произносила она.

И князь начинал улыбаться, все еще отворачиваясь.

Анна подходила к нему.

– Ну а как по-вашему «этот»? – порою спрашивал князь.

– Бу.

Даниил слегка усмехался.

– «Мой»?

– Мэнинг.

– Та-ак… – протяжно, удовлетворенно произносил князь.

И оба уже ощущали они, что сейчас-то и начинается самая желанная для обоих часть половецко-русского словаря:

– А «сундук»?

– Синдук, – отвечала Анна.

Князь уже с трудом сдерживал смех.

– «Изумруд»? – спрашивал он.

– Змурут, – не смущаясь, «переводила» Анна.

– Чу́дно! – посмеиваясь в бороду, говорил князь. – Ну а «изба» как будет у половцев?

– Иксба.

Даниил хохотал. С тех времен, с таких вот мгновений и повелось: «половчаночка…»

Вдруг князь прислушался. Как бы судорога прошла у него по лицу. Он встал.

Вслушалась и Анна.

Гортанный, с провизгом, говор, перешедший в крик, донесся откуда-то из сеней.

– Татарин крычит! – скрежетнув зубами, сказал князь. – Ух! И когда же минет с земли нашей почисть сия?

В войлочном белом, насквозь пропыленном колпаке с завороченными краями, в грязном стеганом полосатом халате, и не разглядишь, чем подпоясанном, стоял на ступенях высокого княжеского крыльца молодой татарин – крикливый, щелоглазый наглец с темным мосластым лицом.

Он рвался в хоромы.

А Андрей-дворский, увещевая, гудел, точно шмель, и заграждал ему дорогу – то спереди, то справа, то слева.

– Да ты постой, постой, обумись! – говорил он гонцу, то расставляя перед ним руки, а то и легонько отталкивая его.

Татарин яростно кричал что-то по-своему, ломился вперед, совал в лицо дворскому золотую пайцзу – овальную пластинку с двумя отверстиями, покрытую крючковатыми письменами и висевшую у него на гайтане.

– Да вижу, вижу, – говорил, отстраняя пайцзу, дворский. – А чего ты жерло-то свое разверз? Знаю: от ближнего хана, от Могучея, приехал и Батыги-хана посол. Все знаю! А доколе не облачишься как подобает, не токмо ко князю, а и в хоромы не допущу. Что хошь делай!

Татарин неистовствовал.

Дворский устало смотрел в сторону, а тем временем ключник уж приказал принесть одежду и сапоги.

– Помогите послу цареву переодеться-переобуться! – приказал слугам Андрей и пропустил гонца в сени.

Тут, в уголке, посланному Батыя поставили табурет. Слуга, взявшись за халат, знаками показал татарину, что надо сбросить одежду. Тот понял это совсем иначе. В негодовании он сам распахнул халат, разорвав завязки, и начал охлопывать себя и по бокам и по груди.

– Думает, мы у него нож заподозрили, – догадался дворский. И, усмехнувшись, принялся успокаивать гонца: – Да нет, батырь, знаем: на такое злодеянье посла не пошлют! И не про то говорим. А не подобает: грязный ты, в пыли весь!

С золотою прошвою зеленый кафтан, новые сафьяновые сапоги, круглая плисовая шапка, отороченная мехом, благотворно подействовали на татарина. Он стал переодеваться с помощью слуг.

Довольный этим, Андрей изредка взглядывал на него.

– То-то! – ворчал он. – В баню бы тебя сперва сводить, да уж ладно! И шаровары надень, глядеть на тебя не будем.

Татарин переоблачился. Однако лицо его все еще дышало настороженной злобой.

Дворский же, невзирая на то, похваливал его и говорил:

– Ишь ты! Словно бы и ростом повыше стал. Теперь и князю пойду доложу. А то скорый какой: в хоромы его! Ты погляди, – обратился он к татарину и указал на пол, – и здесь-то сколь наследил! А там у нас полы-те светлой плашкой дубовой кладены, да и воском натерты!

Проходя мимо большого венецианского зеркала в стене, татарин увидал себя и широко ухмыльнулся.

– Вот видишь! – сказал ему, заметив это, Андрей. – И самому взглянуть любо-дорого!

Гонец оправил перед зеркалом свое одеянье.

Дворский же Андрей, похлопав его по плечу, сказал:

– И то – твоя одежда, батырь, насовсем твоя! И сапоги твои. Сымать не будем. А шляпу дадим, как назад поедешь. Твое это, твое все!

Андрей все сказанное так внятно изъяснил знаками, что мосластое лицо батыря залоснилось от широчайшей улыбки.

Даниил Романович не соизволил принять гонца.

– Когда бы посол был – иное дело. Но то гонец только, – сказал он брату Васильку – князю Волынскому и печатедержателю своему – Кириле.

И те одобрили.

Грамоту Батыя принял Кирило.

На выбеленной под бумагу, тонко выделанной телячьей коже, исписанной квадратовидным уйгурским письмом, первое место было отведено длиннейшему титулу Батыя, заполнявшему две трети грамоты. Старый хан именовался там и царем царей, и вседержателем мира.

И только два слова отведены были ее содержанию. Но эти два слова были:

«Дай Галич!»

Созван был чрезвычайный совет. На сей раз, кроме Андрея-дворского, Кирила-печатедержателя и старого Мирослава, думал с князем и младший Романович, Василько, – сотрудник мудрый, соратник верный, светившийся братолюбием.

Думал с князем и преосвященный Кирилл, галичанин родом, сверстник своего князя, друг юности, а и потом всю жизнь друг неотступный в грозе и в беде, советник опытный, помощник неустанный.

Волею князя Даниила он именовался уже теперь митрополитом Галицким, Киевским и всея Руси, хотя еще и надлежало ему быть ставлену от патриарха, в Константинополе, а не ездил на поставление за безвременьем и лихолетьем царьградским.

Однако и Киев, и сам Владимир-на-Клязьме, Суздальский, и Новгород Великий чтили избранного собором иерархов российских бывшего епископа холмского как митрополита. Кирилл беспощаден был к распрям княжеским и крамолам, и многих враждовавших меж собою князей примирил он друг с другом.

Коротко сказали свое на совете и Кирило-печатедержатель, и Андрей-дворский, и князь Василько.

Воевода, воспитатель княжой, Мирослав говорил назидательно и пространно – от старости.

И только ему одному князь и прощал многословие.

Не прерывая маститого, дебелого старца ни движеньем, ни словом, Даниил только щурился и слегка покусывал в нетерпенье полную нижнюю губу.

Далеко вдался Мирослав! Обозрел Запад, обозрел и Восток. Вспомянул вероломство обоих королей венгерских – и Андрея, и Андреевича Бэлы, шаткость Ле́шка Белого, краковского («Не тем будь помянут покойник!»), хлипкость другого Казимирича – Конрада Мазовецкого, да и вражду, из-за убыточного союза с Конрадом, со стороны Болеслава Лешковича; вспомнил лесть и коварство Миндовга: «„Жди, жди помощь – пришлем“», – гневно передразнил Мирослав, – а дотянулись едва-едва, когда уж и побоище остыло!»

Глянул старый воевода и на единоверный Восток: во прахе лежит пресветлая и превеликая Византия! – ограбили, испепелили, обесчестили Царьград латынские крестоносцы – немецкое похабное воинство!

И престол патриарший из-за крыжовников латынских ушел в Никею!

Далее вспомянул он своих. Да! Уж такого-то витязя и водителя полков и за правду неустанного ратоборца, каким был покойный тесть Данила Романовича, Мстислав Мстиславович, – царство ему небесное! – долго, долго Русской Земле не заиметь! Тот бы уж поспешил к Данилу Романовичу, не умедлил!

И, радостно улыбаясь в седую обширную бороду этим воспоминаньям своим, припомнил старый дядько воевода, как ревмя ревели, отсиживаясь на колокольне галичской от Мстислава, юный королевич венгерский Коломан с женою своей, двенадцатилетней отроковицей Соломеей Лешковичной, – Коломан, всаженный было отцом своим в короли «Галиции и Лодомирии».

И многое другое припомнил!

– А теперь – кто же на подмогу к тебе, княже? – заключил Мирослав. – С Михайлой Всеволодичем Черниговским, с тем у тебя мир, – ино ладно. А зятек Бэлы-короля, Ростислав Михалыч, да и другой Ольгович, Изяслав, – те все свое! – видно же, и у родины бывают уродины!.. А прочие князья наши – их, погляжу, и сам Батуха[14] не вразумил!..

Даже и того не поймут, что Ярослав Всеволодич Суздальский – то всем им общий, единый щит: копают под ним в Орде!.. Я сие к тому говорю, князь, – как бы спохватываясь во многоречье своем и смущенно поглядев на воспитанника своего, завершил слово свое Мирослав, – неоткуда нам помощь ждать… Верно, Ярослава Всеволодича старший сынок, Олександр Ярославич, хотя и молод, а по взлету судя – орел! А, однако, одни-то они с отцом своим что возмогут против силы татарской? Когда бы все князья русские – за одино сердце!.. Про то все и хотел сказать… Не обессудь, княже!

И старый Мирослав, отдуваясь, вдвинулся в кресло.

Даниил с затаенною улыбкою увидел, как сдержанный вздох облегчения вырвался у прочих его сподвижников. Но разве мог прервать он Мирослава – этого человека, что сорок лет тому назад спас их обоих с Васильком, осиротевших во младенчестве, Мирослава, который был до гроба преданным слугою и ратоборцем покойного отца, да и овдовевшей матери их, княгини Анны, Мирослава, который уберег их во младенчестве и отрочестве от сатанинских козней и венгров, и Ольговичей, и от злого мятежника Земли, боярина Владислава, и от Судислава, и от прочих крамольных бояр галичских, искавших истребить племя Романа Великого, да и поныне злоумышлявших на жизнь своего князя!

От младых ногтей этот человек учил его не только метать копье, владеть мечом и щитом, накладывать стрелу и на пятьсот шагов сбивать с дерева белку, мягчить неукротимых коней, но, вместе с покойным воеводой Демьяном, и ратному великому искусству и устроенью и вожденью полков, но и греческому языку – от альфы и до омеги, и священноотческим книгам, и истории русской, византийской и западных стран, а еще и дивному искусству влагать мысль большую в малое пространство словесное – так, чтобы зазвучала та мысль реченьем памятным, созвучным и складным.

Как же было ныне Даниилу Романовичу не снизойти иной раз к поучительному многословию старца!

– Ты все молвил, отец? – спросил Мирослава князь.

– Все молвил, князь. Не осуди, – отвечал Мирослав.

– Молви же и ты, владыко! – слегка склоняя голову, сказал Даниил митрополиту Кириллу.

Недвижным осталось сухое, в черной бороде, смуглое строгое лицо владыки. Затем, слегка наклонив голову в белом митрополичьем клобуке и чуть притенив ресницами большие черные, проницающие душу глаза – глаза, о которых говорилось, что они и под человеком, вглубь земли, видят, – Кирилл ответил:

– Не мне, государь, худому и недостойному рабу твоему, поучать тебя державствовать. Но лучше ты нам поведай, что ришил ты.

И снова стал недвижим, как изваяние.

Лишь перстами левой руки он привычно касался осыпанной жемчугом панагии[15], блиставшей на золотой цепи поверх шелковой мантии василькового цвета.

Князь вздохнул. Поднял голову.

– Да. Я решил, преблагий владыка, и ты, брат мой возлюбленный, и вы, бояре! – сказал Даниил. – Войну с татарами ныне принять мы не можем: крепости наши не завершены, разорение от Батыевой рати не избылося! Угры не умирились, ждут! Миндовг… – И князь на мгновенье остановился. – Миндовг – тоже! Да и магистр. Дать бой в открытом поле ныне одним – непосильно! Добро бы – одни татары, но то – вся Азия на коне! Неисчислимым многолюдством своим и лошадью задавили! Последняя наша перепись всенародная что показала? – Тут как бы с полувопросом он взглянул на Андрея-дворского и тотчас ответил сам: – Без двух тысячей триста тысяч – с женами и детьми. А Батый если, как в те годы, придет – шесть крат по сто тысяч одних ратных только!.. Но и не дам полуотчины моей, а поеду к Батыю сам!

Что поднялось!

Даже Мирослав, опершись о поручни кресла, вскочил на ноги.

– Княже!.. Что ты! Господь с тобой!.. Как ты надумать мог! Да уж лутче не знаю, что́ в посыл им послать! – проговорил он, задыхаясь, и когда сел снова в кресло, то, не в состоянии более уж и сказать что-либо, только возвел руками ко всем остальным советникам князя.

– Брат! – сказал Василько, обратясь к Даниилу. – О державе подумай, об нас всех!..

И нахмурился.

– Того нельзя, князь! – сказал дворский. – Тут мы все противу тебя станем, а не пустим тебя! Анне Мстиславне надем в ноги!

– Княже! – промолвил Кирило-печатедержатель. – Сам хочешь в руки поганым даться! Или не помнишь, как в ту рать, когда Батый из-за Горы воротился, из Мадьяр, отрядил он Балая и Монмана-богатыря окружить тебя и схватить, – а не на доброе же! Ладно – спасибо ему! – Актай-половчин упредил, спас! А то бы и не быть с добром!.. Туда, в Татарыте, много следов, а оттуда, как все равно из логова львиного, нетуть! Князя Федора Юрьича давно ли убили? Андрея Переславского? – Тут канцлер встал и с глубоким поклоном князю домолвил: – Княже и господине мой! Буде с тобою что случится в Орде-то, ведь сам знаешь, – народ без тебя сирота! А пошли лучше меня, недостойного: потружусь за отечество, за государя, сколь разуменья моего станет!

Князь движеньем руки велел ему сесть. Видно было, что он взволнован.

– Бояре! – сказал он, придав голосу властность и суровость. – Я не про то вас позвал, чтобы судить, ехать мне или не ехать: то сказано! Ныне знаю: самому надлежит мне быти послом своим. А ежели смертному часу моему быть в Орде – что ж! – его же не минуть никоему рожденному. Но я про то вас воззвал: с чем поехать?

– С дарами, княже… а и лучше бы одни только дары отослать, а самого себя поберечи! – посоветовал бесстрашный Мирослав.

Даниил Романович начинал явно гневаться.

– Андрей Иваныч! – обратился он к дворскому. – А повели возы запряшти! Да ко́ломази приготовить вели побольше: возы, мол, тяжки будут – оси не загорелись бы! – пожирнее смазать… да и штоб скрып не слыхать было народу!.. «Что за обозы идут?» – «А это князь Галицкий дань в Татары повез!»

Даниил подальше отставил из-под руки нефритовую чернильницу.

– Откупиться – не дань платить! – смиренно упорствуя, возразил Мирослав.

– А и того нам отцы и деды не заповедали! – сурово ответил князь. – Я батыю не данник, не подъяремный! Не копьем меня взял! Не на полку повоевал!

Старый Мирослав развел руками:

– И немцы не данники, и венециане, и греки, и французский король, а караванами к Батыю шлют!

– Мало что! – презрительно сказал князь. – Масулманы – те и вовсе татарам покорились: калиф багдадский – тот и слоны шлет на Волгу, и жирафы, и страусы, и золото, и паволоки… Сам говоришь, караванами. Или же и нас уподобить им хочешь?

– Пошто – караваны? – как бы не замечая нарастающий гнев князя, желая одного только – отвратить его от поездки в Орду, возразил Мирослав. – Им и дукаты хорошо, и бизантины, и динары, и гривны!..

– Жадна душа – без дна ушат! – молвил, усмехнувшись, князь.

Мирослав крякнул и не сразу нашелся, что́ ответить былому ученику своему. Помолчав же, сказал так:

– Не огневайся, княже! То слово, что ты сейчас молвил о татарах, – истинное слово, верное. Но я вспомяну родителя твоего, государя Романа Мстиславовича: разве был кто в целом свете храбрее его? – а и тот говаривал, сам я из его уст слышал: «Иного врага клещи́ти, а иного и улещити!»

Князь решительно пресек дальнейший спор о его отъезде в Орду.

– Вот что, бояре, – непреклонно проговорил он, – довольно про то!.. Но знаю сам: чем-либо поклониться придется – в Татары без подарка не ездят! Но хотел бы я не простой какой-либо дар Батыю измыслить, но такой, чтобы – первое – не принизить достоинство и честь Земли Русской, а и чтобы не было акы дань. Второе – чтобы угоден был тот подарок хану. Третье – чтобы стал подобен тот дар коню данайскому, а вернее молвить – яблоку Париса… Об этом и спрошу вас…

И думали в ту ночь многое. И многое предлагалось. И все отвергнуто было князем.

– Подумайте, бояре, об этом еще. И ты, владыко! И ты, Василько! – сказал князь, отпуская совет, и в последнее еще раз просил и владыку, и брата, и бояр своих попещися усердно – и о державе, и о семействе его, буде не возвратится.

– Андрей Иваныч! – сказал он дворскому. – А тебе не отлагая снаряжать людей, и поезд, и весь дорожный запас. Ты со мною поедешь.

Лицо дворского озарилось радостью.

Было уже за полночь, когда Даниил прошел на половину княгини, но Анна еще не ложилась. Девушка была отпущена. Княгиня сидела одна перед настольным зеркалом, в пунцовом, рытого бархата халатике, с кистями, протканными золотой нитью, и расчесывала волосы белым, с длинною рукоятью, гребнем.

Время от времени, будто утомясь, Анна откладывала гребень на подзеркальник, руки ее вяло опускались, она вздыхала тяжело и, наклонив голову на плечо, долго и неподвижно смотрела на свое отражение в зеркале.

Но едва легкий шорох дверной завесы, тронутой Даниилом, коснулся ее слуха, она с такой стремительностью вскочила и обернулась к нему, что сронила с ноги ночной, шитый бисером, босовичок на красном каблуке, и тогда, не думая, сбросила другой и в одних шелковых, тугих, персикового цвета чулках перебежала комнату по мягкому, пышному ковру – и кинулась, приникла, и слезы крупные закапали из очей.

Он склонился над нею, взял обе руки ее в свою, приподнял ей лицо.

– Половчанка моя!.. Что с тобой? – спросил он, увидав се слезы.

– Ничего, Даниль! – отвечала она, покачнув головою и поспешно осушая слезы, боясь, что он уйдет. – Я ждала тебя… хотела, чтобы ты пришел… и стала молиться, чтобы ты пришел.

Даниил рассмеялся.

– Ну вот видишь! – сказал он.

– И я знала, что ты придешь!

– От кого?

– У меня два раза упал гребень!

– Да-а… – сдерживая улыбку, проговорил он. – А он больше ничего не сказал тебе – гребень твой?

– Нет, – отвечала она, и беспокойство овладело ею.

Князь отошел к столу, за которым обычно занималась княгиня, и, стоя к столу спиною, слегка опираясь о него концами пальцев, сказал ей, как нечто решенное уже и простое:

– Еду к Батыю.

И оттого, что это было сказано таким же голосом, как если бы: «В Берестье, в Кременец, в Комов», – до нее не сразу дошло все страшное значенье произнесенных им слов.

А когда поняла, то у нее вдруг подломились колени и она опустилась в кресло и смотрела на него молча и неподвижно.

Даниил нахмурился.

– Даниль! – простонала-промолвила наконец она, с мольбою сложив прекрасные руки свои. – Да какой же то ворог твой лютый присоветовал тебе?

– То я решил сам, – жестко и непреклонно отвечал князь. – И ты меня знаешь, Анна! А еду не того ради, чтобы поганую его морду видеть. И не станем боле говорить про то, а иначе уйду.

– Горе мне!.. О, горе мне!.. – навзрыд вскрикнула Анна и схватила в горсти дивные волосы, и закрыла ими лицо, и, покачиваясь, запричитала.

– Не вой! Не вдова! – гневно прикрикнул на нее князь И пошел к двери.

Она бросилась вслед, и упала на колени, и обхватила ноги его.

Он остановился. А она, все еще не отпуская ног его и силясь остановить рыданья, говорила ему:

– Не уходи! Даниль! Не уходи! Я не буду больше!..

Она вернула его. Привела в порядок волосы и одежду и тогда, стараясь говорить спокойнее, снова начала о том же:

– Где же твои слуги верные? Где же твои советники мудрые, если уж некем стало замениться тебе? – сказала она.

– Просился ехать Кирило, – сумрачно и нехотя отвечал он. – Но токмо я один смогу что-либо достигнуть в Орде, никто иной. И не береди душу, Анна!..

– Князь мой! – приближаясь к нему, с тихой мольбой в голосе сказала она. – Но ведь они убьют тебя! Если уж здесь они хотели схватить тебя, а там… да и уж если Федора Рязанского умертвили, а ведь что́ он для них? И поедешь ты, с твоей гордостью?

– Да! – прервал ее Даниил. – Уж глумиться надо мною не будут… про то знаешь…

– Знаю! – вдруг выкрикнула она, и глаза ее зажглись диким блеском. – Но и ты знаешь, что́ над собою супруга князь-Федора, Евпраксия, сделала!.. Та и младенца с собою вместе не пожалела… а у меня уж большие все!..

– А Дубравка? – тихо-грозным голосом возразил он.

– Что ж Дубравка? – уже и себя не помня, отвечала княгиня. – О ней будет кому позаботиться.

– Стыдися, княгиня! – крикнул он голосом, какого уже давно от него не слыхала Анна. – Постыдное и страшное слово твое! А еще и христианкою нарицаешься!.. Опомнись! Подумай о себе, княгиня: кто еси?!

И, потрясенная гневным словом его, она смирилась и, тихо жалобясь ему на него самого, стала молить, чтобы он простил ее, обеспамятевшую от любви, от скорби, от страха за него.

Он стал утешать ее.

Совсем было покорившаяся неизбежному, Анна снова вскочила.

– Даниль! – с невыразимой скорбью вскричала она. – Неужели именины твои будут среди поганых?

Князь рассмеялся.

– Что ж делать! – сказал он. – Уж так довелось! – И, успокаивая ее и отводя на другое, промолвил: – Вот и расстроила и огорчила меня! А ведь я, хатунь моя, ханша моя, шел беседовать, шел советовать с тобою много!

– Да? Да? – проговорила, радуясь, Анна и, чтобы загладить скорее вину, поспешно отерла дрожащими руками заплаканные глаза свои. – Эзитурмен – я слушаю, господин мой!

– Шел беседовать с тобою о яблоке Париса, – сказал князь.

В дворцовой церкви о полудни митрополит Кирилл отслужил напутственный молебен, благословил князя. Затем, перейдя в большую столовую палату, посидели в ней молча с мгновенье времени и поднялись, и князь стал прощаться с женою, с братом, с боярами ближними, с чадами и домочадцами.

Когда он поцеловал Анну, она взглянула на него и чуть слышно сказала:

– Я провожу тебя… до столпа только!..

Он жалостно посмотрел на нее.

– Не надо, княгиня моя мила, Анна… дальние проводы – то лишние слезы, – так сказал он, и она потупила очи свои и ничего, ничего не сказала ему более.

Склонив голову перед старшим, принял прощальное лобзанье его брат Василько и, тяжело вздохнув, глянул ему в глаза своими синими ясными глазами и молвил:

– Все, что наказывал мне, брат мой и господин, то все будет свято!

И отошел.

– Прощайте, сыны! – проговорил князь, одного за другим на краткий миг привлекая головою к плечу своему и целуя.

– Прощай, государь! Прощай, отец! – один за другим ответствовали ему сыновья и, поклонясь, отходили.

Спустя очи долу, пасмурные стояли все четверо Даниловичей.

Старший, Лев, – могучий мышцею и уже отведавший битвы юноша. Был тот Лев и лицом, и обликом, да и складом души своей более в деда своего, Романа Мстиславича: ростом не так велик, а плечьми широк, с головою крупной и угловатой, темноволосой и коротко остриженной; лицом красив, черноок; нос немного с горбинкою. В битве старший Данилович являлся яр, в гневе – лют, а и гневлив не по возрасту! Скрытен. И не столько дружили с ним, сколько опасались его молодые сыны боярские, да, пожалуй, и братья!

Двумя годами по нем – Роман. Сей Данилович был не отрок уже, но еще и не юноша. Стройный, гибкий и темно-русый. Душой бесхитростен. Любил прямые пути. Слова своего не ломал. Бывало, накатывало и на него, но отходчив был Роман и не злопамятен.

Двенадцатилетний Мстислав, златокудрый и синеокий, пылкий и звонкоголосый мальчуган, любимец дяди своего, Василька, бояр всех, да и матери баловень, был лицом похожее всех на отца, но и сильно пробивалась в нем гордая и кипучая кровь синеокой бабки, отцовой матери, Анны Мечиславовны, вдовы Романа Великого, в девичестве княжны польской.

Однако дядько́ Мирослав, тот более, чем ко всем остальным княжичам, прилепился душою к младшему Даниловичу, одиннадцатилетнему Шварну. Шварно – то было княжое имя ему. А христианское – Иоанн.

Четыре года всего назад были княжичу по́стриги, и посадил его старый Мирослав на коня, и перевели на мужскую половину. И великое было веселье в Холме!

Немного хлипок был здоровьем и тонкокостного склада младший. Но всячески старался укрепить и закалить светло-русого своего любимца Мирослав.

– Погодите еще, – говаривал Мирослав, – возрастет мой Иван Данилыч и бестрепетен будет в битвах! Но к православным столь же легкосерд будет, акы отец!

Легкой, стыдливой поступью подошла проститься Дубравка. Девочка была точно ландыш. Ей еще и десяти не было.

Князь положил свою ладонь на худенькое плечо, и она вся так и приникла к нему. Отец дотронулся рукою до золотых косичек, переплетенных алыми вкосничками.

– Ну, княжна! – проговорил он, и тут впервые голос его заметно дрогнул.

– Тату! Не уезжай! – срывающимся голосом проговорила она и заплакала.

– Доню! – горестной улыбкой сопровождая слова свои, негромко воскликнул князь и посмотрел на бояр. Но все они, потупя взоры, стояли, будто не видя ничего и не слыша. – Доню! – повторил князь. – Того нельзя… крохотка моя!..

Золотистые, теплые очи ее – отцовские – глянули на него, полные слез.

– Уплаканко мое! – сказал он и погладил ей голову.

– Тату!.. Тебя все слушают… ты все можешь! – не уезжай!

Точно острый нож прошел по сердцу князя. Он поспешно поцеловал ее и взглянул на княгиню. Анна Мстиславовна подошла и бережно увела разрыдавшуюся Дубравку.

Когда подошел черед прощаться боярам, Кирило-печатедержатель вдруг молча упал в ноги князю. Князь вздрогнул. Канцлер же сызнова, троекратно, земным и молчаливым поклоном простился со своим князем.

А когда поднялся, то крупные слезы капали на седую бороду.

– Данило Романович! – сказал он просто, не титулуя, не именуя князем. – Прости, в чем согрешил пред тобой!

– И меня прости, Данило Романович! – сказал еще один из бояр и тоже упал в ноги князю.

За ними же – другие бояре, и домочадцы, и слуги. Послышались рыдания и всхлипыванья.

Прекрасное лицо Даниила задергалось.

– Што вы?.. Што вы? Полноте! – молвил он. – Не по мертвому плачете!

Престарелого Мирослава он удержал от земного поклона.

– Полно, отец, – сказал он. – Ты прости меня, коли в чем тебя обидел!

Анна хотела, видно, ступить к нему и что-то сказать, но вдруг пошатнулась и упала, точно подкошенная, и уже близ самого пола подхватил ее старший Данилович.

Кинулись к ней. Побежали за лекарем.

Старик Мирослав наклонился над Анной, приказал поднять окна.

– Не бойся, Данило Романович! – успокоил он князя. – То беспамятство со княгиней… оморок с нею.

И слова его подтвердил не замедливший предстать перед князем придворный врач, армянин-византиец Прокопий, некогда прославленный врач императора византийского Ангела Исаака, бежавший вместе с царевичем Алексеем к Роману в Галич, когда заточен был и ослеплен император Исаак.

Прощупав пульс на руке у княгини, Прокопий на древнегреческом произнес:

– Государь! Сердце императрицы приняло чрезмерно много ударов. Но в данный миг жизнь ее вне опасности.

Даниил пытливо-тревожным взором взглянул в лицо медика.

Прокопий не отвел глаз и уверенно и спокойно сделал отрицательное движение головой.

Даниил склонился над Анной, молча поцеловал бледный, холодный лоб и поспешно покинул внутренние покои дворца.

Четверо сынов сопровождали князя верхом на расстоянии двух верст.

Здесь он еще раз простился с ними.

– Ну, орлята мои, – сказал он, – ждите! А не вернуся – то Василько старей всех! Ему заповедал блюсти державу и Русскую Землю стеречь! Вам же Василько – в мое место! Лев! Тебе – в Галиче. А Василька Романовича слушай во всем! Да поберегите мать… Ну, прощайте!..

Часть вторая

– Киев! – золотого кимвала звоном прозвенело дивное слово!

Даниил придержал коня. Перевели на шаг и прочие всадники. Кончился западный боровой про́сек. Выехали на уклон каменистого взгорья.

– Киев – мати городов русских! Днепро Словутичю!.. Почайна, Лыбедь и Глубочица!..

Князь задумался… Многое – о, как многое! – нахлынуло в его душу!

…Отсюда – с днепровских высот – Владимир, князь Киевский, Святославич, древлий предок его, сперва притрепетав обоих императоров византийских, затем даровал им союз и мир. Сюда прибыла к Владимиру отданная ему в супруги сестра императоров. Отсюда Владимир Великий мечом добытую веру, а вместе с нею и светочи древней Эллады, угасавшие уже тогда в костеневших руках Византии, простирал, раскидывал щедро, ревностно, яро, крестя огнем и мечом…

На этих вот бирюзовых волнах, низринутый, плыл, покачиваясь ничком, бог грома, Перун, – деревянный, с серебряной головой и золотыми усами. Вот там, возле Боричева, истукан, привязанный к хвосту лошадиному, был стащен с горы. И двенадцать мужей на глазах потрясенных киевлян били его жезлом. И совлекли Перуна, и кинули в Днепр.

И гнали падшего бога вниз по Днепру, отталкивая шестами вплоть до самых порогов.

А там киевляне – а было же их без числа! – приняли от епископов византийских крещение в Днепре.

И послал тогда князь Владимир брать детей именитых, дабы отдать на учение книжное. И плакали матери, как по мертвым!..

Вскоре былая гроза Восточного Рима – народ русский стал могучим щитом, стал оплотом Эллады.

Народ русский! – люди, потрясающие секирой на правом плече, народ, архонты которого именуются – Ярославы, Ростиславы и Звениславы, люди – Рус, у которых русые волосы и светло-голубые глаза; воины, лютые в битвах; бойцы, которые в яростном, смертоносном и распаленном духе не обращают внимания на куски своего мяса, теряемые в сраженьях, – так, дивясь, благодарствуя, трепеща, писали о русских своих союзниках византийцы.

Такое читал и перечитывал многократно, еще будучи отроком, «герцог Даниэль» в одном из латинских манускриптов у аббата Бертольда, королевского капеллана, преподававшего им латынь – ему и королевичу Бэле.

Давно ли у Ярослава Галицкого – император Андроник, а у Романа, отца, – византийский царевич Алексей Ангел искали убежища!

Да ведь как раз в год рождения его, Даниила, отец сел на коня, по призыву единоверной Византии, и с могучими полками своими, будто железной раскаленной метлой, смел с хребтов Фракии полумиллионные орды половцев, уже грозивших Царьграду!

Отсюда, от этих вот берегов, отбывала светлая киевлянка – Анна, дочь Ярослава, – чтобы стать королевою Франции!

На эти холмы, в поисках крепкого убежища и защиты, бежала английская королева к прадеду его, Владимиру Мономаху. Здесь дочь английского короля стала женою Владимира, тогда еще переславского князя.

Но уже со всем напряжением доброй и великой воли своей – то словом, то силой – удерживал труженик за Русскую Землю Мономах Владимир враждующих меж собой князей, стряпающих и под грозой половецкой княжое местничество свое.

Слезами скорби и гнева оплакивая неразумие и усобицу их, говорил им Владимир: «Воистину отцы наши и деды наши сохранили Русскую Землю, а мы погубить ее хочем!»

И страшились его, и повиновались, и ходили под рукой Мономаха.

Но ведь один был тот старый Владимир!

А когда умер – приложился к праотцам своим Мономах, не стало его, – зашатался Киев. Еще несет на своем челе священный венец старейшинства, но уже выронил скипетр власти. Князья еще чтут киевский престол, но уже не повинуются ему более. И все возрастает напор половцев…

Однако не иссякло Володимера племя! – и как только на Киевский златой стол восходят младшие Мономаховичи-Волынские – прадед, дед или же отец Даниила, – так немедля с высот киевских несется призыв ко всем князьям русским: «Братья! Пожалейте о Русской Земле, о своей отчине, дедине! Всякое лето уводят половцы у вежи свои христиан. А уже у нас и Греческий путь отымают, и Соляной, и Залозный[16]. А лепо было бы нам, братья, поискать отцов и дедов своих путей и чести!..»

И пошли, и притрепетали грозою, и потоптали нечестивое Поле! И надолго, надолго приутихли князья половецкие…

…Там вон, далече, налево, внизу, вдоль Днепра, раскинулся Подол Киева – Оболонь, нижний город, населенный купцами, ремесленниками, огородниками, хлеборобами и прочим мизинным людом.

Всякий раз подоляне – никто иной – прадеду Изяславу, деду Мстиславу, да и родителю Даниила – Буй-Роману Мстиславичу – самочинно отпирали, распахивали ворота, и подобно как впоследствии к самому Даниилу простой народ Галича, так же и киевляне текли навстречу к предкам его, словно дети к матери, будто пчелы к матке, как жаждущие воды ко источнику.

И, скрежеща в бессильной злобе и запершись в верхнем городе, соперники и супостаты Мономаховичей-Волынских вмаливались тогда, видя народа силу, отпустить их живыми восвояси.

Когда ж, под напором и Ольговичей и половцев, покидали предки Данииловы Киев и уходили на отчину, на Волынь, – тогда киевляне, сокрушенно прощаясь, говорили: «Ныне, князь, не твое время. А не печалуйся, не скорби: где только увидемо стяг твой, то мы готовы – твои!..»

…А не переставая и поныне враждуют меж собой князья! И самая Калка не вразумила. Что́ Калка! И Батый вразумил не многих! Ежели и одумались которые, то уж поздно! Над каждым сидит баскак. За каждым – по пятам – наушники ханские и соглядатаи.

Вот он стоит по-прежнему, близясь и вырастая, осияя весь Киев, будто плавясь на солнце, купол-шлем Святыя Софии. Близ, на Ярославлем дворе, в тот страшный день, двенадцать годов назад, бился вечевой колокол, сзывая киевлян.

Во дворце, у киевского Мстислава, шел княжой съезд. И даже тогда не уладились, не урядились, и большие были речи между старейшинами Русской Земли!

Суздальский Юрий, кто, подобно отцу своему, мог бы Волгу веслами раскропить, а Дон шлемами бойцов своих вычерпать, – тот даже и совсем не приехал, злобясь на Мстислава Мстиславича Галицкого за Липецкое побоище. А прислал – да и то не поспевших, как в насмешку! – всего каких-то четыреста человек, тех, что вымолил у него доблестный, хотя и хрупкий юноша – Василько Константиныч Ростовский, витязь и страстотерпец за родину, который впоследствии в черном плену татарском и пищи их не приял, и плюнул в лицо самому Батыю.

Сухое, бездождное стояло лето 1223 года. Горели леса и болота усохшие, гарь стояла и мга – птицы задыхались в дыму и падали наземь.

И в поход выступали князья, всячески перекоряясь друг с другом, творя проклятое свое княжое местничество.

Да и в самой битве, творя на пакость, наперекор друг другу, распрею погубили всё старейшины Земли Русской! Один Мстислав ударил на Субедея, не сказав остальным, а другой Мстислав, озлобясь, огородился телегами на месте высоком и каменистом и не сдвинулся даже в тот миг, когда половцы Яруна в беспамятстве, словно гонимые богом стадного ужаса Паном, смяли станы и боевой порядок русских князей. Так и простоял старый Романыч вплоть до своего часа!..

Одному с киевлянами пришлось ему потом отбиваться три дня и три ночи за своими возами, на месте высоком и каменистом, и приять смерть мучительную, но и бесславную.

А ведь было двинуть только стоявшие у него под рукою тридцать тысяч без двух отборного и свежего войска в решительный миг сраженья – и с татарами было бы все покончено, быть может, и навсегда!

Ведь Мстислав Немой, Пересопницкий, да Мстислав Галицкий Мстиславич, да двое юных – он, Даниил, и князь Олег Курский, этот со своею Волынью, а тот – во главе курян своих, под шеломами взлелеянных, с конца копья вскормленных, – двое юных, молодших, позабыв о вековой родовой усобице Ольговичей и Мономашичей, ничего не помня, кроме незабвенного своего отечества, уже сломили было поганых, опрокинули и уже досягали победу!

Уже дала тыл и отборнейшая тысяча Чингиз-хана на серых конях.

Еще, еще бы давнуть – и не увидел бы «Потрясатель вселенной» ни Субедея своего, ни своих лучших, отборнейших туменов!

Но как же это мог Мстислав Киевский двинуть рвавшихся в битву киевлян своих: а вдруг Мстислав Галицкий – выручи его – возьмет да одному себе и присвоит победу?

…Даниил стиснул зубы.

Ныла калкская рана – от зазубренного татарского копья, разодравшего грудную мышцу, – рана витязей, рана доблестная, но – увы! – пораженья, а не победы!..

Даниил Романович ровно пять лет не был в Киеве. В последний раз примчался он в Киев поздней осенью тысяча двести сорокового вместе с лучшим, старым полководцем отца своего – Дмитром-тысяцким и с полком отменных бойцов – волынян и карпаторусов.

Уже ведомо было в ту пору, что разрушен Чернигов, что черниговские бежали в Польшу, что Киев, которым обладал в то время князь Михаил, оставлен сирым, безглавым.

Прослышав, что Киев без князя, самочинно приспел туда, на поживу, недалекий и немощный Ростислав Мстиславич Смоленский, думая покорством поладить с татарами, а затем на весь век свой засесть на Киевском золотом столе.

Даниил тогда вышвырнул его прочь и поставил в Киеве Дмитра – да утвердит город!

Сам же, возвратясь на Галичину, дал наказ брату Васильку, воеводам и зодчему и розмыслу своему Авдею завершать всеми силами укрепленья, в первую голову Кременца, Холма, Колодяжна, и немедленно с печатедержцем Кирилом отбыл к Бэле IV в Пешт, за Карпаты, дабы призвать его к прекращенью вражды, к союзу против Батыя.

Сперва переговоры протекали успешно.

Однако, едва до венгерского короля дошла весть о бегстве Черниговских и о дальнейшем движенье Батыя к западу, как былой товарищ игр детских и союзник детских боев, король венгерский, стал кичлив и враждебен.

Он потребовал вдруг, чтобы титул «рэкс Галициэ эт Лодомириэ»[17], своевольно, самостремительно измышленный отцом его, Андреем II, – титул, от которого тот сам же навек отказался, – чтобы сей титул теперь признан был Даниилом.

И Даниил понял тогда, что этот высокий, смуглый, тощий, длинноволосый маньяк с порывистыми жестами, то подолгу хранивший молчанье, то вдруг часами предававшийся напыщенному велеречию, мнивший себя великим политиком-полководцем, – сей Бэла только того и ждет, чтобы татары вступили в Галичину и Волынь, дабы с ними одновременно вторгнуться с запада.

Этого все же не ожидал от него Даниил! Неужели не видит сей человек, что́ творит?

Уже было известно князю Галицкому, сколь сильно страх перед татарским вторжением охлынул тогда всю Европу, – настолько сильно, что даже и у берегов Британии прервался лов сельди.

А император Германии – Гогенштауфен Фридрих – рассылал по всем князьям и государям Европы напыщенные воззвания:

«Время восстать ото сна, открыть глаза духовные и телесные: вот уже секира лежит при дереве, и по всему свету идет молва о врагах, которые грозят гибелью всему христианскому миру. До сих пор мы полагали опасность далекою, ибо столько храбрых народов и князей стояло между этим врагом и нами».

«Нет! – подумалось князю Галицкому, когда канцлер принес ему это воззвание Гогенштауфена. – Князей-то, быть может, и много, а народ, заградивший вас от Батыя, – только один!.. И не грамотами, не буллами! – конницы, конницы доброй надо – тысяч сто, а и более!.. Ведь вся Азия на коне!..»

– …Чего же ты хочешь, Бэла? – усмехнувшись, сказал тогда Даниил старому «приятелю» своему. – Или хочешь, чтобы татарского страха ради я сделался вассалом твоим?..

Король венгерский молчал.

И тогда вспыхнула кровь Романа, кровь Изяслава.

– За двумя хребтами скрываетесь! – крикнул князь. – За Карпатскими и – народа русского!

И стукнул кулаком по столу.

– А вспомни же, Бэла! – уж ежели русский хребет сломают татары, то за этим не отсидитесь!

И покинул дворец.

Пустоша Червонную Русь, прогрохотала копытами, прокатилась по ней вся Азия – от Аргуни и Каракорума.

Однако Кременца и Холма не смог взять Батый и, обтекая сильнейшие крепости Данииловы, двинулся на Венгрию, на Германию, через Польшу.

За рекою Солоной, притоком Тиссы, разбиты были мадьяры, кичившиеся издревле своею конницею, да и не зря, ибо испокон веку, вечно сидели на своих крепких и легких лошадях, на них ели, пили, спали, торговали, совещались, не расставаясь до гроба и со своими длинными саблями. Этот гордый, смелый и дерзко-кичливый народ выслал против Батыя и Субедея стотысячное конное войско. И оно почти сплошь было уничтожено. По всей Венгрии тогда будто прокатился исполинский, многоверстный, докрасна раскаленный каток: пустыня и пеплы!..

Король Бэла бежал с поля битвы – сперва в Австрию. Но здесь герцог Фридрих Сварливый, Бабенберг, отнял у короля Бэлы все его золото и вынудил отдать ему, Фридриху, богатейшие, плодороднейшие венгерские области.

А Субедей между тем приближался.

Король венгерский кинулся от него в Сербию, в Хорватию, в Далмацию.

Татары шли по пятам.

И хорваты спрятали венгро-хорватского короля на одном из Кварнерских островов.

И собрали войско сербы и хорваты – одни! – и на берегах Лазурного моря, близ Реки – италийцы же называют ее Фиумэ, – опрокинули Субедея, поразили и обратили его в бегство.

А на севере, в Чехии, чешский рыцарь и воевода Ярослав из Штаренберга разгромил другого знаменитого полководца татарского, Пэту, и взятый чехами в плен прославленный полководец Батыя оказался… рыцарем-крестоносцем, родом из Лондона!

И тогда, страшась тяготевших над тылами татарскими неодоленных крепостей Даниила, стоя уже у ворот Вены, Венеции и у сердца Германии, Батый заоглядывался вдруг на тылы, затосковал и стал вспоминать Золотую орду, Волгу…

Однако – неистовый полководец Чингиз-хана, суровый пестун внука его Батыя – Субедей противился тому отступлению всячески, противился долго, страшась бесчестия. Наконец дал приказ покидать Венгрию и Германию, но как можно медлительнее, да и то когда стало известно о смерти великого хана и о начавшейся за Байкалом смуте.

«София… Печерская обитель… Михайловский златоверхий… Выдубецкий монастырь», – опознавал Даниил. Но тщетно отыскивал князь высокие, толстые, тесаного камня, белые стены, окружавшие весь верхний город: нету их – сметены! – и, слышно было, перепаханы по приказу Батыя…

Лишь сереет бревенчатый утлый забор, местами двойной, с земляным за́сыпом. А вкруг Подола – и просто-напросто плохонький тын: от забеглого зверя больше, от вора ночного, не от врагов.

Не то чтобы не смогли поднять стен вернувшиеся на пепелище после Батыя обитатели двухсот уцелевших домов: пришли бы и помогли белгородцы, звенигородцы и вышгородцы, – только не велено возводить стены: баскак не велит, хан Куремса, наместник Батыя над югом.

А и что стены? Истинною стеною Киева в те неописуемые дни ноября было ужаснувшее и самого Батыя, и Куюка, и Бурундай-Багадура бестрепетное мужество киевлян!

От скрипа телег, от ржанья конского, от рева верблюдов не стало слышно в Киеве голоса человеческого.

Там, где возле Ляшских ворот к самому городу подступили дебри, тут поставил Батый стеноломы и камнеметы.

Били непрестанно – денно и нощно. Выломили стену, и тогда ринулися в пролом – тьмы и тьмы!

Киевляне же, галичане, волынцы приняли тут их в топоры.

До Белгорода досягали крики, стоны, лязг, страшный лом копейный, и щитов гул, звон и щепанье.

Стрелы помрачали свет.

Твердыня живых камней, сплоченных волею Дмитра, стала крепче земного каменья. Ни на пядь не откачнулись из пролома ни те ни другие и как бы недвижно стояли в проломе день и ночь. Вровень со стенами поднялась гора убиенных.

А горожане и дружинники Дмитра за ночь создали другой город – вкруг Десятинной церкви.

Сбитый со стен, сюда отступил Дмитр с киевлянами, с галичанами и волынцами своими. Здесь в последней уже, душной свалке резались на ножах, руками душили друг друга. Женщины же, дети и немощные взошли на крышу церковную и на своды.

Как злато-белый утес, захлестываемый черным потопом, стояла облепленная народом Десятинная церковь, и не выдержали тяжести своды – рухнули, завалились…

…Однако до чего же дошло! Он, Даниил, сын Романа Великого и недавно сам еще повелитель Киева, Галича и Волыни, едет, беззащитный, предать себя в руки тех, чьей пятой здесь, вот на этих издревле святых холмах, раздавлены выброшенные из гробниц черепа Ольги, Владимира Великого, Владимира Мономаха!..

Даниил содрогнулся…

Князь Галицкий по приезде в Киев не захотел остановиться на Ярославлевом подворье: ему тяжело было проезжим путником являться там, где и отец его и сам он были полновластными владыками.

Ныне же в Киеве сидел боярин Ейкович Дмитр, посадник Ярослава, великого князя Суздальского.

Не захотел заехать князь и в Печерскую обитель: разоренная, полуразрушенная, оскверненная лавра как раз в силу прежнего величия своего и пространства должна была предстать очам его в сугубо прискорбном виде. Ибо что могли поделать к восстановлению ее полтора-два десятка уцелевших и возвратившихся монахов?

Бродом перейдя речку Лыбедь, всадники повернули к Выдубецкому Михаила-архистратига монастырю, стоявшему на обрыве Днепра.

Невелик был дом тот, архистратига! Но, выстроенный еще отцом Владимира Мономаха, он стал как бы семейным монастырем для всех Мономашичей. Издревле был возлюблен и отцом Даниила, и всеми дедами его, прославленными своею щедростью.

По прибытии в монастырь Даниил Романович первым делом прошел для совета к прославленному своей мудростью и чистотою жизни старцу Иринарху.

Иринарх, дав благословение князю, долго беседовал с ним. А отпуская его, сказал:

– Сын мой! Знаю: тебе, властелину великому и стратигу победоносному, трудно и зазорно склонити выю свою перед нечестивыми и неистовыми, гордынею и золобою пышущими агаряны! Но ведаешь сам: ныне Земля Русская в недуге великом! То – для нее!..

В тот же день к Даниилу приехал Ейкович, наместник Ярослава Суздальского. Боярин горько сетовал и пенял, что князь Галицкий не у него остановился, пренебрег его кровом.

Даниилу Романовичу великих трудов стоило успокоить его.

– Ино ладно: с домом архистратиговым не спорить! – молвил успокоенный посадник. – Побегу лошадей для тя, князь, готовить. И все прочее… Конь тут надобен ихний – татарский, степной, – милее всего!..

Провожая Даниила, Ейкович напутствовал его подробными сведеньями о всех батырях и ханах близ кочевавших орд.

Уже в Переславле, былой отчине Мономаха, его излюбленном городе, сидел наместник наместника Батыева – хана Куремсы…

– Данило Романович! – молвил, прощаясь, Ейкович. – А как да и Киев тебе поручит Батый? И то добро бы! – вся бы Земля Русска возрадовалась… Ярослав Всеволодич – худого не скажешь! – хозяин добрый, мудрый, рачителен… а все же Суздаль-то – дальняя сторонка!.. Рукою оттуда Киева не досягнешь, оком не обоймешь!..

Даниил нахмурился.

– Я не про то к Батыю поехал, чтобы Киева под братом своим искать! – сурово отмолвил он. И оробевший боярин стал просить «покрыть милостью» неразумные слова его.

Из монастыря Даниил отплыл в ладье.

Супился и тяжело, пахмурно дышал Днепр Словутич! По реке развело барашки. А когда пришлось огибать остров, то заверти и сувои чуть не опрокинули лодку. Большая, на́ сорок человек, ладья заплясала, точно щепа в кипящем котле. Волны с накату шлепали и колотили в борта…

«Точно воротить хочет!» – кутаясь в плащ, подумал князь Галицкий.

Гребцы изо всей силы отваливались назад, крепко упираясь ногами в донные дуги ладьи.

Остальные спутники князя, а также лошади их – поводные и вьючные – переправлялись на пароме, под наблюдением Андрея-дворского.

Киевляне, столпившиеся на яру, близ перевоза, переговаривались между собою:

– А что-то мало у галицких с собою коней-то под вьюками! А ведь в Орду едут, в немилостивую: Орда – она подарок любит!

Начиная с Переславля ехали уже силою ханской пайцзы, а также и подорожной, которую от имени самого Батыя выдал Даниилу Романовичу переславский баскак.

«Силою вечного неба. Покровительством великого могущества. Если кто не будет относиться с благоговением к сему указу Бату-хана, тот потерпит ущерб и умрет!»

Так стояло в начале грамоты. Далее же всем ямским станам, лежащим в пределах, досягаемых Куремсою, всем селам русским и всем татарским аилам предписывалось давать князю Галицкому потребное число лошадей и, если нужно, охрану.

Переславль – золотое оплечье Киева! Страж Земли Русской, заградившей злому Полю ворота, просторы, где богатыри полегли русские, – их же именует народ: люди божии, хоробры.

Демьян Куденевич – юный боярин переславский и витязь.

И вспомнилось Даниилу…

Когда скитались и мыкались они после смерти отца – то с матерью овдовевшей, то с дядькою Мирославом по чужим землям, спасаясь от врагов, завладевших Галичем, – пришлось одно время ютиться сиротски при дворе короля венгерского Андрея.

И вот, беседуя с Бэлой, почти сверстником, любили они, русский княжич и королевич мадьярский, считаться и мериться богатырями.

Королевич – тот и чужих рыцарей брал: Гаральда, что задушил льва, Роланда-франка и только третьего выставлял своего, мадьярина, Денеша-палатина[18].

И Даниил разрешал ему это – пусть! – а у него зато все свои: Святослав, Иван Усмошвец…

– А ты вот что скажи Бэле твоему, – наставлял воспитанника своего Мирослав, – граф Роланд тот, мол, не то был, не то не был – про то неизвестно толком. А про Гаральда Норвежского и сказок немало приложено! К нам же ведь в Киев бежал Гаральд сей, у твоего же прадеда обретался в войске, а ничего про то ни в каких повестях не написано, чтобы одними руками льва мог задушить! Ну а, мол, Денеш мадьярский – тот хотя и сильный был витязь, а греки – те завсегда бивали его… А ты ему нашего Демьяна Куденевича помяни, переславского! Этот на памятех жил: твоего деда был ратоборец, Мстислава Изяславича, царство ему небесное!.. В одно время с Денешем ихним ратоборствовали… но куда ему, мадьярскому-то, до нашего!..

И воевода-наставник рассказывал питомцу про Демьяна Куденевича переславского, вооружая мальчика на предстоящий спор с королевичем.

Был тот боярин переславский силы непомерной, буести неукротимой. Один, со слугою, с Тарасом, да с пятью отроками, не страшась, выходил на целое войско, а и побеждал!

– Однова, Данилушко, – рассказывал мальчику старый воевода, – деда твоего, Мстислава Изяславича, как-то врасплох враги застали: Глеб Суздальский, Юрьич, крестного целованья своего соступя, половцев навел на Переславль… Ладно… Дед твой – к Демьяну Куденевичу: «Человек божий! – так говорит ему. – Ну, пришло время Божьей помощи, а твоего – мужества-крепости!..»

Демьян же… у него норов был чудной какой-то, но про то не нам судить! Находила смертная тоска на него. Другие юноши на пирах с приятелями веселятся – и гуслями, и трубами, и сопелями, и скоморохами, а он, Куденевич, один в шатры свои златоверхие за город уходит, и чтобы, кроме Тарас-слуги, ни одна живая душа к нему подступиться не смей!.. И сидит недвижимо у входа в шатер, и смотрит в Поле, с жадностью смотрит: не пошлет ли Господь супротивничка?..

А тут сам князь, дедушка твой, прискакал: даже конь под ним шатается! «Спаси, говорит, выручи!» Демьяну же только того и надо: поклонился деду твоему молча и без доспеха безо всякого, в чем был, взвергся на коня своего – и на половцев! Слуга – за ним: «Господине! Кольчугу, кольчугу надень!» Где там! Налетел, гикнул – давай пластать!.. И ведь не устояли… побегли! Сколько их там было числом – того не знаю. А не мало, надо полагать, коли войско целое!.. Побил их несметное множество! Тут суздальский князь испугался, шлет послов до него: «Уймись, божий человек, уймись! Я приходил на любовь и на мир, а не на рать!..»

Однако, отбежав от города, да сызнова половцы собралися, – еще один загон на помощь к ним подошел. И опять подступили. Обозлили тогда они Куденевича донельзя! Вымчался, но опять же на прежний образ: в одной сорочке только. Даже и слуга на сей раз не поспел за ним, ни отроки!.. Одна с ним неразлучная сабля!

Порубал – не счесть сколько – один-одинешенек!.. Ударилися половчане бежать… Но и самого исстреляли стрелами во многих местах. И одна большая стрела ударила в пазуху, а только что за малым не дошла до сердца! Изошел витязь кровью и в изнеможенье смертном вернулся в Переславль – проститься чтобы успеть с матерью… и возлег на одр…

Тогда князь Мстислав Изяславич сам, и с бояры со всеми, пришел к смертному одру его, и даров принес много, и волости обещал дать многие. Но хоробр тот, человек божий, Демьян Куденевич, ответил князю: «О суета человеческая! Кто, будучи мертв, возжелает даров тленных и власти?!»

И с тем словом закрыл бестрепетные очи свои!.. И великий плач стал во всем Переславле!..

«Да, все это было…» – думалось теперь князю. А ныне он, Даниил, внук того самого Мстислава, которому служил Куденевич на этих самых полях, – он, сын Романа Великого, едет обезлюдевшею Переславскою Украйною[19] только силою татарской пайцзы, – едет на поклон к хану, в гнездовище его на русской Реке!

Любой, рыгающий кумысом и кониной, скуластый, щелоглазый варвар, в расшитой шубе, которая лоснится от жира неопрятно едомой пищи, может, вымогая подарок, сутками заставлять его – великого князя русского! – ждать сменных лошадей…

И сколько раз, проезжая русскими похилившимися селами, замечал Даниил, как с глубоко ушедшей в душу ненавистью, скорбью, недоуменьем провожают его своими взорами согбенные непосильным трудом и татарщиною поселяне…

О Русская Земля!

И сильно начал скорбеть душою! Муторно, тошно было смотреть князю и дружине его на верченье и кудесничество шаманов татарских перед кострами и кошомными идолами. Нелепо и отвратно кривлялись и пялились, точно злая корча их била, и прорицали, с пеной у рта, разными голосами, как бесноватые, и петухом пели, и квохтали курою, и лаяли, и подвывали. И несуразно, невемо зачем, увешаны были, будто ряженые или скоморохи, всякими погремушками, и лоскутками, и звериным зубьем.

Диканились богомерзко и непотребно – и где же? – на отчине Владимира Мономаха!

Увидел скверное их кровопитье татарское – прямо ртом припадали к вспоротой жиле лошадиной!

Увидел многие их волшбы и насилие татарское над народом – и воскорбел душою!

Миновали непроходимые дебри неверной стороны княжества, где когда-то дивий бык – тур метал, с конем вместе, могучего, ярого охотника, прадеда его, Мономаха; кончились ель, сосна, дубы, клен и ольха; и чем ближе к Ворскле, тем все редее, прозористее, жиже становился лесок.

А за Ворсклою, к востоку, стали чаще встречаться небольшие березовые острова, потом и береза сошла на нет, и открылась бескрайняя, нетореная, бугристая и уже темная от ненастья степь.

Лил студеный, тяжелый проливень. Небо заволокло. Точно и оно превратилось в кошму татарской юрты.

Крепкогрудые лошади с трудом продирали грудью свалявшиеся, перепутавшиеся, взмокшие травы, достававшие до колен всадника.

Думалось, и конца не будет этому мороку и дождю. Но вдруг прояснело, и ударил мороз, и степь вся оледенела.

Звенел и хрупал под копытами лед. Сверкала на солнце степь. Примкнувшие друг к другу высоченные космы трав, схваченные морозом, стояли, будто оледенелое войско.

Держали путь от кургана к кургану. Было их много. На иных сидели тяжелые степные орлы и казались мреявшими издалека стогами…

Тоскливо курлыкали запоздалые вереницы журавлей.

Мчалась, закинув рога, сайга. На половину перестрела подбегали дикие, лишь немногими из смертных взнузданные когда-либо степные кони.

На иных курганах высились видимые издалека, полуторасаженные каменные истуканы…

Андрей-дворский давно уже с болью сердца посматривал на погруженного в тягостное раздумье князя.

Чтобы отвлечь его немного от дум, он подъехал к нему и в пути запросто заговорил.

– А что, Данило Романович, – спросил он, показывая нагайкою в сторону каменной бабы, мимо которой они как раз проезжали, – давно думал узнать от тебя: эти каменные девки, слепоокие, – кто же их тут понатыкал?..

Даниил рассмеялся. Это и впрямь отвлекло его. Всматриваясь в серое, из дикого камня, изваяние, он ответил:

– Того кому знать, Андрей Иваныч! Многие народы, неисчислимые, тут проходили: и скифы, и гунны, и киммерийцы… прочих же имена один Господь ведает… альбо – и наши предки с тобою: анты, о них же Маврикий-стратиг пишет, да и Прокопий тоже… А про сии холмы пишут, якобы то похоронение богатырей…

– Анты, Данило Романыч, – то чей же будет народ? – какого князя… али царя? – спросил опять дворский.

– Царя не имели… но жили в демократии, общими людьми обладаемы, старейшинами, – отвечал князь.

Дворский, слушая, кивал головою и слегка поглаживал узкую бороду рукой, одетой в кожаную перчатку.

Он довольнешенек был, что удалось разговорить князя.

Солнце закатывалось. Дул северный ветер. На западе высилось и пылало багровое, чешуйчатое, будто киноварью окрашенные черепицы, огромное облако.

Дворский поежился и сказал:

– Студено будет. И буря. Данило Романович, не остудися! Я уж возок велел приготовить!..

Был лют и зол путь! По всему югу та зима долго была голоснежная. Морозы же стояли нестерпимые: кони с трудом дышали от стужи. То и дело дворский приказывал проминать лошадям ноздри, из которых торчали седые от стужи кустики шерсти.

А то вдруг отпускало – и тогда подымалось вдруг невесть что: не то снег, не то дождь, то вялица, то метелица – не видели ни дня, ни ночи!

Потом сызнова прихватывало.

– Ух, – отдирая ледяшки с бороды и усов, бормотал дворский, – до чего не люб путь! А и недаром сей Декамврий Грудень именуется! Гляди, какие грудки настыли! Колоткая дорога: ни тебе верхом – конь ногу засекает! Ни тебе на полозу: лошадям тянуть невмочь – бесснежье! Ни тебе на колесах: колотко, тряско! Хоть возы с проводольствием да с дровами покинь, так в ту же пору!..

Он разводил руками, бранился и, взяв бородку в кулак, задумывался. И уж что-нибудь да придумывал!

Перепрягал коней, одних на место других, подпрягал новых, поотгружал возы на сумны́х лошадей, в торока, – и двигались дальше.

Лютая стужа лубянила не токмо одежду, а и сыромятные ремни гу́жвиц.

Местами на бесснежной, застылой, точно камень, земле рвались от небывалой тяги добротные сыромятные завёртки оглобель, распрягались кони.

Поезд останавливался.

…Было в пути немало препон. Наконец же в пределах Дона, где простерлось обиталище и кочевье зятя Батыева, Картана, женатого на сестре самого хана, вдруг сильно подснежило и повалил снег, так что коням стало по чрево.

Однако не спадал и мороз.

Хорошо, что Андрей с последнего лесного селенья тянул за собою пять возов сухих плашек и дров, – было чем отогреться людям, когда разбивали иной раз стан свой прямо в степи, на снегу, обставясь возами.

Вез дворский и добрый запас берестяных факелов-свеч – на темные ночки.

Князь руководствовал путь почти напрямик: от Переславля сперва на излучину Волги, туда, где ближе всего она подошла к Дону, а там уже – к югу, где на восточном берегу Волги раскинулася столица Батыевой Золотой Орды, а по существу – и столица полумира, – пусть варварская, – великий город Сарай…

…Стояла ясная, звездная и лунная ночь. Оба они с князем ехали верхом. Слышно было, как взвизгивал под полозьями, рвался под копытами конскими крепкий снег.

Далеко различить было в лунном свете залубеневшие от мороза снежные за́струги сугробов и острые лунные тени от них.

Даниил поднял очи свои к звездному небу.

Млечный Путь… молоко Геры-богини… А они, татары, Дорогою Батыя посмели назвать эту звездную россыпь!.. Помнит он этот путь Батыя – из Берестья нельзя было выйти в поле по причине смрада множества тел убиенных…

Едва на исходе января преодолели жесткий тот и немилостивый путь – более чем двухтысячеверстный – и, перебив поперек погребенную под сугробами Кипчакскую степь и перейдя по льду на тот берег Волги, вступили наконец в столицу Батыевой Золотой Орды.

Да и золотым наименовать было этот огромный и богатейший город с двумястами тысячами разноязычного населения – и владычествующего, монголо-татарского, и насильно согнанного татарами со всех концов мира, и с товаром, с гостьбою пришедшего! Это была поистине сокровищница бездонная, непрерывно наполняемая военным грабежом и торговлей, – сокровищница не только чужого золота, серебра, хлеба, труда, чужих достояний, но и обломков чужой, великой культуры, награбленных на Востоке и Западе и сваленных без разбору, в диком, но своеобразном беспорядке, в бездонную кладовую забайкальского хищника, угнездившегося на Волге.

Государственная мудрость и наука всенародного и хозяйственного учета из Небесной империи. Оттуда же, из Китая, и премудрость книжная, да и самая грамота – квадратообразный алфавит Пакбаламы; китайская многошумная музыка с ее пятнадцатью разновидностями одного только барабана, с тамтамом и с гонгом, с флейтою – ди, и шеном – полуфлейтой-полуорганом, с гуслями – цинь.

Но оттуда же, из Китая, и не слыханное еще в Европе многообразное оружие, вырванное Чингизом из заплывших жиром, изнеженных рук выродившихся императоров китайских и сановников их; и порох, которым через подкоп рушили крепчайшие крепостные стены; и не виданный еще в Западной Европе дальнобойный огнемет, кидающий на осажденных пылающую нефть накала столь нестерпимого, что мгновенно вспыхивали даже волглые, непрестанно поливаемые водою воловьи шкуры, которыми осажденные покрывали свои дома, – и вдруг занималась крыша и все строение, так что уже ничем нельзя было потушить.

И многое, многое другое.

Причудливо перемешиваясь друг с другом, громоздились в духовном хаосе здесь и многоразличные чужие веры.

Сакья-Муни – Будда, Лао Цзы, Конфуций – наряду с коренным дикарским беснованием и якутских и тангутских шаманов, забравших неимоверную власть в Орде. Эта власть, правда, была уже на исходе, ибо Магомет, к вере которого склонился брат великого хана, хан Берке, Магомет уже все более простирал над Ордою власть свою.

Но и Христос пребывал в Орде.

Не только молитвенные дома христианских еретиков – богумилов стояли в столице Поволжского улуса, но уже и русские злосчастные пленники, среди подъяремного, каторжного труда, под бичами надсмотрщиков, падавшие от голода, испросили через византийских единоверных греков – купцов разрешение у хана и ночным сверхтрудом, подвигом рук своих воздвигли в Золотой Орде несколько русских церквей. Приношениями помогали им в том владимиро-суздальские князья: старый князь Ярослав Всеволодич, сын его Александр Невский, что княжил в Новгороде, и другой сын – Андрей Ярославич Суздальский.

А со времени похода на Польшу вознесся на азиатском берегу Волги и островерхий, весь точно стрела духа человеческого, устремленная к небу, римско-католический костел.

И самое зодчество было здесь не свое, все чужое и хаотически перемешанное.

Объемный византийско-индийский купол соседствовал тут с мавританской, витиеватой, но и волшебно-легкою аркою.

Иные же зданья покоились – угрюмо-торжественные – на тяжелых, многогранных, разлатых ассиро-вавилонских или же египетских колоннадах, ибо не только монголы, но и Рим, и Византия, и Россия, и родина Руставели, и Египет, и Сирия, и Палестина, оба Ирака, Иран, турки-сельджуки, и уроженцы Парижа, и немцы, и готовые ради корысти и прибыли пройти через все девять кругов ада генуэзцы и венециане, да, наконец, и обитатели острова Британийского – ингляне, уроженцы Лондона и Оксфорда, – в шумном и разноязычном толповращенье сталкивались на широких улицах Сарая.

Одних когда-то влачил сюда жесткий волосяной аркан монгольского всадника, других – не менее прочный и мучительный аркан любостяжания и наживы.

Кварталы чужеземных купцов – каждая народность особо – окружены были стенами, верх которого был усыпан битым стеклом.

Ремесленники пленные – кузнецы, оружейники, кожевники, древоделы, каменотесы, гончары, ткачи и шерстобиты – жили также раздельно, однако не по народности, а по цехам: хозяин Поволжского улуса приказал расселять их, всячески перемешивая одну народность с другой.

Дворцы – и самого Батыя, и ханов, и многих беков – строены были из камня. Однако обитали в них только зимой, да и то отопляя не более двух-трех покоев, ибо тяжело было добывать столько дров. С наступлением же первых ден весны, по первым проталинам, и уже до начала зимы столица Золотого улуса выкочевывала в степь.

И тогда по обе стороны Волги раскидывался необозримый город огромных юрт, и кибиток, и двухколых повозок, город кошмы, город войлока, натянутого на решетчатый деревянный остов, город, окруженный неисчислимыми ржущими, мычащими, блеющими стадами и табунами. Он был столь необозримо велик, что большие юрты с деревянной вышки, стоявшей возле шатра Батыя, показывались точно тюбетейки, расставленные на зеленом ковре.

Такому городу, несмотря на его двухсоттысячное население, потребно было не более часа, дабы вскинуться на коней, на колеса и ринуться, куда повелит владыка, увлекая вслед за собою подвластных и покоренных, топча, сметая, опустошая все, посмевшее воспротивиться.

В спешном строительстве города дикий камень Волги и рыхлый песчаник ее берегов приводил в бешенство наемных архитекторов из Египта и Византии, в отчаяние, в трепет за свою жизнь архитекторов пленных – из Хорезма и русских.

И кто-то из них подсказал Батыю чудовищную мысль – разобрать мечети и дворцы Хорезма и Самарканда и весь тесаный камень, плиты, изразцы, даже целые куски стен переправить на Волгу, для строительства и украшения Сарая.

Батый повелел…

А из Югры, из Страны Мрака, вниз по Каме, на огромных ладьях – насадах – шли к Батыю, а после к Берке, граниты Северного Урала и многоличный дорогой камень.

Мраморы же волокли из Крыма – морем Сурожским, и далее – вверх по Дону, а там уже – на волах.

Десятое от всего – десятый воин, десятая девушка, десятое от стад и десятый конь каждой масти, десятину от жатвы и от прочего достояния покоренных и новоеванных отымала Орда.

И скакали баскаки и численники татарские, исчисляя и взимая дань-выход и с плуга, и с дыма, и тамгу со всего продаваемого и устанавливая ямские станы от Днепра до Китайского моря и Каракорума.

Только чернцов, попов да игумнов не исчисляли. «С них, – так гласили ханские грамоты, – не надобе нам ни дань, ни тамга, ни поплужное, ни ям, ни подводы, ни воин, ни корм. Но пусть молятся за нас богу своему без вражды, с правым сердцем».

Не страшившиеся никого на земле – от океана до океана, – татарские ханы и сам великий хан татарский боялись затронуть богов даже и побежденного племени и народа.

И едва ли не всех богов забирали в свою божницу.

Итак, для монголов произрастали посеянные на Волыни и на Киевщине хлеба. Для Орды в лесах Севера гнездился соболь и горностай. Для нее гремели, со всею мощностью, шерстобитни и сукновальни Фландрии, превращая в драгоценное сукно корнваллийскую шерсть – наитончайшее руно с пастбищ Йоркшира и Бостона.

Для Орды трудился и червь шелковичный в Китае и шумели ткацкие станы дамасских и византийских шелкопрядилен, изготовлявших пурпуры и виссоны царских багряниц. Для нее, долгорукой и ненасытной, отягощались плодами своими в оазисах Африки и Аравии и финикийская пальма, и древо банана.

Для стола хозяев Поволжского улуса, из Индийского царства, откуп – дань – доставлялся бережно, с неслыханным тщанием: за сохранность сладчайшего груза головою отвечал караван-баши! – амврозии равный плод, услада языка, рай гортани, – плод, именуемый «манго».

Для Орды – для нее – рдели винограды Лангедока, Шампани, Венгрии и Тавриды и точился в точилах сок, и столетьями созревали и янтарели нектару подобные вина и в боярских, и в княжеских, и в королевских, и в панских подвалах и погребах.

Для монголов – ленивых на все, кроме битвы, – текли изобильные рыбою реки. Для Орды струилося вымя в тучных неисчислимых стадах на пастбищах покоренных народов.

Все – чужое, награбленное, нахищенное!.. А что же было свое?

Свое, татарское, было многовековое родовое сцепленье кочевых забайкальских орд под властью князьков и старейшин – табунодержцев и скотоводов. Свой был кумыс, овечья и верблюжья шерсть, шаманы, заунывная песня, домбра, стрелы и луки и бескрайние пастбища. И если чего и недоставало всем этим бесчисленным князькам и старейшинам, так это чтобы весь мир превратился в одно беспредельное пастбище. А уж если где невозможно пасти татарские табуны, стада и отары – там чтобы обитали одни только данники и рабы. Но сперва надо было, чтобы в этих бескрайних степях распыленные, едва слыхавшие о существовании друг друга, бесчисленные племенные комочки были сбиты кровавым пестом в одно чудовищное государственное образование!

Свое, татарское, был гений монгола Темучжина, наименованного потом – Чингиз-хан, – гений военный и государственный, – Темучжина – вожака разбойничьей шайки на притоках Амура, Темучжина, который к возрасту мужа уже с полным правом именовался «Потрясатель вселенной».

Человек этот – дед хана Батыя – поклялся, еще за Байкалом, перед лицом всех первых своих сподвижников:

– Народ, который среди всевозможных опасностей сопровождал своей преданностью каждое мое движение, я хочу возвысить над всем, что движется на земле.

И эту клятву исполнил!

Своя была у монголов неразрывная кровавая круговая порука, пронизывающая всю Орду: от великого хана – императора через ханов, нойонов, батырей до последнего рядового добытчика.

Страшная круговая порука подданных и повелителя с первобытной и дикой силой, свойственной кочевым ордам, племенам-скотоводам, изъявлялась при избрании хана в императоры всех монголо-татарских улусов и стойбищ, где бы ни кочевали, где бы ни располагались они.

Хана с его женою, его старшей хатунью, сажали на войлок. Клали перед ним саблю и говорили:

– Мы хотим, просим и приказываем, чтобы ты владел всеми нами!

– Если вы хотите, – отвечал хан, – чтобы я владел вами, то готов ли каждый из вас исполнить то, что я ему прикажу, приходить, когда позову, идти, куда пошлю, убивать, кого велю?

– Готовы!

– Если так, то впредь слово уст моих да будет мечом моим!

Вельможи и воины говорили:

– Возведи очи свои к небу и познай бога. Затем обрати их на войлок, на коем сидишь. Если ты будешь хорошо править государством, если будешь щедр, если водворишь правосудие и будешь чтить вельмож своих по достоинству, то весь свет покорится твоей воле и бог даст тебе все, чего только сердце твое пожелает. Если станешь делать противное, то будешь злосчастен и отвержен и столь нищ, что не будет у тебя и войлока, на котором сидишь.

Сказав это, они подымали на войлоке хана и ханшу и торжественно провозглашали их императором и императрицей всех татар, всех монголов.

Своей была – неслыханная для европейцев – лютая дисциплина, покоившаяся и в самой битве на той же круговой монгольской поруке.

За одного оказавшегося в десятке труса убивали весь десяток. Если десяток не выручал своего, попавшего в плен, убивали весь десяток.

Если с поля битвы бежала сотня, расстреливали из нее каждого десятого.

Нахмуренная бровь десятника – ун-агаси – где уж там хана! – была для воина страшнее смерти, ибо сплошь и рядом это означало смерть, но только не доблестную, а позорную.

Потерявшего армию полководца одевали в женское платье и предавали глумленью. А затем багадур, коему еще недавно беспрекословно повиновались десятки туменов, сотни тысяч волчьих сердец, покорно склонял свою шею для шнурка посланного ханом давителя, хотя бы это был простой овчар…

Однако по другую сторону воина, в подспорье к простой, но и страшной системе кар и взысканий, высилась простая же в своем основанье – грабеж и дележ, – но многосложная система наград и поощрений.

Сотников, кто отличался, хан делал тысячниками, одарял их серебряною посудою, множеством коней, рабами, рабынями, отдавал им дочерей и жен побежденных. Тысячников же делал темниками и награждал их в десятикратном размере против первых. Сотник имел серебряную дощечку пайцзу, тысячник – вызолоченную, темник же – золотую, с львиной головой.

Едва только объявлялась война, как букаул – начальник гвардии Батыя, верховный распорядитель двора – тотчас по взятии большого вражьего города прибывал на побоище и, как верховный судья, примирял дерущихся из-за добычи ханов, нойонов, батырей, присуждая одному то, другому другое…

Да еще своя была неисчислимая монгольская лошадь – бойкая, крепконогая, злая, с толстым хвостом, – лошадь, которую не надо было кормить, – напротив, она сама не только несла, подобно черному урагану, полумиллионную орду, но и кормила ее – и молоком своим, и мясом, и живой своей конской кровью – в пустынях, в крайности.

Из-под толщи аршинного снега эта лошадь выбивала копытом прошлогоднюю траву.

У простого воина было не менее двух поводных, сменных лошадей. Ун-агаси имел их десяток, а не возбранялось и более. Начиная же с гус-агаси – сотника – количество лошадей исчислялось уже табунами.

И своею конницей подавляли.

На Западе, в Европе, как гласит древнее монгольское преданье, вождь татаро-монголов нашел трех незаменимых союзников.

Когда Батый перевалил через Карпатский хребет и вторгся во владение короля венгерского Бэлы, то принес жертву демонам, обитавшим в некоем войлочном идоле, которого хан повсюду возил с собой. Хан спросил идола: остановиться ему или двинуться дальше? И демон, обитавший в том идоле, будто бы отвечал: «Ступай смело! Ибо впереди тебя, в станы врагов, я посылаю трех духов, и они уготовают тебе путь. Первый дух – дух раздоров, второй дух – неверия в свои силы, третий – дух страха».

Услышав это предсказание, Батый двинулся вглубь Мадьярии.

А сколь ревностно эти нечистых три и губительных духа служили татарам, то изведали на себе неисчислимые народы земные и государи.

Сам папа римский, «наместник Господа на земле» – Иннокентий IV, «государь государей», смиренно принял мерзкий и глумливый татарский ответ на свое посольство, принял от какого-то второстепенного хана, который единственно тем наглым ответом и сохранил свое имя от забвенья:

«Ведай это ты, папа: слышащий непреложное наше установленье да сидит на собственной земле, воде и отчине, а силу пусть отдает тому, кто сохраняет лицо всей земли… Ты, папа, приходи к нам своею собственною персоною („Tu, papa, propriam personam ad nos venias“) и предстань пред того, кто сохраняет лицо всей земли. Если же ты не придешь, то мы не знаем, что из этого будет, бог весть!.. Повеленье сие посылаем через руки Айбега и Саргиса. Писано месяца июля 20 дня, в области замка Ситиэнса».

Другой посол Иннокентия, из ордена миноритов, Иоанн де Плано-Карпини, прибывший к хозяину Поволжского улуса чуть позднее Даниила, сильно и горько сетовал на обиды и утесненья, коим подвергали его – и у Батыя, и в ставке самого императора, за Байкалом, в Каракоруме.

Заставили преклонить колена не только перед самим Батыем, но и перед битакчи[20], объявлявшим ритуал ханского приема.

Шаманы заставили пройти меж двумя огнями, подгибая головы под ярмом – веревкою, натянутой меж двумя копьями.

«Говорили мы нашу речь, стоя на коленях, а потом подали грамоту Святейшего отца.

Пищи нам не давали никакой, кроме небольшого количества пшена на блюде, да и то лишь в первую ночь нашего приезда».

Так сетовал горько брат Иоанн на монголов. Однако худшее ожидало его, легата «наместника Божия на земле», еще далее за Байкалом, у императора Куюка.

Не давая аудиенции, его, Иоанна Карпини, и сопутствовавшего ему Бенедикта, доминиканца, протомили более месяца.

«Целый месяц терпели мы такой голод и жажду, что едва могли жить. Ибо запас, даваемый на четыре дни, был явно недостаточен и для одного дня. К счастью, Бог послал нам на помощь одного руса, по имени Кузьма, золотых дел мастера, которого император очень любил. Кузьма показывал нам только что сделанный его руками императорский престол, прежде чем поставили его на место, а также императорскую печать, им же сделанную», – так писал Иоанн де Плано-Карпини.

Русский пленный гравер и резчик по слоновой кости, некий Кузьма, в течение целого месяца содержал на своем иждивении посольство римского папы в Большой Орде.

От Батыя, с берегов Волги, королю Франции, Людовику IX, Святому, через посла его Рюнсбрэка велено было сказать, что ни горы, ни моря не защитят короля франков от десницы Батыя и что когда подойдет очередь короля, то властелин Золотой Орды вычерпает шапками своих воинов океан, сроет саблями горы, буде понадобится, а до короля таки доберется.

Однако очередь до Людовика не дошла. Зато с неуклонной неотвратимостью Батый исполнил свою угрозу, собственноручно начертанную им в письме к венгерскому королю:

«Я – Батый, наместник Небесного Царя, который дал мне власть возвысить тех, кто мне покорится, и убивать тех, кто окажет мне сопротивление. Я удивляюсь, что ты, Бэла, такой ничтожный король Венгрии, не ответил ни на одно из тридцати моих посланий.

Я узнал, что ты принял куманов[21], моих рабов. Я приказываю тебе не держать их более в твоем королевстве. Со своими шатрами они еще могут спастись бегством, но ты, у которого имеются дома, дворцы и города, – каким образом ты сможешь скрыться бегством от меня?!»

Бэла IV долго со своими баронами смеялся над этим посланием монгола.

А вскоре золотистого шелка огромный шатер короля венгерского, одного из могущественнейших католических государей, кинутый Бэлою в бегстве, посол Иннокентия Карпини увидел у Батыя на Волге…

Между тем стоило «наместнику Христа на земле» Иннокентию воззвать от всего сердца ко всем католическим народам, и, быть может, тысячи и тысячи честных и бесстрашных людей, по крайней мере из числа славянских народов, обращенных в католичество, ринулись бы подкрепить истекавшую кровью Россию.

Еще ведь и тогда, при Иннокентии IV, страшной силой были Крестовые походы в руках Рима!

Однако не было сказано такое слово, не было дано мановенье!..

И вот и светлейшие герцоги и князья, не говоря уже о послах – папских, королевских и прочих, – принуждены были проходить меж двумя кострами, под веревкою, окуриваемые дымом из кадильниц кудесничавших шаманов.

«И мнозии князи Рустии, с бояры своими, идяху сквозь огонь и поклоняхуся солнцу, и огню, и идолам их».

Один Михайла Черниговский отринул сие. Тщетно повелевал Батый, тщетно, по его просьбе, Александр Ярославич Невский, принужденный в то время бывать у Батыя и у сына его Сартака, умолял свойственника своего, князя Михайла Всеволодича, не гневить хана и хотя бы пройти меж кострами, ибо, убеждал Александр Ярославич, то не в поклоненье делается, но ради якобы волшебного очищения всех приходящих от злого умысла против хана.

Тщетно!..

Тогда и священник, прибывший с князем Черниговским, присоединился к мольбам, и бояре стали говорить, что если даже сие и в поклоненье творится, то пусть грех его на них ляжет.

Князь не слушал их, и попросил священника причастить его, и стал готовиться к смерти.

И смерть не замедлила!

Разъяренный хан послал на князя палача своего, и тот, будто буйвол, повалил Михайла на землю и, разодрав светлые одежды его, пинками в сердце тяжело обутых ног убил князя… А потом обезглавили…

Пред такого-то человека с часу на час, но, быть может, и через месяц, если вздумают потомить, поглумиться, – ибо целиком был в их власти, – надлежало предстать Даниилу.

Часть третья

Протянув на маленький, перламутром выложенный, восьмиугольный столик левую, обнаженную по локоть руку – руку могучую и как будто резцом Лизимаха изваянную, Даниил предоставил отделывать жемчужно-розовые миндалины ее ногтей ножничному отроку Феде, а правой рукой перелистывал большую, в кожаном переплете, книгу, лежавшую перед ним на откосом и узком стольце, наподобие налоя.

От кожаного переплета, настывшего на морозе, от самых листов пахло еще улицею, снегами и веяло легкой прохладой, и это особенно было приятно в жарко натопленной комнате, о чем не преминул позаботиться Андрей-дворский, едва только успели прибыть.

Кстати молвить, ордынское отопленье – посредством деревянно-глиняных труб, отводящих жаркий воздух из печи вдоль стен, – отопленье это дворский весьма одобрил: «Не худо бы и нам такое, Данило Романович!» – но решительно и гневно воспротивился, когда истопник принес вместо дров целый пестерь верблюжьего кизяка. Дворский счел это за обиду и поношенье, выгнал истопника, пошел сам к векилю – смотрителю караван-сарая, где отведены были им покои, и посулами и угрозами: «Я ведь и до самого хана дойду!» – добился-таки, что навозные кирпичи убрали и привезли дров.

Зато одобрил Андрей Иванович, что стены покоев были почти сплошь увешаны яркими керманшахскими коврами, а также коврами застланы и полы:

– А это добро у них! Лепо!.. Да и с полу не дует… Хоромы нам добрые достались, Данило Романович: прежде нас тут масульманский архиерей стоял – к хану Беркею приезжал: в Мухомедову веру его звать. И хан Берка приклонился! А ведь Батыю – родной брат!.. А и тот што думает? Конечно, всего милее, достойнее – наша вера православная… Но… – Дворский развел руками. – Но я, княже, так мыслю: хан Батый – стольких земель обладатель!.. И не зазорно ему каким-то тряпишным идолам кланяться? Уж я бы на его месте лутче бы к Мухомеду приклонился… право…

Ковры, изукрашавшие стены, причинили, однако, немало и хлопот дворскому: вместе с Федей, русоголовым, остриженным в кружок, тихим, безответным отроком, он под каждый ковер заглянул, да еще и простукал: «А нету ли где потаенных слуховых продухов?»

– А то ведь, князь, татары – они любят шибко за коврами подслушивать!

– И откуда ты узнать мог? – сказал князь, изумляясь его осведомленности. – В Татарах ты не бывал…

Дворский лукаво прищурился.

– А как же, Данило Романович? – возразил он. – А когда у Куремсы были! Оно, правда, пролетом, проездом, но, однако, в той Орде у меня такой дружок завелся – и не говори!.. Когда бы не будь он из поганых… Я и то ему говорил: «А што, Урдюй, женка-то у тебя, видать, не праздна ходит, на сносех, – когда бы ты веру нашу принял, я бы в кумовья к тебе – с радостью…» Он, этот Урдюй, – толмач: с русского языку на свой перекладывает и обратно… Он многое мне про их норов-обычай порассказал!..

Эти беседы с дворским немало отвлекали князя от суровых раздумий…

Удивляться было, с какой расторопностью и упорством Андрей-дворский устроил покои, отведенные князю, на тот самый образ и вид, что был привычен ему в Холме!

Первым делом приказал своим слугам и татарским рабам, обслуживавшим жилой этаж караван-сарая, вынести вон различные безделушки из нефрита и бронзы, украшавшие комнату: изображение некоей китайской девки-плясовицы, кумирню с миниатюрными колокольчиками и какого-то лысого, головастого уродца, едущего на быке. О последнем изображении дворский сказал:

– Ну к чему было такую кикимору изваяти? Какое в том человеку утешенье? А, видать, художник делал!..

И прискорбно прищелкнул языком.

Затем внес в комнату привезенный из Руси налоец для книг, свещники, свечи и свечные съёмцы-щипцы, и все это, вдвоем с Федей, расположили так, как стояло оно все в рабочей холмской комнате князя.

В переднем углу, на легком, кипарисовом кивоте, поставил икону-складень: Деисус и святый Данило Столпник.

Затем, спросясь князя, сбегал за попом в русский конец Сарая, и отслужил краткий молебен, и все углы окадил ладаном.

Не менее поражала и забавляла князя и та быстрота, с которой дворский, не знавший татарского языка, вынужденный прибегать то к содействию приставленного к ним толмача, то к добровольным переводчикам из татар, половцев или русских, освоился, однако, в Орде.

Возвращаясь после каждого своего пробега по столице Волжского улуса, дворский и воевода князя Галицкого, словно из большой торбы, высыпал перед ним, улучив подходящее мгновенье, разные разности про Орду. И мелочное, частное, а порою забавное перемежалось в его рассказах иногда с такими наблюдениями и сведеньями, которые – так считал князь – могли весьма и весьма пригодиться даже ему: «Если жив буду!»

– Сей – в великой силе у хана! – пояснял дворский, упомянув кого-либо из багадуров. – Ну а Бирюй-хан – сему уже веревка около шеи вьется! Уже более месяца к Батыю не зван! Ханова лица не видит. Печальный ходит!.. Ну а до чего же, Данило Романович, настырный народ сии татары! Такая назола… все подарки клянчат!.. От хана – и до слуги!.. Ну, прямо не отвяжешься!.. Которому и сунешь что – иной раз сущую безделицу: абы отстал! – а глядишь: довольнешенек. А на иного зыкнешь: «Что, мол, я тебе пуговицу от жупана либо от шаровар своих оторву да отдам?! Чудак человек!.. Погоди, – говорю, – как дело свое справим у хана, тогда и тебе будет!..» Так вот, Данило Романович, и воюю с ними: тому посулишь, того пригрозишь!.. Ох, Орда!.. Ох, Орда!.. Одно слово – орда!..

И, повздыхав, посетовав, оглядывал комнату князя или еще вспоминал что-либо недоделанное и сызнова мчался – добывать, грозить, сулить, добиваться.

Даже и Андрея-дворского, который немало перевидал и на Руси и на Западе преизобильных и всяким великолепьем изукрашенных городов, Андрея, который недолюбливал похвалить чужое, на этот раз поразила многообразная, хотя и нагроможденная роскошь Батыевой столицы, и протяженность, и многолюдство ее.

– Это есть действительно град! – говорил он. – Улицы, дома – что тебе былой Киев наш!.. Конечно, Киев – посветлее!.. А на улицах, княже, на базарах такой галман стоит! Будто в нашем Галиче: все языки перемешалися… не разбери-бери!.. Столпотворение вавилонское!

Сами ордынцы, внешностью своею, весьма не приглянулись дворскому.

– Лики нечеловеческие! – воскликнул он и даже зажмурился, покачнул головой. – Ротасты, челюстасты, утконосы, а глаза – как точно бритвой скупенько кто резанул… едва-едва мизикает ими!.. А видят глазами своими дале-еко! – тут же восклицал, поражаясь, дворский: – И якобы оттого далеко видят, что соли не кладут в яство. А кто, говорят, солоно любит кушать, у того глаза не вострые и стреляет худо… Не знаю, то верно или нет?.. Но лицом, Данило Романович, и здешни – все на один болван: точно бы все из одной плашки тесаны – в один голос, в один волос, в один миг, в один лик!.. Я было взялся, попутно, того батыря потукать, который к нам в Дороговско был послан от хана, – думаю: по халату нашему, что я ему подарил, да и по шапке дареной должен я его признать! Ну где там! В одного вклепался, в другого, да и бросил: все на одно лицо!.. А и всякий-каждый главизну как-то по-чудному бреют: за лево ухо косичку плетут. Смех!..

К татаркам дворский отнесся благосклоннее:

– Женщины – те у них попригляднее будут. Которые даже и на русский по́гляд – леповидны. А все же против нашей русской женщины альни сравнить!

Дворский махнул рукой.

– И все ихние бабы, – продолжал он, – в шароварах должны ходить, како мужской полк! То понять можно: Чагоныз повелел всему народу на коне обучиться… И всю жизнь – на коне… с ребенком – и то на коне. Тогда в шароварах удобнее. Но пошто на головы взгромождают такое строение – не возьму в толк! – ни тебе клобук архиерейский… да что клобук!.. Более приравнять можно: акы ушат кверху дном опрокинут и полотном обтянут… Сие ни к чему, я считаю…

Хвалил семейную чистоту и целомудрие жен татарских:

– Мужнину честь хранят! – Нахмурясь, добавлял: – Жен – и по три и по четыре имеют: кто сколько сдюжит прокормить. То во стыд не ставят. А наложница коли заимела ребенка, то уж стала в полном чине жена. И если ханенок от таковые посадницы, то может и на ихный престол взойти…

Осуждал татарскую пляску:

– Черного своего молока напьются кобыльего – кумыза, сделаются пьяные, сейчас – плясать! Гусли, сопе́ли, бубны… А пляска у них неладная, Данило Романович!.. Дёрг, дёрг… якобы кукла-живуля… срамота, бесстудьство одно!.. То ли дело – наш коломыец гопака спляшет али киевлянин!..

И сызнова начинал о городе:

– Чудно изукрашен их град! Улицы – широки. Инде торцами кладены. Хоть бы и не татарам в таком граде жить! Только улицы градские не чисто содержат!..

Тут Андрей-дворский понизил голос и с некоторою опаскою сообщил:

– К примеру молвить: некий грек пленный устроил им водометы. Дивно, окаянный, измечтал: воду по трубам – колесами, шатунами – прямо из Волги подает, за несколько верст, – конской тягой. Ходит конь округ колеса… глаза у него завязаны… Ладно. Кажись бы, у Волги хватит воды на все! А почему же в домах даже и руки обмыть нечем?.. А и не моют!.. Осалит за обедом руки – тотчас их о голенища, об шубу отрет! И рыгают – не приведи господь!.. И того у них нету, чтобы чашку ополоснуть!.. Одно слово – варвы!..

За немалую, надо полагать, мзду первый битакчи выдал дворскому грамоту и пайцзу, с которыми можно было невозбранно посещать любой из кварталов Сарая.

И тогда такого насмотрелся галицкий воевода, о чем не смог промолчать перед князем, едва только возвратился к нему: пусть знает, пусть ведает Данило Романович, как волынские и галицкие его гинут у проклятых, и нет им заступника; пускай хоть словом своим заступит и оградит своих-то, когда позовут к Батыю!

И начал было рассказывать дворский:

– Рязанским, суздальским, ростовским, а и киевлянам пленным, – тем куда легче, не то что нашим галичанам несчастным! Ихние-то князи: Ондрей Ярославич, Олександр Ярославич, а то и сам Ярослав Всеволодич – сей вот намедни проехал через здешни места к великому хану, в Каракорум, – ихние-то князья ведь по всяко дело когда не один, ино другой наезжают в Орду…

Князь молча слушал, а сам перелистывал в это время манускрипт, в котором, по его повелению, монахи, работавшие в его скрипториях, и толковники – греки, руководимые обоими Кириллами – и печатедержцем и митрополитом, – собрали, переписали в выдержках все, что только можно было прочесть о русских и о славянах в писаниях древних авторов.

Здесь, в этой книге, на белоснежном цареградском пергаменте, средним уставом, с заглавными буквами, изуроченными киноварью и золотом, списано было все о славянах и о народе русском, именовавшемся у древних – «анты». Обширный, пытливый ум и сердца многих древних мыслителей, да и хронографов-летописцев, и захватывало и потрясало, наполняло то гневом и ужасом, то упованьями и надеждой судьба этих антов, или русов, что то же, – народа, загадочного и для римлян, и для арабов, и греков, обладавшего всем севером, всей срединой Балканского полуострова, всеми землями от Карпат и Дуная до Тмутаракани, и до великой пучины морской, именуемой Каспий, и до Урала, уходящего в Страну Мрака.

Кто только не писал о них, о его карпаторусах, о галичанах, волынянах и о киевлянах, – начиная от Геродота, Плиния и Тацита!..

Вот хронограф византийский свидетельствует об ответе русского князя Лавриты аварскому хану, который требовал дани:

«Родился ли на свете и согревается ли лучами солнца тот человек, который подчинил бы себе силу нашу? Нет! И мы в том уверены, пока существует на свете война и мечи!»

И вторит ему ученый араб Масуди:

«Словяне – народ столь могущественный и страшный, что если бы не делились на множество разветвлений, недружно меж собою живущих, то не померился бы с ними ни один народ в мире!»

И все ж таки: «Вся греческая империя ословянилась!» – в тревоге восклицает император-историк.

«Словяне научились вести войну лучше, чем римляне!» – одержимый тем же страхом, взывает хронограф эфесский.

«Словяне и анты любят свободу, не склонны к рабству. Сами же взятых в плен не обращают в рабов», – заключает римский стратег.

Сколько раз припадая к фолианту сему, точно тот сказочный исполин к груди своей матери-земли, Геи, вдыхал в себя князь в часы душевного мрака, в годы чужеземных нашествий неизреченную силу древних чужестранных повествований о бессмертном своем народе!

Сколько раз сопутствовала ему книга сия на съезды его с врагами, только что замиренными, и за столом мирных совещаний решала нелицеприятным древним словом своим жесточайшие пограничные споры!..

…В словах дворского вновь и вновь послышалось Даниилу дорогое, но и заповедное имя – Александр. Князь вслушался.

Андрей же дворский, заметя сие, подступил поближе и обрадованно проговорил:

– Как же, Данило Романович. Я, стало быть, иду себе… Гляжу – впереди меня идут двое. Одеянья, речь – наши, русские. Бояре, видать, и бояре великие! Говор, слышу, новгородский либо суздальский. Идут вольготно. Я пообогнал их. Ну ведь как тут не спросить? «Чьи вы, – говорю, – будете, господа бояре? Которого князя?»

Дворский слегка вытянул шею и закончил радостным шепотом:

– Самого-то Ярослава Всеволодича оказалися ближни бояре! Оставлены здесь при Олександре Ярославиче – помогать ему. И сам Олександр Ярославич тут!..

Дворский с торжествующим и лукавым выраженьем лица ожидал, что отмолвит на это радостное, он знал, сообщенье повелитель его и господин.

И князь отмолвил:

– Вот что, Андрей Иванович, я своею рукою сниму с тебя пайцзу, да и пропуск твой отыму и под замок велю замкнуть, дабы не мог ты по Орде более бегать! – так, хмурясь, хотя и не повышая голоса, отвечал князь.

Воевода оторопел.

Но тотчас же, привыкший с полуслова понимать недоговоренное владыкой своим, он схватился за щеку и, покачивая сокрушенно и виновато головою, начал просить у князя прощенья за свое «самочинство и самостремительность»:

– Княже мой, господине мой! Данило Романович, батюшко! Вот с места мне не сойти, коли еще что промолвил с нима! Токмо оббежал их, опередил, да и спрашиваю: чьи, мол, вы? Даже и за ручку меж собой не поздравствовались!

– Ну-ну, добре!.. – желая прервать его оправдания, ответил князь.

Однако воеводе еще хотелось изъяснить некоторые обстоятельства этой встречи.

– Данило Романович! – сказал он. – Я ведь их обоих еще ранее заприметил. Один-то боярин – именем Соногур. И якобы не из русских: жидкоусый! А на другого – на того ведь как обратил я внимание? Вижу, посреди пленных наших, обнищавших, между русского народа нашего, галицкого, ходит чей-то боярин, и расспрашивает, и нагинается к ним, и пособие подает… И до того мне больно стало сие и радостно!.. Ведь, Данило Романович!.. – воскликнул, прослезясь, дворский. – Ведь против наших-то, галицких, и рязанским людям, и суздальским…

– Перестань! – вдруг оборвал его князь окриком, каким еще ни разу не оскорблен был слух «великого дворского». – Хватит! Довольно молвил!

И, оборотившись к ножничному отроку, приказал:

– Кончай…

Федя ускорил бережное движение своих тонких пальцев, вооруженных маленькими ножницами с напильником…

Они думают, мыслил князь, что он тогда ничего не увидел, при въезде в Орду, потому что ехал потупя взор свой в гриву коня! Видел, все видел он и слышал, что́ творилось по обе стороны их дороги, переметанной гулкими, залубеневшими от мороза сугробами!

Полуголые, в отрепьях, босые, с ногами, обернутыми от стужи в мешковину, в дерюгу, галичане, волынцы его протягивали за подаяньем ко всем проезжавшим обмороженные, беспалые или же вздувшиеся гнойными пузырями руки.

А у иных и руки не было, тянули к стремени всадников трясущуюся, побагровевшую от стужи и от воспаленья, гноящуюся култыгу.

Но когда бы и очами не видел, то разве до гробовой доски забудет он песню той помешавшейся девушки-полонянки – там, на снегу, в толпе?!

Где бы ни услыхал он эти с детства знакомые и таким светом, такою полудетскою, полудевическою гордостью напоенные слова, – он тотчас признал бы, что поет их «девча́» откуда-либо из-под Синеводска.

В таких же изветшавших, черствых от грязи и от мороза лохмотьях, как все прочие вкруг нее, изможденная голодом и стужей, юная, но уже с запавшими в костистые орбиты глазами, с космами седых волос, которые, однако, даже и в безумии своем не забыла она взамен былой и непременной для ее девического убора ни́занки лелиток повязать первой подвернувшейся грязной тряпицей, – стояла на сугробе потерявшая рассудок девушка-галичанка, с босыми ногами, завернутыми в ремки́, и пела, пела, как будто желая, чтобы услышал ее там, у Карпат, «милейкий» ее:

Кобысь мя видев рано в ниделю,

Як станет мати мене вберати:

Ой, на ноженьки жовти чоботки,

А на лядвоньки кованый пояс,

А на пальцы сребни перстенци,

На головоньку перлову тканку…

И, откидывая голову, кривлялась, горделиво приподымала в грязных лохмотьях плечо, поправляла надо лбом узкую тряпицу, заменившую ей навеки венок и лелитки, и непристойно ругалась…

Поодаль же, также на снегу, на клочке почерневшей соломы, сидел слепоокий, с деревянною чашкою и, время от времени приоткрывая белесые незрячие бельма, ибо выколоты были зеницы очей его татарами за побег, тоже еле слышным голосом пел – заунывно, однообразно – одно и то же:

Не вижу неба, земли.

Не вижу хлеба, воды.

Братья, воззрите на мое калецтво!

Молча, не придержав коня, проехал мимо этих людей своих – искалеченных, нищих, сирых и божевольных – великий князь Галицкий. Знал князь, что иные из тех, что сидят при дороге, знают, кто́ проезжает, минуя их.

Но в то же время видел косвенным взором князь Даниил, как одна и другая татарская рожа останавливались невдалеке, и, запрятав руки в сомкнутые рукава чепанов своих, стояли неподвижно, подобно островерхим столбам, в своих колпаках, и высматривали.

И не отдал властелин Червонной Руси того повеленья, которого вот-вот ожидали все дружинники и поезжане его, ожидал и Андрей-дворский, успевший было тогда приготовить уже большие кисы с деньгами, – повеленья остановиться, и перемолвиться с пленниками-единоземцами, и порасспросить, кто откуда, и окрепить изнемогший дух, и поддержать щедрым братским даяньем!..

Вышедший было в переднюю комнату, где расположилась дружина, дворский поспешно вернулся.

– Княже, – тихо проговорил он, – они двое пришли – Олександра Ярославича ближние мужи: Соногур и тот, другой… суздалец, Поликарп Вышатич…

Князь резко, на полушаге, обернулся к нему.

– От Ярославича? – спросил он дворского и пытливо на него посмотрел.

Воевода слегка развел руками.

– Про то не хотят сказывать… Соногур… А он, видать, и на́больший. При князе-то, видно, постарей будет Вышатича Поликарпа.

Князь колебался с мгновенье.

– Введи! – коротко сказал он.

Дворский поклонился и вышел.

Скоро оба боярина, – приставленные от Ярослава к юному сыну его, князю Новгородскому Александру, для совета и помощи у Батыя, Сонгур Аепович, половчин, еще и как переводчик, – вступили в палату.

Вышатич сперва перекрестился на образ, чего не стал делать Сонгур, ибо хотя на протяжении многих лет служил князю Суздальскому, однако придерживался веры, в какой был рожден. Ярослав же Всеволодич не только не понуждал Сонгура креститься, но и во многом, особенно для посольства, в Татары, к половцам, полагал даже выгоднее иметь половчанина некрещеного.

Поясным поклоном оба они – и Сонгур и Вышатич – почтили князя, а затем боярин Сонгур Аепович, как старший, сказал за обоих приветствие.

– Здравствуй, князь! – молвил он и, сипя от немалой тучности, распрямился.

– Здравствуйте и вы, бояре, – очень сдержанно отвечал Даниил, спокойным взором оглядывая обоих.

Князю ясно стало из одного их приветствия, что не посланы они Ярославичем, не от Александра пришли.

Оба суздальские боярина были одеты почти однаково: одного и того же покроя и пошива бархатные, с золотыми узорами кафтаны, одинаковые колпаки, только цвета разные: темно-зеленое все – на Поликарпе Вышатиче, малинового цвета – на Сонгуре. А сапоги – узорчатые, сафьянные – были в цвет.

На Данииле же в час их прихода было излюбленное его карпаторусское одеянье. И не только впервые увиденный ими облик властелина Карпатской Руси и Волыни, но и необычайная для Руси Новгородской и Суздальской одежда князя немало изумили вельмож Александра Невского.

Длилось неловкое молчанье.

И, убедившись, что гостями им все равно здесь не быть, Сонгур Аепович, жирнолицый, но губощапый и впрямь, по слову дворского, жидкоусый, еще больше сощурил свои узкие заплывшие глаза и с поклоном промолвил:

– Уж ты прости, не гневайся, князь, ежели мы пришли не званы, не посланы! Я подумал: как не забежать? – свои, русские, приехали, а и дальние! Ведь только вас, галицких, здешни хозяева и не видали на поклоне… Думаю: может, службой своей на Орде погожуся князю Галицкому? Братья твои – Ярослав Всеволодич, Олександр Ярославич, – те ведь жалуют меня, худоумного!..

Боярин смолк и стоял, ожидая ответа. Однако его не последовало.

Сонгур обиделся. Он причмокнул губами и продолжал так:

– Предупредить хочу, княже: вовремя ты приехал, – как знал! Гнев лютый воздымал на тебя царь Батый за долгую неявку твою и ослушанье. А и ныне трудно будет с ним тебе обойтися. Разве что сегодня удой будет у царя добрый! – Тут Сонгур подступил немного поближе и, хохотнув, поведал: – Любима кобыла ожеребилась у хана на сих днях. То велик праздник! А тоё кобылу хан Батый, коли на мирном положении, то завсегда своими царскими перстами доит. Сёдни – первый задой. Я и говорю: если с кобылой все благополучно, да как молока царь надергат полну доиленку, то и ко всем будет милостив!

Сонгур негромко засмеялся. Жадным оком вглядывался он в лицо князя Галицкого.

– Что ж! – спокойно, благожелательно, без малейшей усмешки отвечал Даниил. – Доброе дело, коли сам доит: домостроитель хан, домовладыка!

И, сказав это, князь увидал, как просветлело успокоеньем строгое, сухоносое лицо второго боярина.

Будучи на голову выше своего спутника, стоя за спиною его, Поликарп Вышатич еще до этого легким кивком головы в сторону Сонгура и нахмуром бровей давал знать князю, чтобы тот поостерегся в беседе.

– Да и я говорю про то же, – ничуть не смутясь и опять напуская важность на лоснящееся свое лицо, сказал Сонгур, – удой будет добрый, тогда и хан будет добрый. Ну а все едино, кусту-то не миновать кланяться! Брат твой Ярослав кланялся кусту, и тебе кланяться!

Даниил мгновенье молчал. Белые и алые пятна пошли по его прозрачно рдеющей, тонкой коже.

Потом:

– Дьявол глаголет из уст твоих! – почти проревел он. – Бог да заградит уста твои, чтобы не слышно было и слова твоего!.. Шелудивая влаза!.. Вон отсюда!..

И, наклонив голову, сжав кулаки, пошел на Сонгура.

Тот дрогнул, попятился, раскрыв было рот, но вдруг, придя в ужас, кинулся прочь, ударясь о косяк двери.

За ним, выронив шапку, бросился бежать и Поликарп Вышатич.

Дворский поспешил вслед за ними.

Слышно было сквозь неплотно закрывшуюся дверь, как немного отошедший Сонгур пытался что-то изъяснить дворскому, слышен был и ответ дворского, с которым он выпроваживал незваного гостя:

– Ладно, ступай, ступай! Мне с тобой, боярин, калякати нету время. Добро – колбаса длинная, а не добро – речь длинная! Мы по тебя не слали! Ступайте, ступайте!..

Слышно было, как захлопнулась наружная дверь.

– Экой нечувственник!.. – и укоризненно и облегченно проговорил вслед ушедшему Андрей-дворский, обращаясь, по-видимому, к дружинникам, находившимся в передней, гридней палате.

Прошло, однако, не более четверти часа, как дворский сызнова стал выпроваживать кого-то.

Князь вслушался.

– Не дело, боярин, не дело, Поликарп Вышатич! – говорил дворский. – Обронил колпак, а по эдакому пустяку самого князя обеспокоить хочешь! Я тебе лучше сам капку твою вынесу…

Даниил громко сказал:

– Впусти, Андрей Иваныч!

И боярин вошел.

В комнате никого не было, кроме князя и Вышатича. Даниил своей рукой покрепче притворил дверь.

И так как некогда было разводить предписанные обычаем церемонии, и не для того возвратился, то, взяв с полу преднамеренно, а будто бы со страху оброненный убор свой, боярин проговорил торопливым шепотом:

– Княже, поостерегися человека сего! Соногура! К брату твоему, Ярославу Всеволодичу, от татар приставлен. Я Олександру-то Ярославичу говорил. Но только соследить не можем: лиса! А то ведь Олександр Ярославич крут! А старый князь – тот вверился Соногуру сему донельзя!.. И как вкрастися мог – не знаем!..

– Да-а… – угрюмо проговорил князь, – лицом похабен! Такого бы ко князю Александру и на швырок камня не подпускать! Ну ладно. Спасибо, Поликарп Вышатич! Того не забуду, если останусь жив. А поостерегите же и князя Александра! Сонгур сей не носит ли нож сокровен в сапогу своем?!

Даниил Романович подошел к Поликарпу. Положил ему левую руку на плечо. Глянул в глаза.

– Ну ступай, – сказал он. – А брата от меня целуй!

Боярин ушел. И в тот же час князь Галицкий был позван к Батыю.

Даниил ожидал этого, ожидал непрестанно, а потому и не было никаких сборов.

Застегнув, он оправил шелковый плащ и на мгновенье замедлился.

Федя понял это по-своему и через секунду стоял перед князем, благоговейно держа на вытянутых руках прадедовский меч князя.

Скорбная усмешка чуть тронула губы Даниила.

– Нет, Федя, – покачнув головой, тихо сказал он отроку, – ныне твоему князю меча не надобно.

На мраморных ступенях просторного и отлогого крыльца, которым дворец Батыя, выстроенный на высоком насыпном холме, открывался в сторону Волги, Даниила встретил векиль – дворцовый смотритель – и коротко, через переводчика, предупредил князя, что ни один входящий не должен попирать ногою порога, иначе смерть! Однако тут же векиль Батыя и нехотя и брюзгливо принужден был добавить, что своею волей сам Излучающий свет освободил князя от непременного обыска, а заодно уже и от столь же обязательного очистительного прохождения между огнями, ибо убежден, что князь Галицкий чужд злоумышлению на священную особу хана.

«Ну, отошло хотя бы это! Не будут хоть кудесничать и волхвовать вкруг меня!» – подумалось Даниилу.

Недвижимые телохранители – тургауты, исполинского роста, в сверкающих шишаках, с круглыми, выпуклыми щитами и высокими копьями, поставленными вверх острием, на которые они как бы слегка опирались, – подобно живой, в два ряда, колоннаде, высились по обе стороны нескончаемой ковровой дорожки.

В каждой паре воины, стоявшие друг против друга, располагались столь близко один от другого, что им достаточно было с той и другой стороны склонить копья – и дорога во внутренние покои была бы преграждена.

Один из телохранителей, ближайший к двери ханских покоев, желтолицый гигант, особенно поражал непомерным ростом своим, бычьей шеей и чудовищной мощью обнаженных рук, скорее похожих на бедра.

«Экий колосс! – подумалось Даниилу. – Такой вон пинками – в сердце!..»

Как бы сама собой, бесшумно распахнулась тяжелая, черного дуба, огромная, двухстворчатая, окованная бронзою дверь.

Даниил мысленно перекрестился. Захолонуло сердце. Однако, внешне спокойный, он бестрепетно вступил в обширную, многоцветно освещенную солнцем сквозь римские стекла палату.

Золотистый отсвет ложился на все предметы: даже зимой, даже вынужденный жить во дворце, Батый не изменял обычаю обитанья в юртах – и едва ли не большую половину покоя охватывал золотой, рудо-желтого шелка, шатер.

Даниил узнал его: сколько раз видывал он этот горделивый королевский шатер под стенами Галича, Перемышля, Владимира-Волынского! Да и неоднократно беседовал он, в часы мира, под сенью этого золотистого шелка с былым обладателем шатра – королем Бэлой.

Некогда осенявшая купол сего шатра вытканная золотом корона Стефана снижена была – преднамеренно же, конечно! – до уровня глаз.

Князь Галицкий, желая увидеть Батыя, смотрел прямо перед собою. Напрасно! Один лишь пустующий трон, широкий, низкий, наподобие округлой тахты, дабы можно было сидеть вдвоем с хатунью, – трон, удивительно изваянный из слоновой кости, с золотым обкладом, с невысокой, полуобхватной спинкой, стоял прямо в конце ковровой дорожки, на ступенчатом возвышенье с круглой площадкой наверху.

Смотритель дворца – векиль, предшествующий князю, вдруг резко свернул налево, и тогда только Даниил увидал Батыя.

Векиль не посмел следовать далее: остановясь на грани обширного смирнского ковра, он преклонил колена и распластался в азиатском поклоне.

Затем встал и, пятясь, дабы не повернуться спиною к тому, кто излучает свет, с поклоном покинул шатер.

Остались трое: Батый, некто возле него и Даниил.

Батый сидел в левой от входа половине шатра, поджав по монгольскому обычаю ноги, на подкладной малинового цвета подушке, положенной поверх полосатой шкуры царственного уссурийского тигра.

На повелителе полумира надето было малинового же цвета халатообразное одеянье, затканное золотом и всякой неправдоподобной китайщиной. На голове – отороченная пушистым мехом, глубокая, мягкая шапка. Под распахнувшейся одеждой виднелось широкое и многократно обмотанное вкруг туловища зеленое шелковое полотно, за которым засунут был глиняный горшочек с тлеющими углями, согревающий живот Батыя.

Даниил своим легким, сдержанным шагом подошел почти вплотную к другой, лежавшей на ковре, цветной подушке, очевидно приготовленной для него, и, сняв левой рукой и держа на отлете свою княжескую круглую шапочку – соболиную, с бархатным голубым верхом, – приветствовал хана глубоким поклоном.

– Да продлит Небо твои священные дни, каан! – по-татарски, хотя и с медлительной тщательностью иностранца, боящегося ошибиться в чужом языке, сказал он.

Сказал – и увидел с глубоким удовлетворением, как дрогнули от неожиданности раскосые, поднятые к вискам, выбритые в ниточку брови на большом, желтом и отечном, безусом и безбородом лице Батыя.

Однако не полагалось, чтобы кто-либо из смертных, даже и на мгновенье, стоял, возвышаясь над ханом. Поэтому Батый с некоторой поспешностью, но в то же время и властно указал на вторую подушку.

– Садись, князь, – угрюмо проговорил он по-татарски. – Русские не привыкли так сидеть. Однако что ж делать! Мы же, народы Тата, считаем, что должно восседать на земле: ибо из земли вышли и в землю пойдем…

Произнося эти слова, Батый слегка покосился на человека, безмолвно сидевшего по левую руку от него.

И тогда человек этот, одетый, как монгольский вельможа, но рыжий, с тонким, длинным лицом и светлопустынными и точно бы разбрызганными глазами, вдруг обратился к Даниилу по-латыни:

– Герцог светлейший Даниил! – сказал он. – Тот, кто излучает свет, Покровитель вселенной, Бату-хан, повелевает, чтобы ты сел! Мне же, Альфреду фон Штумпенхаузену, рыцарю ордена Святой Марии, хан приказывает переводить и его и твои речи ради взаимного понимания.

Альфред из Штумпенхаузена смолк, ожидая ответа.

Даниил, не отвечая ему ни слова и не взглянув на него, сказал на татарском языке, обращаясь к Батыю:

– Пресветлый каан! Обычаи моего народа не позволяют гостю сесть прежде, нежели узнает о здоровье высокочтимой госпожи дома и всего семейства. Хатунь твоя, Баракчина, императрица, – Даниил сознательно как бы обмолвился этим титулом, принадлежавшим одной лишь супруге Куинэ-хана, Огуль-Гаймыши, – императрица Баракчина, и царевич Сартак, и все твоего дома, царевичи и царевны, в добром ли здоровье?

Батый пожевал губами, передвинул за поясом горшочек с тлеющими угольками с левого на правый бок и, видимо довольный вопросом князя и «обмолвкой» его, слегка кивнул головою и ответил:

– Да. Благодаренье богу… Здорова ли твоя хатунь… Анна? – припомнил он.

И тогда, – но уже усевшись по-монгольски на подушке своей, которая – он заметил – была несколько пониже той, на которой восседал хан, – Даниил ответил Батыю:

– Спасибо. Великая княгиня Анна в добром здоровье и просила меня поклониться хатуни твоей, Баракчине.

Батый прокашлял несколько раз свое татарское «да» и кивнул головою, а кивнув, не сразу смог остановить это свое движенье. Когда же прекратилось киванье, то долго еще раскачивалась золотая серьга в его левом ухе с подвескою из многоцветного камня.

Даниил продолжал по-татарски:

– Пресветлый каан! Если только ты соизволишь говорить медленнее, чем обычно, то я пойму все, что тебе угодно будет сказать мне. И если неправильное произношение мною слов твоего языка не оскорбит слух твой, то я предпочел бы обойтись без переводчика.

И Даниил, в подтверждение этой просьбы своей, произнес древнюю арабскую поговорку:

– Вода из наичистейшего источника, пройдя через несколько сосудов, загрязняется. Я очень опасаюсь, как бы царственная мудрость и чистота мыслей твоих и речей, пройдя через лишний сосуд… а тем более через этот… не потерпела бы ущерба!.. А для своей скромной речи я опасаюсь какой-либо посторонней примеси. Так что, если возможно, то я бы предпочел насладиться беседою с кааном без переводчика.

– Вступающий под этот кров оставляет за порогом слово «невозможно», – отвечал Батый. – Пусть будет так!

Рыцарь, хмурясь, рассматривал ногти.

– Я сказал! – прохрипел Батый.

И фон Штумпенхаузен вдруг прянул на ноги, будто его толкнула снизу вырвавшаяся из подушки пружина.

От гнева, униженья, досады, что не через его посредство будут происходить переговоры, рыцарь забыл на мгновенье весь этикет Востока и, дергаясь нервным лицом, осмелился переспросить:

– Я так понял, каан, что я должен уйти?

– И освободи моего гостя от его головного убора, – не отвечая рыцарю, приказал Батый.

Альфред молча поклонился хану, стиснув зубы, взял шапку Даниила с его колен и вышел тем же способом, каким покидал палату векиль.

Батый и Даниил остались с глазу на глаз.

Однако чуть колыхалось местами шатровое полотнище. «Телохранители», – понял князь. Он сидел молча: ждал, что скажет Батый.

– Данило! – насупясь, проговорил хан. – Почему же ты давно не пришел? Ты неисправен и горделив! Я собирался уже отдать Галич другому – тому, кто почтил нас достодолжным образом. Ибо не подобает сидеть кому-либо на своей отчине, не поклонившись тем, кто сохраняет лицо всей Земли, – императору Куинэ и мне! И вот я отдал было твой Галич другому…

Князь молчал.

«Знаю я тебя, старый бурдюк, кому ты продал Галич и за сколько…» – подумал князь Галицкий, глядя в желтое, отечное лицо этого полубезграмотного забайкальского скотовода, который сумел, однако, вот этой самой своей грязной, обрубистой пятерней взнуздать уздою неслыханной дисциплины шестисоттысячную конницу дьяволов, говорящую к тому же на сорока пяти разных языках.

Он смотрел в лицо дикаря, к седалищу которого, однако, на карачках подползали послы великих государей, герцоги и цари.

Голос Батыя между тем все усиливался, и, распаляясь, ярея, старый хан распрямился и вот уже стал как прежний Бату, каким запечатлело его потрясенное ужасом воображение народов.

Резким движением он вынул из-за пояса горшочек-грелку, отставил далеко от себя.

– Князь Галицкий! – продолжал он. – Тебе и того оказалось мало, что ты столько лет пребывал ослушником нашей воли! Ответь мне, зачем ты Болоховских князей побил? Они сеяли для меня пшеницу и просо. Я потому и пощадил их. А ты землю их повоевал и людей к себе увел? Болоховские имели тарханную грамоту от меня! – взревел Батый.

Нижняя губа его затряслась. Лицо почернело. Колыханья шелковой завесы шатра усилились…

Убедившись, что хан ничего не хочет добавить к сказанному, Даниил, тяжело вздохнув, отвечал так:

– Пресветлый каан, уж тебе ли не помнить битву на Калке – битву, в которой Небо даровало тебе победу над теми, кто сам привык побеждать, битву, в которой и тому, кто ныне сидит перед тобою, пришлось изведать всю скорбь и стыд пораженья?[22] Вспомни же, каан, чем вызвана была эта битва: ты послал прославленных багадуров деда своего, Чжебе и Субедея, дабы покарать, кого ты считал изменниками и оскорбившими волю твою. Однако ведь то не были твои татары, но были половцы. О Болоховских же, русских князьях, возьми во внимание то, что они сидели на земле и отца моего, и деда, и прадеда… Я покарал их за измену, а не вперекор твоему могуществу.

Подумав немного, князь добавил:

– А тарханной грамоты и ярлыка твоего мне явлено от них не было.

Но этих слов уже и не слушал Батый. Он сидел откинувшись, закрыв глаза, блаженно, точно насытившийся кот, пригретый солнцем.

Ему, которого в последнее время на курултаях многие ханы, особенно же ненавидевшие его Чингизовичи – и дядья и двоюродные братья, – то и дело укоряли, что он прежде времени одряхлел, обабился, оставил стезю войны, по которой ринул народ свой великий предок его, – не могло быть ничего ему, Батыю, более отрадного, более лестного, чем напоминанье о Калке, о первом потрясающем ударе народам Запада, который нанесен был именем его, Батыя, тогда еще совсем юного.

Ничего не могло быть приятнее для него, человека, живущего уже по́д гору, чем напоминанье о том невозвратном времени, когда он, внук Темучжина-Чингиза, только что явился во главе дедовских и отцовских орд в рассвете силы и мощи.

Батый снова открыл глаза, и взгляд его был благосклонен.

– Князь Данило! – проговорил он. – Ты сказал недолжное о себе. Да! Ты, будучи князем русов, должен был тогда испытать скорбь поражения. Но только не стыд! Нет, стыд не должен был коснуться тебя. Нойоны мои – и Субедей-багадур и Чжебе, – они оба в той битве, точно два старых беркута, приковали свои взоры к тебе, когда ты врубился в самую гущу их туменов[23]. Субут мой отдал тогда приказ захватить во что бы то ни стало тебя живьем… И мы тоже с тех пор запомнили твое имя, князь Данило, сын Романа!..

Так молвил Батый.

Помолчав немного, он добавил с напором на титул:

– Я верю тебе, князь Галича и Волыни!

Сказав это, он слегка постучал ладонью о ладонь, и тотчас блюститель дворца появился перед властелином.

Хан безмолвно повел рукою в сторону ковра, и через мгновенье ока легко ступающий раб поставил два невысоких персидских столика: один – под рукою Батыя, другой – возле Даниила.

На хрустальных, окованных золотом блюдах лежали грудой финики, инжир, сладкие рожки, льдистый сахар и виноград.

В цветистых деревянных чашах – ведь всякий иной сосуд отымает целительную силу напитка! – был подан кумыс.

Кислый запах, уже и сам по себе вызывающий оскомину, а и немного как бы винный запах распространился по комнате.

Глаза Батыя увлажнились. Взяв свою чашу, он сказал Даниилу:

– Пьешь кумыз?

– Доселе не пил, – отвечал, взглянув ему в лицо, князь Галицкий, – но от тебя выпью.

Он взял чашу почти с таким же чувством, с каким ступал в распахнувшуюся перед ним дверь, стараясь не обонять разивший закисшею сыромятной кожей терпкий, кислый напиток, и, усиливаясь не морщиться, стал пить.

Батый пристально всматривался в это время в его лицо.

– Э-э! – одобрительно и как бы с гордостью сказал он. – Да ты уже наш, татарин!.. Пей, князь, пей наш кумыз – здоров будешь! Сто лет батырь будешь!.. Это – радость гортани, напиток Неба!..

«Господи! – подумалось Даниилу. – И у этих свой нектар! Что сказали бы олимпийцы!..»

Батый тем временем припал к своей чаше и, выпив ее всю, крякнул и обтер губы ладонью.

Векиль тотчас появился из-за шатра и сызнова наполнил ее из ручного сморщенного турсука с деревянной затычкой.

Следуя знаку Батыя, он долил и чашу Даниила и опять вышел.

– Пей, князь Данил, пей! – нахваливая кумыс, говорил хан. – Это напиток великих батырей. С ним народ мой завоевал вселенную… Я подарю тебе двух обильных молоком кобылиц!..

Так, благодушествуя, он чествовал и угощал князя. Но это была только личина покоя, только затишье перед ураганом!..

Батый долго сидел в неподвижности и молчанье, закрыв глаза и время от времени отрыгая.

«Вероятно, первая аудиенция на этом и кончится… а потом начнут бесконечно мытарить, домогаясь того и этого… Пойдет наглое выпрашиванье подарков, волокита и происки!..» – думалось Даниилу.

Вдруг Батый встрепенулся, харкнул, немного посунулся к Даниилу, даже оперся рукой о подушку, будто порывнулся встать. Глаза его вперились в лицо князя.

И тотчас же сильнее заколыхались полотнища золотого шатра.

– Князь Данило! – закричал Батый, ударяя себя кулаком по колену. – Как смел ты не допустить к себе нашего ямчи, зная, что при нем наша пайцза и грамота?! Ты знаешь ли, что гораздо за меньшее я приказывал заливать расплавленным свинцом горло князей и владетелей!.. Ты… ты… – продолжал он, сипя и задыхаясь. – Ты не мог не знать, что это навлечет на тебя гнев наш! Или, быть может, ты думал укрыться?

Хан усмехнулся.

– Но куда же ты укроешься от нашего лица, князь?! Не в Ургенч ли? Не в Булгар ли? Не в Кафу ли? Не в Багдад ли? Или, быть может, в Египет? Но воля наша и посланные ее добудут тебя повсюду!.. Думал ли ты о том, едучи сюда, что ты заживо можешь сгнить в сырой глиняной яме, полной тарантулов?! Думал ли ты о том, готовясь предстать пред лицо наше, что, быть может, никогда больше не увидишь Карпаты свои, никогда не прижмешь к сердцу жену и детей, ибо стоит мне вот сейчас двинуть бровью – и петля, накинутая рабом, захлестнется вокруг твоей высокой шеи?.. Подумал ли ты об этом?!

Батый ждал ответа.

– Да, – ответил Даниил. – Сперва я подумал об этом… Но, во-первых, каан: ты сам сказал мне недавно, что издавна и хорошо меня знаешь, – так разве ты можешь допустить, чтобы я покинул землю и державу свою на худые руки?

Хан перебил Даниила.

– Знаю, – угрюмо пробурчал он. – Василик – доблестный воин…

Даниил продолжал:

– Да! Не в худых руках оставил я державу свою и войско. Отнюдь!.. Да и не без наказа на случай смерти моей… да и не без доброй защиты!.. Волынцев моих и галичан ты сам похвалил только что. Зиждителей же моих, что строили мне укрепления Кременца, Колодяжна, Холма, я смею думать, даже и ты, великий государь и полководец, не отказался бы иметь на своей службе… Да и не без друзей, каан, оставил я державу свою, и не без союзников в соседях… если только потребуется… – добавил князь Галицкий, знавший превосходно, что союза его на Западе более всего остального страшится Батый. – Во-вторых, я скажу, великий каан, если дозволено будет мне продолжать…

– Продолжай, князь…

– Во-вторых, каан, разве мудрость твоя позволит тебе столь бесцельно моим убийством ожесточить до отчаянья народ мой?! И наконец, в-третьих, – а это самое главное, каан! – возвыся голос, продолжал Даниил, так что Батый сдвинул брови и насторожился. – Наконец, третье: ты не только могуч, но и мудр, но и свято хранишь обычаи своих предков: нарицая тебя Покровителем вселенной, подвластные тебе народы в то же время наименовали тебя и Саинхан – Добродушный! Я – не в плену у тебя. Я не захвачен тобою в битве. Я приехал сам. Я – гость твой! – закончил слово свое Даниил.

Некоторое время оба молчали.

Наконец Батый проговорил:

– Ты прав. Сидевший на одном со мною ковре, испивший под моим кровом напитка Небес, отныне ты – гость мой! Горе тому, кто осмелится тронуть хотя бы один волос на голове твоей!

Батый повеселел и приказал налить Даниилу третью чашу кумыса.

Сам, немного уже опьяневший, он тоже стал пить.

– Скажи мне, князь Данило, – спросил он, – говорят ли что-либо на Западе – румы, франки и немцы – о предстоящем этой весною моем великом новом походе в их земли?

– Не знаю, – отвечал князь. – Но мне ведомо было, что ты ладишься этой весною в великий поход на западные державы.

– Да! – сказал Батый. – Мы сильны настолько, что можем и не таить этого! И запомни, князь: пожалеют о том, что родились на свет, все, кто будет немирен мне на пути или ослушается. Я имею обычай – посылать по всем землям головы и руки ослушников.

– Каан! – отвечал Даниил. – Народ наш, русы, более всего привыкли чтить плуг земледельца и серп, а также и топор строителя. И только по необходимости меч их всегда лежит под рукою… Я убежден, что руководимый таким великим полководцем, как ты, великий поход не может не быть победоносным. Однако не разрешишь ли ты мне рассказать вкратце записанное в древних книгах народа сербского нечто из жизни Александра Великого, царя Македонии?..

– Искандер?! – весь оживившись, воскликнул Батый. – Искандер, который был царем румов? Э! Его и доселе чтит весь народ наш. Его чтил и великий дед мой, перед кем содрогалась земля от океана до океана!.. Но я думал, что я знаю от сказателей моих и от мудрецов все-все о жизни его и о подвигах! Тот самый Искандер? Э?

– Да, – ответил Даниил. – Тот самый. Но мы привыкли более называть его Александр, сын Филиппа, ибо Искандер, как вы его именуете, был царь нашей, русской крови. Отец его, царь Филипп, происходил из народа Рус. Антами именовали нас древние. А матерь Александра, Олимпиада, была княжна сербская…

Брови Батыя полезли вверх. Хан слегка открыл рот и выпрямился, жадно внимая.

– Да, да? – сказал он. – Рассказывай, рассказывай, князь Данил!

Он, сам не замечая того, опустил ноги свои, в красных шагреневых туфлях, с подушки на ковер, чуть привстав, и, обеими руками подсунув под собою подушку, придвинулся поближе к Даниилу.

И Даниил стал рассказывать:

– Когда великий князь царь Александр повоевал Перское царство…

– Да, да, царя Дария… – негромко вставил Батый.

– …тогда он вступил в Индийское царство, перейдя Гангес…

Батый, как бы подтверждая все это, кивал головой.

– Там, – продолжал Даниил, – царь Александр, желая напитаться мудростью брахманов, а также и нагих мудрецов – йогов, приказал, чтобы наиболее знаменитых приводили к нему. Он выслушивал их, а затем отпускал. Но единого нагого мудреца, именем Колань, царь Александр удержал. И хотел беседовать с ним и получить от него поученье. Тогда велел тот Колань принести ссохлую бычью кожу и положил ее на пол. И ступил нагий мудрец Колань на один край этой кожи, и тогда другой конец ее задвигался и поднялся. Когда же он стал на середину этой шкуры, ее края остались неподвижны. И сказал индийский мудрец Александру: «Великий царь! Не оставляй никогда середину державы своей, если не хочешь, чтобы поднялися ее края, а стой на середине царства, и тогда кра́ища державы твоей будут лежать неподвижно». Так поучал сим примером нагий мудрец Александра… Я кончил, каан, – заключил князь и наклонил голову, приложа руки к груди. – Это все написано в древних сербских книгах.

Батый, по-видимому, готовился слушать еще. Он вздохнул с сожаленьем и что-то прошептал по-татарски.

Потом весело и лукаво глянул на князя.

– Ой, Данил, Данил! – протяжно проговорил он, покачивая головою. – Какой ты хитрый, князь!..

И погрозил Даниилу пальцем.

Князь почувствовал, что время закончить затянувшуюся аудиенцию.

Опять приложа руки к груди и наклоня голову, Даниил сказал Батыю:

– Великий каан! Позволь поклониться великой хатуни твоей Баракчине!

– Иди, – благодушно ответил хан. – Но подожди немного.

Он похлопал в ладоши. Явился векиль.

– Пусть придет битакчи! – приказал Батый. – А также букаул и начальник стражи.

Скоро все четверо великих вельмож Батыя предстали перед своим владыкой с подобострастными поклонами.

Хан молча протянул в стороны обе руки, и тотчас, помогая Батыю подняться, под правую подхватил его битакчи – начальник всей канцелярии, под левую – букаул – начальник всей гвардии, а смотритель дворца и начальник стражи, опустясь на колени, оправили одеянье хана и завернувшуюся кромку красных туфель.

Мгновенно поднялся на ноги, изрядно-таки замлевшие от непривычки сидеть по-монгольски, и князь Галицкий.

Батый, щурясь, посмотрел на него и вдруг подошел к нему вплотную и чмокнул князя в обе щеки.

Затем оборотился лицом к вельможам, у которых от неожиданности подсеклись ноги, и, подняв палец, сказал назидательно и властно:

– Это пусть будет Данилу как бы инджу – великий тарханный ярлык, что имеют члены моего дома!

И все четверо великих вельмож хана поясным поклоном поклонились Даниилу.

– Ты, – обратился Батый к битакчи, – немедля изготовишь для князя Галича и Волыни тарханный ярлык на его земли и золотую пайцзу царевичей. Ты, – сказал он букаулу, – в любое время дашь ему охрану, если он вздумает проехать куда-либо по нашей столице или за черту города. Ты, – приказал Батый начальнику стражи, – дашь распоряжение, чтобы тургауты приветствовали князя как царевичей моего дома. Да-да… – вдруг спохватился хан, снова обращаясь к начальнику своей канцелярии, – напомнишь мне, чтобы в следующий раз, когда князь Даниил посетит нас, двое лучших скорописцев списали бы все его слова, которые он скажет об Искандере Великом. А теперь ты, – обратился он к векилю, – проводи его поклониться великой хатуни Баракчине.

И, предвидя, что Даниил не станет пятиться лицом к нему, как другие, но и чтобы избежать нарушенья этикета в глазах вельмож, Батый сказал ему по-татарски: «Прощай!» – и, сам повернувшись к нему спиной, в сопровожденье букаула и начальника стражи направился к заднему полотнищу шатра, которое тотчас же распахнулось перед ним.

Даниил же, сопровождаемый векилем, вышел в прихожую дворца, чтобы перейти на половину Баракчины.

Здесь дожидались князя Андрей-дворский и мальчик Федя, которые не были пропущены с князем во внутренние покои.

Векиль, не разрешив пройти на половину ханши дворскому, позволил, однако, князю взять с собою отрока.

Даниил остановился, вспомнив о шапке. Но рыжий рыцарь, увидев его, уже приближался к нему из-за колонны, держа в руках шапку князя, позванивая по мраморным плитам золотыми шпорами на мягких татарских ичигах.

Слегка кивнув князю, он левой рукой поднес ему шапку, а правую протянул для рукопожатия.

– Герцог Даниэль! – сказал он по-немецки, к немалой досаде дворского и татар. – Я был изумлен: как ты, при твоей проницательности, мог не усмотреть во мне друга… быть может, друга единственного, который бы многим, весьма многим смог тебе помочь здесь в твоей нелегкой миссии!

Даниил молча принял из левой руки тамплиера шапку, а в правую руку рыцаря, протянутую для рукопожатия, опустил взятый из-под плаща небольшой замшевый кошелек, туго набитый золотыми монетами.

– Вероятно, барон, – сказал он рыцарю по-немецки, – вы терпите здесь большую нужду, если живете только на получаемые вами тридцать сребреников!..

Векиль Батыя не мог без особого повеленья входить на половину царицы. Поэтому, дернув за ручку звонка у наружных, будто из чугуна отлитых дверей, он поручил Даниила старшему евнуху Баракчины, вместе с Федей, который бережно, на вытянутых руках, внес вслед за князем нечто плоское, квадратное и многократно обернутое пунцовым струйчатым шелком.

В приемной пришлось обождать.

А когда были введены, то Даниил увидел старшую ханшу Батыя уже сидящею на престоле.

Евнухи-чиновники Баракчины, строго по рангу, стояли по правую сторону престола, а по левую – «фрейлины», из числа знатнейших монголок.

Поодаль же и немного впереди две рослые служанки – одна смуглая, с длинными дешевыми серьгами, а другая похожая обликом на русскую, худая, бедно одетая и пожилая, – обе, стоя внаклон, изнеможенные и вспотевшие, разворачивали перед глазами ханши сокровища чужеземных приношений: и фландрские разноличные сукна, и бархаты, и шелка.

Блистал, отсвечивая, похрустывал и шелестел дамасский, и византийский, и венецианский шелк.

Глухо постукивали о ковер медленно разворачиваемые служанками тяжелые штуки диксмюндских и лангемарских сукон, золотых и серебряных «земель».

Величаясь и шелками и бархатами, но в то же время как бы и не глядя на них, сидела на белом с золотом троне монголка с лицом юного Будды.

На супруге Батыя был китайский шелковый, неистовых цветов, пестрый и золотом расшитый халатик, как бы с ковровым, бахромчатым, отложным, запахнутым накрест воротником.

На голове Баракчины была роскошная «бокка» – тот непонятный головной убор – вернее, сооруженье, – который изумлял и прежде всего кидался в глаза каждому европейцу: глубокая, охватывающая почти до бровей лоб, зеленая бархатная, туго насаженная тюбетейка с жемчужною низанкой, застегнутой под подбородком. А на тюбетейке надстройка – иначе не назовешь ее! – и, по-видимому, из легкого каркаса, ибо где ж было иначе выдержать шее! – сперва как бы некая узкая полуаршинная колонна, а кверху вдруг переходящая в четырехугольный раструб.

Все это у Баракчины обтянуто было зеленым шелком, в цвет тюбетейки, и украшено гроздьями сверкающих каменьев и жемчугом.

Жемчужно-аметистовые круглые серьги отягощены были перекинутыми на грудь, очень длинными, так что вчуже становилось жаль бедных маленьких ушей ханши, жемчужными же в три ряда подвесками.

Из-под кромки халатика видны были маленькие ножки, обтянутые шелковым красным чулком, обутые в миниатюрные пестрые сафьяновые туфельки на высоком красном каблуке.

Ноги ханши, когда она сидела на троне, чуточку не доставали его подножья.

Не обращая никакого внимания на русского князя – слишком много она перевидала их! – Баракчина тихим, но звонким голосом отдавала краткие ленивые приказанья невольницам, трудившимся над разворачиваньем и свертываньем шелков и сукон.

– Разверни… Довольно… Тот… Да нет же!.. Дура!.. Да… этот! Довольно!.. Тот… – говорила она по-монгольски.

Запах добротного свежего сукна перебивал ароматы восточных курений.

Даниилу больших усилий стоило сдержать улыбку. Остановясь на должном, по татарским обычаям, расстоянии от трона, Даниил по-татарски сказал:

– Да продлятся бесконечно дни твоего благоденствия, императрица!..

Хатунь вздрогнула – от звука ли его голоса, от неожиданного ли и столь благозвучного по-татарски приветствия ей, сказанного этим русским князем, а быть может, и от впервые услышанного, да еще от чужеземца, титула «императрица», обращенного к ней, – титула, столь вожделенного, которым, однако, именовали не ее, супругу Батыя, а ту, что обитала где-то за Байкалом, эту хитрую Огуль-Гаймышь, которая вертит, как ей вздумается, своим глупым и хилым Куинэ. Подумаешь, «императрица»!..

«Однако где, кем рожден этот высокорослый, темно-русый, нечеловечески прекрасного облика чужеземец?» – так подумалось маленькой ханше с чувством даже некоего испуга, когда оборотила наконец свое набеленное и только в самой середине щек слегка натертое для румянца порошком бодяги плосконосое прелестное лицо.

И уже не понадобилась бы ей сейчас бодяга! – так вспыхнули щеки. Однако буддийски неподвижное, юное лицо маленькой ханши для подданных ее оставалось все так же недосягаемо бесстрастным.

«Понял ли он, этот рус-князь, какие слова я кричала на этих дур? Высечь их надо!» – подумала с беспокойством хатунь и еще больше покраснела. Однако тут же и успокоила себя тем соображением, что, наверное, русский заучил для почтительности и для благопристойности два-три татарских приветствия, как нередко делают даже и купцы – франки и румы. «Сейчас узнаю!»

И, уже вполне справясь со своим волненьем, ханша, не прибегая к переводчикам, слегка гортанным голосом по-татарски обратилась к Даниилу:

– Здравствуй, князь! Мы принимаем тебя, ибо таково было повеленье того, кто излучает свет, приказанье нашего супруга и велителя Бату-каана. Скажи: что можем мы сделать для тебя? О чем ты пришел просить нас?

Положив руки свои – с длинными пунцовыми ногтями – на подлокотники кресла, хатунь застыла в неподражаемом оцепенении.

Черные наклеенные ресницы еще более затенили и без того узкие, хотя и длинные в разрезе глаза.

И снова на ее родном языке, только медленно, необычайный человек ответил:

– Нет, хатунь! Я ничего не пришел просить от щедрот твоих. Но я пришел поклониться тебе тем, что в моих слабых силах. Я пришел засвидетельствовать тебе, что имя твое почитают и народы далекого Запада. Прими, хатунь, пожеланье мое, чтобы ты пребывала вечно в неувядаемой красоте своей. И прошу тебя, отнесись благосклонно к скромному приношению моему!..

Сказав это, Даниил принял из рук мальчика белый, тончайшего костяного кружева, плоский и довольно широкий ларец.

В изящном полуобороте, еще на один шаг приблизясь к престолу, Даниил легким нажимом на потайную пластинку возле замка открыл перед ханшею ларец. Прянула с тихим звоном белая, с большим венецианским зеркалом изнутри, резная крышка, и перед хатунью Батыя сверкнула, повторенная зеркалом, в гнезде голубого бархата, унизанная драгоценными каменьями золотая диадима.

Хатунь пискнула, как мышонок.

Красные высокие каблучки ее туфель стукнули о подножье трона: она привстала.

Но тотчас же и спохватилась, опомнилась. Тонкая меж бровями морщинка досады на самое себя обозначилась на гладком монгольском лбу.

Искоса хатунь глянула по сторонам: видел ли, слышал ли, запомнит ли кто ее восхищеньем исторгнутый возглас?

Но где ж там – и евнухи-чиновники Баракчины, и несколько ее «сенных девушек», и знатнейшие монгольские жены ее свиты, позабыв на мгновенье этикет, заповытягивали шеи, заперешептывались между собою – о диадиме и о ларце. А и не одна только золотая диадима была на том голубом бархате, но и золотые серьги, с подвескою на каждой из одного лишь большого самоцвета – и ничего более! – на тонкой, как паутина, золотой нити, да еще и золотой перстень с вырезанной на его жуковине печатью Баракчины покоились в малых голубых гнездах!

Ханша, уже успокоившаяся немного и притихшая, созерцала то диадиму, то серьги, то самого Даниила.

Что-то говорил ей этот человек – и говорил на ее родном языке, но Баракчина вдруг будто утратила способность понимать речь.

Ее выручил старый евнух – правитель ее личной канцелярии. Простершись перед нею, он промолвил:

– Супруга величайшего! Князь Галицкий, Даниил, просит, чтобы кто-либо из нас, кто разумеет язык греков, огласил бы перед лицом твоим надпись именного перстня-печати: будет ли она благоугодна твоему величеству?

– Да… да… – проговорила Баракчина.

И тогда личный битакчи ханши взял перстень-печать и громко и с подобающей важностью прочел:

– «Баракчина-императрица», – так гласила первая надпись на древнегреческом. А по-уйгурски: «Силою Вечного Неба – печать Баракчины-императрицы».

Маленькая монголка на троне еще более выпрямилась и глубоко-глубоко вдохнула воздух.

Она сделала легкий жест левою рукою, означавший: «Убрать!» Однако ревностные рабыни, скатывая поспешно сукна, произвели шум, и хатунь слегка сдвинула брови. Тогда один из вельмож догадался попросту закрыть всю эту кладовую пурпурным шелковым полотном.

И тогда наконец Баракчина сказала:

– Мы благодарим тебя, князь!

И снова молчание. С великим усилием хатунь отводила взор свой от диадимы. И Даниилу вдруг стало понятно, как хочется этой женщине с лицом отрока Будды выгнать всех, за исключеньем служанки, и поскорее примерить перед зеркалом диадиму и серьги.

Он подыскал слова, с которыми приличествующим образом можно было бы откланяться ханше.

Но в это время хатунь тихим словом подозвала своего битакчи и что-то еле слышимое приказала ему. Сановник быстро подошел к одной из служанок – исхудалой и бледнолицей, возможно русской, – и что-то спросил ее.

Женщина с глубоким поклоном что-то ответила ему.

Он возвратился к престолу и тоже едва слышно проговорил раздельно какие-то слова почти на ухо своей повелительнице.

Баракчина беззвучным шепотом, про себя, как бы стараясь запомнить, несколько раз повторила их.

Даниил в это время, поклонившись, попросил разрешения не утруждать более своим присутствием императрицу.

И тогда, отпуская его, Баракчина, краснея, однако с видом величественным, сказала по-русски – впервые в жизни своей! – слегка по-монгольски надламывая слова:

– Мы хочем тебя увидеть ичо!..

…Приблизительно через час после возвращения из дворца князь принял в своих покоях двух сановников Баракчины: супруга Батыя прислала князю Галицкому большую серебряную мису драгоценного кипрского вина и велела сказать:

– Не привыкли пить молоко. Пей вино!..

А не более как через день после поднесения печати и диадимы один из ярлыков Баракчины с новою печатью – «императрицы», ярлыков, выданных разным лицам по разным поводам, мчался, зашитый в полу халата Ашикбагадура, прямо в Каракорум, в не отступавшие ни перед чем руки Огуль-Гаймышь, в руки великого канцлера Чингия.

Другой же ярлык, с такою же точно печатью, в шапке другого ямчи, Баймура, несся к неистовому, до гроба непримиримому ненавистнику обоих златоордынских братьев – Бату и Берко – к хану Хулагу.

Яблоко Париса докатилось и ударило в цель!

Неслыханное благоволение Батыя к Даниилу простерлось до такой степени, что ему, единственному из князей и владетелей, единственному из герцогов, разрешалось входить к хану, не снимая меча.

И весьма круто изменилось отношение к Галицким среди всевозможных нойонов, батырей, багадуров и прочих – несть им числа! – сановников хана.

Правда, по-прежнему вымогали подарки – все, начиная от канцлера, кончая простым писцом и проводником, однако с некоторой опаскою, и не обижались, не пакостили, получая отказ.

– Что с ними будешь делать, Данило Романович! – восклицал дворский. – Вся Орда на мзде, на взятке стоит!.. Видно, уж ихняя порода такая!..

Особенно же заблаговолил Батый к Даниилу после золотой диадимы и перстня с печатью.

Дар свой, пребывавший у Баракчины в великом почете, князь Галицкий мог созерцать на первом же приеме послов, где ему, вместе с дворским, предоставлено было в зале наипочетнейшее место – на правой, считая от хана, ближней скамье царевичей.

Здесь Даниил впервые увидел Невского, однако и не приветствовал его и даже виду не подал, что знает.

Юный Ярославич нахмурился.

Баракчина, сидевшая на приеме рядом с Батыем на троне-тахте, только одного и приветствовала Даниила легким наклоненьем темноволосой, гладко причесанной головы, которая на сей раз, вместо диковинного убора, увенчана была тою самого диадимой, что преподнес Даниил.

И драгоценные подвески князя также сменили прежние, жемчужные, – и казалось, что реют, что сами плавают вкруг смуглой и стройной шеи ничем не удерживаемые самоцветы.

Особый почет, воздаваемый князю Галицкому на каждом шагу, был всеми и чужеземными замечен.

А были тут, кроме русских князей и послов, кроме грузинского царевича, бесчисленное множество прочих коронованных владетелей: были и от китаев, и кара-китаев, и булгар, и куманов, и меркитов, и туркоманов, и хазаров, самогедов, и от персов, и эфиопов, и от Венгрии, и от сарацинов – всего от сорока и пяти народов!

После большого посольского приема князь был снова позван к Батыю, на этот раз вместе с дворским.

Беседовали за кумысом, пилавом и фруктами – неторопливо, о многом, и мысль и воля карпатского владыки боролись с мыслью и волей азиатского деспота, как бы переплетаясь и обвивая друг друга, подобно двум гладиаторам, которые, уже отбросив мечи, стиснули друг друга в крепком, смертельном, а извне как бы в братском объятии.

– Князь Данило, – сказал вдруг Батый, – почему все приходящие ко мне государи просят у меня один – то, другой – другое, ты же у меня ничего не просишь? Проси: ты отказа не встретишь.

Батый испытующе смотрел в лицо Даниилу.

– Великий каан! – сказал Даниил. – Возврати мне моего Дмитра!

Батый надвинул брови.

– Того нельзя, князь, – угрюмо ответил он.

Наступило молчанье.

– Это, – промолвил, вздохнув, Батый, – даже и вне моей власти! Твой доблестный тумен-агаси недавно умер. Но его прах с великими почестями вашими единоплеменниками похоронен за городом, на христианском кладбище… Я держал Дмитра, хотя он был и захвачен с оружием, поднятым на меня, в великой чести, точно нойона. Дмитр умер…

– Я знал это… – тихо промолвил князь. – Разреши мне перевезти его прах, дабы похоронить на родной, на карпатской земле…

Возвратясь после этой аудиенции, князь и дворский сперва тщательно просмотрели все настенные ковры, а затем стали делиться наблюдениями.

– Да-а… одряхлел хан, – сказал дворский. – И видать, желтенница у него и отек… А будто бы и кила: нет-нет да и за чрево двумя руками схватится… Али желудок у него больной? Онемощнел, – добавил дворский, покачав головой, – а ведь, почитай, боле пяти десятков ему никак не будет. Но то больше от беспутства! Мыслимо ли дело столько иметь жен? В его ли это годы?! Ну и пьянство! Вино-то само собой. Но и кумыз ихний тоже! Я ежели выпью того кумызу три чашки, то и головы делается круженье!

– Как?! – изумился князь. – Ты уже и кумыз пьешь? И не брезгуешь? Так на тебя ж теперь митрополит Кирилл епитимью наложит!

Дворский лукаво отразил нападенье.

– После тебя, княже, что не пить! – воскликнул он. – Коли ты испил – все равно что освятил!..

Даниил рассмеялся и только головой покачал.

– Увертлив! – проговорил он.

А Андрей-дворский, уже и без тени усмешки, продолжал:

– Но если, княже, того кумызу испивать в меру, то на пользу!

– То-то я смотрю на тебя, – пошутил князь, – в бегах, в бегах, а потолстел как!

– Шутки шутками, Данило Романович, – сказал дворский, – но разве я для себя творю? Да ведь мне муторно у них на пиру. Неключимое непотребство творят!.. А говорят между собою – якобы себе в горло, ужасным и невыносимым образом. А как запоют!.. – Дворский схватился за голову. – Как быки али волки!.. А черное молоко свое, тот кобылий кумыз, ведрами пьют, будто лошади, – и то не в пользу!.. Тошно смотреть! А хожу по ним, зане постоянно зовут на гостьбу: то векиль, то какой-либо туман-агаси, то иной какой начальник; а намедни сам букаул позвал – то как не пойти?! – нашему же будет народу во вред!..

– Ох, Андрей Иванович! – сказал Даниил. – Боюсь, отгостят нам они как-нибудь за все сразу! Батый сам говорил мне, что весной собирается в великий поход…

– Ничего, Данило Романович! Поборает Господь и сильных! – успокоил его дворский. – Аще бы и горами качали, то все едино погибели им своей не избегнуть!.. А я про то и хожу и кумыз их кобылий пью, что разведки ради! – сказал он, понизив голос. – Ты знаешь, Данило Романович, – продолжал он, – от кого приглашенье имею на гостьбу? Диву дашься! От Соногура Аеповича, которого ты выгнал. Но уж тут переломить себя не могу! А надо бы сходить. Сей Соногур – он все с Альфредом-рыжим между собой перегащиваются. А Альфред-то враг наш лютый, да и как иначе? – из темпличей, из тевтонов. И Альфредишко тот наушничает хану все на тебя: «Он, мол, не хочет ни войска, ни дани давать… А ты, хан, дескать, ему потакаешь!..»

Так, мешая дело с бездельем, частенько беседовал с князем своим дворский. И тот любил эти беседы его, ибо у дворского был хваткий глаз, и памятливое ухо, и смекалка, и большой ум.

А теперь дворский невозбранно ходил по всей столице улуса – было и заделье: собирать и снаряжать к выезду пленных, которых выкупил у Батыя князь, – и галичан, и волынцев, и киевлян, и берладников.

Так что видел он много – от дворцовых верхов до преисподней, где под бичами надсмотрщиков, в зубовном скрежете, изнемогали и гибли сотнями от каторжного труда, от голода и мороза русские пленные.

– Жалостно зрети на наших людей, княже! – не в силах удержаться от слез, говорил дворский. – Сердце кровью подплывает! Ну, еще мастеры, рукодельцы – те как-никак, а прозябают, друг друга поддерживают: в братствах живут, в гильдиях. Ну а которых татаре к себе разобрали, на услугу, – те на помойках у псов кости отымают, до того оголодали!

И с неистовым рвением, но и с немалой осмотрительностью отбирал дворский пленных для возврата на родину. О каждом узнавал, чем занимался в Орде, каков был для братьев, не отрекся ли от веры и отечества своего.

Однажды к Даниилу пришел в караван-сарай старейшина крымских караимов, плененных Батыем и угнанных в Золотую Орду: он умолял князя выкупить их и поселить где-либо в Галичине. Было их двести семейств.

Князь посоветовался с дворским.

– А дельные люди, князь, и трудовые и оборотистые: от таких государству – польза. Караимы – они и здесь, в Орде, стройно живут. На мой погляд – надо их выкупить, княже.

Князь отпросил у Батыя и караимов.

Шла уже четвертая неделя пребывания князя Даниила в Орде. Дела приходили к завершению. Готовились в обратный путь. Дворский поднимался ни свет ни заря. Возвращался же только под вечер, запыленный, усталый.

– Ух… пришел есмь! – утирая пот красным платком, говаривал он. – Охлопотал караимов! И лошадей под наших пленных дадут, сколько надо. Дровни, сани, хомуты с великой радостью сами взялись строить наши галичаны, волынцы… Княже, – сообщил он, и скорбя и радуясь, – а тот ведь слепец на родину просится ехать!.. А и божевольна дивчина просится.

– Ну дак что ж, возьмем!.. – отвечал князь. – Очи, правда, не возвратишь. Ну а этой девушке, не вернет ли ей рассудок родимая сторонка? Про то не нам знать… А возьми!

Не выходя из своих покоев никуда, помимо аудиенций у Батыя, князь знал и видел благодаря дворскому все, что совершалось во всех закоулках и клеточках утробы чудовищного левиафана, именуемого Золотой Ордой.

А что совершалось в голове этого чудовища – об этом своевременно сведать и разгадать ставил он задачею для себя самого.

Каждая встреча с Батыем, с ханом Берке, с нойонами приносила ему что-либо новое.

Каждодневные доклады Андрея-дворского восполняли недостающее.

Дворский сведал и уразумел в Поволжском улусе многое: начиная от всех тонкостей механизма гениальной китайской администрации, от изумительного устройства конницы буквально вплоть до копыта лошадиного.

– О! Княже! – говорил он. – Долго еще нам с ними не потягаться!

Он принимался рассказывать:

– Смотрел я, смотрел на их конницу: экое сонмище! Где же тут совладать!.. Нет! Доколе союзных нам нету – одна надежда на строителей, на градоделей наших, что крепости созидают, – на Авдия, на Олексу, на прочих! А на чистом поле не устоять! И правильно ты, Данило Романович, устроял. И впредь надо города укреплять. Но и конницы добывать, елико возможно!

Однако воевода, высоко оценивая татарскую конницу в массе, о каждом отдельном всаднике отзывался пренебрежительно:

– Сидит некрепко. Сковырнуть его не долго дело. Телом против наших жидки. А пеши ходить вовсе не способны. Но лошадь ихняя, Данило Романович! – Дворский от восхищения закрывал глаза, прищелкивал языком. – Копыто у ихней лошади твердее железного! Подков не кладут. Некованая отселе и до нашего Карпата дойдет. Копытом своим корм из-под снегу, из-под чичеру выбивает прошлогоднишний! Это есть конь!.. Одним словом – погыбель Западу!

Даниил внимательно слушал его.

– Норов и обычай их пестрый, – говорил дворский. – Есть хорошее, есть худое. Самос лучшее, я считаю: нету у них, чтобы кто из войска сотворил нечто бы самовольно. А когда хан прикажет, то и в огонь головой кинутся! Что царь потребует – свято! И обычай добрый имеют: спать в шатрах при полном вооруженье. И сызмальства, с двух-трех годков, учатся стрелять, и копья метать, и на конях ездить, – учатся, окаянные, художествам сим!

И вдруг разводил руками в недоуменье и начинал осуждать:

– А работать – глядишь, все женщина и женщина! Ленивцы эти татары, мужской полк, и не говори!.. Разве что кобылу когда подоит да кумыз потрясет в турсуке! А с телегами ихними – арбами – все татарушка, бедная, ворочает! Мужик ихний – только бы ему война, да грабеж, да охота! Более нет ничего! Не любит работать!..

Не укрылось от зоркого его взгляда и расслоение Орды:

– Богатый у них тоже бедными помыкает: просто сказать – как вениками трясет! Взять хотя бы кумыз: ведь в том и радость им, и пища, и лакомство. А простой татарин всю зиму и чашки единой кумызу не увидит. У богатых – у тех и всю зиму не переводится. И богаты татары уж до чего же ленивы! – лень ему, барсуку, даже и ладонь свою за спину дотянуть, когда спина зачешется. Но другие ему спину чешут!

Дворский едва не плюнул.

Сильно расхваливал рынки.

– Рынок у них что море!

Не нравилось ему, что при этаком богатстве Орды нет у татар призрения нищих и жалости к больным.

– У нас ведь на Руси к нищим жалостны: издревле ведется. А у татар – захворал, занедужил, сейчас возле шатра черну тряпку на копье взденут: не ходите сюда, здесь больной! Ни больниц у них нету, ни странноприимных домов, ни богаделен!

Иное увиденное им в Орде вдруг неожиданно изумляло и умиляло дворского:

– А огольцы у них, ребятишки, в бабки тешатся, в свайку, ну точно бы наши, галицки!.. Стоял я, долго смотрел. Только понять ихню игру не мог. Девчушки – те в куклы играют, в лепки, в мяч тряпишной… Ну точно бы наши!..

И слеза навернулась на глаза воеводы.

– Не утерпел, княже, дал им леденца: своих ребятишек вспомнил…

Беседы с дворским были не только что пригодны, но подчас и утешительны князю. Иногда же – забавны:

– Хан к сударке пошел…

Поражаясь охвату его наблюдений, Даниил как-то пошутил с ним:

– Эх, Андрей Иванович, и всем бы ты золото, да вот только неграмотен ты у меня! Это не годится! Тебя же и государи западные и послы именуют: «палатинус магнус». Нет! Как только возвратимся в Галич, так сейчас же за книгу тебя посажу. К Мирославу – в науку.

Дворский не полез за словом в карман:

– То воля твоя, княже. Прикажешь – и за альфу сяду, и до омеги дойду! Но только и от книг заходятся человецы, сиречь – безумеют! Ум мой немощен, страшуся такое дело подняти!..

Помолчав, добавил:

– А вот про Батыя говорят, будто и вовсе малограмотен: только что свой подпис может поставить!..

Часть четвертая

Дня за два до выезда из Орды Андрей-дворский сказал Даниилу:

– Княже! Соногур на базаре мне повстречался: тоже всякую снедь закупает на обратный путь. Олександр Ярославич свое отбыл у Батыя: к выезду готовится.

– Когда? – как бы между прочим спросил князь.

– В среду, до паужны.

– Среда – день добрый ко всякому началу, – сказал князь. – Увидишь Поликарпа Вышатича, скажи: брату Олександру кланяюся низко.

Дворский опять заговорил о Соногуре:

– Я ведь не домолвил, княже. Соногур на рынке и говорит мне: «Прискорбно, – говорит, – для меня, если худодумием своим огневал твоего князя. Да простит! Хочу, – молвит, – повинну ему принести: прощенья попросить. Узнай: не допустит ли перед светлые свои очи?»

– Нечего ему у меня делать, – отвечал князь.

– Ино добро! – довольный тем, сказал дворский. – Соногур тот не иначе лазутчик татарский, а и пьяница, празднословец, развратник! – добавил он.

– Вот что, Андрей Иванович, перебью тебя, – сказал князь. – А у тебя все готово в дорогу?

Дворский даже обиделся:

– У меня-то, княже?

– Добре! – сказал князь. – И у меня все готово. А уж досадила мне погань сия донельзя!

– И мне они, княже, натрудили темя пронырством своим бесовским и лукавством! Надоело кумызничать да хитрить с ними: который кого!

– Прекрасно! – заключил князь. – А среда – хорош день для всякого доброго начинанья!

Дворский понял.

Потеплело. Стоял неяркий зимний денек. Шел тихий и редкий снег. В безветрии и не понять было, падают или подымаются большие снежины. Под расписными дугами княжеской тройки звенел золоченый колоколец, а на хомутах пристяжных, ярившихся на тугой вожже, сворачивавшихся в клубок, мелодично погромыхивали серебряные круглые ширкунцы.

Галицкие ехали к северу по льду Волги, держась правого, нагорного берега. Местами начал уже встречаться набережный лесок.

Ехать льдом Волги, дабы не намытариться опять в половецкой степи, посоветовал дворскому Вышатич.

– Зимою мы завсегда так ездим в Орду, – сказал он. – Уж глаже дороги не сыщешь! Суметов гораздо меньше. Только правого берега держитесь. А по стрежени такие крыги в ледостав наворочало – рукой не досягнешь!.. Волгою поезжайте!..

Решено было ехать сперва на север льдом Волги, вплоть до Большой Луки, а там уже свернуть на запад, на устье Медведицы, и далее – прямо на Переславль, людными, хотя и сильно опустошенными местами.

…Князь ехал в возке, но так как было тепло, то откидной верх кибитки, на стальных сгибнях, снаружи кожаный, изнутри обитый войлоком и ковром, был откинут.

Даниил надел тулуп наопашь, сдвинул слегка соболью шапку на затылок и ехал в одном коротком гуцульском полушубке. На его ногах были сапоги из оленьего меха.

Князь дышал отрадно и глубоко.

«Боже! – так думалось Даниилу. – Да неужели же все это позади: Батый, верблюды, кудесники, ишаки и кобылы, лай овчарок, не дававший спать по ночам, и все эти батыри, даруги, нойоны, агаси, исполненные подобострастия и вероломства, их клянча, и происки, и гортанный их, чуждый русскому уху говор, и шныряющие по всем закоулкам – и души и комнаты – узкие глаза?! Эти изматывающие душу Батыевы аудиенции… Неужели все это позади, в пучине минувшего?

Неужели скоро увижу увалы Карпат, звонкий наш бор, белую кипень цветущих вишневых садов… Анку?.. Неужели вновь буду слышать утрами благовест холмских церквей?.. Дубравку мою увижу?!»

Так и порывало крикнуть на облучок, чтобы дал волю тройке лютых коней, которых, однако, сам же он приказывал сдерживать, сколь возможно.

И ехали медленно. Иногда же останавливались и поджидали.

Дворский, ехавший впереди, на розвальнях, чтобы проминать дорогу, то и дело слезал и, пробежав обратно, до конца растянувшегося по белой льдяной равнине галицкого поезда, долго с последней подводы всматривался назад.

Потом возвращался к повозке князя, присаживался на боковом облучке и говорил:

– Еще не видать, княже. Но должны догнать непременно. Поликарп Вышатич заверил в том. А его слово – то все равно что крестное целованье.

И впрямь, когда зимнее солнце, багровое, стало западать на правый берег Волги, когда рубиновой стала снежная пыль, а тени лошадей на снегу сделались неправдоподобно длинными и заостренными, будто неумелой рукой мальчугана выстриженные из синей бумаги, дворский заметил, как из-за белого, накрытого снегом утюга-утеса вымчалась первая заложенная тройкой, яркая ковровая кошевка князя Александра.

Спотыкаясь в снегу, дворский кинулся известить своего князя.

– Едут! – только и смог проговорить он, завалясь в возок Даниила. А когда отдышался, то изъяснил: – Олександр Ярославич догнали нас!..

Уже поблизости звенел новгородский звонкий колоколец, и осаженные на всем скаку, храпя и косясь налитым кровью оком, разгоряченные пристяжные жадно хапали снег.

Прочие сани и кошевы, где разместились дружина и воины Александра, вскоре примкнули в конец поезда галицких.

Даниил поспешно сронил накинутый на плечи тулуп, вышел из возка и пошел навстречу приближавшемуся Александру, высвобождая правую руку из длинной, с раструбом, шагреневой готской перчатки.

То же самое сделал и Александр.

Встреча их произошла на льду Волги, возле выдвинутого над берегом, накрытого сугробом утеса.

На мгновенье остановились. Снова шагнули. Приблизясь, одновременно сняли левой рукой шапки и, обменявшись крепким рукопожатьем, обнялись и облобызались друг с другом троекратным русским лобзаньем.

Легкий парок клубился от их дыханий в зимнем воздухе.

– Сколько лет вожделел сего часа, брат Александр! – промолвил властелин Карпат и Волыни.

– Всей душой тянулся к тебе, брат Данило, – ответствовал голосом столь же благозвучным и мощным, голосом, обладавшим силою перекрывать и само Новгородское вече, победитель Биргера и тевтонов.

Молчали.

Душа их испытывала в тот миг неизреченное наслажденье – наслажденье витязей и вождей, впервые созерцающих один другого!

«Так вот где встретились по-настоящему… Мономаховичи, одного деда внуки!..»

Порошил легкий снежок, ложась на их плечи и волосы. Тишина простерлась над белою Волгой. Лишь изредка вздрагивал под дугой колоколец. Всхрапывал конь. И опять – белая снежная тишина…

На ветвях нависшей с берега, отягощенной пышным снегом березы трескотала сорока, осыпая куржак. И снег падал с ветвей – сам точно белая ветка, разламываясь уже в воздухе. А иногда и долетал не распавшись, и тогда слышно было падение этого снега, а в пухлом сумёте под березой обозначалась продолговатая впадина, будто и от впрямь упавшей ветки.

Оба в оленьих меховых унтах, в коротких княжеских полушубках, светло-румяные, подобные корабельным кедрам, высились Мономаховичи даже и над дружинами своими из отборнейших новогорожан, псковичей и карпаторусов!

О таких вот воскликнул арабский мыслитель и путешественник: «Никогда не видал я людей с более совершенным сложеньем, чем русы! Стройностью они превосходят пальму. У них цветущие и румяные лица».

Даниил любовался Александром:

«Так вот он каков, этот старший Ярославич, вблизи – гроза тевтонов и шведов! – светло-русый, голубоглазый юноша! Да ведь ему лишь недавно двадцать и четыре исполнилось! В сыны мне! Да еще и пушком золотится светло-русая обкладная бородка. И самый голос напоен звоном юности! Но это о нем, однако, об этом юном, пытали меня и Миндовг, и Бэла венгерский, и епископы – брюннский и каменецкий – легаты Иннокентия. Это о нем говорил скупой на хвалу князьям Кирилл-митрополит: „Самсон силою, и молчалив, и премудр, но голос его в народе – аки труба!“

И со светлой, отеческой улыбкой князь Галицкий проговорил:

– Ну… прошу, князь, в шатер мой! – Даниил повел рукой на возок и слегка отступил в снег, пропуская вперед Александра.

Стремглав кинулись по коням, по кошевам и окружавшие их дружинники – новгородцы, суздальцы, волынцы и галичане – и возчики, столпившиеся вокруг.

Облучной князя Даниила разобрал голубые плоские, с золотыми бляхами, вожжи, приосанился, гикнул – и запели колокольцы! И понеслись, окутанные снежною пылью, уже ничем теперь не удерживаемые кони-звери!..

Буранная, безлунная ночь. И хотя по льду, Волгою ехали, но едва было не закружили, – да ведь и широка матерь!

Раза два заехали в невылазный сумёт.

И Андрей-дворский, приостановив ненадолго весь поезд, приказал запалить на передней подводе и на княжеской высоченные берестяные свечи, укрепленные на стальных рогалях, – нечто вроде факелов, туго свернутых из берёсты.

Даниил велел накинуть кожаный верх болховней, в которых они ехали вдвоем с Ярославичем.

Горела в ковровом возке большая восковая свеча, озаряя лица князей.

Мономаховичи, одного деда внуки, – о чем говорили они?

О многом. И о Земле и о семьях. И о Батые и о святейшем отце. О Фридрихе Гогенштауфене и об императоре монголов – Куюке.

И хотя надежнейший из надежных дружинник сидел на козлах княжеского возка, однако князья предпочитали иногда говорить по-латыни.

Ярославич рассказывал, как на сей раз погостилось ему у Батыя. Худо! Хан орал, ярился, кричал, что высадит из Новгорода, а посадит где-нибудь на Москве, чтобы и княжил под рукою, да и чтобы не заносился.

– Москва? – И владыка Карпат и Волыни, как бы припоминая, взглянул на Александра.

Тот ответил:

– Суздальский городец один. Деда, Юрья, любимое сельцо.

Говорили о том, что Миндовг литовский уже захватил и Новгородок на Русской Земле и Волковыск и, по всему видно, зарится на Смоленск.

– Да-а… – сказал Ярославич. – Черный петух литовский не уступит серому кречету Чингиза. Разве крылом послабее! Но продолжай, князь!

И Даниил раскрыл перед Александром свои подозренья. Говорил ему о том, что не случайно же Фридрих-император, только что многошумно сзывавший христианских государей в крестовый против монголов поход, вдруг как-то затих, притулился где-то в своем недосягаемом замке и даже признаков жизни не подал, пока Батыевы полчища топтали земли Германии.

И если бы не воевода чешский, Ярослав из Штаренберга, а в Сербии если бы не князь Шубич-Дринский!..

Да что говорить! Случайно разве – в одночасье с Батыем – и тевтоны и шведы ударили с двух сторон против Александра, приковав к Шелони, к Неве, к Ладоге отборнейшие его силы?!

Ярославич усмехнулся.

– Покойник Григорий-папа – тот анафемствовал даже и меня и новогорожан моих! – сказал он. – Однако прости, брат Даниил, и прошу тебя, продолжай!

И князь Галицкий развернул перед юным братом своим улики чудовищного заговора против Руси.

Германия. Тевтоны. Меченосцы. Шведы. Фридрих Гогенштауфен, фон Грюнинген, ярл Биргер фон Фольконунг – ведь это же отбор среди лучших стратегов Запада! И что же? Все это ринулось не против Батыя, нет! – а против христианской Руси: против Александра и Новгорода, против Даниила и Волыни!

В марте тридцать восьмого года татары берут Козельск. И в тот же год, в тот же месяц немцы воюют волынскую отчину Даниила. Он вынужден драться с немецким орденом за Дрогичин, откуда гигантский паук-крестовик силится раскинуть лапы свои и на всю остальную Волынь.

Разве это случайно, что знаменитый полководец Батыя Урдюй-Пэта, тот самый, что вторгся в Чехию и взят был чехами в плен, оказался англичанином-тамплиером, родом из Лондона? Сэр Джон Урдюй-Пэта! И ведь, возвращенный из плена, этот христианнейший полководец Батыя не был удавлен тетивою лука, нет, а только отстранен от вождения войска и поставлен в советники к хану!..

А Бэла? Миндовг? Едва прослышал сей последний, что венгры вторглись в Галичину, как тотчас кунигасы его устремились к востоку, и многое – и Торопец и Торжок заяты были мечом. Спасибо, брат Александр вовремя шатанул их у озерца Жизца – так, что не оставил и на семена!

А ведь тот же Миндовг ему, князю Даниилу, обещал помощь. Приволоклись помогать, когда уже и побоище остыло!

Думалось ли брату Александру о том, почему спокоен оставался святейший отец Иннокентий – человек не из храбрых, – когда Батый стоял уже в предместьях Венеции?

Случайно ли Субут-багадур поворотил свои загоны на далматинцев, на хорватов и сербов, когда уже кардинал Иннокентия в страхе готовился покинуть Венецию?

Случайно ли советником у Батыя по делам Европы – немец, рыцарь-тевтон Альфред фон Штумпенхаузен?!

И князь Даниил рассказал Александру происшествие с шапкой и кошельком.

Попутно он предостерег брата Александра о Сонгуре.

Ярославич нахмурился.

– Сомнителен и мне этот Сонгур, – проговорил он. – А ничего не поделаешь: отца ближний боярин!

В свою очередь, Александр рассказал Даниилу, что когда они с братом Андреем были в Каракоруме, у великого хана Угедея, то и у этого консулом по европейским делам тоже был рыцарь-тамплиер, только англичанин из Оксфорда.

Говорили о единенье друг с другом, о согласованье усилий, о том, как бы обойти неусыпную бдительность баскаков, говорили о неуёмных распрях князей. Александр сетовал на дядю своего Святослава – подыскивается в Орде!

Вспомнилось братьям, что и отец Даниила изведал новгородского княженья.

Нахмурясь, Невский сказал:

– Горланы. Вечники. Сколь раз покидал их!

Даниил рассмеялся.

– О! Брат Александр! – сказал он. – Эти горланы пошумят, погалдят, а чуть что – головы за тебя сложат! А бояре у тебя на строгих удилах ходят. Но посидел бы ты в Галиче моем – изведал бы Мирославов, Судиславов моих!

– То верно, – согласился Александр. – Дед мой, отец княгини твоей, и не рад стал, что добыл Галич!..

Вспомнили братья и пращура своего, Мономаха, и Долобский его и Любечский съезды. Скорбели, что сейчас уже и помыслить нельзя о том, да и поздно – отошло время княжеских съездов! – над каждым князем сидит баскак, в семье и то уж Батыевы наушники!

И признали – одного деда внуки, – что если окинуть оком, не обольщая себя, обозреть все и всех, и на Западе и на Востоке, то и не на кого им уповать, как только один на другого.

Наступило молчание.

Откинувшись в свой угол возка, сдвинув совсем на затылок соболью шапку, открыв большой лоб, властелин Карпатской Руси долго в раздумье любовался Ярославичем.

И наконец, от всей-то души, попросту и как бы с великою болью душевной тихо проговорил:

– Эх, Саша… Сына бы мне теперь такого!.. – Ты – у моря своего, я – на Карпатах!..

Ярославич зарделся…

И опять к языку Цицерона прибегли они, когда заговорили о семейном. И странно и чудно прозвучало бы какому-либо Муцию, Сципиону или Агриппе в безукоризненной римской речи по-русски произносимое: «Княжна Дубравка, князь Андрей Ярославич, Кирилл-владыко, Батый!»

И не один испылал снаружи берестяной багрово дымящий факел, и не одна догорела ярого воску свеча внутри ковровой кибитки, мчавшейся в буранную волжскую ночь.

Надлежало расстаться. Суздальским – дальше к северу, Волгою, галицким – налево, в Переславль.

Время от времени делали краткие остановки – дать выкачаться лошадям. И тогда и Александр, и Даниил, и дружина выходили поразмять ноги.

Кичливые силачи-новгородцы и ухватистые, проворные суздальцы сами напросились было на одной из стоянок бороться – в обхват и на опоясках, только без хитростей, без крюка, без подножки, а на честность, с подъемом на стегно.

А и зря напросились – клали их галицкие! – только крякнет иной бедняга новогорожанин, ударенный об лед!

– А не надо было нам соглашаться без подножки! – огорчались володимирцы, суздальцы и новгородцы.

Александр же Ярославич, неодобрительно усмехнувшись, сказал, с досадою на своих, слегка пощипывая пушок светлой небольшой бороды:

– Что же вы, робята мои?! Срамите князя. Данило Романович скажет: плохо он, видно, кормит своих!..

Новгородцы и суздальцы стояли понуро.

– Да то от валенков! – попробовал было оправдаться один.

– Разулся бы!

И тогда, осмелев, один из парией, во всю щеку румяный, громко и задорно сказал:

– Круг на круг не приходится! Сборемся еще!..

– Ну смотрите!.. – отвечал Александр.

Как-то одной из темных ночей Андрей-дворский, взявший за правило совершать еженощный обход не только своих, галицких поезжан, но и новгородских, прибежал к повозке князя таков, что и лица на нем не было.

– Княже! – вымолвил он, всхлипнув. – Подлец-от Вышатича-то ведь убил!

Одним прыжком Даниил очутился на снегу. Оба кинулись к новгородским. А там уже, у последнего возка, пылали во множестве берестяные факелы в руках рослых дружинников, багровым светом своим озаряя сугробы и угрюмые лица воинов.

В середине круга стоял сам Александр. Перед ним за локти держали Сонгура.

– Отпустите его, – приказал Невский, – не уползет!.. Ты? – угрюмо спросил он Сонгура и указал рукою на труп Вышатича, лежавший тут же, на снегу, прикрытый по грудь плащом.

Пробит был левый висок чем-то тяжелым и острым, и крупные брызги загустелой крови, точно рассыпавшаяся по снегу застывшая брусника, видны были на заиндевевшей щеке и на бороде.

Сонгур молчал.

– Ты?! – возвыся голос, произнес Александр опять одно это слово, но произнес так, что иней посыпался с береговых деревьев и шарахнулись кони.

Сонгур рухнул в снег на колени.

– Прости! – прохрипел он, воздев свои руки. – Враг попутал… Поспорили… Слово за слово: он меня, я его!..

– Полно лгать! – проговорил Ярославич, ибо уже дознали другое.

Не доверяя Сонгуру, Вышатич со встречи Александра и Даниила ехал все время на самой задней подводе.

В ту самую ночь в кошевку задремавшего Вышатича подсел Сонгур. Слова два перемолвив с полусонным, он ударил его свинчаткой в голову и проломил кость. Затем кинулся на оглянувшегося было облучного и оглушил. Затем выбросил обоих в сугроб и заворотил лошадь.

Однако и оглушенный, поднялся новгородец из снега и кинулся вслед, крича. Через задок вметнулся он в кошеву, и повалил, и притиснул Сонгура коленом, а там уже прибежали остальные.

Сонгур намеревался вернуться в Орду и немедля донести Батыю, что Александр и Даниил встретились и что встреча их была преднамеренной.

Сонгур Аепович обнимал ноги князя. Просил хоть немножечко повременить – не судить его, обождать, пока вернется из Большой Орды Ярослав Всеволодич:

– Я ведь – его человек!

Супились воины:

– До чего ехиден!

– Княже, – спрашивали угрюмо, – в железа его?

– Пошто! – негодуя, возражали другие. – Чего там еще с ним меледу меледить! Кончить его на месте – и конец!

Прядали ушами и косились на мертвое тело кони. Пылали, дымя и треща, факелы. Падал снежок.

Выл у ног Александра Сонгур.

– А хоть бы и весь снег исполозил! – медленно проговорил Невский.

И, как будто боясь даже и ногой опачкаться о Сонгура, на целый шаг отступил.

– Встать! – вдруг закричал он.

Боярин, пошатываясь, поднялся.

– Да-а… – все еще не веря тому, что произошло, проговорил Александр. – Знал, что сомнителен, а не думал, что до такой степени гад!

– Княже!.. – начал было Сонгур, заглядывая князю в лицо, но тотчас и осекся.

Из голубых страшных глаз Александра глядела ему в лицо неподкупная смерть.

Из-под сугроба торчали две оглобли. На одной из них – красная шляпа.

Дворский, ехавший на передних санях, остановился и остановил весь поезд.

Вышел князь Даниил.

– Княже! – сказал дворский. – Прикажи откапывать – замело-занесло православных…

Даниил взглянул на верхушку оглобли с красной шляпой и ничего не сказал, только усмехнулся.

В две деревянные лопаты – без лопат как же в такой путь! – принялись откапывать.

Лопаты стукнули в передок саней.

– Бережненько, робята! – приказал дворский. – Гляди-ко – шубное одеяло! – добавил он, когда возчики раскидали снег с погребенных под сугробом людей. – Богаты люди!

В больших розвальнях, под общей меховой полстью и каждый в тулупе, лежали трое скрючившихся мужчин, подобно ядрам в китайском орехе.

Подымался легкий парок.

– Живы! – обрадованно вскричал дворский.

Один из лежавших под снегом простонал и начал приподыматься, цепляясь закоченевшими руками за отводину саней. Шапки на нем не было. Седая голова была повязана заиндевевшим шарфом. Ветер шевелил короткие седые волосы.

Короткая и тоже седая и, как видно, по нужде запущенная борода и усы щетинились на тощих, сизых от холода щеках.

– Ну-ну, отец!.. Подымайся, подымайся, батюшко!.. – соболезнующе проговорил дворский, подпирая старика под спину.

Тот, мутно поводя очами, что-то проговорил.

– Ась? – переспросил дворский, приклоняя ухо. – Нет, не по-русски глаголет! – сказал он обступившим сани дружинникам и воинам.

Даниил, успевший уловить несколько бессвязных латинских слов, произнесенных залубеневшими устами незнакомца, спросил по-латыни:

– Как ваше имя, преподобный отец? – ибо князь теперь уже не сомневался, что перед ним католический священник.

– Иоаннэс… – начал было старец, глядя в наклонившееся к нему лицо Даниила, однако далее этого не пошло и с посиневших губ долго срывалось лишь многократно повторяемое какое-то «плы» и «пры».

– Иоаннэс де Плано-Карпини?! Легат апостолического престола! – вырвался у князя Даниила возглас невольного изумленья. – Боже мой! Епископ! Но… как вы здесь? И что произошло с вами?

Ответ на это князь вскоре и получил – ответ искренний и подробный, – когда, отпоив и оттерев папского легата и двоих его спутников – киевлянина Матвея и второго, монаха-францисканца, Бенедикта-переводчика, князь взял Иоанна Карпини в свою повозку.

– Латынский бискуп! – успел сообщить дружинникам и возчикам, обступившим его, Андрей-дворский. А князю своему успел шепнуть на ухо: – Ох, Данило Романович! Не вверяйся сему старику: нос клином и губы тонки, щаповаты, – хитер!

Посоветовавшись с дворским, князь решил, что легата и Бенедикта они довезут до ближайшего стойбища, подвластного Батыеву зятю, и здесь он, Даниил, как обладающий теперь пайцзою царевича Батыева дома, окажет Карпини содействие в продолжении его пути.

Вот что поведал, без утайки, князю Галицкому брат Иоанн де Плано-Карпини, из ордена миноритов, и в то же время странствующий легат Святейшего престола, прославленный виноградарь католической церкви среди славян Пруссии, а также в Польше, в Чехии, Венгрии и в Литве, златоуст католицизма.

На прошлогоднем соборе в Лионе верховный Понтифекс огласил следующее: святейшего отца волею и советом кардиналов, излюбленнейший из братьев Иоаннэс де Плано-Карпини, ордена миноритов, сразу после сего собора будет послан с другим францисканцем, Бенедиктом, сперва к Батыю, а там если представится возможным, то и далее – на Орхон, к самому императору монголов, Куинэ-хану.

Легат получил указание все узнавать и рассматривать у татар внимательно и усердно.

«У татар ли только?» – подумалось Даниилу.

Плано и Бенедикт ехали сперва через Германию. Один из вассалов императора Фридриха – король Богемии Оттокар оказал легатам достодолжную встречу и препроводил со своим письмом к племяннику своему, герцогу Силезии Болеславу. Оный же, в свою очередь, – к герцогу Лаутиции Конраду Мазовецкому. Но в Кракове был в это время князь Василько. И по горячей просьбе герцога Болеслава Василько Романович взял Карпини с собою, дабы тому было безопаснее ехать, и привез его в Холм.

Даниил с все большим вниманием слушал повествование брата Иоанна.

– Ходатайство Болеслава и Конрада за нас, светлейший герцог Даниэль, было принято братом твоим, герцогом Василиком, с великой благосклонностью и вниманием. Герцог Василик уговаривал нас погостить, но мы неуклонно стремились выполнить повеленное нам папою… Однако, видя благосклонность брата твоего, мы, имея на то повеление папы и кардиналов, просили герцога Василика, чтобы он созвал епископов русских, так как имеем сделать чрезвычайной важности сообщение, что он и выполнил.

Даниил слегка нахмурился, Карпини продолжал:

– Тогда мы прочли герцогу Василику, а также всем его епископам грамоту святейшего отца, в которой папа увещевает Руссию возвратиться к единенью со святой матерью церковью. Они, то есть Василик, и епископы, и бояре, благожелательно преклонили слух свой к нашему заявлению. Однако герцог Василик сказал, что впредь до возвращения твоего от Бату, пресветлый герцог, они ответа никакого дать не в состоянии.

«Узнаю моего „герцога Василика“», – подумал Даниил.

Иоанн де Плано-Карпини повествовал далее. Обласканные Васильком, они вдобавок получили от него несколько весьма ценных мехов на неизбежные подарки татарам.

– И это явилось, – ответил папский легат, – большим дополнением к тем драгоценным мехам, которые преподнесли нам польские верующие дамы, с тою же целью – одаривать этих гнусных язычников. Мы ведь, отправляясь к татарам, не знали, что это народ, столь приверженный к мздоимству!.. Увы мне!..

И Карпини заплакал.

– Полноте! Что с вами? – спросил сочувственно князь.

– Ничего, ничего, герцог… благодарю вас… – пытаясь удержать рыдания, отвечал Карпини. – Это плачет моя ветхая, изнуренная плоть, а с нею скорбит и онемощневший дух мой…

И легат перекрестился по-латынски – с левого на правое плечо и всеми пальцами.

– Я плачу оттого, – продолжал он, – что оказался недостоин своего преблаженного и великого учителя, Франциска из Ассизи, который не только телесные мученья свои и добровольно принятую нищету любил и радостно благословлял, но и самую смерть именовал не иначе как «сестра наша Смерть!».

Я же, маловерный и малодушный, который давно ли еще просил Господа в молитвах своих даровать мне мученический венец среди язычников, – я, стоило мне испытать надругательства и глумленья язычника Коррензы – правда, они были ужасны! – тотчас и не вытерпел и вознегодовал! А стоило мне побыть несколько часов среди снежной бури, под страхом смерти, – как начал взывать и молиться, дабы отсрочен был конец мой, все равно уже столь близкий!..

– Скажите, дорогой легат, – спросил Даниил по-латыни, ибо и вся их беседа происходила на латинском языке, – разве герцог Василько, разве палатин и комендант Киева Дмитр Ейкович не предупредили вас о том, что́ вам предстоит испытать в Татарах?

– О! – воскликнул, складывая ладони, брат Иоанн. – Молитвы мои всегда будут сопутствовать высокочтимому брату вашему, герцог! Я никогда не забуду также и услуг и советов наместника, поставленного в Киеве от герцога де Создаль, Ярослава. Наместник и комендант Киева дал мне, помимо продовольствия и повозки, целый ряд незаменимых советов. Так, например, сказал, чтобы я любою ценою выхлопотал и купил у Коррензы татарских лошадей, которые умеют отыскивать корм под снегом, ибо у татар нет ни соломы, ни сена, ни пастбища. Однако хан Корренза бессовестно выманил у меня, помимо денег, также и повозку мою, заменив ее тем простым, скользящим по снегу экипажем, без верха, в котором вы и нашли меня под снегом, – выманил за одну только лошадь и за проводника… А затем, не давая покоя, непрестанно спрашивал через своих дворецких: чем хотят папские послы поклониться ему? Когда же я ответил, что у меня уже все выпросили и отняли татары на предшествующих ямских станах, то Корренза распалился гневом и закричал: «Зачем же вы лжете, что пришли от великого государя папы, если вы столь нищие?»

На это я смиренно отвечал, что хан Корренза прав: мы и впрямь нищенствующие, ибо живем по заповеди апостола: «Не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в поясы свои»; что, в знак добровольно принятой нищеты, мы с братом Бенедиктом препоясали чресла свои не поясом, но простою веревкою, которую хан видит на нас.

Тогда сей нечестивец Корренза засмеялся ужасным и страшным образом – как бы в горло свое – и сказал мне: «Когда мы захватили страну Ургенч, мы встретили таких же точно нищенствующих монахов – дервишей, как вы. Они тоже были подпоясаны веревкой, как ты и твой товарищ. И они кружились и прыгали. Будешь ли ты кружиться и прыгать?»

Далее посол папы Иннокентия рассказал Даниилу, как татары Куремсы обобрали их до нитки, как, выехав за пределы стойбища, проводник-татарин вероломно оставил их во время бурана в степи, ускакав на выпряженной лошади; рассказал, как, блуждая вкруг саней в поисках обратной дороги, он, Иоанн де Плано-Карпини, потерял шапку, и о том, как сопровождавший их до приказанного места киевлянин подал спасительный совет: поднять оглобли саней, укрепив на оглобле что-либо яркое, а самим залечь и укрыться и предать себя на волю Всевышнего.

Тогда легат вспомнил, что в его кожаном бауле есть красная кардинальская шляпа, не столь давно пожалованная ему папой Иннокентием, – шляпа, в которой Карпини собирался предстать перед Батыем и перед императором Куинэ.

Ее-то и укрепили на конце оглобли…

Вспомнив муки голода и о том, как замерзали, вспомнив отчаянье свое перед тем, как на него нашло забытье, старик опять заплакал.

Тогда князь Даниил приказал остановить свою тройку – здесь ехали уже гусевой запряжкой, по причине глубокого снега по сторонам, – и велел дворскому накормить легата и Бенедикта.

Руки старика задрожали, когда он принялся есть, вознесши краткую молитву.

Дабы не смущать изголодавшегося человека, князь вышел из возка – поразмяться.

Дворский, подойдя к нему, тихонько спросил:

– А как же, Данило Романович, с посудою быть после него? Истребить – жалко? Путь еще дальний!

– Ты что – рехнулся? – рассмеявшись, ответил ему князь.

Дворский отрицательно покачал головой:

– Чему – рехнулся? Нет! Но ведь латынин! А о таковых поп в проповеди предостерегал: ни с ними в одном сосуде ясти, ни пити, ибо неправо веруют, и едят со псами и кошками… и желвы[24] в пищу приемлют, и хвост бобровый!..

Князь перебил его:

– Стыдно мне от тебя такое слушать, Андрей Иванович! – сказал он.

– …Одни чистые доводы никогда не бывают достаточны, дорогой легат! Непременное пособие для ума – это опыт! – так, возражая на сказанное Иоанном Карпини, отвечал князь Даниил.

– Но я спрошу вас, дорогой герцог: понятия – это реальности или нет? – возразил Карпини. – Или же вы считаете, что общие понятия – это лишь пустые мысленные образы? Что они такое, по-вашему, – «вещи» или только «слова»?

– Ни то ни другое, господин легат! Я присоединяюсь к тем, кто утверждает, что универсалии[25] – это и не вещи, но и не пустые слова. Понятия – это просто приемы нашего мышления. Однако не отымешь, не вылущишь из них и реального содержания!

И, поясняя, Даниил воспользовался тем, что было наиболее близко.

– Вот лошадь – «эквус», – как же я могу утверждать, что это лишь пустой мысленный образ, звук, пустое «слово», когда именно эта самая «эквус» и мчит меня и вас всеми своими четырьмя копытами! И это есть самое существенное, неотъемлемое содержание слова «эквус».

Сверкая запавшими под седыми бровями глазами, легат перебил князя:

– Я вас понял, герцог Даниэль! Однако позвольте спросить вас: чистая математика – она априорна? Она предшествует опыту или нет? Как вы мыслите об этом?

Даниил, слегка потрогав бороду, задумался.

Стал слышен сквозь стены возка звон колокольчика, стук снега из-под копыт в передок саней. Изредка ветер отпахивал боковой запон и кидал горсть снега в повозку. Обоих спорящих – и легата и князя – время от времени, на ухабах, на раскатах, толкало плечами друг на друга, однако они и не замечали этого.

Наконец-то Даниил отводил душу!

Как вырвавшегося из безводной, песчаной пустыни человека, у которого от жажды уже ссохся язык, нельзя оторвать от сосуда с прохладной водой, так сейчас и его невозможно было бы оторвать, после всех этих турсуков, багадуров и кобылятины, от этого спора с человеком, стоявшим на вершине философского и богословского мышления!

– Чистая математика? – переспросил князь, обдумывая ответ. – Нет, дорогой мой легат, и эта царица наук не априорна. И ей предшествует опыт. Да и самое математику создал… глаз человека. И еще такое приходило мне, когда я размышлял об этом: математика создана чувством одиночества: «Я – один. Но мне страшно одному!» Впервые чувство одиночества испытал Адам, хотя и обитал в раю. И видимо, он очень тяготился одиночеством. «И сказал Господь Бог: нехорошо быть человеку одному; сотворим ему помощника, соответственного ему…» И создал жену. «Я и ты. Я и другой!» Но ведь это уже и есть зарождение математики!.. Я, быть может, смутно выражаю свою мысль, дорогой легат, ибо я воин и непривычен к диалектике!

– Нет, герцог, – ответил Плано. – В сказанном вами я улавливаю зерно великой идеи… Но это несколько необычно и требует от меня сосредоточенного размышления. Я верю, что в следующую встречу мы еще вернемся к нашей теме… А пока в куманских степях, если только я не приму смерть от стрелы какого-нибудь кочевника, мне будет большой досуг размышлять о том, что мы с вами затронули сегодня.

– Я рад буду, господин легат, видеть вас на обратном пути своим высокочтимым гостем!

Легат поблагодарил. Помолчав, добавил со вздохом:

– Но ведь сколько еще мне предстоит встретить подобных этому Коррензе!

Даниил утешил его:

– Как только прибудем к хану Картану, – а это зять Батыя, – я устрою так, что ваш дальнейший путь будет гладок и беспрепятствен!

– Господь вознаградит вас!.. Итак, стало быть, даже чистая математика не априорна?

– Нет.

– Аристотель признал бы вас за своего!

– Так же, как вас – Платон!

Кардинал улыбнулся. С лукавым восхищеньем глянул на Даниила.

– Итак, – полуспросил он, – стало быть, опытом познает мудрец настоящее, прошедшее и будущее?

– Да! – отвечал Даниил. – Пифагор свидетельствует, что еще египетские жрецы умели предсказывать солнечные затмения.

Так невозбранно, в теплых болховнях, нырявших в необозримых снегах донецкой степи, упивались они этой своей беседой – великий князь Галицкий и легат папы Иннокентия.

Заговорили о новых открытиях Бэкона – о стеклах, которыми будто бы можно читать мельчайшие буквы с больших расстояний и которые якобы могут исправить несовершенства глаза. Вспомнили и о трубе, в которую, как повсюду разгласили ученики философа, можно будто бы созерцать устройство Луны. Коснулись магической и зашифрованной Бэконом формулы, с помощью которой – так похвалился необдуманно сам оксфордский мыслитель – якобы можно завалить все подвалы земных владык тем самым порошком, посредством которого татары взрывают стены.

Беседовали и о мыслителях Эллады, и об отцах церкви. О веществе и силах. О последних университетских новинках Парижа и Оксфорда, Болоньи и Салерно. О восстании парижских студентов. О побоище их с горожанами. Говорили о знании и авторитете, о том, является ли авторитет необходимою предпосылкою знания или же, напротив, великим препятствием на его пути, как считает Бэкон.

Спор об авторитете и знанье неминуемо повлек за собой суждения о догмате папской непогрешимости, который пытался было утвердить и обнародовать еще Иннокентий III и о котором все еще шумели Оксфорд и Сорбонна.

– Не понимаю! – с гневным недоумением сведя седые взъерошенные брови, проговорил Иоанн Карпини. – Как могут злонамеренные находить в этом догмате о непогрешимости папы, вернее, Святейшего престола, в делах веры что-либо противное человеческому смыслу?! И возмущаются этим утверждением те самые люди, которые спокойно допускают, что древние философы, даже и не имея Святого Писанья, были поучаемы свыше!

Турнир переходил в битву!

– Такова догма римского престола – догма, провозглашенью которой воспрепятствовал, однако, целый ряд иерархов самой католической церкви, – все еще стараясь избежать столкновенья, сказал князь. – Наше воззрение другое.

– Простите, герцог, – возразил Карпини, – но разве восточная церковь не утверждает богодухновенность своих путеводителей?

– Собора их! – поправил князь. – Но и то для утверждения какого-либо нового догмата веры необходим вселенский собор, а правом на таковой одна православная, греко-русская, церковь не обладает по причине прискорбного разделенья церквей. А здесь, простите, легат, выдвигается притязанье на непогрешимость одного лишь римского епископа!

– Я убежден, что светлейший герцог понимает непогрешимость папы в делах веры не столь узко, как другие?

– Вы правы, дорогой легат, – отвечал Даниил. – Я понимаю это, как понимаете вы: святейший отец лично – и как человек, и как верующий – может согрешать и заблуждаться, но…

Карпини воспользовался паузой Даниила и договорил за него:

– И даже более! Наместник Христа может быть даже и неверующим… да, да! В глубинах своего сердца папа может даже исповедовать атеизм, но, когда он выступает с высоты апостолического престола, он богодухновенен и, невзирая ни на какие свои грехи и пороки, непогрешим. Господь не допустил бы повреждения церкви своей. Вздумай папа провозгласить что-либо неподобающее – он упал бы бездыханен!.. Скажите, герцог, – внезапно для Даниила спросил его Карпини, – если бы завтра собор всех православных церквей, даже греческой, признал бы за благо воссоединение с нашей Римско-католической церковью – полное или в форме унии, – что сказали бы вы?

– Скорбел бы… как русский государь.

– Почему?

– Потому, дорогой легат, что, будучи соседом Венгрии, Польши, Чехии – стран католических, – я убедился, что господин папа утверждает непогрешимость свою и в политике. Как христианин, я чту крест Петра, однако против меча в его руках.

– А разве не помните вы, герцог, – сурово воскликнул легат, – какая судьба постигла всех европейских государей, отвергших верховенство святейшего отца?

Голос прославленного проповедника наполнил собою глухой возок, перст его руки как бы указал поочередно на упоминаемых государей.

– Смотрите: все они гибнут! Все их начинанья бесплодны!.. Генрих… Фридрих Барбаросса!.. Кто был равен ему? И вот прославленный полководец тонет на глазах всей армии в жалкой речушке в самом разгаре не благословенного папою похода… Иоанн английский… Стоило папе отлучить его от церкви – и смотрите, герцог, как будто Пандора опрокинула свой ящик бедствий над головою несчастного монарха – восстание баронов! Под угрозой меча своих подданных подписанная хартия!.. Возьмем ныне царствующего императора Фридриха… Что сказать о нем?.. Если бы сей Гогенштауфен возлюбил Бога и церковь его, если бы он был добрым католиком, немногие сравнялись бы тогда с ним! Но император восстает против того, кто именуется ключарь Царствия Небесного, – и смотрите, как рушатся все его предприятия, точно он зиждет их на песке!.. Нет, государь, под ногами тех, кого проклял наместник Христа, под ногами тех разверзается бездна в тот самый миг, когда они уже досягают рукою вожделенной цели, – и все они стремительно гибнут!

Даниил угрюмо посапывал.

– Тогда, – медленно проговорил он, – по-видимому, викарий Христа благословил Батыя… и, – добавил он, – Коррензу.

Уклоняясь от возражений, легат апостолического престола сказал:

– Меня чрезвычайно радует, герцог, что вы изволили высказать открыто все, что́ препятствует воссоединению церквей. Я верю, что, когда пробьет час, вы, чей голос властно звучит и в Константинополе и в Никее, не откажетесь отдать свою добрую волю и свое могущество на службу святому делу воссоединения церквей… А тогда – смею заверить вас отнюдь не от своего лица, – тогда пробьет час вашего всемирного величия, герцог, и заветная цель вашей жизни будет достигнута.

Замыкаясь и настораживаясь, Даниил сказал:

– Что́ вы разумеете, святой отец, под этим «всемирным величием»? А также в чем полагаете заветную цель моей жизни?

– Корона первого императора Руссии! Крестовый поход против татар, предводимый императором Даниилом! – громозвучно и вдохновенно провозгласил Карпини.

Лицо Даниила оставалось невозмутимым.

– Видите ли, господин легат, – отвечал он, – разрешите попросту миновать первое и ответить лишь на существенное. Я всегда был врагом вероломства, даже в политике. По договору, который мы только что подписали с ханом, Батый обязуется по первому моему требованию предоставить свою армию в мое распоряжение…

Карпини оцепенел.

– И, я повторяю снова, – продолжал Даниил, – мы чтим крест апостола Петра, но мы скорбим, что в руках его наместников меч Петра упорно подымается против христиан же…

– Вы подразумеваете, герцог, быть может, искоренение альбигойского нечестия? – хрипло спросил Карпини. – Но где же еще примеры?

– Их слишком много! – отвечал князь. – Я коснусь лишь некоторых. Объясните, господин легат, почему и в двадцать девятом, и в тридцатом, и в тридцать втором году особыми буллами святейшего отца потребовалось воспретить всем католическим купцам и государям доставлять Руссии лошадей, корабельные снасти, деревянные изделия? Почему в год и в час Батыева вторжения в нашу Русскую Землю папа Григорий призвал к крестовому походу против Новгородской земли и предал проклятию новгородцев?

Легат безмолвствовал.

– Крестовые походы! – продолжал князь. – Да, крестовый поход – это еще страшной силы катапульта! Вергнутый ею камень мог бы в свое время поразить из Рима не только того, кто угнездился на Волге, но и того, кто в Каракоруме. Однако Крестовые походы гораздо лучше запомнил христианский Царьград, чем язычники. Освобождение Гроба Господня – великое, светлое предприятие!.. Однако зачем же было истреблять третью часть христианской столицы? Кто повелевал вождям крестоносного похода так злочинствовать, и грабить, и разрушать в Константинополе? Папский верховный легат стоял ведь во главе крестоносцев! Он одним словом мог пресечь все это. Ведь вам известно, господин легат, что «освободители» Гроба Господня – они и Праксителя и Лисиппа перечеканили в грубую бронзовую монету. А из храма Святой Софии вывезли двенадцать серебряных столпов и четыре иконостаса!.. Ободрали драгоценные оклады чтимых икон… В храме же Святой Софии, и в храме Богородицы Влахернской, и в прочих церквах кощунствовали непередаваемо!.. Страшусь оскорбить слух ваш, господин легат!.. Но ведь это же варвары!..

Часть пятая

Снега – будто море – укачивают.

Дрема, раздумье ли заставили князя притенить ресницами очи – о том не знал дворский. А молчит Данило Романович – молчать и ему.

Верх ковровой повозки – на стальных сгибнях – теперь уже целыми днями откинут: потеплело!

Под крутою, под тонкою дугою буланой княжеской тройки поют и поют золоченые! А уж будто и заплетаться временами начинает золотой язычок – нет-нет да и смолкнет, словно прильнет вдруг к золоченой гортани.

Да и как не устать, ведь уж более тысячи верст простерлось от Батыева логова, что за Волгой, до синих просторов переславльских!

Лютый – февраль, – а ведь выехали в первых числах его! – раздирал стужею древесину, затворял дыханье всему живущему, когда покидали галицкие Золотую Орду. А сейчас, словно бы покачиваясь в парах, масленеет большое солнце – Хорс-батюшко, милостивец, – и тепел и светел, жизнедавче!

Скинул, отшвырнул от лица своего свинцовую полуду морозную, свалил с плеч необъятную шубу облачную и всем-то своим светлоярым, животворящим ликом оборотился к земле.

От хохота Хорсова горят снега!

А еще и не то будет – ведь Масленая только неделя – широкий четверг, – а уж и впрямь, до чего ж замасленела дорога. Три дня назад был еще крепок зернистый, залубенелый снег, крепок и хваток к железу: на миг остановился возок – и уж полоз хоть отдирай!

Рвался под полозьями, взвизгивал под копытами крепкий снег. За версты было слыхать, как дерет полоз многоконного галицкого поезда матерые переславльские снега!

А сейчас – плавно идут подрезы! И когда промчат вслед за княжою тройкой полсотни саней с дружиною и кладью, то в полозницу хоть глядись!

Степенною широкою ходою идет коренник – высоких, древних кровей. Шибко, а в то же время и мерно выбрасывает он охватистою дугою передние, тонкие в бабках ноги, бережно ставит на снега глухого проселка трепетно-кровный конь стаканчатое свое копыто, кичась серебряною подковою. Закинул к самым колокольцам сухоносую благородную голову и прядает строгими ушами на их назойливый звон. И строго ведет пристяжных.

А они – в масть кореннику – рудо-желтые, с черной гривою и хвостом и с черным ремнем вдоль хребта – свились огнепышущим клубом и пластают снега косматой гривою до сугробов. И только едва-едва поспевают за ним.

И, словно задыхаясь вместе с ними от жаркого скока, прерывчато позванивает унизывающий их легкие хомуты серебряный круглый, с серебряною горошиною внутри, галицкий бубенец-гормотун.

Когда же обрушится от дружного удара копыт обочина узкого зимника и которая либо оступится пристяжная, то тотчас же и выпрянет из сугроба, словно тяжко провинившаяся, жмясь к оглобле. А коренной только покосится на нее за сбитую ходу.

Пламень-тройка!..

От хохота Хорсова горят снега…

Синей пилой великана, опрокинутой кверху зубцами, дымчато отсвечивая и лоснясь на солнце, стоят по всему снежному окоему дремучие боры Киевщины.

Уж «Марьи – зажги снега, заиграй овражки», а галицкие все едут да едут!

Только теперь понял князь Даниил, всем существом своим постигнул, какая же это умонепостижимая сила, какой же это океанище злых коней, злых людей ввергся в Русскую Землю, если сразу смог затопить ее всю – от края и до края, от Урала и до Карпат, да и самые Карпаты перехлестнул, словно грядку земли!

«То было стихийное бедствие!» – вспомнилось вдруг Даниилу угрюмое слово Невского, произнесенное Александром о татарах – там, на льду Волги, в свечами озаренном возке, мчавшемся к северу в ту страшную буранную ночь.

Даниил стал думать об этих словах Александра. Ему, от младых ногтей искушенному в политике, заведомо было, что государи не вверяются друг другу.

Теперь, когда уже не слышался вот тут, рядом, справа, в самое ухо, западающий в душу юношеский басок Александра, слегка приглушенный, – теперь снова Даниилу Романовичу стало возможно и о нем, об этом очаровавшем его юном витязе, начать думать как только о государе.

До конца ли откровенен был перед ним Ярославич? Ведь и он сам, князь Галицкий, разве не боится некоторые мысли свои даже и домысливать до конца, до их словесной оболочки, словно бы и мысли, слишком ясно прозвучавшие в душе, кто-либо подслушать сможет?

Да разве вот он, Даниил, решится признаться кому угодно из близких, что если понадобится, то вступит он в союз даже и с папою против черной державы Чингиз-хана! Пускай совещаются епископы о воссоединении церквей, – беды в том он, Даниил, не видит. Лишь бы только папа римский отказался от вожделений миродержавия. Лишь бы согласился быть, как древле, только первочтимым епископом кафедры римской!.. Но признайся-ка он в тайных этих помыслах своих – да, пожалуй, и брат Василько отступится, отшатнется, как от зачумленного!

Однако едва только представилось ему явственно синеглазое, золотистобородое лицо брата Василька, как невольно он улыбнулся с закрытыми глазами, и к сердцу подступило тепло.

А солнышко между тем уже чувствительно пригревало опущенные веки, просвечивая их розовым. Светлые, полупрозрачные мушки и сеточки плыли перед закрытыми глазами Даниила.

Эти светлые искорки и мушки плыли, то останавливаясь, словно бы давая себя рассмотреть, а то вдруг убыстряя ход, так что рассмотреть их всякий раз он не успевал, – и уплывали куда-то вверх и в сторону, за висок, в недосягаемое.

Сильно и забвенно дышалось талыми снегами…

«Филиокве, филиокве!..»[26] – мыслилось и мыслилось Даниилу под звон и пенье колокольцев.

Да что ему, простому народу русскому, до этого «филиокве», которое некогда разодрало единую церковь на две враждебных?.. Разве за это народ русский ненавидит и папе́жство, и рымлян, и католического попа?!

С давних пор обуревают его, князя Галича и Волыни, все эти размышленья, а разве отважился он признаться в них, даже и перед теми, кто стоит возле сердца?!

«Не так ли вот и Александру иное из своих помыслов скрывать приходится?!»

И снова – в который раз, как вперившееся в душу, – встало в памяти Даниила неистребимое виденье: ночь на льду Волги, падает снег, трещат и коптят поднятые над головою, в руках рослых дружинников, факелы из бересты. Ползает, воет в снегу, у самых ног Александра, грузный седовласый боярин, – волосы спутались, свисли на глаза; шелковая, с соболем, шапка втоптана в снег… Воет боярин, ловит колена Александра, а и не смеет докоснуться руками до этих колен!

В свете факелов – багровом и дымном – высится Александр… И вдруг разомкнул уста – и одно лишь:

– А хотя бы и весь снег исполозил!..

И схватывают боярина…

…Даниил Романович не почувствовал, как глубокая меж бровями морщинка прорезала лоб.

«Да-а… нелегко будет девочке моей в семье у него!..»

На последней перед Киевом остановке Даниил Романович приказал дворскому миновать разоренный город – ехать прямо к перевозу через Днепр, чуть пониже Белгорода.

– Что мы будем сердце крушить? – угрюмо сказал он дворскому. – В Киеве, куда ни глянешь, только душа стынет!

Дворский молчал и повиновался.

Последний привал – верст за сто от Киева – был в сельце Певни, всего из каких-нибудь пяти-шести дворов, среди дремучего бора, на косогоре не замерзающего и зимой ручейка. Место сперва сильно поправилось Даниилу, и сгоряча приказано было располагаться на ночлег. Но оказалось, что и этой глухомани не минули четыре года назад Батыевы полчища, что в сельце этом двоим-троим уцелевшим кормильцам пахарям волей-неволей, а приходится подымать на себе до полусотни стариков и старух, да тяжко больных неможаев, да целую кучу ребятишек. А у этих уже и брюха́ раздуло от сосновой молотой коры да от всякой прочей музги вместо хлеба, а ребрышки были словно худенький, реденький тынок. И глубоко в синеве подглазиц, завалившиеся в кость глазной орбиты, голодали глаза.

Да и взрослые, ох, и взрослые – тоже!..

Уж забыл народ здешний и времена те, когда держал кто в руке пшеничного доброго хлеба краюху!

Ребятишки – так те лишь от старших знали, что существует какой-то такой хлеб и что лучше он и слаще он всего на свете!..

Непереносимо было князю видеть из-под опущенных ресниц, как, словно бы мутно-оголтелым каким-то от голода взглядом и уж ничего не стыдясь, с припечка-голбчика старик-хозяин с женой, оба отекшие и обезножевшие, а от порога, с коника, из-под сбруи, уже никому не нужной, – лошадь-то ведь уж съели давно! – смотрели, следили за каждым его глотком, за каждым куском ребятишки.

Видать было по всему, что если заночевать, то и здесь наутро произойдет то же, что и в прочих деревнях: придут и, едва переступив порог, грохнутся в ноги – старики кряхтя, а женщины плача и подвывая, – будут стукаться лбами об пол и докучать вразноголосицу, чтобы повелел князь хоть бы сложить с них «налогу непосильную», а то хоть бы «льготу» дал на годок, на два, – не платить чтобы!..

И женщины – та из них, которая посмелее, подталкиваемая другими, не вставая с колен, взмолится: нельзя ли хоть худенькую коровешку пригнать – одноё пускай бы на все дворы, «обчую», – а то ведь и вовсе изомрут ребятишки…

Страшен показался князю этот оголодалый край.

Князь велел запрягать. А когда Андрей-дворский, хлопотавший вокруг подвод, предстал перед ним, Даниил Романович вполголоса приказал ему пораздать все, что было съестного в двух княжеских погребцах.

На мгновенье князь задумался, как бы соображая, что же еще следует и можно сделать на прощанье для этих людей, ибо от Батыя галицкие возвращались ободранные до нитки, чуть ли не порожняком. «Орда немилостивая» все повытрясла и повыклянчила, все, что было взято с собою, – и серебра, и всяческих других драгоценностей.

И Андрей-дворский, у которого у самого глаза были полны слез, уловив раздумье князя, привыкший понимать своего Данила Романовича без слов и с полслова, подступил к нему и тихонько, просительно сказал:

– А что, государь, не оставить ли сим хрестьянам конька… да и другого? Чтобы весной пахать было на ком! У нас в обозе лишние есть. Скоро до своих, галицких, подстав доедем, – тут быстрее вихря помчимся!

Опасаясь отказа, старый лукавец счел нужным добавить, что, дескать, на его глазах две лошади из числа обозных будто бы и прихрамывать стали.

Затем поспешно добавил:

– Да ведь и третий конь – Гнедко – тоже чего-то на́ ногу припадает.

Даниил рассмеялся. Притворно нахмурился и сказал:

– Вот уж не думал я, Андрей Иванович, что у тебя за конями присмотр был худой в дороге!..

Такого ответа дворский никак не ожидал! Видно было, даже и сквозь смуглоту его, как сильно он покраснел. Он часто-часто замигал и чуть не заплакал.

Даниилу стало жалко его.

– Полно, – сказал он ласково и кладя руку на худую его лопатку, слегка выступавшую под выцветшим дорожным кафтаном. – Не расстраивайся. Пошутил я. Спасибо, что надоумил.

И дворский, донельзя обрадованный, коротко поклонясь князю, кинулся было распоряжаться, но от порога вернулся.

– Княже! – вновь приступил он к Даниилу. – Тогда уж дозволь им и овсеца немного скинуть для коней: ну, хотя бы зобницы две-три на животину. А то ведь без овса не додержат коней православные до пашни: съедят… Ну и ребятишкам когда овсянку вздумают, сварят… У нас этого овса до места хватит!..

– Что ты спрашиваешься в эдаких пустяках, Андрей Иванович? – укоризненно произнес князь.

Он пристально всматривался в лицо дворского. Потом, как бы завершая раздумье, тихим голосом произнес:

– А человек ты у меня, Андрей!

…И сызнова – снег, снег, снег. Пронзающий запах необъятного таянья. Исполинская опрокинутая пила далеких лесов. Дружная побежка коней. Шум полозьев. Солнце. Блистанье снегов. Затуханье – и сызнова звон колокольчиков.

Ночами сильно прихватывало. Подымалась пурга.

Дворский приказывал на ночь надвигать верх княжеского возка. Собственноручно застегивал коврово-кожаный вылазной запон, зажигал толстые восковые свечи во внутренних фонарях, – становилось светло, уютно и замкнуто.

Сразу как бы наглухо отсекался мир бушующего снега, волчий вой отдалялся, а к дороге уже привыклось, и о том, что едешь, лишь изредка давал знать оттуда, извне, протяжно-тоскливый и непонятный возглас возницы:

– Э-эй, Варфоломе-ей!..

«Что это он кричит такое?» – сквозь дремоту думалось Даниилу. И возникло даже желанье спросить: для этого стоило лишь подернуть слегка шелковую веревочку, от натяженья которой там, снаружи, возле самого уха возницы, звякал звонок.

Но уж не протягивалась рука и не было сил закрыть и застегнуть литые застежки большой, в дощато-кожаном переплете, книги, что распахнута была перед князем на откидном, слегка наклонном стольце.

«Ну, бог с ним… пускай кричит… – сквозь тонкую дремоту подумалось князю. – Видно, боится, что задремлет и упадет с козел». Он спохватился, что и сам задремал, а впереди – долгая ночь, и страшно стало прободрствовать целую ночь одному, терзаясь думами.

Князь справился с дремотой и вновь обратился к раскрытой перед ним книге. Это была одна из постоянно им изучаемых книг, а именно – эдикты и частные узаконенья Юстиниана «Justiniani Novelle» на латинском языке, которым гораздо свободнее, чем греческим, владел князь.

Даниил стал читать с того места, на котором одолела его дремота. Великий законодатель, чтимый Даниилом, пожалуй, более всех остальных государей древности, писал, обращая свое вразумляющее слово к своим преторам и архонтам:

«Да будет вам ведомо, – провозглашал он, – что расходы на войну и на преследованье даже разбитых врагов требуют больших денежных средств, большого вниманья, и никакое промедление здесь неуместно. Да и я не из тех, кто смотрел бы хладнокровно на сокращенье пределов Ромейской империи! Напротив, завоевав всю Ливию, поработив вандалов и с помощью Божией надеясь исполнить многое другое больше этого, я требую, чтобы казенные подати поступали сполна, справедливо и в положенные сроки».

– …Э-эй, Варфоломе-ей!..

Дремота наваливалась. Опять сами собой смежились ресницы. Даниил слегка покачивался от раскатов возка из стороны в сторону.

Время от времени, еще более жуткий оттого, что сквозь дрему смутно доносился снаружи, вместе со звоном колокольцев с присвистом ветра, все тот же заунывный возглас.

И вот уже бесплотные толпы и хороводы всяческих образов, видений, воспоминаний вступили в затихающий мозг, связуя несвязуемое, совмещая несовместимое.

Многое из этих полудремотных видений – все то, что искровеняло душу в Орде, у Батыя, – было так омерзительно, что князь, очнувшись, с тоскою и ужасом – в который раз! – подумал: «Господи! Да когда же наконец схлынет с Земли нашей вся эта мерзость сатанинская, вся эта кобылятина?!»

Усилием воли, подобно кормщику – рулевому лодки, увлекаемой не туда, куда нужно, он круто стал перекладывать кормило своих помыслов на другую сторону.

Он стал думать о своих, о близких.

Подобно тому как всходы на пересохлой пашне вдруг жадно, зримо воспрянут и зазеленеют, впивая шумный дождь, так вот и душа Даниила заликовала и распахнулась для этих новых, оживляющих видений.

Князь откинулся затылком на сафьянную тугую стенку возка и с закрытыми глазами стал созерцать их.

…Стремительно пронеслась его мысль по всем покоям холмского дворца, минуя внешнюю и внутреннюю стражу, минуя все то, что могло встретиться ему во дворце, – и вот уж наедине он с княгинею своею Анной!

…Дальше… дальше!..

Будут смеяться, станут радоваться! Анка, конечно, будет в любимом его халатике – в малиновом, и еще чулки будут на ней – те самые, персикового цвета, и в босовичках будет в красных, на высоком граненом каблучке.

…Вот они в разговорах, в рассказах взаимных кидаются то на одно, то на другое, перебивая друг друга, и сами нет-нет да и расхохочутся над этой сбивчивостью своих расспросов и разговоров.

А уж давно не смеялся он – вечность!

Вновь он услышит ее звонкий и как бы воркующий смех…

Как-то он сказал ей – и пожалуй, и не шутя сказал! – что он убьет ее, не рассуждая, если услышит, что она с кем-либо из мужчин смеется так вот, как смеется с ним.

И она, с каким-то вдруг строгим лицом, словно бы клятву произносящая, медленно покачав головой, с глазами, вдруг наполнившимися слезами, тихо сказала:

– Ох, нет, Даниль, нет, ни для кого на свете я не буду смеяться так!..

И, помолчав, добавила:

– Я ведь понимаю… – и вздохнула.

…Вот так и сейчас, когда он придет, она омоет его душу своим светлым, свежим смехом, очистит от всей этой скверны и мерзости ордынской!

И он явственно, с закрытыми глазами, душою, увидел ее всю. Он словно бы пальцами мог докоснуться до ее смуглого лица с чуть заметною лукавинкой больших черных, но и лучащихся, но и добрых ее очей, камышинами черных ресниц затененных, с перебегунчиками улыбки в уголке губ, немного выгнутых, и чуть пухлых, и радостно-алых, словно солнцем пронизанная угорская черешня…

Козочкой вспрыгнет на его колени, подогнет ножки, сронив на ковер босовички, и, то прижимаясь к его лицу, то отдаляясь, охватит его затылок, крепко сцепив пальцы, и, слегка покачиваясь, полуоткрыв улыбкой зубы-снег белые, озаряя их блеском смуглое лицо, промолвит, вздрагивая и жмурясь:

– Даниль!.. Милый!.. Теперь уж никуда, никуда больше не отпущу, ни к какому Батыю!..

Помолчит – и, лукаво рассмеявшись, добавит:

– …ни к какой Баракчине!..

Он кладет свою большую руку на ее округлое, обтянутое лоснящимся прохладным шелком колено.

Устами слегка отодвигает на ее плечах халатик и розовое плечико снежной сорочки.

Вот он наконец, смуглый жемчуг ее тела!..

– Даниль… супруг мой… эрмэнинг…

…Князь очнулся. В кибитке, все так же мчавшейся в ночь, в снега, было почти темно. Обе свечи, в том и в другом фонаре, догорев, оплывали и потрескивали. Хлесткий снег бил горстями в стены возка.

И сквозь присвист метели, сквозь шум полозьев и звон колокольчиков опять до него донесся этот неведомо что означающий, протяжный возглас возницы:

– Э-эй, Варфоломе-ей!..

– Княже!.. Данило Романович! Бегу к тебе с радостью: доезжаем! Уже и город наш светлуется на холме!.. – такими словами разбудил Андрей-дворский своего князя, просунув голову в кузов княжеской крытой кареты: уж два дня как переложились на колеса, – была середина марта.

Тотчас приказано было разбить шатер, дабы князь мог переоблачиться.

Даже в пути – изнурительном, в поистине страдном пути – неизменно, словно бы в тронном зале холмского дворца, соблюдался весь чин дней больших и дней заурядных, весь многосложный, но уже веками узаконенный, а потому как будто бы сам собой протекающий распорядок облачений и выходов.

Всю дорогу – в снегах, степях и лесах, – как только быть большому какому-нибудь празднику, уже с вечера приготовлялась на стану палатка-церковь, некогда, еще при отце князя, освященная самим патриархом Цареградским.

И наутро, где бы ни застал час заутрени, хотя бы и в дремучем лесу, тут же, на отоптанном снегу, совершалась литургия.

Только вечерняя служба, да и то пока ехали зимою, иной раз отменялась, ибо день был короток и рано темнело.

Так же и в отношении самого князя.

И сейчас вкруг него – в шатре, и снаружи, и возле огромных кожаных сундуков, сохранявших княжое одеянье, расставленных в строгом порядке на коврах и войлоках, – все совершалось чинно, без суетни и заминки, почти без слов, по одному только мановенью очей дворского.

И никак не могло быть того, чтобы какая-нибудь часть одеяний или доспеха княжеского была бы подана не с той стороны, с какой надлежало ей быть поданной, или не теми руками.

И никак не могло быть, чтобы тот боярин, чьей обязанностью было застегнуть, как должно, сзади, под коленкой и над лодыжкою князя, ремешки панцирных поножей, вместо того принялся бы застегивать ремешки панцирных зарукавий.

То явилось бы бесчинием.

Но зато после этого обряда одевания князь Галицкий и вышел из шатра блистающий, как солнце.

Не шелками да аксамитами одет был сегодня князь Галича и Волыни, но и не кольчуга, в которой бился на поле брани, была на властелине Карпат, но редкостные доспехи торжеств и дней нарочитых.

Предстоял смотр войску.

Едва успели миновать Киев, как трое гонцов, один вслед за другим, – так полагалось в случаях срочных и чрезвычайных, – были посланы в столицу, в Холм, дабы возвестить брату Васильку, владыке Кириллу и Анне Мстиславовне, что князь возвращается из Орды в добром здоровье и с великим успехом.

Осмотрев себя в серебряное полированное зеркало, держимое перед ним дружинником, князь вышел из шатра на поляну. Здесь было еще больше солнца, еще больше весны, еще сильнее опахнул князя радостный с детства запах зеленой сочной травы и запах только-только прочкнувшейся и еще как бы стиснутой в тугих сборочках листвы берез.

Князь остановился и глубоко-глубоко – так, что грудь расширила панцирь и скрипнули панцирные ремешки, – вдохнул в себя воздух родины.

С возвышенности, где остановились, верстах в двух, не более, виден был город Холм – золотой и многоцветный от куполов и крестов, от лазоревых и красных теремных кровель.

Вот он, Холм! Скоро, скоро уже вздымет он, Даниил, на могучие руки свои милую дочерь, свет очей своих, ландыш свой карпатский.

«Господи, – подумал он с внутренней улыбкой, – косы-то, косы-то, поди, как выросли!..»

И крошечные косички княжны Дубравки – золотистый лен – словно бы легли вдруг на отцовскую ладонь.

Маленькой княжне всегда заплетали две косы – каждая не больше чем пшеничный колосок, но зато уж вкосники – всегда либо из белого, либо из алого шелка – были широченные, туго выглаженные, и Дубравка-Аглая совершенно всерьез принимала восторги и похвалы, расточаемые отцом в честь ее кос.

«Да уж; наверно, любимые свои, красные, вплетет сегодня ради приезда отца!» – подумалось Даниилу.

Негромкий, но благозвучный звон, сопровождающий размерное пристукиванье копыт по камню, прервал мысли князя: это подводили коня.

Позванивали надкопытные золотые звонцы. Белая берберийская лошадь, стройная, сухая и пылкая, уже стояла близ князя.

Князь с мгновенье полюбовался конем в его чрезвычайном убранстве: коня приказано было подать по большому наряду.

Золоченое седло покоилось на сей раз не прямо на попоне, но еще наложена была сверх нее шкура леопарда с когтистыми лапами.

Богато расшитый чепрак выступал из-под леопардовой шкуры примерно на четверть, как бы показывая народу свои пышные махры и кисти, протканные золотом.

Хвост и грива коня были забраны тонкой золотистой шелковой сеткой.

Убранство завершалось нашейной, золотою же цепью, составленной из округлых прорезных щитков, – цепью, ни для чего более не нужной, как только ради великолепия.

Имя коню было Сокол. Это был жеребец – буйный, неукротимый, но для князя выезженный и умягченный. Он прибегал на свист и на голос князя. Чужому было не взять его.

Андрей-дворский, сняв головной убор свой, держал князю стремя.

Едва коснувшись носком левой ноги золоченого стремени, Даниил сел в седло.

Дворский, отступая, поклонился.

Князь оправил лосиные, с раструбом, расшитые шелками и золотом перчатки и подобрал поводья.

Однако все еще медлил тронуть: несказуемо отрадно было все, что расстилалось перед мим.

С коня еще шире раздался окоем. Чист был воздух – будто и не было его вовсе. Над головой и по синему небосклону стояли объемные, ослепительно блистающие, но и какие-то крепкие, как глыбы каррарского мрамора, облака.

«Экие арараты нагромоздило!» – подумалось князю.

Рыхлый весенний гром неторопливо, как бы вразвалку, прошелся по небу.

Андрей-дворский перекрестился.

Князь слегка склонил голову. Переждав, когда затихли вдали отголоски грома, Даниил произнес:

– Ну… в час добрый!

И тронул коня.

В семье князя Галицкого заведен был многолетний обычай – встречать отца, когда Даниилу Романовичу предстояло возвратиться с полей битв, из далеких походов или же со съездов и совещаний с чужеземными монархами.

То были семейные встречи. И для того чтобы хоть на немного опередить встречу всенародную, встречу князя – войском, боярами, духовенством, – Анна Мстиславовна вместе с сынами, всегда верхом, в сопровождении лишь самых ближайших слуг, выезжала к прославленному загородному столпу – в полутора верстах от Холма.

Столп этот служил подножьем исполинскому изваянью белого орла – орла с двумя головами. Таков был герб, таково было знаменье Карпатской державы Даниила.

Мономахович – он с полным правом считал себя преемником кесарей Византии. Разве Владимир Мономах не был сыном царевны греческой, внуком кесаря?

И разве не отец его, Роман Мстиславич, еще не так давно, в последний раз приосенил, спас мечом и щитом своим пошатнувшийся престол императоров византийских?

Эти вот гордые помыслы и призван был воплотить в мраморе Авдей-зодчий.

Зарубежных современников князя восхищало и устрашало то изваянье. Побывавший в Холме легат папы Иннокентия не преминул тотчас уведомить святейшего отца о том, сколь далеко простираются замыслы и вожделения «этого коварного и загадочного схизматика» – так наименовал он в своем послании Даниила.

«Если, – доносил далее в письме своем папский легат, – заключать о намерениях князя Галиции и Лодомирии, сего Иоанна-Даниила, хотя бы по размаху крыльев того дерзновенного изваянья вблизи столицы его, а также, если поразмыслить, что две, а не одну главу имеет оно, чем явно уподобляется орлу Византии, – то господину папе яснее и явственнее, чем кому-либо на земле, обнаружится вся эфемерность надежд на скорое достиженье той величайшей цели, ради которой я послан был к сему Даниилу господином папой».

Так писал легат.

Да и вправду, это изваянье – из глыбы белого, с золотыми прожилками мрамора – было способно устрашить и размахом крыльев своих, и размахом клюва.

Полупривзмахнувший крылами, готовый взлететь, орел Даниила достигал высотою более трех саженей. Поднявшийся до высоты его золоченого исполинского клюва человек показывался с некоторого отдаленья не больше чем веточка, несомая в клюве живым пернатым орлом.

Один из младших Даниловичей, тринадцатилетний златокудрый Мстислав, как-то сам, без предварительных просьб перед матерью, добыл себе право именно отсюда, с высоты изваянья, обняв рукой огромный клюв, высматривать отца.

Приближаясь к городу, Даниил всякий раз искал эту тоненькую веточку в клюве орла, зная, что это не кто иной, как только он, вскарабкавшийся на самый верх столпа баловень матери, Мстислав.

…В этот раз веточки в клюве орла не было. Даниил встревоженно привстал на стременах… «Да что же это такое? – подумал он в беспокойстве. – Или еще не успели они доехать из города до столпа?» Так никогда еще не было. А всегда, еще задолго до того, как ему показаться из перелеска, Анна, окруженная сыновьями, – все пятеро на конях, – уже ожидала его у подножья орла.

И как только Мстислав с высоты орлиного клюва издавал радостный вопль, что едет отец, и, набивая о мрамор шишки и синяки, скатывался со столпа вниз, так сейчас же Анна и все они, стремглав, наперегонки, мчались навстречу.

Анна Мстиславовна еще девушкой, – ведь дочь княжны половецкой и Мстислава Удалого! – выезживала диких коней. Встречать мужа ей поневоле приходилось, ради благолепия, в дамском, а не на мужском седле. И естественно, сыны обгоняли ее. И когда они, доскакав, окружали отца, радуясь и галдя и лихо наездничая вокруг него, Анна Мстиславовна, прискакав после всех, принималась притворно гневаться на мальчишек своих; в следующий раз, грозилась она, что бы там ни стали говорить за ее спиною толстые боярыни холмовские, а уж она непременно будет в мужском седле. А тогда-де посмотрим, кто́ обгонит!

В последний год и десятилетняя Дубравка, которая прежде всегда, бывало, оставалась у столпа в коляске вместе со своей строгой воспитательницей, боярыней Верой, стала выезжать навстречу отцу верхом на спокойном иноходце, бок о бок с матерью.

Ветер конского бега развевал красный короткий плащ Даниила, наброшенный поверх панциря.

Нет, оказывается, ждут, ждут его… Вот виднеется кучка людей возле самого подножья столпа. Однако почему они пешие? Да и они ли это? Ни одна золотистая нить, ни одна искра не просверкнет на одеянии тех, кто вышел встречать его…

Даниил осадил коня. Льдинка внезапного ужаса скользнула где-то глубоко внутри, и всю спину обдало холодом и слабостью.

Теперь он ясно различал, что на всех, кто стоял у столпа, были темно-вишневого, коричневого и багрового цвета одежды: это был княжеский траур, это была панихидная одежда!

«Но… кто же умер? Кто? Кто?..»

Остановив коня, он всматривался, узнавал и не узнавал. До изваянья оставалось еще с полверсты.

И вдруг вспомнился рассказ папского легата, когда они ехали с ним в одном возке среди донецких снежных степей, – рассказ об открытиях Роджера Бэкона, о том, что будто бы в зрительную трубу, им изобретенную, можно рассмотреть даже и поверхность Лупы…

О, если бы знать, еще не подъезжая, что́ случилось, что там произошло без него!..

Он тронул поводья, и конь сызнова ринулся вперед.

Даниил начал узнавать. Вот Василько. Вот – сыны: Рома… Лев… Мстислав… Шварно… Но где же Анна?! Дубравка где?!

Собравшиеся у столпа все стоят понуря голову. Ни одни не делает и шага навстречу к нему!..

Тут он снова, уже совсем близко от них и уж совсем по-иному, осадил коня и выпрямился.

И сразу же, как всегда, поняв, как должно, это его безмолвное повеление, брат Василько отделился от остальных и начал медленно приближаться к нему.

Когда оставалось между ними не более десяти шагов, Даниил спрыгнул с коня, снял перчатки и пошел навстречу брату.

Василько Романович сделал было движенье левой рукой, чтобы снять шапку, но старший брат порывисто, как бы с раздражением, остановил его руку, и шапка Василька Романовича упала наземь.

– Ну?! – глухо проговорил Даниил и широко и вопрошающе протянул к нему обе руки.

Василько страшно, по-мужски, всхлипнул и, сотрясаясь головой, приникинул лицом к панцирю брата.

Даниил стоял неподвижно, стиснув брови, и прерывающимся голосом повторял все одно и то же:

– Ну?! Ну?! Ну?!

А в душе стояло: «Да которая, которая же из них?!»

Он не смел заговорить, он боялся, что язык, что уста откажутся повиноваться ему, что не смогут они произнести ни одно из этих двух, столь отрадных, блаженных, а сейчас вот как бы даже страшных, непроизносимых имен.

Правая рука его все еще прижимала к нагрудной пластине панциря голову плачущего Василька. Но в то же время поверх головы брата взор его снова обегал маленькую кучку людей, стоявших у подножья столпа: ни Дубравки, ни Анны!

И вдруг он почувствовал, что кто-то взял потихонечку его левую, книзу опущенную руку. Склонив взор, он увидел, что это Дубравка припала к его руке, и тотчас же ощутил, как слезы ее капают на руку.

Близко перед собою, внизу, увидел он светлый затылок дочери. Но что это? Будто две черные летучие мыши вцепились в ее тоненькую детскую шейку и прикрыли жесткими крылами золотистую ямку затылка, откуда расходились косички!..

И тотчас понял, что это – похоронные вкосники…

Сдавив слезы и совладав с первым ужасом беды, Даниил Романович большим, суровым шагом близился к сыновьям. Склонив головы, все четверо без шапок, они ожидали его, не смея двинуться навстречу.

Не дойдя нескольких шагов, Даниил остановился. Обе руки его вскинулись кверху, он простер их в сторону сыновей и, возвысив голос, сам не зная, что говорит, глухим голосом не то выкрикнул, не то прорыдал страшную укоризну:

– Что же вы?! Что же вы не уберегли мать?!

И повернул в сторону, и пошел, пошел по полю, не глядя ни на кого.

Отвеваемый ветром красный плащ обозначал его путь…

С глазами, полными слез, сыновья повернулись вслед уходящему отцу, но все так же стояли, не смея двинуться с места.

Один только Василько отважился следовать за братом и шел чуть поодаль.

Пройдя немного, Василько Романович, которому жалко стало племянников, кивнул им головою, чтобы и они следовали в отдаленье за отцом.

Даниил резко остановился. Василько подбежал к брату, думая, что он может понадобиться ему.

И тогда-то Даниил схватил брата за сукно кафтана на груди и рванул.

Не ведавший страха под саблями вражескими, Василько стоял, задыхаясь, перепуганный насмерть.

А старший, потрясая им и то притягивая, то отталкивая его, загремел во весь свой грозный, далеко в битвах слышимый голос:

– А что же – воины мои не ожидали меня?!

Василько молчал.

Тогда снова, и столь же грозно, как бы допрашивая брата своего, князь Галицкий возопил:

– А что же – бояре мои не ожидали меня?! Кирилл-митрополит?! Все духовенство честное – где они?!

Гневом напоены были эти слова. Наконец он отпустил брата. Однако гневным взором он все еще как бы потрясал и удерживал его недвижимым и призывал к ответу.

И тогда Василько, сквозь слезы бесконечной своей любви к старшему брату, но и объятый трепетом перед ним, ответил, глядя брату в лицо синими добрыми глазами:

– Брат!.. Государь!.. Ждали, ждут… все ждут спозаранку… И народ, и все, все тебя ждут… Истомились… Только ведь горе-то, горе-то какое!.. И не посмели мы знака подать…

Даниил сощурился и сурово произнес:

– То – мое горе. А вы государя встречаете!..

Василько, поняв, что́ надлежит ему делать, быстро склонился, поцеловал руку старшего и стремительно кинулся прочь, одновременно подавая знак дружиннику-коноводу.

И, сразу же скрытые за пригорками, махальные понеслись во всю конскую мочь, взмахивая над головой алыми длинными язычками бархата, надетыми на острие копий.

Прошло несколько мгновений, и вот благозвучный звон колокола с кафедрального храма столицы поплыл над полями-лесами в чистом весеннем воздухе.

И отовсюду отозвался и примкнул к нему благовест других колоколов.

Даниил взмахнул перчаткой, свистнул в два пальца. Белый конь заржал, и примчался к нему, и остановился как вкопанный.

Едва только сел князь в седло, как сразу же стало видимо по всей холмовине луга неисчислимое множество воинских, гладких и остроконечных, шишаков – шлемов.

Они блистали, как льды.

…Грозно ревело воинство. Свиристели свирели. Пронзительно били и восклицали тимпаны. Гремели, взвывая, литавры. Рыкали и звенели трубы ратного строя. Бухали подземно, будто тяжело вздыхающие великаны, огромные барабаны-набаты… Сверкнули ризы, митры, кресты и хоругви…

…Ревело воинство…

Пусть и за Карпатами слышат! Пускай и до Венгерской долины докатится, пускай же и у короля венгерского захолонет сердце: это он, Иоанн-Даниил, князь Галича и Волыни, возвращается от самого Батыя, не только не лишась Галича, не только не униженный, не опальным вассалом, но – союзником, мирником тому, кто из своих кочевий на Волге повелевает царями и герцогами, угрожая и самому Риму! Это он – Галича и Волыни обладатель – возвращается к народу своему, держа в горсти у себя союзные татарские полки!

Черное вдовство Даниила, детское сиротство Дубравки еще больше сблизили дочь и отца.

По заведенному с незапамятных времен строю княжеской семьи, как сыны, так и дочь каждый вечер, прежде чем идти спать, должны были побывать и на половине отца, и на половине матери: получить благословенье родительское, отходя ко сну, пожелать отцу-матери спокойной ночи, а иной раз и выслушать замечанье за какие-либо проступки днем.

Теперь только на половину князя-отца надлежало им приходить! И они все еще не привыкли. То один, то другой, обмолвясь, бывало, скажет другому: «Ну, я пойду к маме!» – и вдруг смутится и станет пасмурен.

Дубравка и теперь еще, как только обидит ее чем-нибудь Мстислав, вся в слезах, кидалась жаловаться матери и вдруг, разогнавшаяся уже по паркету, вспоминала, что мамы-то ведь уже нет, и поникала головой, и все замедлялись и замедлялись скользившие по паркету туфельки, – княжна останавливалась, а потом уходила куда-нибудь в глухой угол сада и там плакала.

Теперь, когда перед сном осиротевшую маленькую княжну приводили проститься на половину государя-отца, отец подолгу удерживал ее у себя. И неизменно сопровождавшая ее суровая воспитательница, боярыня Вера, прекрасно понимала, что ее воспитаннице сейчас необходимо это, что сейчас это не баловство.

И она оставляла их одних.

…Буря крушит боры, кручина – сердце! От одиноких, от растравляющих сердце слез по умершей у Даниила Романовича сильно ослабело зренье. И много пошло седины.

Во дворце знали, что Даниил Романович ночами подолгу сидит молча, смутный и скорбный, не возжигая свечей.

Стольник, покусившийся было послать князю в комнату, желая подкрепить его в ночных книжных трудах, блюдо черешен и кувшин кипрского вина, получил суровое от дворского Андрея назидание, что не след докучать князю, пока не позван.

Днем князь не оставлял дел. Напротив, он яростно принялся за работу тотчас же, как вернулся из Орды.

А ее хватало, этой страды государственной, этих забот по державному строенью!..

Без него Василько Романович правил добре, правил Галичем и Волынью, однако и не на все же решался без старшего брата, и многое предстало Даниилу недовершенным.

И Даниил решительно стал у кормила правленья.

Многое переменилось после его победоносного возвращенья от Батыя.

От легатов папы – и тайных и явных, которые, словно бы иголки, прошивали во всех направлениях и Пруссию, и Ливонию, и Польшу, и Ятвягию, и Литву, да и на Карпатах похаживали, таясь и проискивая, – от этих легатов прямо-таки отбою не стало, едва только по всем землям пронесся слух, что сын Романа Великого вернулся из Волжской ставки едва ли не союзником Батыя.

Давно уже эти живые «иголки», о чем великолепно знал Даниил, клали кой-где по его державе тайные стежки католического вероучения и всякого прочего папе́жства! Однако доселе эти посягательства обходили князя и его двор.

Но уже через год после возвращенья из Орды ему, посредством епископа брюннского, было сделано прямое предложенье королевской короны на условиях воссоединенья церквей.

А из государей светских, кажется, всех опередил угодничеством своим Бэла!

Король Венгрии, кичливый и заносчивый государь, который, по мнению самого Даниила, просто-напросто пал жертвою безумной идеи воссоединить в одном своем лице и Карла Великого и Аттилу, этот самый Бэла, который незадолго перед тем надменно отверг сватовство Даниила за сына Льва, теперь, после победы Данииловой под городом Ярославом и после почета ордынского, оказанного Даниилу, принялся вдруг сам настойчиво, сказать прямо – навязчиво, предлагать Льву Даниловичу руку своей дочери.

Проезжавшего в Никею, через Пешт, Кирилла-митрополита король венгерский обхаживал, и ублажал всячески, и одарял несметными дарами, суля и еще больше, если только митрополит всея Руси, Киева и Галича путь к патриарху греческому отложит, а вернется к Даниилу и склонит его дать согласие на брак сына Льва с венгерскою королевною.

Митрополит поразмыслил и вернулся. И советовались втроем – Кирилл-митрополит, Даниил и Василько.

Поупрямившись, поупиравшись, в свою очередь, ибо так полагалось – иначе какое же сватовство? – да и отместки ради другу детства, Бэле-королю, – Даниил Романович под конец согласился.

Не без выгоды – да и не без великой! – было то сватовство для державы. И умел-таки сочинять свадебные ряды и договоры другой Кирило – хранитель печати!

Ве́но за невесту – без чего и у простых людей, и у князей свадьбу не творят! – не так уж и дорого обошлось Даниилу: вернул королю, без выкупа, пятьсот пленных, захваченных в битве под Ярославом, а среди таковых было полтораста баронов, – и отец невесты не только не прекословил, а радехонек был: после погрома татарского ему и этих выкупить было нечем!

Сваты – Бэла и Даниил – с тех пор задружили. Был съезд. Слышно стало обоим, что Гогенштауфен готовит захват и северных областей Венгрии, и земли Рагужской. Сват Бэла просил о помощи против немцев.

– Что ж! Буду копить полки! Сам на коня сяду! – отвечал свату Даниил. А про себя подумал: «А хотя бы и не попросил ты – для себя самого бы сделал: что ж они, Фридрих со своими, как медведя в берлоге, обложить меня думают?! А нечего ему, Фридриху, делать там, на Адриатике, – не лежат к нему хорваты да сербы!..»

И решено было, дабы ослабить и смирить Фридриха, а заодно и поунять Миндовга, решено было – какою бы то ни было ценою, а отколоть Тевтонский орден от Фридриха, «Германию новую» от старой. И удалось.

В Холм, в Галич, по нарочитому приглашенью, прибыл сам великий магистр Гергард Мальберг с помощником своим, с «прецептором Дома Тевтонского в Ливонии и Пруссии» – Андрисом Штире.

Состоялся великий смотр войску. Дивились немало и магистр, и прецептор, и вся братия орденская новой легкой коннице Даниила, наподобие татарской, и всем заходам ее, и россыпи, главное же – количеству и вооруженью.

А потом были игры воинские – великий турнир, конские ристанья на ипподроме. Слагали песни и русские певцы, и ихние мейстерзингеры.

И о делах как будто даже и словечку упасть было негде.

Завершилось же то великое гощенье магистра еще небывалой охотой на зубров.

Полсотни сел было согнано на облогу!

Троих зубров уложил сам магистр. Двух – прецептор. И многих – прочие рыцари. Хозяевам же на сей раз приказано было стрелять похуже: того требовало гостеприимство.

В заключенье охоты была трехдневная, поистине гомерическая попойка. И уж полили тогда винами драгоценными матушку пущу!.. Не бокалами пили – из шлемов!

А когда врачи княжеские отходили упившихся до бесчувствия и фон Мальберга и фон Штире – тут честь и хвала врачу княжескому Прокопию, – то очнувшийся магистр вскочил на ноги и страшным голосом завопил по-немецки, озирая глазами поляну:

– А где ж Миндовг мой? Миндовга моего мне подайте!..

Сперва никто не понял его. Сочли за бред пьяного. И только Даниил догадался.

Когда сидели они в засаде, бок о бок с Мальбергом, и показался первый могучий зубр, то князь Даниил честь первой добычи захотел уступить гостю. Но сделал это искусно. Он так долго натягивал тетиву огромного, со стальною кибитью[27], лука с полусаженной стрелой, что фон Мальберг успел выстрелить первым.

Зубр стоял боком, и фон Мальберг угодил ему так, что стрела за малым не дошла сердца. Зубр рухнул. Можно было бы и не добивать!

Но с торжествующим ревом, обезумев от радости, гость выбежал из-за дуба, за коим сидел, и выхватил меч, и принялся поражать хрипящего и фыркающего кровью зверя где и куда придется, вонзая меч по самую крестовину, весь забрызгавшись кровью, причем всякий раз восклицал на своем хрипло-лающем языке:

– Что, Миндовг?! Что, Миндовг?! Издыхаешь, проклятый?!

Стоявший возле своего дуба князь Даниил подумал, чуть улыбнувшись, что, пожалуй, то немалое опустошенье, кое внесено было в княжую сокровищницу, в медовушу, в поварню и погреба всеми этими пирами, турнирами, охотами и дарами, – оно, пожалуй, и не прошло зря! Уж если в полубреду, в горячке охотничьей страсти убиваемый зубр все ж таки именуется «Миндовг», то надо полагать, что этому страшному врагу – Червонной, Полоцкой, Смоленской Руси – скоро придется худо, когда магистр с севера, а он и Василько с юга стиснут Литву…

А когда магистр, испыряв мечом чуть ли не всю тушу зубра, который все еще силился подняться на расползающихся в кровавой грязи копытах, когда магистр прорвал наконец становую жилу зверя, то чудовищной толщины струя крови вытолкнула из раны меч, и с шумом хлестанула в серебряную кирасу рыцаря, и свалила его с ног!..

Оруженосцы выбежали из-за укрытия и помогли фон Мальбергу встать. Выпачканный грязью и кровью, с торчащими кверху окровавленными усами, магистр был смешон и страшен.

Он уже ничего не помнил! Сорвав плащ, он отшвырнул его и снова ринулся к зубру, уже издыхавшему.

Еще раз, в последний, магистр впырнул свой меч в косматую тушу зверя.

– So-o! – сквозь хохот вскричал магистр и наступил сапогом на тушу зубра. – So!

…Вот этого-то своего «Миндовга» и потребовал фон Мальберг, очнувшись после попойки.

Ему принесли шкуру сраженного им зубра. Ее распялили перед ним против солнца, и она засквозила всеми дырами, которые насажал в ней меч Мальберга.

И тогда, рассмеявшись, магистр произнес:

– О-о!.. Этому бедному Миндовгу, милый мой герцог Даниэль, не помог бы, пожалуй, даже и твой чудесный доктор Прокопий!.. Bibamus![28] – воскликнул он по-латыни.

Ему тотчас подали турий, окованный золотом рог для вина, и попойка возобновилась.

После этой охоты на зубров Даниил и Василько стали гораздо спокойнее за свои северные владенья, примыкавшие к владеньям Миндовга.

Однако не вином этих редких и вынужденных державной надобностью попоек заливал черное горе вдовства своего князь Галицкий. Он стремился засы́пать, загромоздить его горою непрерывно валившихся отовсюду потребностей и дел государства.

Хватало дел и внутри. Созидались крепости, прокладывались пути, устроилось войско, избывалось разоренье татарское. По-прежнему на Галичину и Волынь текли отовсюду переселенцы. А посланные князя все зазывали и зазывали их, освобождая от податей и налогов – даже и до пяти лет.

И надо было отводить для них пустоши, давать на подъем, назначать льготы. Надо было – всякий год заново! – пересматривать дани, погосты, оброки, мыто, пошлины, десятину, уставы и уроки.

Да и Кирилл-митрополит просил нет-нет да и озирать княжеским оком своим дела церковные – якобы в помощь ему, Кириллу.

А тут еще феодалы галицкие – все эти Арбузовичи, Молибоговичи, да Климята с Голых гор, да Судиславы, да Доброславы, засевшие в горных гнездовьях, – они то и дело крамольничали, и грабили земледельцев, и потрясали престол!

То и дело многолюдная карательная посылка уходила то в одну, то в другую сторону – рушить феодальные замки, гнездовья измен.

Дел хватало!.. Но когда затихало все, когда наступала истязующая ночь, а ослабевшее от слез зренье князя не брало грамот и не терпело свеч, – тогда-то вот, если б не коротать ему с Дубравкой этих невыносимых часов, тошно бы пришлось князю!

Первое время они только и говорили что о покойной княгине. Но однажды маленькая княжна вдруг ощутила, сквозь платьице на плече, капнувшую из глаз отца горячую слезу. Сидя у него на коленях и прижавшись к груди, она и не подозревала, что отец плачет. Теперь же, приподняв лицо и глянув кверху, она увидела, что плачет и что смотрит куда-то в тьму, окутавшую стены.

Вспомнилось ей, как, бывало, если братишка ушибется и заревет, отец, услышав, нарочно погромче расхохочется и пристыжающе скажет: «Полно, да разве мужчины плачут!..»

«А теперь вот и сам плачет!..»

Ей стало жалко отца, и она долго думала о том, как бы помочь ему, чтобы отвлечь его от тяжелых дум, и наконец придумала.

– Отец, миленький, скажи: а Роланд – он взаправду был? – спросила Дубравка неожиданно.

Даниил растерялся – так внезапен был переход…

– Какой Роланд, тот, что с Карлом?..

– Ну да! – несколько нетерпеливо подтвердила она. – Ты разве не помнишь?.. Как хорошо про него написано! Я очень, очень люблю это читать. Только страшно! И я всегда плачу!

Отец спросил ее, какое же это место, что приводит ее в слезы.

– А помнишь, – отвечала она и при этом посмотрела ему в лицо, – помнишь, когда он перед смертью трубит в заветный рог свой Олифант – хочет, чтобы Карл услышал, и тогда заворотит войско и спасет… А у самого уже и жилы порвались на виске, и треснула кость… кровь всего заливает, а он все трубит и трубит!.. Ну помнишь?

Даниил молча наклонил голову.

– А я все, все помню! – сказала Дубравка. – А про это я уже сто раз прочитала!

И, словно бы в подтверждение, она протяжно и громко произнесла перед отцом по-французски тот самый стих, где Оливье умоляет упрямого друга своего протрубить в Олифант, дабы услыхал император и приказал заворотить большое войско:

– Ami Roland, sonnez votre Olifant:

Charles l’entendra et fera retourner la grande armée[29].

Читая, девочка отстранилась от отца, выпрямилась и откинула голову. Голос ее странно звучал в гробовой тишине, которая, словно бы веками не нарушаемая, застоялась в этой полутемной комнате, заглушенной коврами.

Даниил слушал, не прерывая. Тайный замысел ее удался: ей показалось, что отец и впрямь стал светлее.

Тогда она прочла еще несколько строф. Но голос ее дрогнул, едва только начала она говорить, как Роланд, переломив свою гордость, уступил настояньям Оливье и епископа Турпина и наконец-то – хотя уж некого спасать! – прикладывает свой звонкий рог к закипевшим кровью устам…

Оба – отец и дочь – сидели некоторое время молча.

Наконец Дубравка, успокоясь, сказала:

– А правда, какой он гордый, Роланд! Какой он храбрый! Вот не захотел и не захотел трубить!.. Пускай погибну, а о помощи не буду молить!.. Ведь, когда бы он затрубил, тогда бы со всем своим войском Карл пришел… Ведь верно?..

И тогда Даниил сказал, как бы в глубоком раздумье и глубоко вздохнув:

– Правда, доню моя!.. Но я другого Роланда знаю… другого, который вовсе не затрубил… а мог бы! И умоляли его о том… И государь-отец подал бы ему помощь… «привел бы к нему…».

Тут князь остановился, выбирая должное слово, и закончил цитируя из только что читанной «Chanson»:

– «…Привел бы к нему la grande armée…»

Не дождавшись, чтобы отец продолжал, Дубравка спросила:

– А он когда жил, этот твой Роланд?

– Он и ныне живет… И дай бог, чтобы подольше жил… чтобы Господь долгие дни начертал ему на Земле нашей!

Теперь Дубравка не давала ему покоя. Она тормошила его и спрашивала вновь и вновь:

– А зовут его как?

– А зовут его… Александр, – отвечал отец, – Александр Ярославич.

Дубравка, в знак изумленья, накрест прижала руки к груди.

– Александр? – переспросила она. – Ярославич? Он русский?

Маленькая княжна приходила все в большее и большее изумление. Она засыпала отца вопросами.

Наконец он спокойно и просто стал повествовать о грозном и внезапном нашествии на Новгород неисчислимого полчища закованных в латы воителей Севера, во главе с самим Биргером-герцогом, полководцем, для которого – так считали те, кто валом валил под его знамена, – не было равного в целом свете.

А в это время по Руси пробушевало другое нашествие – Батыево. Да он потому и ринулся, Биргер! Он знал: города и крепости Земли Русской обращены в пепел, раскиданы по бревнышку. Сильные Земли Русской погибли в битвах – от горячей их крови потаяли снега!..

– Сам Батый мне сказывал, доню, – воскликнул горестно Даниил, – русские, так говорил он, сражались, отрекшись от жизни!.. Да что в том?! Распря, распря княжеская все погубила!.. Да и теперь – князи русские – нож вострый точим один на одного, братний!.. Никак все собраться по можем под скипетром единого. А теперь уже и не позволят татары. Поздно!..

Он замолк, дабы преодолеть волнение.

Ему слышно было, как стучит сердце приникнувшей к его плечу Дубравки.

– Видишь, Дубравка, – продолжал он, – татар этих столько пришло на нашу Землю, что вот когда бы довелось тебе увидеть, как саранча приходит в черный год, – тогда бы только ты поняла!.. А саранча так приходит: тысячи и тысячи верст облегает кругом, а толщиной – в пядень! Словно бы жирный полог, черный, вдруг всю землю прикрыл!.. Былинки зеленой не видать!.. Однажды в саранчу ехал я на коне. Так ты знаешь, донька, – копыто конское чвакает в ней, в саранче, точно в масле, давя ее и меся!..

Княжна содрогнулась.

– Так вот и татары пришли! – продолжал Даниил. – Видел сам: там, где прежде, до них, леса стояли – густые, дремучие, такие, что и змее не проползти, ветру запутаться, – там после проходу татарского, смотришь издали, будто бы веник-голик раздерган по прутьям и кой-где реденько понатыкано… То были войска, подобные судьбе! Пыль и дым досягали до неба. От хода Орды безумели и звери и люди!

О, донька!.. – угрюмо, с закрытыми глазами, покачнув головою, произнес Даниил. – До них, до татар, на Земле и не знали, что может найтись столько коней! Вся Азия – на коне! Да разве одни татары только!.. Они, татары, всяк народ встречный подмяв под себя, мешали его с собою, все языки!.. И возрастали числом, и катились, и катились все дальше, а их все больше да больше становилось!.. Дочерь! Дочерь! – воскликнул он, забывая, что с малюткой беседует, и как бы жаждая пред ней оправдаться. – А что ж – с мечом против саранчи?! И меч вязнет! И копыто конское грязнет в их плоти нечистой! И плечи могучие вымахиваются, а их все больше да больше! А разве не пытались?..

При этих словах князь Галицкий слегка расстегнул ворот домашней одежды своей и коснулся дочерней ладонью огромного лучистого рубца, обезобразившего ему грудную правую мышцу, – след рваной раны от татарского, с зазубриною, копья.

– Пытался, донька! – проговорил он. – Это мне татарин копьем разодрал…

Дубравка очами, полными слез, глядела на отца. Ну что, что она может сделать этому большому, сильному, как бог, человеку, чтобы понял он, как жалеет она его, как любит и как страшно отомстит за него этим проклятым татарам, когда вырастет большая?!

И, по внезапному детски-женственному наитию, она коснулась губами этого страшного рубца и, застыдясь, приникла лицом к груди Даниила…

Она и его смутила и растрогала до слез…

Наконец, возобновляя рассказ свой, он сказал так:

– Нет, дочь моя!.. Уж ежели там – вся Азия на коне, то и нам, Руси всей, да и Европе всей, – на коня, на коня же… И переборем мы их!..

Он повествовал дальше.

Дубравка впервые по-настоящему услышала от него, как рухнула под ударами Чингиз-хана великая Китайская империя, затем – царство Тангутов, коего не спасли ни заоблачные высоты, ни тысячеверстные пустыни. Он рассказал ей о гибели Хорезма, о сокрушении Армянского и Грузинского царств, о том, как подмяли под себя татары и перемешали с собою неисчислимые орды половцев и каракалпаков… Как, пройдя через всю Русь, вторглись и к нему – на Галичину и Волынь.

Как просил он – и тщетно! – еще задолго до вторженья, короля Бэлу о союзе, о помощи, как тот отказал ему. А потом и сам, погубя в поле стотысячную конную мадьярскую армию, позорно бежал, гонимый татарами по пятам… Как притихли государи Европы… Как после несчастного для христиан дня сраженья под Лигницей к Батыю, в его венгерскую ставку, одних только рыцарских окровавленных ушей, отрезанных у трупов, было отправлено девять полных мешков!..

…Он поведал ей о том, как дотоле никем и никогда не побеждаемая Русь склонила главу свою под ярмо. Как понял старейшина Земли Русской, Мономашич Ярослав, отец сего Александра Новгородского, что не мечом теперь, а данью, златом и серебром надо спасать народ. И это было мудро, ибо иначе вырезали бы всех, и даже детей, которые успели дорасти до чеки тележной!..

Дубравка с трудом переводила дыханье, захваченная ужасом того, о чем повествовал отец.

Мудрый отец Александра Ярослав, обласканный Батыем, не умедлив, принял старейшинство в Земле Русской и, ублажая и удерживая поодаль черные сатанинские полчища щедрой данью, подкупами и подарками, самоотверженно принялся целить и утешать скорбную и погорелую, кровью сочащуюся Землю!

Погребались бессчисленные мертвые тела. Отстраивались города. Плуг и соха принялись вновь кроить ущедренную тлением землю… Народ возвращался из лесов.

И опять, исподволь, великий князь Владимирский – отец того Александра Новгородского – делался и грозен и властен.

– А Александр тогда, дочурка, совсем еще юным княжил в Новгороде. Один Новгород чудом уцелел только: не дошли татарове… А Новгорода того, богатого, вожделели все – и немцы и свеи!.. Новгород – то ключ к морю! Кто держит его – тот и богатеет. А и щит – Земле Русской!.. Ежели кто проломится сквозь те ворота новгородские к нам, в Землю, – то поди удержи!.. И вот пришел на Неву Биргер… С ним – свеи, и сумь, и емь – вся Финнмарка! Только карелы одни – те не пошли с ними… Пришел Биргер… И датского короля люди примкнули к нему. И множество рыцарей немецких стеклось к нему под хоругви!.. Девять тысяч кованой рати!.. Так велел папа римский!.. Они ведь, эти католики, – с горечью пояснил князь, – считают нас, русских, гораздо хуже, чем язычников!.. Да-а! Девять тысяч кованой рати!.. – повторил он.

Дубравка замерла…

И Даниил, словно бы сам находившийся в тот страшный час близ Александра, да и на самом деле знавший все доподлинно, что там происходило, на берегах Волхова и Невы, рассказал ей, как с горсточкой воинов, всего лишь около семисот, юноша Александр, еще неопытный в битвах, отверг просьбы и мольбы всех ропщущих и испуганных о том, чтобы юный князь взмолился бы отцу своему о присылке больших полков, и, словно барс, – «а у них ведь, у Суздальских, барс и начертан на знамени их!» – словно барс, кинулся он, юный Ярославич, навстречу Биргеру…

– Нет! Он не затрубил в свой Олифант, донька, этот Александр! – произнес тихо и торжественно Даниил.

Теперь на бледном, тонком лице Дубравки можно было прочитать все перипетии Невской битвы… Она то задыхалась, полураскрыв губы, то вдруг вся вытягивалась, словно бы ей так виднее было, где бьется Александр, окруженный, стиснутый отовсюду лязгающей и орущей громадой железных людей.

А то вдруг облегченный вздох и радостный возглас вырывались у нее: это когда Гаврило Олексич, верхом на коне, прямо по сходням, с разгону, ворвался на шведский корабль – ворвался вслед за влекомым под руки, расслабленным королевичем шведским; это когда Сбыслав Якунович, с одним топором, будто дровосек, прокладал железную просеку среди шведов; это – когда Миша-новгородец, пешой, со своей, тоже пешей, ватагой, проломился сквозь конный рыцарский строй и зажег шведские корабли берестяными факелами!..

А когда княжна услыхала, как Савва, юный сподвижник юного и бестрепетного князя, подрубил златоверхий шатер самого короля шведского и шатер затрещал и рухнул, то так радостно и звонко захохотала и так подпрыгнула, что чуть не свалилась с колен отца.

– А он?.. А он?! – взволнованно вопрошала она в разгар битвы.

И отцу ясно было, что это она об Александре и что она как бы потеряла его на мгновенье из глаз, в железном коловращенье, в буре битвы, и теперь сердчишко ее сжимается и трепещет: «А вдруг его?.. Да, нет, нет! – тут же успокаивала она себя. – Убить его никак не могут! Отец же сказал наперед, что этот человек, который Роланда выше, что он и поныне жив!»

Как же она ликовала, даже запела, раскачиваясь, когда отец, сам не менее дочери взволнованный, рассказал, как встретился Ярославич в той страшной сече с самим Биргером! Как сшиблись они: Биргер – на вороном, Александр – на белом коне; как Железный Герцог понес жестокий удар от руки Александра, прямо в лицо, острием меча, и лишь забрало спасло его! Как показал хвост коня своего доселе непобедимый витязь, верховный ярл Швеции! Как, едва-едва уцелев, с трудом отбитый телохранителями, укрылся он на одном из причаленных кораблей…

Глаза Дубравки, как звезды, сияли в темноте. И когда закончилась чудесная не то песнь, не то повесть и минуло молчанье, то —

– Отец! Миленький! – вскричала она. – А он, Ярославич, когда-нибудь приедет к нам?

Отец улыбнулся и, помолчав, ответил:

– А что же… Почему бы и не приехать ему?..

– Отец! – вне себя от радости, вскричала Дубравка. И приблизила лицо свое к самым глазам отца, и худенькие, еще отрочески нескладные руки ее, открытые выше локтей, охватили его могучую шею.

Когда же, поцеловав его в обе щеки, она отпустила его, отец добавил многозначительно:

– А возможно… что и ты поедешь к нему!..

Дубравке дались языки. Даже и французский, на котором в их семье никто не разговаривал, а только отец мог читать и которого не изучал ни один из ее братьев, она выпросила себе и словно бы вдруг выпила его весь!

Это сделано было единственно для того, чтобы прочесть «Тристана и Изольду» и «Песнь о Роланде». Этих книг в «вивлиотеке» отца на русском языке не было.

Ей разрешено было также присоединиться к братьям для изучения латыни, и она вскоре превзошла их.

Немецкий же язык и польский не считались в семье князя Галицкого теми языками, которые требовали особого изученья. Оба эти языка усваивались разговорно, как бы сами собою, благодаря постоянному общению с семьею и двором венгерского короля, а также благодаря издревле идущим родственным связям с домами польских князей. Кроме того, при дворе Даниила Романовича было немало чехов.

Необязательный для Дубравки, язык Цицерона и Цезаря для княжичей был признан непременным. Будущие государи, да еще которым предстояло государствовать на рубежах с Германией, с Венгрией, с Польшей и с Чехией – странами католицизма, – ка́к могли они обойтись без этого языка всеевропейских договоров, трактатов, грамот и сношений?

Латинский язык преподавал им и римских авторов читал с ними сам Даниил. Взыскательный учитель сынов своих, он требовал, чтобы латынью они владели столь же совершенно, как боевым конем.

В отличие от княжичей, Дубравку, как девочку, вовсе не утруждали политикой – наукой державного, государственного строенья. Правда, до поры до времени!

Обычно за год или за полгода перед тем, как выдать дочь замуж, когда уже ясно определялось, куда, в какое княжество – русское ли, чужестранное ли – выдадут и за кого, – родитель-государь вдруг как бы спохватывался и принимался наверстывать упущенное в политическом образованье княжны.

Тогда – и зачастую подолгу – государь-отец затворялся с дочерью и здесь, наедине, обязав ее хранить глубокую тайну, обстоятельно и повторно объяснял ей, что встретит она там, в замужестве, и чего от нее ждут для отчизны, для родного княженья, и чего она должна исподволь добиваться там, возле мужа, когда станет княгиней.

Нередко, – а особенно если девочке предстояло быть уведенной в замужество за рубеж, в чужую землю, – эти запоздалые уроки политической мудрости заключались тем, что государь-отец приводил дочь ко кресту: княжна приносила клятву не изменять отчизне и вере и даже там, на чужбине, блюсти первее всего заветы и пользу отца своего, а не супруга.

Близился подобный же страшный час и для княжны Дубравки; ей исполнилось двенадцать лет! А старше четырнадцати-пятнадцати лет княжон редко выдавали замуж: это было пределом!

Но пока княжна Аглая-Дубравка была все еще свободна от державной науки. Меж тем как старшим Даниловичам – Роману и Льву – не только разрешалось, но и прямо предписывалось присутствовать на советах отца-государя, хотя еще безмолвно и еще не на всех.

Да и в прочих мужских науках братья во многом брали верх над сестрою. Многое из того, что они уже знали, было еще ей невдомек!

Еще совсем недавно Дубравка могла спросить кого-либо из старших:

– А правда, что ангелы на ночь с солнышка корону снимают?

И ей заплакать захотелось, когда она узнала, что нет – не снимают!

Между тем Мстислав – озорник и ленивец – успел просветиться и кичился перед нею, что знает устройство вселенной:

– Никакого ангела с короною нет! Назначен каждому светилу свой круг: есть круг Луны, круг Ермиса, Зевса, Солнца, Ареса, Афродиты и Кроноса – семь кругов! Духи служебные, незримые для смертного ока, приставлены ко всем тем семи кругам и толкают круги руками. Когда они устанут толкать или повелено будет им перестать, тогда светила падут на Землю, а небо совьется, как свиток!..

И разве знала Дубравка, как знали они, княжичи, отчего бывает гроза?

– Ну а отчего же? – из гордости сдерживая слезы горечи и обиды, спрашивала сестра.

И торжествующий Мстислав почти без запинки отвечал, точь-в-точь как повествовал им на уроках митрополит Кирилл:

– Гроза бывает оттого, что дух служебный раздирает облако с шумом. И оттого – скрежет и гром, и растворяется путь водам небесным, и текут на землю.

Разве знала Дубравка, что такое вода? А Мстислав знал!

– Вода, – скороговоркой, назубок объяснял он, – вода – это стихия мокрая, и холодная, тяжкая, книзу стремящаяся, и удобь разливаемая, и потребная для крещенья. И это – важнее всего!..

Кирилл-владыка преподавал юным княжичам не только древнегреческий язык, но и строенье служб церковных, вместе с катехизисом православной веры, но также и геометрию, сиречь землемерие.

Все, что привнесли в мировую сокровищницу наук древние греки, все это, приправленное Библией, отцами церкви и сильно перемешанное с премудростью «Пчелы» и «Физиолога», арабских географов и Кузьмы Индикоплова, входило в геометрию, преподаваемую Кириллом.

Княжичи доподлинно узнали от владыки, отчего бывает ночь, отчего день.

– Когда солнце уйдет от нас под землю – тогда у нас наступает ночь. А там, под землей, – день.

Княжич Мстислав, бойкий и нетерпеливый, спросил у митрополита:

– А там, на той стороне земли, тоже живет кто-нибудь?

Митрополит рассмеялся.

– Глупый, – не по-злому укорил он мальчика, – никак! А то бы попадали: они же вниз головой!..

Узнали княжичи из геометрии митрополита Кирилла, что все животные изведены из воды: и рыбы, и киты, и птицы. Узнали, что Земля наша – это лишь точка ничтожная в небесном пространстве. Узнали, что Луна от Земли свет свой приемлет, что диаметр Луны – свыше сорока тысяч стадий, а кажется маленькой оттого, что чрезмерно далеко отстоит.

Затмения же лунные или мерцанья происходят оттого, что Земля заслоняет Луну от Солнца; узнали, что звезды суть раскаленные громады…

Он предостерегал учеников своих от суеверий, порождаемых астрономией.

– Не верьте, дети мои, математикам, волхвам и прогностикам, – говорил он. – Светила небесные не могут предсказать младенцу, будет он богат или нищ! Оставьте суеверие это простолюдинам!..

Но, с другой стороны, он остерегал их и против безбожных учений Гераклита, якобы мир – един и не создан никем, а был, есть и вечно будет; что вселенная – это вечно живой огонь, который закономерно воспламеняется и закономерно угасает.

Многое узнали они и о человеке, и все, что узнали, замыкалось величественной и ясной до предела формулой.

– Человек – это микрокосмос, – вдохновенно вещал им митрополит. – Плоть человеческая – от земли. Кровь – от росы и солнца; очи – от бездны морския; кости – от камня; жилы и волосы его – от травы земныя!..

На уроках митрополит отваживался затронуть и такое, о чем никогда не решился бы заговорить никакой другой учитель.

Так, например, излагая учение о растениях, он сказал:

– Видите, чада мои: и финики, и сосны, подобно человеку, два пола имеют – мужской и женский. И растение женского полу, расклонив ветви свои, желает мужеска пола… Однако растенья – немы, безгласны: как могли бы они поведать о том – женский пол мужскому? И вот ветер и пчела – они как бы бракосочетают меж собою растения!..

Так повествовал митрополит.

И не потому ли княжна Дубравка и не могла быть допущена к слушанью геометрии?..

Однако и у Дубравки, даже и помимо преобладанья ее над братьями в языках, была своя, особая область дивного веденья – область, издревле положенная только для девушек, однако такая, где, бесспорно, совместилась целая наука с врожденным даром к художеству: это было шитье золотом, шелками и жемчугом, а также плетенье кружев.

Она выучилась всему этому, почти не учась, как плавают, не учась, утята.

Чудесные тканые, плетеные, низанные и крупным жемчугом, и мелкими зелеными перлами изделья выходили из-под ее ребяческих рук!

Без всякой канвы, поражая и воспитательницу, и сенных девушек, и боярынь остротой и точностью зренья, безукоризненной разметкой своего глазомера, Дубравка расшивала крестом тончайшие антиохийские полотна.

К большим церковным дням Аглая-Дубравка готовила в тот или иной храм шелковые и аксамитные, ею расшитые ткани, возду́хи и антиминсы.

– Бог да помилует тебя, светлое чадо! – говаривал ей не раз растроганный и восхищенный художеством ее митрополит Кирилл.

А в последний раз, когда снова пришлось ему любоваться сотворенным ею антиминсом, где в дивном согласии сплетались разнояркие травы, и цветы, и разводы, – митрополит Кирилл сказал ей нечто столь же загадочное и затаенное, как сказал ей тогда отец. Положив руку, чудесно пахнущую неведомыми ей ароматами, на ее златорусые косички, митрополит промолвил:

– Благословенна та земля, в которой ты будешь княжить, Аглая!..

Ближних бояр Даниила уже начинало тревожить и огорчать беспросветное вдовство государя.

Уже неоднократно Кирилл-митрополит наедине говаривал князю:

– Скорбь никого не минует, государь. Но отчаянье – грех смертный!

– Словно бы занозою терн в сердце! – угрюмо отвечал Даниил.

– Князь, – возражал главенствующий епископ Русской Земли, – что ж делать?.. Всем нам там быть. Все отойдем от суетного и маловременного сего жития!.. Веселье света сего – увы – с плачем окончится.

Даниил отмалчивался.

Пробовал уговаривать его и воевода Мирослав, бывший учитель и воспитатель князя.

– Полно, Данилушко мой, полно, свет мой, – скорбно говорил он, с великим трудом превозмогая одышку. – Все скорбишь, все кручинишься, все тоскуешь!.. А от скорби душевной и телесная скорбь припадет! Ну а что мы без тебя?! Держава без государя – вдова! И часу без тебя не можем!..

– И земля скорбнет в засуху, – отвечал Даниил…

Да и в народе также, когда показывался на народе князь, жалостным и добрым словом чтили его достойное и суровое вдовство:

– Все по княгине своей горюет!

– Скорбну одежу не сымает!

– Вдовец – и деткам не отец, а сам – сирота круглая!..

Разговор переходил на Дубравку:

– Хоть чья она сиротка ни будь, хотя и князя, а все сиротка!..

– И смотреть на девочку – будто сохнет! Словно бы колосок пшеничный, зноем извеянный!..

Митрополита и советных бояр князя заботило еще и другое. Война с Миндовгом – изнурительная, с перерывами и вничью – как-то сама собою затихла. Правда, Миндовга оттиснули от Волыни изрядно к северу, однако в канун завершающей победы магистр рижский, тот самый Мальберг, с коим охотились на зубра, – он изменил, в крестном целованье не устоял и предательски увел в Мемельбург все орденское войско. Спасенный этим, самодержец литовский успел залечить едва ли не смертельные раны своей державы и теперь вновь накапливал силы. Миндовг тяготел над тылами. И уж слышно стало о постоянных пересылках между прецептором Ливонии и Миндовгом. У Миндовга гостил папский легат. Это становилось опасным! Пора было развязать руки для Востока. Надо было как-то оборачивать все по-другому! Братьев ордена Марии надо опередить. С Миндовгом взять мир.

А между тем веками испытанное среди государей подсобное средство политического сближенья – династический брак, – это средство вот-вот можно было и упустить!

Что же медлит Данило Романович?

Любимейшая из племянниц Миндовга, юная вдова, княгиня Юрата Дзендзиолло-Дзендзелло, прославленная красавица-литвинка, обладательница огромных областей, только что – как нарочно в одно время с Даниилом – окончила срок печалованья своего.

Да разве засидится она во вдовах? Если бы и захотела того, разве дозволит ей вдовствовать грозный дядя ее – Миндовг?!

Разведано было: и сама княгиня Юрата, и воинственные братья ее, князья Товтивил и Эдивид, тяготеют ко всему русскому, и ясно, что княгиня Дзендзиолло-Дзендзелло не откажется принять и православие вместе с великокняжеским венцом всея Карпатской Руси!

Что же медлит Данило Романович?

Одна из бесед боярского совета с князем – бесед, от коих долго уклонялся Даниил, – завершена была, по их предварительному уговору, такими словами митрополита:

– Не гневись, государь. Твоя непреложная воля во всем. Но только не мы, а вся держава твоя не велит тебе более вдовети!

Даниил долго молчал, хотя и отнюдь не был этим разговором застигнут врасплох. А затем отвечал так:

– И я немало, милые друзья и доброхоты дома моего, размышлял о том же, о чем и вы… И быть может, я сам упредил бы речи ваши, когда бы крепко уверен был, что сей брак повернет к нам сердце Миндовгово, сердце злохитрое и коварное! Но, однако, я приемлю совет ваш… хотя страшно мне и помыслить о мачехе для Дубравки!

Тронутые и словно бы устыженные этими простыми и чистосердечными словами своего князя, ближние бояре его и митрополит ответили не сразу.

Наконец митрополит сказал:

– Мы все сочувствонники, и сердоболи, и соскорбники твои, государь. Но, однако, ведь ты и сам ведаешь добре, что и ей, Аглае-княжне, вот-вот скоро новое гнездо вить!..

Половина покойной княгини Анны пустовала. Весь дом овдовевшего князя, по усердной просьбе самого Даниила, приняла на свои руки княгиня Василька Романовича – Олена, из роду Суздальских, такая же заботливая и рассудительная, как сам Василько.

Дубравка любила тетку.

Она еще больше полюбила ее, когда та наотрез отказалась вселиться на половину покойной княгини.

– Нет, нет, и не просите! – сказала она обоим князьям – и деверю своему, и мужу. – Я там жить не стану! Пускай ее душенька светлая когда захочет, тогда и витает в комнатках своих!.. Да и пускай видит: ничего там чужой рукой не тронуто, ничего не пошевелено…

Даниил, растроганный словами невестки, не стал больше настаивать.

На половине умершей княгини и впрямь ничего как есть не трогали, а только, под наблюдением княгини Олены, девушки по временам вытирали пыль.

Однажды – это было еще невдолге вслед за смертью Анны – Дубравка, во время обычного расставанья с отцом, спросила его:

– А в маминой комнате, тату, никто не будет жить?

– Нет, никто, – отвечал Даниил. – Вот ты подрастешь – будешь жить там…

И тогда же Дубравка испросила у него разрешенье взять ключ от комнат матери к себе.

– Буду приходить к маме, – сказала она, – буду сидеть там у нее…

Она так и сделала.

Часами сидела она там – или читая что-нибудь, или смотрясь в большое венецианское зеркало покойной княгини, или – чаще всего – без конца перебирала и рассматривала там взятые из рабочего столика и из большой шкатулки черного дерева начатые и не оконченные покойной матерью рукоделья.

Она считала эти комнаты мамиными и своими…

Поэтому ей стало не по себе, когда совсем недавно отец, отпуская ее, вдруг спросил:

– Дубравка, а помнишь, я тебе ключ отдал… от маминой комнаты… где он у тебя?

Ключ, как всегда, был при княжне, на ее нарядном сафьяновом пояске, под шелковым плащиком, в кожаном, расшитом узором кошельке.

– Так вот, дай мне его, – сказал отец, протянув руку за ключом, – понадобится скоро. Время такое… придут мастеры во дворец… Надо захватить лето… Дворский Андрей просил…

Дубравка отдала ключ, но при этом жалобно попросила, чтобы в комнатах матери по-прежнему ничего не трогали.

– Хорошо, хорошо… – как-то смутно и словно бы торопясь расстаться с нею, ответил отец и – впервые в жизни, – говоря с дочерью, не посмотрел ей в лицо.

…В жаркий полдень, упершись локотками в тахту и лежа на животе, Дубравка полувслух читала у себя в комнате большую, прислоненную к тугой бархатной подушке книгу – о подвигах Девгения и о прекрасной Стратиговне.

Братья, все до единого, зачитывались этой повестью, да и дядя Василько тоже.

В легком белом платьице, коротком и очень простом, словно хитон, в белых кожаных туфельках без каблучков и в носочках, время от времени поматывая голыми ногами в воздухе, княжна Дубравка читала нараспев:

– «Бысть же Девгениев конь бел, яко голубь. Грива же у него плетена драгим камением. И среди камения – звонцы златы. И – о умножении звонцов, и от камений драгих, – велелюбезный глас исходяше. Конь же его бысть борз и горазд играти; а юноша храбр бысть и хитр на нем сидети, и то видя, все людие чудишася, како фарь под ним скакаше, а Девгений вельми на нем крепко сидяше и всячески оружием играше и храбро скакаше…»

Дубравка перестала читать и принялась думать, каков собою был этот Девгений Акрит и какова собою была прекрасная дочь Стратига.

Теперь ей понятно стало, почему Мстислав так неотступно приставал к ней (и даже обозвал дурой), требуя, чтобы она прочла эту книгу. Вот что написано про этого Девгения: однажды в лесу догнал он огромную медведицу, схватил ее и согнул так, что «все еже бе во чреве ея, выде из нея борзо; и мертва бысть в руках его».

И медведю челюсти разодрал. И лося схватил за задние ноги и разодрал же. И четырехглавого змия рассек на части!.. А послушать бы, как Девгений этот играл на златострунных гуслях, сидя на белом драганте своем и разъезжая под самыми окнами прекрасной Стратиговны!..

Да ведь и он был не хуже ее. Лицо – снега белее, румянец – как маков цвет, волосы – как золото, и очи – как чаши синего вина, – так что «пристрашно» было глядеть на него.

И тотчас подумалось:

«Вот такой же, наверно, и Ярославич тот, Александр, про которого отец рассказывал!.. А который бы из них одолел – Девгений или Александр?»

Дубравка принялась читать дальше. Уже и впрямь трудно было оторваться.

Вот целые три часа, бросив гордый вызов и самому царю Стратигу, и витязям его, и целому войску, разъезжает он под окнами царевны, ожидая поединка. Никто не отваживается. Все струсили.

Тогда зовет Девгений громко свою Стратиговну, и царевна выбегает во двор, и подбегает к витязю, и протягивает руки. А он схватил ее и «восхити на седло», сказано, и «нача велелюбезно целовати…».

Зачитавшись, она и не услышала, как вошел отец.

Он безмолвно стоял над нею и улыбался, сразу узнав книгу, которую она читала.

Наконец, собираясь перелистнуть тяжелую пергаментную страницу, она увидала отца, обрадовалась и кинулась к нему на шею.

Поцеловав ее, Даниил присел возле нее на тахту, посмотрел в книгу.

– Что, – спросил он ее, – хорошая книжка?

Почему-то смутясь, но искренне и восхищенно, она ответила, что очень хорошая.

Тогда он спросил у нее, лучше ли «Девгений», чем повесть об Александре Македонском.

На этот вопрос Дубравка ответила с нескрываемым пренебрежением к «Александрии»:

– Там все неправда про Александра Македонского.

– Ну почему ж так? – мягко возразил Даниил. – Правда, много басен приложено невероятных… Но многое и почерпнуть можно…

Она промолчала.

Почему-то на этот раз разговор их завязывался трудно. Мысли отца явно были устремлены на что-то другое, и раза два даже он ответил ей невпопад.

Тогда она, как многократно и прежде бывало, попросила его:

– Отец, миленький, расскажи мне еще что-нибудь про Ярославича!..

Он встал. Прошелся по комнате. Подошел к большому открытому окну, которого рама была высоко вдвинута вверх, и долго стоял так перед ним.

У Дубравки почему-то заколотилось сердце. Она обеспокоенно привстала, потом оправила платьице и села.

Даниил, возвратясь, подошел к ней, остановился перед нею и глянул.

Это был не отец – это был государь!.. Дубравка поспешно встала.

Он еще несколько мгновений смотрел на нее безмолвно. Затем что-то умягчающее как бы овеяло строгое лицо, и, голосом не столь суровым, какой приготовилась она услышать, отец медленно произнес:

– А знаешь, Дубравка… мы решили отдать тебя замуж…

Дубравка вся вспыхнула. У нее и мысли вдруг рассыпались, и речь отнялась. Она только чувствовала, бедняжка, как покачивает ее от страшных ударов сердца…

Она стояла, опустив руки и наклонив голову.

– …Замуж. За Ярославича! – добавил отец.

И от этого последнего слова будто облако подхватило ее и понесло, и золотой и солнечный звон хлынул ей в душу, и все запело у нее внутри…

– За Ярославича… Андрея, – закончил отец.

Он стоял не так близко от нее, а потому и не успел поддержать, да и упала она вдруг, словно серпом срезанная.

…И долго после того, много лет спустя, слышал он в душе своей этот сухой, костный звук затылка, ударившегося об пол!..

Княжна тяжело и долго болела. Долгое время врач Прокопий ничего определенного не мог ответить на горестные и непрестанные вопросы князя. Прокопия самого ставила в тупик эта странная и длительная болезнь, в основе которой как будто даже и не было никаких телесных повреждений.

Снова, как в годы ученичества в высшей медицинской школе Константинополя, перерыты были им весь Гиппократ и Гален. Наконец мысль о нервной горячке, седалищем которой является только душа, стала все более и более укрепляться у прославленного некогда диагностика и врача императоров.

Он так и сказал об этом Даниилу.

– Государь, – произнес мудрый армянин, склоняя перед князем седую, коротко остриженную голову, – скорбь, которая не прольется слезами, заставляет плакать внутренние органы…

Даниил Романович спросил его, что же следует предпринять, чтобы княжна скорее поправилась.

Прокопий отвечал:

– Спокойствие душевное. Пребывание в хвойном светлом лесу, где воздух был бы насыщен смоляными эфирами. Много сахаристых плодов.

Немного помолчав, добавил:

– А главное – вновь обратить княжну, хотя бы и на некоторое время, к беззаботным играм и забавам, свойственным отрочеству… И тогда я ручаюсь, государь, за скорое и полное выздоровление княжны. Время утоляет печаль!..

Обрадованный отец своей рукой возложил золотую, носимую на шее цепь на грудь медика.

…Ожидали, когда Дубравка начнет ходить, чтобы перевести ее в срочно отстраиваемый небольшой домик в светлом, сухом и холмистом бору.

Даниил Романович тайно, с глазу на глаз, беседовал с митрополитом. И неизменный советник был того же мнения, что и князь: с замужеством Дубравки можно еще повременить – и год, и более! И можно пока пооберечь душу отроковицы от столь губительных для нее, преждевременных бесед о замужестве.

– Тем более, – так говорил митрополит, – что и оба Ярославича – и Александр и Андрей – еще не возвратились от великого хана Каюка, с реки Орхона, да и не ведомо никому, с чем и как возвратятся!..

С браком княжны можно повременить…

Медленно и переменчиво, словно слишком рано поспешившая весна, Дубравка начала поправляться и потихоньку бродить… За болезнь она вытянулась и изросла. Книги были у нее отняты. Запрещено рукоделье. Целыми часами просиживала она у раскрытого в сад окна, ничего не делая…

Под самым окном стояла в саду большая белая береза. От нее светло было в комнате и на душе…

…Однажды утром княжну разбудил радостный, праздничный звон. Не вставая с постели, Дубравка вслушивалась. Ей заведомо было известно, что никакого праздника сегодня нет.

Донесся отдаленный гул и рев большой встречи, который как бы все накатывался и накатывался на дворец.

Накинув поверх сорочки шелковый золотистый, на собольих пластинах халатик, бережно насунув мягкие комнатные черевички, Дубравка осторожно, чтобы не услыхала служанка и не донесла бы воспитательнице, прокралась на кресло возле окна, подняла кверху вдвижную оконницу и выглянула.

Сиянье березы заставило ее зажмуриться. В это мгновенье смолкли вдруг колокола, стихнул рев, и в наступившей тишине слышна стала мелкая кипень заворачиваемых легким ветерком листьев березы.

Из комнаты, где обитала княжна, открывался обширный вид на ворота белокаменной ограды и на изрядное пространство впереди них.

Кипарисные резные ворота стояли настежь.

Блеск и сверканье на солнце шлемов, панцирей, златотканых одежд, крестов и хоругвей – от всего этого Дубравка успела отвыкнуть за целый год траура, а потом болезни – бросились ей в глаза.

Она увидела отца. Окруженный блестящими вельможами, в большом государевом наряде, высокий и к тому же впереди всех стоящий, Даниил выделялся среди всей этой яркой и разноцветной толпы, словно огромный граненый алмаз на драгоценном челе короны.

Отец стоял впереди бояр, на широкой и длинной дороге алого сукна, постланной поверх желтых песков.

К нему приближалась на белоснежном иноходце, слегка покачиваясь от его поступи, изящно и гордо, словно лилия, колеблемая водой, прекрасная всадница на женском, боковом роскошно убранном седле. На ней было царственное одеянье, однако не русское. Высокое белоснежное перо страуса блистало и зыбилось на ее бархатном сине-алом берете, посаженном слегка набок на золотых пышных волосах. Красный шелковый плащ оторочен был горностаем…

За нею, сверкая доспехами и одеяньями, следовали двое рыцарей.

У Дубравки занялось дыханье…

Вот отец ее величественно выступил вперед навстречу всаднице. Вот он радушным и приветственным движеньем широко развел руки, чуть склоняясь и как бы вполоборота указуя в сторону дворца.

Дубравка испугалась, что сейчас он может увидеть ее, и на мгновенье спряталась за косяк.

Вот белый конь высокой гостьи остановился. Свита ее поотстала. Даниил подошел и подал ей обе руки и бережно свел ее на землю. Бояре и все ближние князя Галицкого низко склонили головы перед гостьей.

О нет, то не гостья была – то царица въезжала, то новая хозяйка вступала в холмский дворец князей Галицких…

…Боярыня Вера, неслышно вошедшая, уже давно стояла за плечом Дубравки, возле окна. Забыв о выговоре, который был уже у нее на устах, суровая воспитательница, подобно княжне своей, жадно всматривалась в развертывавшийся перед ними церемониал встречи.

Наконец голосом, в котором слышны были и невольное восхищение красотой литвинки, и горечь, и предчувствие недоброго, она произнесла, заставив вздрогнуть и обернуться Дубравку:

– Ну, этакая и за море заведет!..

…В ту же самую ночь, только гораздо позднее, чем обычно, Даниил Романович пришел на половину княжны – проведать больную, благословить ее на ночь.

На этот раз Дубравка встретила его не в том обычном одеянии перед сном, в каком ей разрешено было ввиду болезни встречать государя-отца.

Она встретила его сегодня, несмотря на поздний час, одетая строго, – так, как если бы ей надлежало сопровождать родителя в его поездке в какой-либо монастырь.

И едва он, изумленный этим, коснулся устами ее лба, она спокойно, голосом, который не допускал и мысли о каком-либо поспешном или болезненном решении, сказала, выдержав его взгляд:

– Отец, я пойду за Ярославича…

Книга вторая

Александр Невский

И от сего князя Александра пошло великое княжение Московское.

Летопись

Часть первая

Александр Ярославич спешил на свадьбу брата Андрея.

Стояла звонкая осень. Бабье паутинное лето: Симеоны-летопроводцы. Снятые хлеба стояли в суслонах. Их было неисчислимое множество.

Когда ехали луговой стороной Клязьмы, то с седла глазам Александра и его спутников во все стороны, доколе только хватал взгляд, открывалось это бесчисленное, расставленное вприслон друг к другу сноповье.

Налегшие друг на друга колосом, бородою, далеко отставившие комель, перехваченные в поясе перевяслом, снопы эти напоминали Невскому схватившихся в обнимку – бороться на опоясках – добрых борцов.

Сколько раз, бывало, еще в детстве, – когда во главе со своим покойным отцом все княжеское семейство выезжало о празднике за город, в рощи, на народное гулянье, – созерцал с трепетом эти могучие пары русских единоборцев княжич Александр!

Вот так же, бывало, рассыпаны были они по всей луговине.

Вот они – рослые мужики и парни, каждый неся на себе надежды и честь либо своего сословия, либо своей улицы, конца, слободы, посада, – плотник, токарь, краснодеревец, а либо каменщик, камнетес, или же кузнец по сребру и меди; бронник, панцирник, золотарь, алмазник или же рудоплавец; или же калачники, огородники, кожевники, дегтяри; а то прасолы-хмельники, льняники; но страшнее же всех дрягиль – грузчик, – вот они все, окруженные зрителями, болеющими кто за кого, уперлись бородами, подбородками в плечо один другому и ходят-ходят – то отступая, то наступая, – настороженные, трудно дышащие, обхаживая один другого, взрыхляя тяжелым, с подковою, сапогом зеленую дерновину луга.

Иные из них будто застыли. Только вздувшиеся, толстые, как веревка, жилы на их могучих, засученных по локоть руках, да тяжелое, с присвистом, дыханье, да крупный пот, застилающий им глаза, пот, которого не смеют стряхнуть, – только это все показывает чудовищное напряжение борьбы…

Нет-нет да и попробует один другого рвануть на взъем, на стегно. Да нет, где там! – не вдруг! – иной ведь будто корни пустил!

…Александр Ярославич и по сие время любил потешать взор свой и кулачным добрым боем – вал против вала, – да и этим единоборством на опоясках.

А впрочем, и до сей поры выхаживал на круг и сам. Да только не было ему супротивника. Боялись. Всегда уносил круг.

Правда, супруга сердилась на него теперь за эту борьбу – княгиня Васса-Александра Брячиславовна. «Ты ведь, Саша, уже не холостой!» – говорила она. «Да и они же не все холостые, а борются же! – возражал он ей. – Эта борьба князя не соромит. Отнюдь!»

И ежели княгиня Васса и после того не утихала, Александр Ярославич ссылался на то, что и великий предок его Мстислав в этаком же единоборстве Редедю одолел, великана косожского. И тем прославен.

Княгиня отмалчивалась.

«Да ведь ей угодить, Вассе! Святым быть, да и то – не знаю!..» – подумалось Александру.

Порою уставал он от нее.

«Ей, Вассе, в первохристианские времена диакониссой бы… блюсти благолепие службы церковной, да верховодить братством, да трапезы устроять для нищей братии.

Как побываешь у нее в хоромах, так одежда вся пропахнет ладаном… А, бог с нею, с княгинюшкой! Отцы женили – нас не спрашивали. Да и разве нас женили? Новгород с Полоцком бракосочетали!..»

…Александр поспешил отмахнуться от этих надоевших ему мыслей о нелюбимой жене. Что ж, перед народом, перед сынами он всячески чтит ее, Вассу. Брак свой держит честно и целомудренно. Не в чем ей укорить его, даже и перед Господом…

Князь пришпорил коня.

Караковый, с желтыми подпалинами в пахах и на морде, рослый жеребец наддал так, что ветром чуть не содрало плащ с князя.

Александр оглянулся: далеко позади, на лоснящейся от солнца холмовине, словно бусы порвавшихся и рассыпавшихся четок, чернелись и багрянели поспешавшие за ним дружинники и бояре свиты.

Конь словно бы подминал под себя пространство. Дорога мутною полосою текла ему под копыта…

Ярославич дышал. Да нет – не вдыхать бы, а пить этот насыщенный запахами цветени и сена чудесный воздух, в котором уже чуть сквозила едва ощутимая свежинка начала осени…

«А чудак же у меня этот Андрейка! – подумал вдруг старший Ярославич о брате своем. – Кажись, какое тут вино, когда конь да ветер?! Ну, авось женится – переменится: этакому повесе долго вдоветь гибель! Скорей бы княжна Дубравка приезжала… Ждут, видно, санного пути!.. Да, осенью наши дороги…»

И Александр Ярославич с чувством искренней жалости и состраданья подумал о митрополите Кирилле:

«Каких только мытарств, каких терзаний не натерпится пастырь, пробираясь сквозь непролазные грязи, сквозь непродираемые леса, сквозь неминучие болота!.. Ведь Галич – на Днестре, Владимир – на Клязьме, – пожалуй, поболе двух тысяч верст будет. Когда-то еще дотянутся!.. Как-то еще поладит владыка с баскаками татарскими в пути? Ведь непривычен он с ними…»

Однако надлежало владыке, по целому ряду причин, предварить приезд невесты. Первое – хотя бы и то, что Ярославичи и Дубравка были двоюродные: покойные матери их – княгиня Анна и княгиня Феодосия – обе Мстиславовны; в таком родстве венчать не полагается… Тут нужно изволенье самого верховного иерарха. А еще лучше, как сам и повенчает.

Да и не обо всем они уладились тогда – Александр с Даниилом, когда пять годов назад, в теплом возке, мчавшемся по льду Волги, произошло между ними рукобитье о Дубравке и об Андрее. Александр, как старший, был «в отца место».

Александру из последнего письма Даниила уже было известно, что князь Галиции и Волыни преодолел-таки сопротивленье коломыйских бояр-вотчинников и что владыка Кирилл везет в своем нагрудном кармане, под парамандом[30], неслыханное по своей щедрости приданое. Вскоре о том приданом заговорят послы иностранных государей: десятую часть всех своих коломыйских соляных копей и варниц, без всякой пошлины на вывозимую соль, отдавал Даниил Романович в приданое за Дубравкой-Аглаей.

Огромное богатство приносила супругу своему – да и всей земле его Владимирской – княжна Дубравка.

…Невский подъезжал к городу. Дружина отстала. Князь близился к городу из Заречья, с луговой стороны. Отсюда вот – столь недавно – наваливался на город Батый…

Извилистая, вся испетлявшаяся, временами как бы сама себя теряющая Клязьма, далеко видимая с седла, поблескивала под солнцем среди поймы.

Зеленая эта луговина несла на себе вдоль реки столь же извилистую дорожку. По ней сейчас, взглядывая на город, и мчался на своем сильном коне Александр.

Мелкая, курчавенькая придорожная травка русских проселков, над которой безвредно протекают и века и тысячелетия, которую бессильны стереть и гунны и татары, глушила топот копыт…

Выдался один из тех чудесных первоосенних дней, когда солнце, все сбавляя и сбавляя тепло, словно бы ущедряет сверканье.

Оно как бы хочет этим осенним блистаньем вознаградить сердце землепашца, придать ему радости на его большую, благодатную, но и тяжкую страду урожая.

Плывут в воздухе, оседают на кустах, на жниве сверкающие паутинки бабьего лета.

– Бабье лето летит! – звонко кричат на лугу ребятишки и подпрыгивают, пытаясь изловить паутинку.

Скоро день Симеона-летопроводца – и каждому свое!

Пора боярину да князю в отъезжее поле, на зайцев: в полях просторно, зычно – конь скачи куда хочешь, и звонко отдастся рог.

Да и княжичу – дитяти трех– или четырехлетнему – и тому на Симеона-осеннего сесть на коня! Так издревле повелось: первого сентября бывают княжичам постриги.

Епископ в храме, совершив молебствие, остригнет у княжича прядку светлых волос, и, закатанную в воск, будет отныне мать-княгиня хранить ее как зеницу ока в заветной драгоценной шкатулке, позади благословенной, родительской иконы.

А это, пожалуй, и все, что оставлено ей теперь от сыночка. Он же трехлеток, четырехлеток, он отныне уже мужчина. Теперь возьмут его с женской половины, из-под опеки матери, от всех этих тетушек, мамушек, нянек и приживалок, и переведут на мужскую половину.

И отныне у него свой будет конь, и свой меч, по его силам, и тугой лук будет, сделанный княжичу в рост, и такой, чтобы под силу напрячь, и стрелы в колчане малиновом будут орлиным пером перенные – такие же, как государю-отцу!

А там, глядишь, и за аз, за буки посадят…

Прощай, прощай, сыночек, – к другой ты матери отошел, к державе!..

…А свое – осеннее – прилежит и пахарю, смерду.

Об эту пору у мужиков три заботы: первая забота – жать да косить, вторая – пахать-боронить, а третья – сеять…

На первое сентября, на Семена, пора дань готовить, оброк. Господарю, на чьей земле страдуешь, – первый сноп. Однако не один сноп волоки, а и то, что к снопу к тому положено, – на ключника, на дворецкого: всяк Федос любит принос!..

Да и попу с пономарем, со дьячком пора уже оси у телег смазывать: скоро по новину ехать – ругу собирать с людей тяглых, с хрестьянина, со смерда…

Осенью и у воробья пиво!..

Пора и девкам-бабам класть зачин своим осенним работам: пора льны расстилать.

Да вот уже и видно – то там, то сям на лугу рдеют они на солнце своим девьим, бабьим нарядом, словно рябиновый куст.

Любит русская женщина веселый платок!..

…Симеоны-летопроводцы – журавль на теплые воды! Тишь да синь… И на синем в не́досинь небе, словно бы острия огромных стрел, плывут и плывут их тоскливые косяки…

Жалко, видно, им с нами расставаться, со светлой Русской Землей… «На Киев, на Киев летим!» – жалобно курлыкают. И особенно – если мальчуганов завидят внизу.

А мальчишкам – тем и подавно жаль отпускать их: «Журавли тепло уносят…» А ведь можно их и возвратить. Только знать надо, что кричать им. А кричать надо вот что: «Колесом дорога, колесом дорога!..» Услышат – вернутся. А теплынь – с ними.

И уж который строй журавлиный проплыл сегодня над головою князя! Ярославич то и дело подымал голову, – сощурясь, вглядывался, считал…

Тоскою отдавался прощальный этот крик журавлиный у него на сердце.

Только нельзя было очень-то засматриваться: чем ближе к берегу Клязьмы, к городу, тем все чаще и чаще приходилось враз натягивать повод, – стайки мальчишек то и дело перепархивали дорогу под самыми копытами коня. Александр тихонько поругивался.

А город все близился, все раздвигался, крупнел. На противоположной стороне реки, под крутым, овражистым берегом, у подошвы откоса, на зеленой кайме приречья, хорошо стали различимы сизые кочаны капусты, раскормленные белые гуси и яркие разводы и узоры на платках и сарафанах тех, что работали на огороде.

Через узенькую речушку, к тому же и сильно усохшую за лето, слышны стали звонкие, окающие и, словно бы в лесу где-то, перекликавшиеся голоса разговаривающих между собою огородниц.

Теперь всадник – да и вместе с могучим конем со своим – стал казаться меньше маковой росинки против огромного города, что ширился и ширился перед ним на холмисто-обрывистом берегу речки Клязьмы.

Владимир простерся на том берегу очертаньями как бы огромного, частью белого, частью золотого утюга, испещренного разноцветными – и синими, и алыми, и зелеными – пятнами.

Белою и золотою была широкая часть утюга, примерно до половины, а узкий конец был гораздо темнее и почти совсем был лишен белых и золотых пятен.

Белое – то были стены, башни кремля, палат, храмов, монастырей. Золотое – купола храмов и золоченою медью обитые гребенчатые верхи боярских и княжеских теремов.

Бело-золотым показывался издали так называемый княжой, Верхний Город, или Гора, – город великих прадедов и дедов Александра, город Владимира Мономаха, Юрья Долгие Руки, Андрея Гордого и Всеволода Большое Гнездо.

А темным углом того утюга показывался посад, где обитал бесчисленный ремесленник владимирский да огородник.

Однако отсюда, а не от Горы положен был зачин городу. Мономах пришел на готовое. Он лишь имя свое княжеское наложил на уже разворачивавшийся город.

Выходцы, откольники из Ростова и Суздаля, расторопные искусники и умельцы, некогда, в старые времена, не захотели более задыхаться под тучным гузном боярского Ростова и вдруг снялись да и утекли…

Здесь, на крутояром берегу Клязьмы, не только речка одна осадила их, но и поистине околдовала крепкая и высокорослая боровая сосна, звонкая под топором. Кремлевое, рудовое дерево.

Кремль и воздвигнул из него Мономах, едва только прибыл сюда, на свою залесскую отчину, насилу продравшись с невеликой дружиной сквозь вятичские, даже и солнцем самим не пробиваемые леса.

Сперва – топор и тесло́, а потом уже – скипетр!..

Еще Ярослав Всеволодич, отец Невского, сдал на откуп владимирскому купцу-льнянику Акиндину Чернобаю все четыре деревянных моста через Клязьму, которыми въезжали с луговой стороны в город.

Прежде мостовое брали для князя. Брали милостиво. И даже не на каждом мосту стоял мытник. Если возы, что проходили через мост, были тяжелые, с товаром укладистым – тогда с каждого возу мостовщик – мытник – взимал мостовое, а также и мыт с товара – не больше одной беличьей мордки, обеушной, с коготками.

С легкого же возу, с товара пухлого, неукладистого – ну хотя бы с хмелевого, – брали и того меньше: одна мордка беличья от трех возов.

И уже совсем милостиво – со льготою, что объявлена была еще от Мономаха, – брали со смердьего возу, с хрестьян, с деревни. Правда, если только ехали они в город не так просто, по своим каким-либо делам, а везли обилье, хлеб на торг, на продажу.

Возле сторожки мытника стоял столб; на нем прибита доска, а на доске исписано все перечисленье. Хочешь – плати новгородками, хочешь – смоленскими, а хочешь – и немецкими пфеннигами, да хотя бы ты и диргемы достал арабские из кошеля, то все равно мытник тебе все перечислит, и скажет, и сдачу вынесет.

А грамотный – тогда посмотри сам, на доске все увидишь. Ну, неграмотному – тому, конечно, похуже!

А впрочем, пропускали и так. Особенно мужиков: расторгуется в городе, добудет себе кун или там сребреников – и́но, дескать, на обратном пути расплатится. Ну а нет в нем совести – пускай так проедет: князь великий Владимирский от того не обеднеет!

Так рассуждали в старину! А теперь, как придумал Ярослав Всеволодич – не тем будь помянут покойник – отдать мостовое купцу на откуп, – теперь совсем не то стало!.. Да и мостовое ли только?..

Там, глядишь, хмельники общественные князь купцу запродал: народу приходит пора хмель драть, ан нет! – сперва пойди к купцу заплати. Там – бобровые гоны запродал князь купчине. Там – ловлю рыбную. Там – покос. А там – леса бортные, да и со пчелами вместе… Ну и мало ли их – всяческих было угодий у народа, промыслов вольных?.. Раньше, бывало, если под боярином земля, под князем или под монастырем, то знал ты, смерд, либо – тиуна одного княжеского, либо – приказчика, а либо – ключника монастырского, отца эконома, – ну, ему одному, чем Бог послал, и поклонишься. А теперь не только под князя, не только под боярина залегло все приволье, а еще и под купца!.. И народ сильно негодовал на старого князя!..

Отец Невского, Ярослав Всеволодич, прослыл в народе скупым.

– Это хозяин! И ест над горсточкой!.. – надсмехаясь над князем, говорили в народе.

Для Александра – в дни первой юности, да и теперь тоже – не было горшей обиды, как где-либо, ненароком, услыхать это несправедливое – он-то понимал это – сужденье про отца своего. Слезы закипали на сердце.

«Ничего не зачлося бедному родителю моему! – думал скорбно Ярославич. – Ни что добрый страж был для Земли Русской, что немало ратного поту утер за отечество, да и от татарина, от сатаны, заградил!.. А чем заградил? – подумали бы об этом! Только серебра слитками, да соболями, да чернобурыми, поклоном, данью, тамгою!.. Но князю где ж взять, если не с хлебороба да с промыслов? Ведь не старое время, когда меч сокровищницу полнил! Теперь сколько дозволит татарин, столько и повоюешь!.. А ведь татарин не станет ждать, – ему подай да и подай! Смерды же, земледельцы, дотла разорены: что с них взять! А тем временем и самого князя великого Владимирского ханский даруга за глотку возьмет.

Купец же – ежели сдать ему на откуп – он ведь неплательщика и из-под земли выкорчует!..

Кто спорит – тяжело землепашцу, тяжело!.. Ну а князю, родителю моему, – или не тяжело ему было, когда там, в Орде, зельем, отравою опоила его ханша Туракына? Разве не тяжко ему было, когда, корчась от яда, внутренности свои на землю вывергнул?!

Да разве народу нашему ведомо это? А кто народу – учители? Другого – случись над ним эдакое от поганых – другого давно бы уже и к лику святых причислили!»

И, угрюмо затаивая в душе свой давний упрек духовенству, Александр сильно негодовал на епископов за то, что в забвении остается среди народа, а не святочтимой, как должно, память покойного отца.

Невский убежден был, что это месть иерархов церковных покойному князю за епископа ростовского. Отец Невского отнял у епископа – тяжбою – неисчислимые богатства неправедные, такие, которых никогда и ни у кого из епископов не было на Русской Земле.

Отнял села, деревни, угодья и пажити. И стада конские, и рабов и рабынь. И книг такое количество, что при дворце сего владыки, словно бы поленницы дров, были до самого верху, до полатей церковных, наметаны. Отнял куны, и серебро, и сосуды златые, и бесценную меховую, пушную рухлядь.

Епископ от того заболел. Затворился в келью и вскоре скончался.

Вот этого – так полагал Александр – и не могли простить князю покойному иерархи.

Александр Ярославич хорошо знал иерархов своих. «Византийцы!» – говаривал он раздраженно наедине с братом.

Александр Ярославич подъезжал к мосту. Это был самый большой из мостов через Клязьму – он вел к так называемому детинцу, или кремлю.

Именно тут, изредка – в будни, а наичаще – по воскресеньям, словно бы распяливший над рекою свою огромную паутину ненасытимый жирный мизгирь, выстораживающий очередную жертву, – именно тут и сидел под ветлою, возле самой воды, мостовщик Чернобай.

Весь берег возле него утыкан был удилищами… Шустрый, худенький, белобрысый мальчуган, на вид лет восьми, но уже с изможденным лицом, однако не унывающий и сметливый, именем Гринька, день-деньской служил здесь Чернобаю – за кусок калача да за огурец. Босоногий, одетый в рваную, выцветшую рубашку с пояском и жесткие штаны из синеполосой пестряди, он сновал – подобно тому как снует птичка поползень вдоль древесного ствола, – то вверх, то вниз.

Вот он сидит верхом на поперечном жердяном затворе, заграждающем мост, болтает голыми ногами и греется на солнышке. Время от времени встает на жердину и всматривается.

– Дяденька Акиндин, возы едут! – кричит он вниз, Чернобаю.

– Принимай куны! – коротко приказывает купец.

И мальчуган взимает с проезжих и мостовщину, и товарное мыто.

– Отдали! – кричит мальчик.

И тогда Акиндин Чернобай, все так же сидя под ветлою, внизу плотины, и не отрывая заплывшие, узенькие глазки от своих поплавков, лениво поднимает правую руку и тянет за веревку, что другим своим концом укреплена на мостовом затворе.

Жердь медленно подымается, словно колодезный журавель, – и возы проезжают.

Гринька мчится вниз, к Чернобаю, и передает ему проездное.

Тот прячет выручку в большую кожаную сумку с застежкой, надетую у него сбоку, на ремне. И вновь, полусонно щурясь, принимается глядеть на поплавки…

Гринька карабкается по откосу мостового быка и вновь занимает свой пост…

Но иногда случается, что у мальчика там, наверху, вдруг затеется спор с проезжающим – кто-либо упрется платить, – и тогда черный жирный мизгирь сам выбегает из сырого, темного угла.

И тогда горе жертве!..

Простые владимирские горожане – те и не пытались спорить с Чернобаем. Они боялись его.

– Змий! Чисто змий! – сокрушенно говорили они.

Безмолвно, только тяжко вздохнув, отдавали они ему, если Чернобай не хотел брать кунами, из любого товара, и отдавали с лихвой. И, проехав мост и не вдруг надев снятую перед мостом шапку, нет-нет да и оглядывались и хлестали кнутом изребрившиеся, темные от пота бока своих лошадей.

Тех, кто пытался миновать мост и проехать бродом, Чернобай останавливал и возвращал. С багровым, потным лицом, поклеванным оспой, вразвалку приближался он к возу и, опершись о грядку телеги, тонким, нечистым, словно у молодого петушка, голосом кричал:

– Промыт с тебя! Промытился, друг!..

Тут ему своя рука владыка… А не захочет смерд платить, сколь затребовал Чернобай, потащит к мытному. Да еще кулаком в рыло насует.

Но так как сиживал он тут лишь по воскресеньям да в большие праздники, то, чтобы в прочие дни, без него, никто бродом не переехал, приказал он рабам своим да работникам все дно заостренными кольями утыкать да обломками кос и серпов.

Сколько лошадей перепортили из-за него православные!..

Один раз его сбросили с моста. Он выплыл.

Пьяный, бахвалился Чернобай:

– У меня княжеской дворецкой дитя крестил… А коли и с князем не поладим – я не гордый: подамся в Новгород. Там меня, убогого, знают! Меня и в пошлые[31] купцы, в иванские, запишут: пятьдесят гривен серебришка уж как-нибудь наскребу!

Но не от мостовщины богател Чернобай… «Русский шелк», как звали в Индийском царстве псковский, да новгородский, да владимирский лен-долгунец, – это он обогатил Чернобая.

Посчитать бы, во скольких селах – погостах, во скольких деревнях женки-мастерицы ткали да пряли, трудились на Чернобая! Не только во Пскове, в Новгороде, но и немецкое зарубежье – Гамбург, Бремен и Любек – добре ведали льны и полотна Чернобая. На острове Готланде посажен был у него свой доверенный человек. Индийские города Дели и Бенарес одевались в новгородский да владимирский лен.

Однако отыми князь торговлю льняную у Чернобая – и тем не погубил бы его! Чернобай резоимствовал[32]. Награбленные куны свои отдавал в рост. А лихвы брал и по два и по три реза.

Не только смерды, ремесленники, но и сынки боярские и купцы незадачливые бились в паутине мизгиря.

Проиграется боярчонок в зернь, пропьется или девки, женки повытрясут у него калиту – к кому бежать? К Чернобаю.

Погорел купец, разбойники товары пограбили или худой оборот сделал, сплошал – кому поклонишься? Чернобаю!..

Многим душам человеческим, кои в пагубу впали, словно бы единственный мост на берег спасенья, показывалась эта ссуда от Чернобая. Но то не мост был – то была липкая, да и нераздираемая паутина…

Не уплатил в срок – иди к нему в за́купы, а то и в полные, обельные холопы. Случалось, что, поработив простолюдье через эти проклятые резы, купец перепродавал православных на невольничьих рынках – то в Суроже, то в Самарканде, а то и в Сарае ордынском.

Тут и сам князь был бессилен: тут уже по всей «правде» сотворено, по Ярославлей, – придраться не к чему. А без купца как существовать князю? – все равно как без пахаря!.. И богател, богател Чернобай…

Невский, далеко опередив дружину и свиту свою, близился к городу. В расчеты князя входило въехать на сей раз во Владимир без обычной народной встречи: великим князем сидел Андрей, да и не хотелось татар будоражить торжественным въездом.

Еще издали, с коня, Александру Ярославичу стало видно, что мост неисправен.

«Распустил, распустил их Андрей! – хмурясь, подумал Невский. – Чего тиун мостовой смотрит? Мост же как раз супротив дворца! Нет, этак он не покняжит долго!.. Мимоходный», – вспомнилось ему сквозь досаду то язвительное прозванье, которое успели дать владимирцы князю Андрею Ярославичу, едва он с год прокняжил у них. Правда, в той кличке сильно сказалось и раздраженье владимирцев, наступившее сразу, как только в прошлом году из Великой Орды стольным князем Владимирским вернулся не старший Ярославич – Александр, а младший – Андрей.

Правда, между самими братьями это дело было заранее решенное. Александр знал, что ему лучше быть в Новгороде: и от Орды подальше, да и вовремя было бы кому грозной рукой осадить в Прибалтике и немцев и шведов.

Андрей же над гробом родителя клялся: и на великом княжении будучи, во всем слушаться старшего брата, и целовал в том крест.

Однако же Александру и с берегов Волхова видно было, что небрежет делами Андрей. Бесхитростное, но и беспечно-буйное сердце!..

«Мимоходный», – с досадою повторял про себя Невский, въезжая на зияющий пробоинами, зыбящийся мост. Пришлось вести коня под уздцы.

Тотчас вспомнилось, что этим именно мостом со дня на день должны будут въехать во Владимир и княжна Дубравка, и митрополит Кирилл…

…Мостовой поперечный затвор был опущен. Никого не было. Александр Ярославич огляделся.

А меж тем в это время внизу, под плотиною, происходило вот что. Завидев хотя и одинокого, без свиты, однако, несомненно, знатного всадника, а затем вскоре и признав Невского, – ибо столько раз глазел на него, уцепясь где-либо за конек теремной крыши или с дерева, – Гринька ринулся сломя голову вниз, к хозяину, сидевшему над своими удочками, – ринулся так, что едва не сшиб Чернобая в воду.

– Дяденька… Акиндин… отворяй!.. – задыхаясь, выкрикнул он.

– Ох ты, лешак проклятый! – рыкнул купец. – Ты мне рыбу всю распугал!..

Он грузно привстал, ухватясь за плечо мальчугана, да ему же, бедняге, и сунул кулаком в лицо.

Гринька дернул головою, всхлипнул и облился кровью. Кричать он не закричал: ему же хуже будет, у него еще хватило соображенья отступить подальше, чтобы не обкапать кровью песок близ хозяина. Он отступил к воде и склонился над речкой. Вода побурела.

Чернобай неторопливо охлопал штаны, поправил поясок длинной чесучовой рубахи и сцапал руку мальчугана, разжимая ее: выручки в ней не оказалось. Хозяин рассвирепел.

Но едва он раскрыл рот для ругани, как с моста послышался треск ломаемой жерди и над самой головою купца со свистом прорезала воздух огромная жердь мостового затвора, сорванная в гневе князем Александром, и плеснула в Клязьму, раздав во все стороны брызги.

Купца охлестнуло водою.

Чернобай с грозно-невнятным ревом: «A-а! А-а!» – кинулся вверх, на плотину.

Невский был уже на коне.

Не видя всадника в лицо, остервеневший Чернобай дорвался до стремени Александра и рванул к себе стремянной ремень.

Рванул – и тотчас же оцепенел, увидев лицо князя. Долгие навыки прожитой в пресмыкании жизни мигом подсказали его рукам другое движенье: он уже не стремя схватил, а якобы обнял ногу Александра.

– Князь!.. Олександр Ярославич!.. Прости… обознался!.. – забормотал он, елозя и прижимаясь потной, красной рожей к запыленному сафьяну княжеского сапога.

Александр молчал.

Ощутив щекою легкое движенье ноги Александра – как бы движенье освободиться, – Чернобай выпустил из своих объятий сапог князя и отер лицо.

– Подойди! – приказал Невский.

Этот голос, который многие знали, голос, ничуть не поднятый, но, однако, как бы тысячепудною глыбой раздавливающий всякую мыслишку не повиноваться, заставил купца подскочить к самой гриве и стать пред очами князя.

Обрубистые пальцы Чернобая засуетились, оправляя тканый поясок и чесучовую длинную рубаху.

– Что же ты, голубок, мосты городские столь бесчинно содержишь? – спросил Александр Ярославич, чуть додав в голос холодку.

– Я… я… – начал было, заикаясь, Акиндин и вдруг ощутил с трудом переносимый позыв на низ.

Александр указал ему глазами на изъяны моста:

– Проломы в мосту… Тебя что, губить народ здесь поставили?! А?

Голос князя все нарастал.

Чернобай, все еще не в силах совладать со своим языком, бормотал все одно и то же:

– Сваи, князь… сваи не везут… сваи…

– Сваи?! – вдруг налег на него всем голосом Александр. – Паршивец! Дармоед! Да ежели завтра же все не будет, как должно… я тебя самого, утроба, по самые уши в землю вобью… как сваю…

Невский слегка покачнул над передней лукою седла крепко стиснутым кулаком, и Чернобаю, снова до самой кишки похолодевшему от страха, подумалось, что, пожалуй, этого князя кулак и впрямь способен вогнать его в землю, как сваю.

Лицо у купца еще больше побагровело. Губы стали синими. Он храпнул. Оторвал пуговицы воротника, и в тот же миг густыми темными каплями кровь закапала у него из ноздрей на грудь рубахи…

Не глядя больше в его сторону, Ярославич позвал к себе мальчика. Гринька уже успел унять кровь из расшибленного носа, заткнув обе ноздри кусками тут же сорванного лопуха. Он выскочил из-под берега. Вид его был жалок и забавен.

Невский улыбнулся.

– Ты чей? – спросил мальчика Александр.

– Настасьин, – глухо, ибо мешали лопухи, отвечал мальчуган.

Невский изумился:

– Да как же так, Настасьин? Этакого же и не бывает!.. Отца у тебя как звали?

– Отца не было.

– Ну, знаешь!.. – И Невский поостерегся расспрашивать далее об этом обстоятельстве. – А звать тебя Григорий?

– Гринька.

– А сколько тебе лет?

Мальчуган не понял.

Тогда Невский переспросил иначе:

– По которой весне?

– По десятой.

– А я думал, тебе лет семь, от силы – восемь. Что ж ты так лениво рос? Да и худой какой!..

Гринька молчал.

– Ну, вот что, Григорий, – проговорил князь, – а воевать ты любишь?

– Люблю.

– А умеешь?

– Умею.

Лицо мальчугана повеселело.

– Это хорошо, – продолжал Невский, рассматривая его. – Только знаешь: кто воевать умеет, тот так ладит, чтобы не у него из носу кровь капала, а у другого!..

Мальчик покраснел.

– Дак ведь он – хозяин… – смущенно и угрюмо ответил он.

Невский, улыбаясь, передразнил его:

– Вот то-то и беда, что хозяин!.. Доброму ты здесь не научишься. Ко мне пойдешь, Настасьин?.. – добродушно-грозным голосом спросил он.

– К тебе пойду!..

– Да ты что же – знаешь меня?

– Знаю.

– Ну а кто я?

Лицо мальчугана расплылось в блаженной улыбке.

– Ты – Невшкой.

Ярославич расхохотался.

– Ах ты, опенок! – воскликнул он, довольный ответом мальчугана. И вдруг решительно приказал: – А ну садись!

Вздрогнув от внезапности, Гринька спросил растерянно:

– Куда – садись?

– Куда? Да на коня, за седло! А ну, дай помогу…

И Александр Ярославич протянул было вниз левую руку. Однако опоздал. Быстрее, чем белка на ствол ели, Настасьин, слегка только ухватясь за голенище княжого сапога, мигом очутился на лошади, за спиной князя.

– Удержишься? – спросил вполоборота Невский.

Но у того уж и голосишко перехватило, и отвечал он только утвердительным нечленораздельным мыком.

Александр тронул коня.

Когда уже прогремел под копытами мост и всадник был далеко, Чернобай, стоявший с расстегнутым воротом и запрокинутой головой, дабы унять кровь, распрямился, обтер усы ладонью и, сбрасывая с нее брызги крови, с неистовой злобой глянул вслед Александру.

– Ужо сочтемся за кровушку! – прогундел Чернобай. – Доведет Бог и твоей крови, княжеской, повыцедить!..

Великий князь Владимирский, Андрей Ярославич, стоял на солнышке, посреди огромного псарного двора, весьма добротно обстроенного и бревенчатыми, и кирпичными, и глинобитными, известью беленными сараями.

Это был еще молодой человек, не достигший и тридцати. Снеговой белизны сорочка, с распахнутым на смуглой крепкой груди воротом и с засученными выше локтей рукавами, заправленная под синие узорные шаровары, с легкими, лимонного цвета сапожками, – весь наряд этот еще больше молодил князя. От его тщательно выбритого, за исключением небольших черных вислых усиков, смуглого и резко очерченного лица веяло удалью и стремительностью. Князь был коротко острижен.

Андрей Ярославич неистовствовал. Перед ним навытяжку стоял старик-ловчий, без шапки, прижав ее к бедру. Старый хитряга старался изобразить на своем лице и страх, и полное пониманье сыпавшихся на него укоризн, и готовность исправиться. Однако и преувеличенно выпрямленная осанка его согбенного годами тела, и вся постановка его плешивой тыквообразной головы в легкой оторочке белых, еще не побитых временем волос, и особое выражение выцветших, с кровавыми жилками, стариковских глаз, и, наконец, та торжественность, с которой покоилась на персях его белая, большая, рассоховатая борода, – все это указывало, что смиренье вынужденное.

– Присваривать собаку надо голодную! – орал князь.

Ловчий даже и не оправдывался.

– Преступился, княже, прости. Впредь поостерегусь, – повторял он, уж, должно быть, и ему самому надоевшие слова.

И эта вынужденная покорность нравилась князю. Гнев его остывал.

– «Преступился»! – передразнил Андрей. – А ты кто? Ты – ловчий! Ты запись в тетради должен вести, когда бережена сука, и с каким кобелем она бережена, и когда щенцов пометала…

Ловчий всякий раз подтверждал правоту замечаний князя.

Однако великий князь Владимирский сегодня что-то долго не унимался. Глаза его хватко обегали весь обширный двор. Они останавливались на миг то на лице стремянного, то на лице кого-нибудь из доезжачих или псарей, а то на которой-либо из борзых или гончих, которых множество, гнездовьями, – и лающих и молчащих – стояло, расхаживало или лежало по всему псарному двору.

Андрей Ярославич гордился тем, что у себя на псарном дворе он и сам был как добрый ловчий: разбуди его в ночь, в полночь – князь всегда мог назвать всех своих борзых, гончих, а также сказать, сколь у него числом кобелей и сук и каких они шерстей, осеней и кличек.

Да и сокольничий путь знал он отлично.

Лютой радостью пламенел он, когда любимый кречет его раздирал напрочь пронзительно плачущего зайца или, метнутый с соколка хозяйской руки, едва сымут с него клобучок, взвивался свечою на высоченную высоту и оттуда враз бил громоздко летящую цаплю. Случалось, он ударял ее столь сильно, что вся утроба этой немалой птицы оказывалась распластана, словно ножом, и кишки повисали на кустах.

Любимейшею утехою князя была охота с беркутом – на сайгу, на лисицу, на волка, на оленя, на диких лошадей.

Восторгом наполняла его душу страшная и хваткая емь беркута – большого камского орла. Одной ногой вкогтится волку в башку, другую – в пах, и тотчас же черева волчьи кровавые из зверя вон.

А коню дикому вкогтится в глаза, ослепит его, и мечись сколько хочешь слепоокий, кровью заливаемый копытный зверь, мечись, падай наземь, катайся, ничто тебе не поможет!..

Но такой же вот беркут закогтил для князя Андрея в Коренном улусе, за Байкалом, – когда охотились вместе с великим ханом, – и княженье великое, Владимирское.

Высокая, премудрая птица!..

От сокольей охоты душа светлее, просторнее. Псовая же горячит сердце!

Знает он, князь стольный Владимирский, что людишки иные ни во что поставляют эти утехи рыцарские, эту радость царей! Надсмеиваются тишком – якобы державе в ущерб! Что ж, пускай так думают! С престола-то Владимирского повиднее! Дед Мономах поэмы слагал сему упоенью витязей и богатырей…

Оставя наконец ловчего, князь Андрей нетвердой походкой направился к воротам сокольего двора.

Безмолвно ступала за князем свита: двое мальчиков – меченосцы, затем – княжой скорописец и, наконец, пять-шесть светлейших бояр, младых возрастом, из числа тех, что, согласно злым слухам, никому другому и доступа не давали ко князю.

Все они ведали и стан, и перо, и когда мытеет сокол, и, пожалуй, смогли бы заменить подсокольничего. Да и по псарному пути иной сошел бы за доезжачего, другой за псаря.

Таких жаловал князь.

Перешептывались во дворце, во все горло кричал на торжищах и в посадах никого не боящийся, разбитной володимирский ремесленник, знающий себе цену, якобы здесь, на псарном да на сокольничем дворах, а не с Думой боярской и не с дружиною вершатся державные дела.

…Князь шествовал.

Доезжачие, и выжлятники, и псари застывали на мгновенье – так требовал чин – и затем опять обращались каждый к своему занятию.

Собаки – борзые и гончие, старые и молодь – одни лежали, другие расхаживали, третьи почасту приподымались и, осклабясь, клацали зубами над шерстью, улавливая блох.

Слышалось лаканье и чавканье. Плескал разливаемый по корытам корм.

Князь внезапно остановился. Ему почудилось, что от полужидкой болтушки, что вливал в большое корыто молодой корытничий, исходит легкий парок.

Великий князь Владимирский опустил палец в самое месиво кормушки. И тотчас же отдернул. Лицо его даже и сквозь смуглоту побагровело.

– Что творите? – выкрикнул он голосом, вдруг сорвавшимся в тонкий про́визг.

Один из отроков подскочил и поспешно, но бережненько отер шелковым платком великокняжеский палец.

Князь накинулся на корытника.

– Я велю тебе носа урезать, мерзавец!.. – заорал он. Затем оборотился на ловчего и на доезжачих: – Что же вы… али не знаете, что от горячей пищи у собаки желудок портится?.. Ты! Боян Софроныч! – с горьким попреком обратился он опять к старику-ловчему. – А тебе стыдно, старичище! Ведь ты с пеленок здесь… Да и ты!.. – начал он, напускаясь на стремянного.

Но не договорил: у того – в широко расставленных руках и как раз перед самым-то взором князя – поскрипывала, слегка покачиваясь, большая отлогая корзина, обтянутая белым полотном поверх толстой сенной подстилки, на которой громоздились, играючи и перебарахтываясь один через другого, брыластые, упитанные, с лоснящеюся шерстью, крупнопятнистые щенки нового помету.

При взгляде на такое подношение у великого князя Владимирского сердце мгновенно истаяло.

– Ох! – воскликнул он.

Старый ловчий еле заметно подмигнул стремянному. И уже в следующий миг, забыв обо всем, князь присел на ременчатый раскладной стулец, возле корзинки со щенками, поставленной на траву, и – то подсвистывая и подщелкивая пальцами, а то запуская обе руки до самого дна корзины, вороша и переваливая повизгивающих щенков или же опрокидывая на ладони одного-другого кверху жемчужно-розовым пузом – принялся рассматривать, и расценивать, и распределять их.

Вдруг над самым ухом Андрея послышался испуганный, громкий шепот одного из отроков:

– Князь!.. Князь!..

Андрей Ярославич поднял голову – шагах в десяти перед ним, ярко освещенный солнцем, высился брат Александр.

Невский улыбался.

Словно дуновенье испуга пробежало вдруг по лицам всех тех, кто предстоял Андрею Ярославичу или же теснился за его спиною. Оробел слегка и сам великий князь Владимирский: Андрей Ярославич побаивался-таки старшего брата!

– Саша! – растерянно, но в то же время и радостно воскликнул он, откачнувшись и разводя руками.

Выроненный им на дно корзины щенок испуганно пискнул.

Князь поднялся и подставил одному из отроков левое плечо, дабы тот накинул княжеский плащ – корзно. Отрок сделал это; синий, окаймленный золотою тесьмою плащ, брошенный на левое плечо князя, скрыл домашнюю простоту наряда, в котором пребывал Андрей, и дрожащая с перепою княжеская рука принялась нащупывать застежку на правом плече в виде золотой головы барса.

Застегнуть плащ никак не удавалось.

Увидев это и сразу угадав, что Андрей под хмельком, Невский произнес добродушно и снисходительно:

– Да полно тебе!.. На работе ж застаю, на деле!..

Последние слова были сказаны так, что Андрей Ярославич, достаточно хорошо знавший брата, заподозрил в них затаенную насмешку. Он слегка закусил вислый ус и метнул взор на окружавшую его челядь. Нет, явно было, что лишь ему одному почудилась в словах Александра какая-то затаенность.

И Андрей успокоился.

Тем более что и старший Ярославич продолжал бесхитростно и дружелюбно:

– Ты ведь видишь: я и сам к тебе по-домашнему, по-простому.

Александр Ярославич на сей раз был одет в светло-коричневую бархатную свиту на полный рост, с нешироким отложным, из золотого бархата воротом и с наложенным поверх свиты златошелковым поясом. На ногах вытяжные сапоги зеленого, с узорами, сафьяна, с чуть загнутыми носками. Он без шапки и без плаща.

Чтобы окончательно рассеять неловкость этой неожиданной встречи, Невский прервал молчание шуткою, которая должна была напомнить брату их недавнее совместное пребыванье за Байкалом, куда они ездили на поклон к императору всех монголов – Менгу.

Там, усовершенствуя свое знанье монгольского языка, братья усердно и подолгу упражнялись в составлении выспренних и велеречивых выражений, которых требовал обычай монгольского императорского двора.

Улыбнувшись, Невский обратил к брату рассчитанно-торжественное слово:

– О великолепный и мужественный брат мой, – сказал Александр по-русски, – брат, чье дыханье заставляет распускаться цветы и засыхать недругов! Я, недостойный сподвижник твой, с прискорбием вижу, что ныне ты не слишком торопишься открыть перед нами позлащенные двери своего гостеприимства!..

Андрей смутился. Вскинув руками, он бросился навстречу Александру. Незастегнутый плащ свалился с плеча на траву. Юный меченосец тотчас поднял плащ, а затем быстро отступил с ним поодаль – туда, где теснилась почтительно раболепная свита и псарня Андрея.

– Саша, милый мой! – вскричал Андрей Ярославич. – Свет ты очей моих!.. Прости, что не в хоромах принимаю тебя!..

– Давно бы так! – отвечал Невский. – Давай же наконец поцелуемся!

Братья обнялись и крепко троекратно поцеловались.

Однако и того мгновенья, когда Андрей приближался, было достаточно Невскому, чтобы заметить, что шаг брата нетверд и от Андрея пахнет вином.

Нахмурясь и понижая голос, хотя стояли они глаза в глаза и никого поблизости не было, Александр сурово сказал:

– Но чуется мною, что цветы от дыханья твоего вряд ли расцветут! Да и ногами опять мыслете выводишь.

Андрей впал в смущенье от этих слов брата.

– Ну-ну, Сашок, полно! – забормотал он. – Ничего худого не было. За обедом стопочка кардамонной, да выспаться не дали – вот и все… Да пойдем же в хоромы… Тут, на людях, неудобно.

Александру стало жаль брата.

– Эх, Андрей, Андрей!.. Ну и чем бы не государь?! Доблестен, соображением быстр, верен, неустрашим… Да и с народом умеешь… Губит тебя вино! – сказал он вполголоса.

Но Андрей Ярославич, едва лишь коснулась его слуха похвала брата из этих суровых и редко кого похваляющих уст, выпрямился, повеселел и уж плохо дослышал остальное.

В этот миг он сам стал словно малый сокол.

Но тогда не беркуту ли подобный – огромному камскому орлу – высился перед ним Александр?

Можно было полюбоваться братьями. Оба – красавцы, оба – исполненные высокой, резкой и мужественной красоты.

Андрей – порывист, строен, молодцеват.

Александр – стремителен, статен, могуч.

От одного веет заносчивой удалью. От другого – грозным мужеством.

…Взор князя Андрея остановился на Гриньке. Мальчик, оробевший, растерянный, стоял позади Александра Ярославича.

– А это что у тебя за оруженосец новый? – удивленно и с явной насмешкой над жалким видом Гриньки спросил князь Андрей.

– А! – И Александр на мгновение оборотился к мальчугану и ободряюще глянул на него: не трусь, дескать!

Жалобная улыбка появилась на лице у Настасьина.

– Еще и какой будет оруженосец! – ответил, рассмеявшись, Невский. – Он воевать любит.

Андрей расхохотался.

– Воевать – дело доброе, мужское, – сказал он. – А только что ж ты это витязя столь худо одел?

От этой грубой шутки князя Гринька чуть не заплакал. Княжеская челядь так и воззрилась на него. Настасьин потупил голову. Еще немного – и слезы хлынули бы из его глаз.

Вдруг он почувствовал, как отечески-ласково на его голову легла сильная, мужественная рука. Гринька глянул вверх из-под этой ладони, не смея шевельнуть головой, и увидел, что это Александр Ярославич. Вслед за тем послышался добродушно-густой голос Александра:

– Да, пожалуй, одет мой воин небогато. Ну ничего: одежу богатую он в боях добудет!..

Тем временем Андрей Ярославич подозвал к себе одного из пышно одетых своих отроков, того, что был ростом поменьше, и что-то негромко сказал ему. Отрок отошел в сторонку, а вскоре уже стоял перед Настасьиным, держа на вытянутых руках свой золотом расшитый кафтанчик. Настасьин отодвинулся от него. Тот, однако, нахмурился и требовательно повел головой, показывая, что надо, дескать, надеть кафтан, что такова воля князя Андрея.

Гринька вскинулся, сверкнул глазами.

– Не хочу я ходить в чужой одеже! – выкрикнул он, закрыл ручонками лицо и заревел…

Александр вступился.

– Оставь его, Андрюша, – негромко сказал он брату и ласково коснулся плеча Гриньки.

Далеко опередив свиту, братья подходили к высокому белокаменному крыльцу с точеными пузатыми балясинами и грозною парою обращенных головами друг к другу каменных львов, которые, словно два стража, бдительных, но притворно дремлющих, жмурясь, пропускали меж собою каждого входящего. Они были похожи на рязанских мужиков. Гривы их не дыбились, но благонравно, слегка разделенные надо лбом, а сзади остриженные в кружок, гладко прилегали к голове, словно маслом умащенные ради праздника.

Дворец был из белого тесаного камня, с преизбыточной резьбою и прилепами, и со множеством цветных стекол – красных, синих и желтых – в узких, симметрично расположенных окнах.

Пока они шли, князю Владимирскому крепко-таки досталось от брата за чрезмерное упоенье охотою.

Андрей вздумал было отшутиться.

– Да ведь, Саша, – возразил он, смеясь, – припомни деда нашего Мономаха. Не Владимир ли Всеволодич поучает: «Все же то дал Бог на угодье человеку, на снедь, на веселье»?

Невский сурово оборвал брата:

– Всякое дело мера красит! – сказал он.

На другое утро в покоях Андрея, которые, сколь ни противился тому Александр, а уступил-таки ему радушный хозяин, Невский проснулся, сильно проспав с дороги против обычного: солнце уже успело подняться над землею в треть копья. Даже Александра Ярославича вымотал этот тысячеверстный, сквозь болота и дебри, то лошадьми, то водою, и чрезвычайно быстро свершенный им путь: из Новгорода во Владимир на Клязьме он ехал всего двадцать дней.

Невский успел уже выкупаться в большом мраморном, вделанном в пол водоеме, который еще дедом их, Всеволодом, был устроен тут же, рядом с великокняжеской спальней, и теперь отдыхал в глубоком кожаном кресле, облаченный в просторный цветастый халат с золотыми драконами и химерами. Невский сидел, установив ноги в шагреневых красных туфлях на подножную расшитую подушку, брошенную поверх дубового кладеного пола, и, обдумывая очередное, неотложное, занимался легкой отделкой ногтей с помощью ногтечистки из слоновой кости и выдергиванием заусениц на руках своих, сильно обветренных за дорогу и пошорхлых от повода: путевых перчаток Александр не любил.

…Вошел Андрей – светел, как стеклышко. Вчерашнего в нем и следа не было. Только чрезмерно кроток был его взгляд, вскидываемый на брата.

Александр Ярославич встретил его ласково: Александру приятно было, что Андрей встал рано и, не опохмеляясь (это чувствовалось по его дыханью), тотчас поспешил к старшему. Это означало раскаянье.

– Пришел в меру? – произнес Александр, не то спрашивая, не то одобряя.

Андрей Ярославич смущенно усмехнулся и промолчал.

Однако, опасаясь возобновления вчерашних, не очень-то радостных ему разговоров, он поторопился завладеть разговором сам.

Беседуя, коснулись многого – и внутри страны, и за рубежом. И всякий раз, в ответ на пространно и страстно излагаемые Андреем намеренья и предначертанья, сетованья и жалобы, старший, выслушав молча, внимательно, отвечал ясно и сжато.

Жаловался брату Андрей на непрерывные происки в Орде согнанного с великого княженья престарелого их дяди – Святослава.

Впрочем, не только старый Святослав с сыном своим Владимиром, но и углицкий Владимир, Константинович, да и родной братец Ярославушка – так назвал его сейчас Андрей – копают под ним в Орде.

Все четверо они сидят невылазно у Сартака, в Донской его ставке. А до того у Батыя сидели. Обозы подарков поволокли…

Александр с большим вниманьем слушал Андрея. Кроме происков дяди Святослава, имевшего, в силу старшинства, законные права на великокняжеский стол, потуги и замахиванья прочих родичей на брата Андрея нисколько его не волновали.

Правда, горько ему, едва приехал из Новгорода, сызнова разбираться в этой волчьей грызне братьев, дядьев, племянников – всего этого «большого гнезда», которое оставил по себе покойный дед Всеволод. Горько, но придется! А то ведь врозь раздерут, растащат Землю!

Андрей, сидящий во Владимире, пока он под рукою ходит, – это еще исправимое зло!.. Хуже будет, если Святослав Всеволодич себе ярлык на великое княженье охлопочет! Этот на все пойдет! Обезумел старый от обид, честолюбием разжигаем!.. Да, впрочем, и прежде умом не перегружен был!..

Так думалось Александру.

– А ты виделся с ним перед Ордою? – спросил он Андрея, откладывая в раскрытый ящичек черного дерева ногтечистку.

Андрей, то сидевший насупротив его в перильчатом, без спинки, кресле, то вскакивавший и начинавший стремительно расхаживать по ковру, остановился, услыша вопрос.

– А как же! – воскликнул он. – Трое суток то пировали с ним, то рядились! Охрип аж от него… Так лапа моя к бородище его и тянулась…

Александр в сердцах захлопнул крышку ларца.

– Ну-ну-ну! – оборвал он брата. – Стыжусь и слышать такое!

Андрей смутился.

– Что же он говорит? – спросил после тяжелого вздоха Невский.

Андрей презрительно рассмеялся:

– Да то же все долдонит, что и обычно: я-де старей всех вас в Володимирове племени – мой престол!..

– Ну а ты?

– Я… – Андрей Ярославич дернул плечом. – А я ему – и добром и худом. А потом не стерпел: «Ведь ты, – говорю, – дядя, тупой ко княженью! Как ты, – говорю, – дядюшка, не поймешь того?..»

Как ни старался Ярославич-старший сдержаться, блюдя уважение к старейшине их рода, но смех все же прорвался у него.

– А он что тебе? – снова принимая спокойно-суровый вид, спросил Александр.

– А он мне и говорит: «Вячеслав Владимирович Белгородский, тот, – говорит, – и потупее меня был ко княженью, а как его почтил Изяслав, дядю своего, племянник? Рядом с собою на великое княженье посадил! Так бы вот и вы меня, племяннички, почтили!.. То было бы по-божески!»

Александр презрительно вздернул головой.

– Княженье великое Владимирское не богадельня! Особливо теперь… И не все ж слепцы в певцы!.. – сурово отозвался Невский.

Княжой отрок, светловолосый, с черными, опущенными долу ресницами, одетый в шелковый кафтанчик с золотой отделкой, неслышно вступил в комнату, неся на расставленных врозь перстах серебряный поднос, отягощенный яствами на хрустальных, серебряных и фарфоровых блюдах.

Расставив блюда на круглом столе, застланном белой скатертью, отрок в пояс поклонился князьям.

– Ступай, – коротко распорядился, не глядя в его сторону, Андрей.

Продолжая беседу, братья уселись за стол.

Подана была жареная тетерка с шафранной подливою и черносливом; затем – большой фарфоровый кувшин с красным грузинским вином и, сверх того, тарелка с белыми маленькими хлебцами; тарелка с нарезанным русским сыром – ноздреватым и как бы с крупною росою; да в довершенье – два блюда с за́едками и усладе́ньками: блюдо пупырчатых, сочных груш, которые были до уродливости крупны, и еще блюдо гнетенного инжира.

На особых маленьких тарелочках поданы были – изюм, миндальные очищенные ядра, пряники и греческие и венецианские конфеты.

– Кто же у нас за хозяина будет? – спросил, улыбаясь, Андрей. – Как будто ведь я у тебя в гостях.

– Ну уж нет, – сказал, засмеявшись, Александр. – В Новгород пожалуешь ко мне али в Переславль, тогда иное дело, а теперь хозяйничай ты.

– Что ж, и́но ладно, старшому не стану перечить: старшой брат – в отца место! – весело согласился Андрей.

Блистая из-под черных вислых усиков ослепительно-белой дугою зубов и что-то, в знак вожделения к вкусной еде, приборматывая, он встал, поднял с фаянсовой жаровни зазвеневшую крышку, отложил ее на подсобный столик и, слегка склонясь, принялся орудовать над жарким с помощью острого ножа и большой двузубой вилки.

Такие же большие серебряные двузубые вилки лежали возле каждого прибора. Уже во многих княжеских семьях полагалось подавать этот византийский прибор, которому все еще сильно дивились и немецкие, и английские, и датские послы и купцы, посещавшие Русь.

Андрей, закусив губы, едва успел донести до тарелки Александра большой, сочащийся жиром, золотисто-поджаренный кусок птицы, полил жаркое шафранно-черносливным соусом из серебряного уполовника и положил черносливу.

Затем стал накладывать себе.

Во всех его ловких, умелых движениях виден был опытный застольщик и водитель пиров.

Александр, опершись на руку, дав себе отдых, отечески любовался им.

С болью Александр Ярославич подумал о том, что только от одного Андрея, из числа всех братьев, дядьев, племянников, он мог так вот спокойно, не боясь быть отравленным, не держа близ себя на всякий случай отцовского старого лекаря, доктора Абрагама, принять блюдо или же кубок вина. Ну, еще – Васильковичи Ростовские и Белозерские: Глеб и Борис – чудесные племяши – и матерь их – воистину святая! – вдовствующая Мария Михайловна, – у них любил отдыхать: там его любят, чтут, радостно повинуются… Но у прочих родичей так вот потрапезовать с глазу на глаз! Нет! Уже давно Александр Ярославич счел за благо избавить и уветливых и приветливых родственников своих от греха и соблазна!.. И сколь ни обижались они на него, он, ничему не внимая, туго отзывался на пиршественные их приглашения.

«Некогда мне! – отговаривался он. – А понадобился я вам – милости просим ко мне, в Переславль мой, в Залесский!»

Они пили неторопливо и малою мерою, больше – беседуя. Александр был доволен: еще никогда брат Андрей, с тех пор как возрос, не внимал ему столь беспрекословно и, по-видимому, столь искренне.

Вот он вскакивает – от пыла отваги и от негодованья – и, взмахивая рукою, словно бы уже рубя саблей восставших и обнаглевших данников, восклицает:

– Да я сам на них полки поведу, этою же зимою: вот как только реки смерзнутся!

Александр охлаждает его кратким иносказательным словом:

– Орел мух не ловит!.. Эка подумаешь: туземцы восстали – мордва, черемись! Да они каждый год восстают. Стольному князю Владимирскому ходить на них самому – не много ли чести будет?! Разве послать тебе некого стало?.. А ты бы на псарном своем дворе поискал: целый полк там у тебя топчется, или на соколином.

Андрей, угрюмо посапывая, склоняется над кубком. Смотрит туда, как в колодец, обиженный новым намеком на его охотничьи увлечения.

– Напрасно ты, Саша, над моими соколами насмехаешься! Иная птица многого стоит! – говорит он, подымаясь из-за стола.

Отодвинув скользящее по ковру кресло, он быстро подходит к стене, простенки которой облицованы черным мореным дубом. Поводит по стенке, кое-где тычет рукой, и стена вдруг расступается на две стороны, открывая тайнохранилище.

Андрей Ярославич достает из тайника большую медную шкатулку и несет ее к своему креслу. Здесь ставит ее на подлокотники, отмыкает ее потаенные затворы. Оттуда, из шкатулки, он достает свиток белого пергамента с серебряной, висящей на красном шелковом шнурке монгольской печатью.

Андрей Ярославич с легким поклоном передает свиток Александру.

Невский почти выхватывает этот ханский дефтерь и, развернув, быстро просматривает его глазами. Лицо его озаряется радостью.

– Пойди сюда, ко мне, дай я тебя поцелую! – говорит он растроганным голосом Андрею.

И тот, вне себя от гордости, приближается к брату. Они крепко целуются.

Когда успокоилось волнение обоих и снова взялись они за кубки, Александр Ярославич спросил брата, какими судьбами добыл он такое от Орды, чего и ему, Александру, никак не удавалось охлопотать и купить, – сию тарханную грамоту, в силу которой все владимирское крестьянство – смерды, хлеборобы – на три года освобождалось от выплаты какой бы то ни было дани татарской, за исключением только содержанья в должном порядке ордынских военных путей и мостов на Русской Земле.

– Глазам своим не верю! – проговорил Александр, любуясь братом. – Но кто выдал тебе этакое?

– Бицик-Берке, что от великого хана приезжал.

– А что тебе это стоило?

Андрей помолчал. Затем, сощурясь и как бы простовато улыбаясь, сказал:

– А белого кречета своего, когда охотился, подарил ему.

Византийские полукружия черных бровей Александра так и пошли кверху.

Но Андрей, делая вид, что и не замечает ничего, потянувшись опять за фарфоровым кувшином, сказал с притворным сокрушением:

– Доселе скорблю!.. Такого мне кречета и не сыскать более! Почитай, полгода все гнездари-сокольники мои по всей Каме рыщут, а этакой птицы найти не могут.

Александр расхохотался до слез.

– Ах ты, повеса! – воскликнул он. – Я вижу: мне в науку к тебе поступить придется!..

Невский поднял свой кубок и протянул к брату.

– Будем здоровы! – провозгласил Александр, и они, не отрываясь, осушили бокалы.

Уже сильно снизилась в молочно-прозрачном сосуде колышущаяся тень, означавшая верхнюю границу вина.

Андрей взялся было за серебряный колокольчик, чтобы позвать слугу. Но Александр покачал головою и слегка призащитил согнутой ладонью края своего бокала.

– Хватит, хватит! – проговорил он.

Андрей знал брата и потому не стал его приневоливать. Но, однако, звонко расхохотался.

– Ты чего? – спросил Александр.

– Старика Геродота вспомнил.

– Что там у него?

– Когда он у нас по Днепру проезжал, его больше всего, чудака этакого, то удивило, что народ Росс пьет вино, не разбавляя его водою!..

– Пожалуй, и нам сегодня не худо бы водой разбавлять! – пошутил Невский.

Андрей даже подскочил на кресле.

– Этакое святотатство совершить!.. Да ты знаешь ли, что мы с тобой пьем?

– Нет.

– Ну так вот! Это винцо еще к деду Всеволоду пришло – вместе с грузинкой его, с княгиней Марией… Вину этому уже за полсотни годов… Хорош внучек, почтил нектар дедовский…

– Нектар нектаром, а безумье одинакое!..

– Какое безумье?

– Неужто не знаешь? Ну, хмель. Не мною сказано – дедами же: «Пьяному мужу и море – за лужу, а лужа – по уши».

– Однако же и это деды сказали: «Лучше дубинное битье, чем бесхмельное питье».

– Как, как? – переспросил Александр, и, когда Андрей повторил ему пословицу, он от всего сердца расхохотался. – Ну, силен в обороне! – сказал он. – А ну, померяемся!

И между братьями начался как бы некий застольный поединок – словами народной мудрости, реченьями великих мужей и государей – касательно вина, хмеля и пьянства.

– «Питва – не битва», – бросил Александр неосторожное слово.

Андрей вспыхнул и вскочил с места.

– Или я в битвах захребетник?.. – вскричал он.

Александр быстро подошел к нему, ласково налег руками на оба плеча его и втиснул вглубь кресла.

– Полно, полно!.. Да разве я к тому?.. Витязь! Все это говорят. Да и мне ли не помнить?! В сорок втором – на льдах на Чудском – без тебя я погиб бы!..

Андрей быстро успокоился, и поединок продолжался.

– Дед наш Владимир, тот понимал: «Веселье Руси есть пити!» Оттого и к мухометанам не пошел, в ихнюю веру! – сказал он, вызывая брата на ответ.

Александр Ярославич попробовал поразить брата ссылкою на отцов церкви, но Андрей искусно отвел удар:

– А это не Святые ли Отцы сказали: «Ино дело – пьянство злое, а ино дело – питье в меру, и в подобное время, и во славу Божию»?

– Что ж!.. – воскликнул, смеясь, Александр. – Коли Святые Отцы не помогают, так я тебе от старика Чингиз-хана скажу нечто!..

И Александр Ярославич на память, по-монгольски, привел из книги запретов и поучений великого императора Азии. По-русски это звучало бы так: «В вине и водке нет пользы для ума и художеств. Государь, жадный к водке и к вину, не может произвести великих дел, мыслей и великих учреждений».

Но Андрей напомнил ему тоже из «Ясы́» Чингиз-хана:

– «Если уж нет средства от пьянства, то должно напиваться в месяц три раза. Если – один раз, то это еще лучше. Если совсем не пить, что может быть почтеннее? Однако где ж мы найдем такое существо?!»

Он считал уже себя победителем. Однако не так думал Александр. Он поднялся и, рассекая ребром ладони воздух, закончил Чингиз-ханово изречение, конец которого нарочно был утаен Андреем:

– «Но когда бы нашлось такое существо, то оно достойно всякого почтенья…»

Признавая себя побежденным, Андрей склонил голову и развел руками.

Упоминанье о Чингиз-хане повлекло к разговору о татарах. Прежде чем приступить к нему, Андрей Ярославич подошел к двери, проверил ее и широко раздвинул в обе стороны тяжелую, на кольцах завесу, дабы хорошо была видна дверь. Затем, взявшись за оконные скобы, закрыл вдвижную оконную раму, которая вся, словно соты, состояла из множества свинцовых угловато-округлых ячеек со вставленными в них стеклами.

И только тогда, вернувшись к столу, заговорил с братом. Лицо его стало угрюмым.

Александр, расположась в кресле, с тревогой наблюдал за всеми его мероприятиями, которые явно должны были предшествовать некоей тайной беседе.

Однако сперва Андрей Ярославич коснулся дел на западных рубежах. Смерть Фридриха Гогенштауфена; наступившая за нею смута в Германии; самозванцы там, выдававшие себя за покойного императора, один из которых добрался аж до Владимира на Клязьме, ища себе помощи; прекращенье притока свежих сил из Vaterland’a рижским рыцарям; предстоящая смена магистра; наконец, союз и родство Даниила с Миндовгом – все это служило как бы только подступом к главному разговору – о татарах.

А его-то и не состоялось!

– Уж тебе ль не ведать, что́ и как там, на Западе! – начал было свой главный разговор Андрей Ярославич. – Тогда дозволь же прямо спросить: а не лепо ли ны бяшеть, братие?.. – Он усмехнулся. – Не пора ли нам схватить сего Батыя, схватить сего Сартака за их поганые пятки, да и об землю башкой?!

Невский, едва с уст брата Андрея сорвалось имя татарского хана, с шумом отодвинулся в кресле и опрокинул хрустальный бокал с еще не допитым вином; бокал, загремев о посуду, покатился к краю стола, красное пятно расплылось по скатерти. Донельзя огорченный, Александр вскочил и, поморщась, покачал головой.

– Вот видишь, Геродот-то и прав, – сказал он, – лучше бы разбавлять вино водичкою! Ну ладно, пока без хозяйки живешь… Говорят, солью надо скатерть посыпать…

Взяв из судка солонку, он отсыпал на большую ладонь немного соли и принялся посыпать ею пятно.

– Ух, до чего же у тебя жарко! – проговорил он, отодвигаясь от стола вместе с креслом. – Или то от вина? И пошто ты окна закрыл?

Не дожидаясь ответа, Александр Ярославич подошел к окну и опустил раму.

Свежий утренний воздух, с запахом сена, хлынул в комнату. Повернувшись спиною к брату, слегка прислонясь к косяку и слегка пригнувшись, Александр дышал…

Андрей Ярославич, болезненно сведя брови, смотрел в спину брата. Ему стало понятно все…

Ни с кем, никогда еще Александр Ярославич не говаривал дурного слова о татарах! Даже иголки, вгоняемые под ногти, что так любили в Орде, добыли бы у него только ту подноготную правду, что ни с братом, ни с женою, ни с сыном и уж подавно ни с советником не произносил он, князь Новгорода, ни единого хулящего слова против ли великого хана или же держателя Поволжского улуса – Батыя.

…Невский повернулся к брату. Теперь лицо его, против стремящих Андрею в глаза утренних лучей, показывалось в черной тени, и Андрею трудно было судить, что́ за выраженье было на лице брата. Вероятно, веселое, судя по голосу и по словам, которые он произнес.

– До чего же бабы хороши у тебя по двору ходят, Андрюша! – сказал Александр. – У меня в Новгороде не вижу таких!.. Стало быть, не всех же татарин угнал!.. Али подрасти успели?..

Невский снова оборотился лицом в окно и, как бы все более и более изумляясь, проговорил:

– Одна… другая… третья!.. Да тут у тебя целый питомник!.. Я думаю, тут уж ты сам за ловчего!..

Расхаживая по комнате, Александр Ярославич давно уже заметил плетенную из красных ремешков опрокинутую женскую сандалию, носок которой высовывался из-под широкой, тисового дерева кровати Андрея.

Александр знал, что Андрей не отягощает себя бременем рано постигшего его вдовства. Однако сейчас, перед скорым приездом невесты Андрея, эта красная сандалия в спальне вдовевшего князя раздражала его.

Искоса взглядывая на сандалию, Александр Ярославич заговорил с братом о скором приезде княжны Дубравки и митрополита. Помянул кстати и о плохом содержанье главного моста через Клязьму, через который они должны будут проехать, если только не решат дожидаться санного пути.

Только что вернулась из Галича к нему, в Новгород, ездившая смотреть невесту и отвозить ей дары княгиня Марья, вдова покойного Василька Константиновича, того самого, что замучен был татарами в Шеренском лесу.

Сужденья княгини Марьи Михайловны не только о невесте, но и о многом другом всегда были весомы в душе Александра.

Невский стал передавать брату – который даже и не догадался, что ему самому надо бы полюбопытствовать о том! – все, что рассказала ему о невесте Андрея, вернувшись из Галича, княгиня Марья.

А она была очарована княжной.

«Но только ведь робеночек совсем! – так говорила княгиня-сваха Александру. – Уж только бы берег ее наш Андрюша!.. Ей бы в куклы еще!.. А умок светлый!.. Грех, грех нам будет, ежели что!..»

Почти то же самое и передал сейчас брату Александр. Он даже заранее пригрозил Андрею.

– Смотри, – сказал он ему, – за каждую слезинку ее в семье нашей ты мне ответишь!.. Ведь четырнадцать лет девчурке всего исполнилось! Сам подумай!..

– Тетку нашу, Верхуславу, – ту и восьми лет замуж повели! – возразил Андрей.

Александр начинал уже входить в гнев.

– Да ты слушай, что тебе говорят, а не тетка!.. Вижу: не только Вакху без удержу служишь, но и Афродите!..

При этих словах Невский выпнул носком своей туфли красную сандалию на ковер.

Только теперь понял Андрей, сколь беспечен оказался он и неосмотрителен, предоставив свои покои Александру.

– За каждую обиду спрошу! – грозно заключил Александр.

Андрей несколько оробел:

– Да что ты, что ты, Саша? Да уж не такой же я зверь!

– Знаю я тебя, замотая! Позволь тебе – так ты и на войну харем свой возил бы!..

Андрея задело за живое.

– Батый тоже возит!.. А воевать… воюет не худо!

Мгновенье Невский находился в замешательстве, не находя ответа, затем произнес:

– Чему другому, доброму, у татар не выучился?..

– Пошто – татары? – возразил Андрей. – У нашего с тобой деда, у Юрья Андреевича, в каждом сельце была боярыня!

Долго подавляемый гнев Александра полыхнул, как прорывается сквозь ворох сухого хвороста пламя костра.

– Да что ты мне сегодня? – загремел он. – То на одного деда ссылка, то на другого! То у тебя Мономах, то Юрий. А тут уже вдруг Батый!.. А ты будь сперва как дед Владимир! А ты будь сперва как дед Юрий!.. А ты будь сперва как Батый!..

А та, из-за которой весь сыр-бор загорелся, которую ни тот ни другой из братьев еще не видали, – хрупкий русоголовый недозрелыш с едва наклюнувшимися персями, девчонка, и впрямь еще вскакивавшая ночью босыми ногами ради того, чтобы натянуть на озябших кукол сползшее с них одеяло, – словом, княжна Аглая-Дубравка уже приближалась к городу, дабы сделаться великой княгиней Владимирской, Суздальской и всея Руси!

С нею был и митрополит.

Несмотря на все его старанья, даже выехав из Галича на целый месяц раньше княжны, митрополит Кирилл так и не смог предварить ее приезда. Многолюдный и многоконный поезд галицкой княжны, обремененный к тому же немалым обозом, все ж таки нагнал где-то у верховьев Ворсклы поезд владыки.

Главной причиной тому, как, впрочем, и предполагал Невский, были не столько дебри и болота двухтысячеверстного пути, сколь препоны и каверзы, которые то на одном, то на другом перегоне учиняли митрополиту татары.

Ордынцев не так-то легко было обмануть!

У одряхлевшего Батыя, только что испытавшего мозговой удар, после которого у него заметно волочилась правая нога, все ж таки, вопреки всему, оставался непритупленным хваткий и далеко досягающий взор степного крылатого хищника, от которого и на полверстной глуби тщетно думает укрыться припавший к самой земле жаворонок.

От Урала до Рима, от берегов Волги до берегов Сены явственно и своевременно различал золотоордынский владыка малейшее политическое шевеленье за рубежом – как в странах, уже покоренных, так и среди государей и народов, чья выя еще не понесла ярма!

Да и сын Батыя – Сартак, и брат Батыя – Берке – эти двое, хотя и тая друг от друга до поры до времени кривой нож в рукаве халата, – они тоже разделяли с Батыем заботу неусыпного дозора за побежденными и непобежденными на Востоке и на Западе.

Лазутчики, доносчики, соглядатаи Батыя рассыпаны были повсюду.

Были они и среди кардиналов Иннокентия; были и среди колчаноносцев и бесчисленных супруг великого хана там, на Амуре. Шпионы Батыя своевременно доносили ему, что замышляют предпринять франки, захватившие Константинополь, и что собирается им противопоставить изгнанный из Царьграда в Никею император Византии. Через соглядатаев, через бродячих рыцарей Европы, из коих многие совсем недурно пристраивались на Волге и за Байкалом, через несметное количество изгнанных императорами Византии несториан-еретиков, не порвавших, однако, связи с родиною, через папских легатов и миссионеров, через венецианских и генуэзских купцов Батыю ведомо было все, что творится: и в Лондоне – у Генриха, и в Париже – у Людовика, и в Мадриде – у Фердинанда, и в Страсбурге – у Гогенштауфена, и в Пеште – у короля Бэлы, и в Риге – у прецептора Ливонии, и, наконец, в Грузинском царстве – у того и у другого Давида.

Даже и самому Миндовгу, в его недосягаемых дебрях и топях, с его легко перебрасываемой, а иногда и потаенной столицей, – Миндовгу, чья душа была еще темнее и непроходимее, чем дремучие леса, среди которых он гнездился, – даже и ему не всякое свое замышленье удавалось утаить от этого далече хватающего ока хозяина Поволжского улуса.

Что же тогда говорить о Руси, которая была рядом!..

Совсем недавно, разгневавшись на Андрея Ярославича за то, что тот без его ведома вступил в непосредственное общенье с Бицик-Берке, полномочным баскаком великого хана Менгу, и успел схлопотать на три года тарханный ярлык для всех землепашцев Владимиро-Суздальского княженья, Батый сказал, презрительно рассмеявшись:

– До его столицы, что на этом ручье… напомните мне его названье… я своим малахаем могу докинуть!

Десятки услужливых уст поспешили шепнуть, что ручей, над которым стоит столица Андрея, называется Клязьмой.

Батый качнул головой. Заколыхалась и долго раскачивалась драгоценная тяжелая серьга в его левом ухе.

– Да, Клязьма! – будто бы вспомнил он. – Что же он думает, этот князь Андрей? Или рука моя коротка, чтобы достать его на том берегу этого ручья? Я велю Неврюю напоить своих коней из этой Клязьмы, – и вот уже и курица, перебродя через эту речку, не замочит своих ног!..

На Руси глаза и уши Батыя могли и слушать и высматривать невозбранно, даже и не таясь. Любой баскак, любой даруга, любой начальник ямского, почтового стана или же смотритель дорог – а дорог этих и широченных просек множество пролагали татары и во время и после вторженья, – любой из этих чиновников ордынских был и глазом и ухом Батыя.

Предавали и свои – из бояр. Наушничали и обойденные при дележе уделов князья. Да разве бы отравила ханша Туракына отца Ярославичей, если бы не выложил перед нею все, даже и затаеннейшие, помыслы князя своего ближний боярин и советник его – Ярунович Федор?

И на восток, к Байкалу, в Коренной улус, в кочующую ставку самого великого хана, немало засылалось Батыем шпионов и соглядатаев.

Однако Батый прекрасно знал, что и оттуда, с верховьев Амура, из ставки Менгу, насквозь и неусыпно просматривается и его Поволжский улус. И о любом его послаблении русским тотчас было бы вложено в уши великого хана.

То и дело которая-либо из бесчисленных жен Бату, зашитая в мешок вместе с грузом камней и разъяренной кошкой, – ибо так подобает поступать с женою, предавшей мужа! – опускалась на дно реки или степного водоема. То и дело кто-либо из его сановников-нойонов или же из людей придворной стражи и слуг – а случалось, кто-либо и из числа царевичей, – получал повеленье хана: «Умереть, не показав своей крови», что означало – быть удавленным тетивою лука.

…Ордынцев нелегко было обмануть!..

Едва только до ушей Батыя достигнул слух, что дочь Даниила – Дубравка-хатунь – помолвлена за ильбеги[33] Владимирского, за князя Андрея, и скоро станет великой княгиней Владимирской, как старому хану сделалось худо. Подавленная перед сановниками ярость его, искусно растравляемая братом Берке, едва не уложила старого хана в могилу. Придворный врач, тангут, кинул Батыю кровь. Грозивший ему повторный мозговой удар был избегнут.

Однако трудно и страшно дышал властелин полумира! И это страшное, клокочущее дыханье его подземной дрожью отдавалось в соседних царствах, будто землетрясенье. Но все-таки старый хан поднялся. Сын – Сартак, брат – Берке, слетевшиеся было к одру его болезни, – племянник против дяди, христианин против магометанина, – опять принуждены были до поры до времени спрятать свои кривые ножи в рукава халатов.

Батый поправился. Но под напором происшедшего не устояло на сей раз даже и для всех очевидное, вызывавшее злобную зависть среди государей расположенье Батыя к Невскому – некий вид слабости, за которую брат Берке, лютый враг русских и в особенности враг Александра, то и дело язвительно попрекал Батыя.

Батый любил плакать. Он любил сетовать на черную неблагодарность людей. Он любил изливать эти жалобы в заунывных стихах, которые без каких-либо заметных усилий он слагал, зажмурившись, скорбно покачивая головой и слегка подыгрывая на двухструнной маленькой домбре, именуемой «хур».

Так поступил он и сейчас.

Подпертый подушками, на широкой тугой тахте, сложенной из войлоков и покрытой коврами, он сидел, роняя слезы на халат, перебирал струны инструмента и тонким горловым голосом, замыкая как бы трелью вдруг смыкавшегося горла всякий стих, изливал свои жалобы на Александра.

Песня, которую приказано было занести на свитки ханским стенографам, была, по обычаю, длинна и охватывала множество событий. Главным же ее предметом было коварство Невского.

Именно его, Искандера Грозные Очи, еще более, чем Даниила, винили в Золотой Орде за предполагавшийся брак Дубравки и Андрея – брак, истинное политическое назначенье которого было хорошо ведомо Батыю.

На Даниила – на того уже махнули рукой. Это произошло тогда, когда Батыю, Берке, а потом и великому хану Менгу стало известно, что чрезвычайный легат Иннокентия, францисканец-поляк Иоанн де Плано-Карпини, на обратном пути из Монголии и Золотоордынского улуса заезжал к Даниилу, и что его чествовали там, и что с тех пор между Римом и Галичем ведутся, то ослабевая, то вновь разгораясь, переговоры о принятии Даниилом королевской короны и о вселенском соборе касательно воссоединения церквей.

Но Александр, Александр?! Хотя насчет истинных чувств Невского к завоевателям даже благоволивший к нему Батый нисколько не обольщался, однако ханы были убеждены, что Александр, по крайней мере, не отважится пойти на сближенье с князем, чье одно имя уже вздымало черную желчь в крови Батыя.

Зачем было это делать? Разве не предлагал Александру он, Батый, отдать за Андрея Ярославича любую монгольскую принцессу из дома Борджегинь, то есть из того самого дома, к которому принадлежал он, Батый? Разве не заверял его, что татарской царевне, когда она станет женою великого князя Владимирского, не станут возбранять даже переход в христианство? Что ж тут такого? Ведь христианин у него, у Батыя, и сын Сартак.

Разве в своей «Ясе» Потрясатель вселенной, великий дед его, Батыя, не завещал, чтобы одинаково чтили все веры, не отдавая преимущества ни одной?!

За что же так обидел его Александр?

Вот о чем была заунывная песня Батыя, сопровождаемая слезами и подыгрыванием на двухструнной домбре – хур.

Закончил же старый воитель горестное пенье свое такими словами:

«О мир, что за дурной дар! Только взаимное пожиранье видишь, да истребленье, да спину неблагодарного!..

Я думал, – жалобно пел Батый, – что в стае черных, как ночь, воронов – а таковы все люди! – я нашел одного человека белого, белого, как русская береза, и что это ты, Александр…

Но ты, Искандер, – очи твои я называю ныне вероломными! – ты взял все бесчисленные благодеянья мои – и тебе, и народу русских, и высыпал их в черный костер неблагодарности.

Так озябшие на осенней пастьбе пастухи высыпают в костер сухой верблюжий помет – куски аргала!..

И вот сердце мое стеснилось, и я заплакал…»

Так закончил Батый, пустив горловую, пронзительную трель в завершение своей песни, в которую со скорбно-раболепными лицами неподвижно вслушивались, время от времени отирая глаза полою халата, и царевичи, и советники, и полководцы, и звездочеты. Затем он положил на тахту близ себя отзвучавшую хур.

Шеи ближайших вельмож вытянулись, чтобы видеть, в каком именно положении оставлена старым ханом его домбра.

Она лежала вниз струнами, опрокинутая. Брат Батыя, старый Берке, увидев это, скрипнул зубами и стал пощипывать свою реденькую, кустиковую бородку-метелочку: такое положение домбры означало для всех, что все дело должно остаться сокровенным до поры до времени, что вопрос о самочинном браке Дубравки и Андрея не будет вынесен на обсуждение царевичей и нойонов.

Опрокинутая вниз струнами домбра означала, что великие полки – многочисленная армия, вверенная князьям правой руки – Алабуге и Неврюю и кочевавшая близ границ Владимирского княженья, – она так и останется на месте.

Батый решил выжидать.

Но едва ли не большею виною и Даниила и Александра в глазах Батыя, Берке и даже в глазах Сартака – этого самого благоприятствующего русским из всех золотоордынских ханов и к тому же христианина – было то, что посредником в этой свадьбе выступал митрополит Галича, Киева и всея Руси. Правда, в Поволжском улусе знали, что Дубравка и жених ее, князь Андрей, – двоюродные и что у этих русских, вместо того чтобы радоваться, если муж и жена не чужие, напротив, требуется благословенье и разрешенье подобного брака со стороны «главного попа» – так называли в Татарах митрополита; знали, что «главный поп» волен разъезжать по своей стране, куда хочет, и никто из баскаков и наместников хана воспретить этого не может, ибо церковь была тархан, митрополит был тархан, и каждый поп, дьякон, и пономарь, и просвирня – все они были тархан, все церковные люди! Больше того – «Ясою» Чингиз-хана, да и его, Батыя, грамотой последний монастырский раб, если только он пахал на монастырской, на церковной земле, был в большей безопасности от меча и казни, чем любой из князей.

Что ж было говорить о митрополите!

Но, с другой стороны, татары, хитрейшие из всех политиков своего века, хорошо понимали, что не только сватом и благословляющим родственный брак иерархом едет на Клязьму митрополит Кирилл, но и потаенным послом Даниила при Александре, как бы чрезвычайным легатом.

– Этот главный поп русских, – сказал по этому случаю Батый, – он не то ли же самое есть, что от Иннокентия-папы к нам приходивший Карпин, этот гнусный лукавец в красной шляпе, который утаил или продал в пути для нас предназначенный его господином подарок, а потом прикинулся нищим? Но далеко ему, этому рымлянину-попу, до главного попа русских, далеко он отстанет от него: как змея от сайги!..

И все согласились.

Ордынцы своевременно успели узнать, что это митрополит Кирилл устроил женитьбу Льва Даниловича на дочери короля венгерского Бэлы – Кунигунде; что это он примирил Ольговичей Черниговских с Мономашичами Владимиро-Суздальскими, – а вражда между ними и была как раз краеугольным камнем, на коем зиждилась вся политика ханов в России!

Знал, наконец, Батый, что сей «главный поп» свершил недавно такое, чему не вдруг поверили и у него, у Батыя, в Поволжском улусе, да и там, на Западе, – послы и государи румов, и франков, и картвелов. А именно: когда из-за борьбы герцога Болдуина с прогнанным в Никею императором византийским митрополиту Кириллу никак нельзя стало проехать на посвящение через Царьград, то он вернулся обратно в Русскую Землю, а затем, под видом простого паломника, через Грузию и Армению, не страшась ни высот, ни бездны, ни лихого человека, ни зверя, достиг-таки своей цели и побывал-таки у патриарха на посвященье в Никее.

Так вот, этот человек теперь ехал впереди карпатской княжны – устраивать ее брак с братом Александра!

Что предпринять? Убить? Но это значит – навеки осрамить «Ясу» Величайшего, да и свои собственные тарханные ярлыки, под охраной которых жила русская церковь.

Запретить переезд митрополита во Владимир? Но «главный поп» русских имеет право всюду навещать свою паству!

Нет, ни убить, ни грубо задержать русского митрополита в пути никак нельзя. Но попридержать можно.

Так и было сделано. Всем баскакам Батыя, от Южного Буга до Клязьмы, велено было, сколько возможно, задерживать русского митрополита. Если же рассердится слишком, то пропускать.

И вот митрополиту Галича, Киева и всея Руси, несмотря на пайцзу, правда без тигра на ней, а простую серебряную, на всех ордынских дорогах совсем не давали лошадей, а на проселках, по деревням и селам, где можно было добыть подставы, там лошади крестьянские вдруг оказывались угнанными в ночное или на какую-либо гужевую повинность татарскую, и владыке приходилось дожидаться лошадей днями, а где и неделями. И всюду встречало митрополита неистовое, лютое вымогательство татар.

И вышло так, что многоконный и многолюдный, да еще и обремененный обозами поезд Дубравки, ведомый Андреем-дворским, нагнал владыку где-то восточнее Чернигова.

Тут все переменилось!

Понаторевший в обращенье с татарами – и в Орде, и во время пути, располагавший тигроголовою золотой пайцзою, которую дал некогда Батый Даниилу, дворский Андрей круто и оборотисто обходился с чиновниками Орды, то приустрашая их, то подкупая их деньгами и подарками.

Иногда Андрею Ивановичу приходилось прибегать и к третьему способу продвиженья: к побратимству, и кумовству, и даже к совместным попойкам. И это последнее для благонравного и непьющего дворского было тошней всего.

Он уже и счет потерял своим кунакам да побратимам – аньдам, которых позаводил он почитай что в каждом большом аиле татарском во время двухтысячеверстного пути.

Но зато мчались!

Владыка всея Руси вошел со своим поездом в поезд Дубравки и следовал как бы тайно, не объявляясь в пути.

Помимо свиты, женскую половину которой возглавляла тетка Олена Юрьевна, супруга Василька, помимо разной женской прислуги и рабынь, княжну Дубравку-Аглаю сопровождала еще ее личная охранная дружина, в составе трехсот человек добрых конников.

Помогало и это.

Мучаясь необходимостью напиваться кобыльим молоком, пить сей «черный кумыз», и полагая, что над ним за это все тайно посмеиваются, а быть может, и брезгуют, бедняга-дворский, оправдываясь, говорил:

– Что делать, что делать с проклятыми? Пей, да и не поморщись! А посмей-ка выплесни али не допей – тут же тебе на колодке, как все равно петуху, голову оттяпают!.. А то и жилою бычьей задавят! У них это недолго!.. Ведь у них, у татар, кумыз этот отца-матери святее!.. А мы что же теперь стали, русские-то? Мы уже и в своем отечестве не хозяева!.. Ханскими какими-то заклятьями едем! – скорбно восклицал он, указывая на золотую дощечку с головой тигра.

По ободку золотой пайцзы сперва шла китайская надпись, гласившая: «Объявленье тридцатое», а далее было начертано тангутскими буквами следующее: «Силою неба: Батыя-хана имя да свято будет! Как бы я сам путешествовал!..»

Невский премного обрадовался Андрею-дворскому, когда тот предстал перед ним, предварительно благоустроив княжну Дубравку.

Галицкие разместились во дворце покойного дяди Ярославичей – Константина Всеволодича. Теперь, вплоть до самого дня венчанья, невесте с женихом не полагалось видеться: дворец Андрея и дворец Дубравки отныне оживленно сносились между собою – и послами, и посольствами, и гонцами, – подобно двум державам, хотя расстоянье от дворца до дворца было не больше какой-нибудь сотни сажен.

– Андрей Иванович!.. Да тебя ли я вижу, дружище? – с движеньем радости воскликнул Невский, вставая из-за большого, карельской березы, слегка наклоненного стола, за которым работал он над целым ворохом грамот и донесений.

Приветственно простирая к дворскому широко раскрытые длани, Александр приблизился к нему и обнял. У Андрея Ивановича хрустнули кости.

Выпустив его из своих объятий и слегка отшатнув от себя, Александр, как бы полюбовавшись дворским, произнес:

– Услышал Господь молитвы мои: прислал человека!..

Прослезившись, дворский ответил:

– Ох, Александра Ярославич! Да уж у какого государя столько людей – советных и ратных, как у тебя?

– Людей много. Да человека нет! – многозначительно отвечал Невский и, полуобняв дворского за плечо, дружески подвел его к боковому у стола креслу.

Но Андрей Иванович не вдруг сел: он сперва, с поясным поклоном, предъявил очам князя, держа на двух вытянутых руках и не подымая глаз, свиток пергамента, бывший у него на груди, под кафтаном, окутанный куском золотистого шелка.

Невский взял грамоту. Затем, еще раз безмолвным жестом указав дворскому на кресло, сам снова уселся в свое, неторопливо освободил свиток от шелковой его защиты, снял серебряную вислую печать, замыкавшую в себе оба конца крученой алой тесьмы, связующей свиток, и принялся читать.

Вот что писал Невскому Даниил – в той части письма, которая была писана обычными буквами, без затаенья:

«Брату Александру – радоваться!

И мне, брат, и радостно, а однако, и горько, что ныне приспел час, – и се – отдаю тебе три великие сокровища свои, вынув из крови сердца.

Одно из них тамо и созрело, в горячей крови родительского моего сердца! Так жемчуг созревает гурмыжский – потаенно, в раковине своей, доколе не придет пора и безжалостный жемчуга ловец перстами своими не отдерет – пускай и с болью и с кровью! – великую ту жемчужину, дотоле тайно хранимую и лелеемую. И се: опустела уже кровоточащая и тоскующая раковина моего сердца. Нет сиротки моей со мною… А и доведет ли Господь увидеться?! Знаешь сам: черное лихолетье… Вот даже и сопроводить не смог до пределов твоих…

Князь… брат… в свое сердце прими ее. Я уже и тем утешен, что под твоим крылом дитя мое, Дубравка моя, возрастать и крепнуть будет!.. Буди ей в отца место!..

Прости, брат! Но и доволе про то…

А теперь и другое сокровище от души своей отдираю и тебе же, возлюбленному брату моему, отдаю. То – Андрей Иванович мой. Помнишь, как стояли на Волге, на льдах, когда от Батыя ехали, и ты еще молвил: „О, когда бы, деи, не твой он был слуга, брат Данило, то и переманул бы его к себе“. Ныне же сам отдаю к тебе его, – и скорбя, но и радуясь, ибо, когда близ тебя станет сей человек, то ни змея, ни аспид, ни же злоумышленник не докоснутся и до одежд твоих, доколе жив будет сей доблестный, и верный, и себя не щадящий для господина своего и для отечества своего!

Да и соображеньем быстр!..

А княжне моей, да нет уж – княгине скоро, – ей легче станет, горлинке, на чужой ветке, когда тех будет видати слуг отца своего, которых сызмальства знала, – умрет за нее!

Теперь – и третье сокровище души и ума моего. Мне ли, не имеющему Духа Свята и помазания святительского, дерзнути что-либо молвить о владыке?! Русь добре знает его. Да и ты, брат… Свят житием – то сам знаешь, но и державным разуменьем преизобилен… Мне он – советник был мудрый и споспешник неутомимый… А и ты доверься ему, брат милый и Всевышнего рукою ведомый и сохраняемый.

Вот и опустело сердце!.. Говорить ли мне, сколько люблю тебя, и чту, и вверяюсь!..

Прощай, брат! Прими лобзанья мои. Благодать да будет с тобою. Аминь».

Письмо было собственноручное. Внизу стояла большая, угловатым уставом состроенная подпись: «Даниил».

Так заканчивалась первая, лично-семейная, часть письма. Дальше шло затаенье.

Александр, слегка нахмурясь, вгляделся в него. Затем спокойно, неторопливо отстегнул крупную жемчужину, на которую застегнут был ворот его шелковой голубой длинной рубахи, достал из-под сорочки широкий кипарисовый крест, величиною с ладонь, раскрыл с нательной стороны его потаенные створки и, успокоительно придержав дворского в кресле легким мановеньем руки, вынул из выдолбленной, полой пластины креста сложенный вчетверо небольшой лоскуток выбеленной телячьей кожи, на которой нанесены были киноварью, нарочно для него Даниилом изготовленные, условные знаки их переписки.

Приемов затаенья у князей было много. Каждый выбирал свой. По мере надобности шифры менялись.

Государственная, тайная часть письма Даниила Александру была начертана так: сотни означались кружками, десятки – палочками, а единицы – точками.

Однако грамота, которую привез с собою дворский Андрей и над которою склонился сейчас Александр, – она была написана лишь с самым поверхностным затаеньем, ибо не в том ей была защита, а в том, что, прежде чем вынуть ее из нагрудной ладанки дворского, врагу пришлось бы сперва вырезать, взять на нож то простое русское сердце, что билось под этой ладанкой!..

С давних пор среди владимирского народа прошел слух, что Александр Ярославич «просил дочери» у Даниила Романовича Галицкого за брата своего Андрея.

Истомились горожанки владимирские, дожидаючи княжеской свадьбы. А она вдруг и грянула!

– Едут!.. – истошным голосом закричал вдруг на торжище в ясный сентябрьский полдень босоногий, вихрастый мальчонка в полосатых посконных штанах на косой лямке.

И все вдруг побежали и потекли.

– Тройка княжеска! Невесту в церковь везут!.. – докричал паренек и сам сломя голову, покинув дело тоже немаловажное: пойманного с покражей мужика, ведомого ревущей толпой, – кинулся опередить всех.

– Татя ведем пятнать! Ременные вожжи украл! – кричали мальчишки.

Укравший был могучий, хотя и шибко отощавший, русобородый мужик с печальными глазами, обутый в лапти, одетый в изодранную холщовую рубаху и в синие посконные штаны. Давно уже успел заметить он исподлобья начавшееся вокруг и расходящееся кругами по всему торжищу шевеленье и враз поднявшийся гомон всего народа. Незаметно принялся он, не умедляя шагов, слегка поерзывать связанными над крестцом кистями рук – сперва исподволь, а там все смелее и смелее, пока наконец расслабевшие узы его совсем перестали связывать, а там и свалились.

Миг – и его уже не было. Он ввертелся в толпу, и толпища эта подхватила и понесла его, подобно тому как взбушевавшееся море подхватывает и несет утлый рыбачий челн, отторгнутый с цепи.

Сопровождавшие вора двое дворников судебной палаты переглянулися между собою, укоризненно ахнули и вдруг, махнув рукою, кинулись вместе со всем народом туда же, куда качнулся весь народ, то есть вверх, на Княжую гору.

Склону кишащего муравейника подобны сделались склоны, тропинки и большой въезд, что вели с Торговой площади на гору кремля.

В торговых палатках своих, под навесами, метались торговцы: товар, словно цепь, не отпускал их из лавки.

А в это время там, наверху, по самому краю обрыва, вдоль земляного вала, проплыла, погромыхивая золотыми звонцами, рыжая тройка княжны Галицкой. То было благословенье родительское Дубравке от Даниила Романовича.

– Невесту, невесту везут! – снова раздались крики.

Кто-то из женщин запричитал вслед княжие добрые напутствия.

Как было не встречать светлым словом ту, которая от самого страшного голода – от соляного – одним только приездом своим уже избавила землю Владимирскую?!

Дубравка принесла в приданое соль. Десяток коломыйских солеварен приписан был княжне Галицкой. И еще до приезда Дубравки прибыли во Владимир целые обозы добротной, белой как снег коломыйской соли.

А то ведь и огурцов на зиму засолить было нечем. Прасолы, купчишки соляные, только того и ждали! Воз соли до полугривны доходил – вымолвить страшно! А за полугривну-то лето целое надо страдовать в наймах, когда – и с женою вместе.

Как же было отцам-матерям не залюбить ее, княжну Дубравку?!

Вот мимо лавки дородного купчины-сластенщика, вдоль рядов лавочных – частью тесовых, частью палаточных – проносится ватага ребятишек.

Купчище, словно пес на цепи, мечется возле ящиков с пряниками да рожками, да возле долбленок с медом. Медовый, неодолимый – что для пчелы, что для ребятишек! – райский дух одолел их. Подняли головы – потянули воздух.

– Ух, добро пахнет! – сказал один.

Купец к нему так и кинулся.

– Степка! – крикнул он мальчугану. – А опнись-ко маленько, остановись!

– Некогда мне: свадьба!

– Дак не твоя же! – пошутил купец. – Обожди!..

Не доискавшись слова, Степка покраснел и только рукой отмахнулся.

– Степка, меду дам… ложку! – кричит купец.

Степан и не думает остановиться.

Купец надбавляет:

– Меду ложку и пряник… вот побожусь!..

У Степки – видать по горлышку его, как он глотнул слюнки, – босые ноги сами замедлились и остановились.

– Чего тебе?.. Да скорее!..

– Степка, сбегай к Федосье Кирилловне… Знаешь Федосью Кирилловну… жену мою?

– Знаю.

– Беги скажи ей, что, мол, хозяин велит бежать к нему в лавку – посидеть у товару.

– А ты что, на свадьбу пойдешь?

– Ага.

– А тебе чего торопиться, не твоя ведь!

– Степка! – кричит сластенщик. – Рожков дам… два!..

Ух, тяжело Степану! Мотнулся вперед-назад, сглотнул еще разок слюнки – и вдруг по-злому:

– Сам угощайся… с толстой со своей!..

– Ох ты, дрянь этакая! – закричал купец и кинулся догонять мальчишек.

Но… где ж их догнать!

– Погоди, пострел… облезьяна!.. – кричал купец. – Уши оторву!..

Каменная библия Руси, тесаная наша «Илиада», «Слово о полку Игореве», пропетое камнем! Вот они высятся на голубизне неба, белокаменные соборы Владимира – и Георгиевский, и Успенья, и Дмитрия Солунского, покровителя всех славян, и адриатических и поволжских.

Никому не зазорно на тесаных этих ступенях склонить колена свои, дабы воздать сыновнюю дань гению русских зодчих, величию народа, страданиям и подвигам предков! Вот он преклоняет колена свои на ступенях дедовского собора, пред тем как вступить в самый храм, старший Ярославич – Александр, – тот, кто еще в пору первой юности своей уже был проименован от народа Невский.

Александр сегодня в серебряном полупанцире, в нагрудном зерцале, которое сверкает из-под княжой багряницы – просторного и длинного сзади алого бархатного плаща, отороченного горностаем. Князь без шлема. Высокий, блистающий шлем покоится на вишневого цвета подушке, несомой мальчиком-шлемоносцем. В руках другого, такого же светловолосого отрока, – другая бархатная подушка, на которой покоится меч.

Оба мальчика, ступающие вслед за князем в двух шагах от него, тотчас повторяют движенья Александра, едва он на краткий миг опускается на колена.

Тесниною, справа и слева, удержанный живым тыном телохранителей – рынд, стоял народ владимирский, созерцая витязя.

Белоголовые ребятишки, вездесущие и ни для какой стражи не одолимые, вскарабкались на кровлю обеих башен собора – южной и северной. Они угнездились там, хотя всячески вначале противились тому и Андрей-дворский и стража, то и дело стаскивавшая их оттуда и теперь уже вконец изнемогшая.

В конце концов Андрей Иванович махнул на ребятишек рукой, оставил их на крыше и за водосточными трубами, но только принял от них клятвенное обещанье, что они будут сидеть неподвижно и безмолвно, не станут спихивать друг друга, драться из-за мест и орать.

– Дяденька, а когда все закричат, тогда и нам можно? – спросил его один из мальчуганов.

Андрей Иванович не мог удержаться от улыбки.

– Ну, уж коли все закричат, тогда и вы кричите, – разрешил он.

И, вне себя от радости, ребятишки еще раз повторили клятву не кричать, доколе не закричит весь народ внизу, и сидеть неподвижно. Теперь они, и впрямь неподвижные и безмолвные, сидели, выставя там и сям свои светло-русые головенки с многосаженной высоты собора. И гроздья этих голов, они как бы дополняли собою изваяния-прилепы, резанные в половину плоти, из белого камня.

Вот на одной из стен – царь Давид-псалмопевец, а на другой стене – родной дедушка Александра Ярославича Всеволод Юрьич, зиждитель собора, сидя на открытом престоле, приемлет преклоненье не только людей, но и каких-то неправдоподобных зверей, в которых еще можно было бы, пожалуй, признать львов, если бы только хвост, закинувшийся до половины хребта, не разворачивался вдруг в пальму, если бы не столь подобострастно припадали к земле эти львы, подползая к престолу.

Вот крылатые полужирафы, полуверблюды с головою страуса; вот львы – с одной головой для двух туловищ; толстоногие чудные птицы, словно бы в валенки обутые, вышагивающие совсем по-людски; да и мало ли еще каких неправдоподобных зверей и птиц являлось взору народа на стенах Дмитриевского собора, где происходило венчанье!

Хотя и облеглось как бы драгоценною тканью с преизбыточной бахромой кубическое, плечистое, сверкающее белизною тело огромнообъемного храма, хотя и окуталось оно звериными и человеческими ликами, а также и лианоподобным плетеньем, и сухими перьями папоротника, и как бы вот-вот готовой зашевелиться листвою, – однако и сквозь эту преизбыточную резьбу непомраченными остались простота и спокойствие первых русских храмов – храмов Киева, храмов Новгорода Великого.

Только свету прибавилось в них! Только под наитием некоей силы, еще не постигнутой византийскими зодчими, иссякла косность и тяжесть камня. Не из каменных плит, а из белосверкающих, тесаных облаков сложены были эти храмы!

Русь победила Византию! Дерево претворило камень по образу и подобию своему. Звонкая сосна, кремню не уступающий дуб достойно завершили вековое единоборство с мрамором Аттики, Рима и Цареграда! Они вдохнули живую, русскую душу в косную и твердую плоть цареградского камня. И даже самый мрамор был здесь отринут. Отвергнут был и кирпич – сухой, угловатый и жесткий!

Испытующий глаз владимирского плотника-древодела, резчика по дереву, усмотрел на родимой земле известный каждому пастушонку камень, который с презреньем был отброшен заезжими греческими строителями, – камень белый и уступчиво-твердый, в меру податливый резцу.

Его-то и принудили владимирские мастера зажить жизнью дерева.

Необхватные глыбы этого белого камня – тесаные – клались почти что насухо, и оттого еще ослепительнее была белизна исполинских стен. На этих-то белокаменных полотнах и торжествовало свою победу искусство русского резца.

Число и мера во всем! Отойди поодаль – и вот все эти чудища – и звери, и лианы, и лики мучеников, князей и апостолов, львы и змеи-горынычи, – все это резное, как будто преизбыточное убранство вдруг представится не то вышивками дивноперстых владимирских кружевниц, не то как бы хартиями древних письмен-иероглифов.

Русская красавица-изба с ее резными из дерева полотенцами, серьгами, подвесками, и боярские бревенчатые хоромы с их балясинами, крылечками, коньками, драконами, и, наконец, княжой златоверхий терем – все это не погибло – отнюдь нет! – под тяжестью мраморной Византии, но дивно сочеталось и с цареградской Софией, и с храмами Индии!

«И не искали мастеров от немцев, – так писал летописец, – но свои пришли делатели и камнездатели, и одни умели лить олово и медь, другие – крыть кровлю и белить известью стены, и дивному каменному ре́занью и рыхленью, а еще и преизлиха искусны были иконному писанию».

Взирают очи: «Как все это сделано?» Пытает разум: «Кто это сделал?» Имена сих зиждителей безвестны.

Однако деянья их зримы, незабвенны и радостны – и для веков и для тысячелетий. И на каждом из этих творений пылает как бы соборная бессмертная подпись: «Народ… Народ русский».

…Венчанье подходило к концу. Обручал князя и княгиню и венчал их сам Кирилл-митрополит. Сослужал ему епископ ростовский и, сверх того, протоиереи, попы и диаконы.

Пело два хора – на двух клиросах: один – по-русски, другой – по-гречески. Так заведено было, в особо торжественных службах, еще от Андрея Юрьевича Боголюбского.

В храме – огромном и просторном – стало тесно, жарко и душно. И нельзя было вынуть платок – отереть лицо. Нельзя было перекреститься: изнеможешь, покуда персты дотянешь до лба.

Главные, западные двери – огромные, литые, с львами – были распахнуты во всю ширь. Обвешался народ и на них. И уж тут ничего нельзя было поделать: не рушить же благочиние свадьбы, отгоняя и отжимая народ на площадь. Да и самих князей-бояр, со всеми присными, было несусветное множество.

Зво́нок и отдатлив на пенье был выстроен храм Дмитрия Солунского: огромные полые голосники – горшки вкладены были в стены, а и то сегодня глухо, будто бы под тулупом, звучало двухклиросное, многоголосное пенье, – глохнул звук, некуда было ему податься.

Андрей-дворский изнемогал. Тиуны, мечники, стража и вся прочая гридь – все, кто под его начало был отдан сегодня, – уже и с ног сбились, ан пролез-таки и простой народ в церковь – что будешь делать?..

Ему, Андрею Ивановичу, сколько людей, поди, завидовало из толпы: вот, мол, этот уж всю свадьбу высмотрит невозбранно, а он, бедняга, даже и глазом не успел глянуть на то, как стояла под венцом брачным Дубравка – та, которую, младенцем еще, на руках нашивал, та, для которой – ох, ведь словно бы вчерась это было! – он зайчонка серого словил, да и подарил ей, и пуще всех игрушек любила того зайчонка княжна.

«А теперь вот венчают!..» И Андрей Иванович, распоряжаясь и орудуя, нет-нет да и стряхивал туманившую очи слезу на свой малиновый парчовый, с золотыми разводами, кафтан.

…Трепетало и потрескивало многоязычное пламя неисчислимого количества свечей – больших и малых, унизывавших огненными кругами и созвездиями как стоячие пристенные и предыконные свещники, так и висячие на золоченых цепях, многообхватные, серебряные хоросы и паникадила.

Слюдяным блеском отсвечивала мозаика исполинских икон.

Господь Саваоф из недосягаемой златозвездной голубизны купола как бы простирал над брачущимися багряные воскрылия сверкавших одежд своих.

Сурово взирали с престолов седобородые могучие старцы, окруженные сонмом белокрылых юношей, что теснились позади их престолов, поставленные в строгом порядке, так что взирающему на них белокрылый их строй мнился уходящим в бесконечность.

Выведенные из мрака могил пред грозные очи тех старцев, поднятые трубой Страшного суда жалкие грешники, озябшие, щурясь от непривычного света, прикрывая наготу свою остатками истлевших одежд, трепеща перед последним судилищем, стояли растерянною толпою.

Старики говорили, что среди этой толпы воскресших грешников можно было признать и одного, и другого, и третьего из числа именитых владимирцев – купцов, градских старост и пресветлых бояр покойного Всеволода Юрьевича.

…Венчанье приближалось к концу. Да и хорошо! А то, пожалуй, и не выстоять бы Дубравке!

В белом атласном платье с серебряным кружевом, в золотом зубчатом налобнике, усаженном жемчугами, с туго затянутыми под него волосами, так туго, что даже стучало в висках. Дубравка никла под тяжестью своего подвенечного убранства, уже изможденная и до этого всем тем, что вот уже неделю совершалось над нею всеми этими людьми, из которых каждый – так, по крайней мере, ей думалось – любил и жалел ее.

«Зачем, зачем это они надо мной делают?»

Временами она как бы просыпалась и начинала оживленно смотреть на то, что совершалось пред нею митрополитом и иереями, и вслушиваться в слова песнопений, но затем сознанье неотвратимого и все надвигавшегося ужаса обдавало ее всю, сердце бросало несколько жарких ударов, и венчальная, белого воску, свеча, обвитая золотой ленточкой, начинала дрожать и клониться в ее руке.

Рядом с нею, с такой же точно свечою в руках, гордо, но в то же время сурово и истово стоял, весь в серебряном, парчовом одеянье, князь Андрей Ярославич. Она глянула на его большую, сжатую в кулак вокруг подтаявшей свечи, волосатую, чужую руку – и вдруг ощутила такую смертную тоску, такое отчаянье, что, если бы хоть одно дорогое, близкое ей с детства лицо мелькнуло сейчас в толпе, она бы не выдержала, она с криками и рыданьем кинулась бы из-под венца.

Но никого не увидела она пред собою из близких ей людей.

И она поникла, словно белого, ярого воску свечечка, размягченная от жаркой, стиснувшей ее мужской руки.

Близко перед глазами ее сверкала золото-жемчужная, с крупными рубинами митра; белел с детства страшивший ее лик владыки, благоухала смоляно-черная борода; шурша парчою своих златотканых риз, привычным движением перстов заправляя за ухо длинную прядь умащенных волос, митрополит, ласково улыбаясь, говорил ей что-то, но она лишь с трудом поняла, что это он произносит ей назиданье и поздравленье: что вот, дескать, сподобил его Господь сочетать ученицу свою законным браком с благоверным и великим князем русским Андреем, по апостольскому преданию и святых отцов правилам.

Затем возле уст своих она ощутила почти насильно раздвигавший ей губы холодный край хрустального стакана, но, вдохнув запах вина, она невольно сомкнула губы. Однако в это время: «Надпей, надпей!.. Отпить надо!..» – послышался за ее спиною шепот тетки Олены, и Дубравка, повинуясь, проглотила глоток вина.

Андрей Ярославич взял из ее руки кубок, выпил все и бросил скляницу об пол. Раздался резкий звон тонкого хрусталя, раздробившегося о плитчатый пол. Князь-жених, – нет, князь-супруг уже, – наступил сапогом на обломки и безжалостно раздавил их.

Так полагалось издревле.

И едва только разнесся по храму этот хруст раздавливаемой скляницы, как сейчас же радостный и облегченный вздох прошел по церкви, и все, дотоле недвижные и молчавшие, подвигнулись, и зашумели, и заговорили.

Брак был свершен.

Первым после владыки подошел поздравить новобрачных князь Александр.

Дубравка стояла, оглушенная, отдав свою ладонь в крепкую руку Андрея, и смотрела на приближавшегося к ним Александра.

Ярославич-старший приветственным жестом, как бы собираясь заговорить, вскинул раскрытую левую ладонь, улыбнулся и замедлил шаг.

– Брат Андрей, и ты, княгиня… – начал было Невский, но вдруг смолк и кинулся к поникшей и падавшей Дубравке.

Но его опередил Андрей.

Дубравка успела только увидеть и удивиться тому, как беззвучно замелькали стены, купол, столпы – в какой-то белесой и пестрой карусели, – и затем вдруг как чугунной заслонкой отсекло все, и она потеряла сознанье.

Очнувшись, она увидела, что сидит, прислоненная к стене, на скамье для новобрачных, на пышном и мягком ворохе собольих мехов, и что вокруг нее стоят княгиня Олена и сенные боярыни.

Княгиня Олена, озабоченно всматриваясь в лицо Дубравки, время от времени опускала свои персты в чашу с водою, которую держала перед нею сенная девушка, и обрызгивала с перстов водою лицо княжны…

– Ох, касатка ты моя! Льняной ты мой цветочек! – обрадованно воскликнула княгиня Олена, увидав, что сознанье возвратилось к Дубравке, и принялась отирать ей платком забрызганное лицо.

На свадьбе верховенствовал Александр Ярославич, ибо он был старшим из всех братьев жениха. Однако братья решили просить в посаженые отцы своего дядю, старейшину рода, князя Суздальского, Святослава Всеволодича.

Решено было пренебречь тем весьма неблаговидным обстоятельством, что старик только что вернулся из Донской ставки Сартака, где кляузил на племянников и домогался возврата ему великого княженья Владимирского, когда-то отнятого у него покойным Михаилом Ярославичем.

– Бог с ним, Андрюша! – говорил накануне свадьбы брату своему Невский. – Не только мы его знаем добре, а и Орда. Нет им расчету в такие руки область отдать! Ничего им тогда не собрать с народа. Весь по лесам укроется. Так что зря он только дары свои истратил в Орде. А нам старика обойти – и свои осудят, да и те же татары занадеются на распри наши… Давай-ка съезди, поклонись: буди, мол, мне в отца место!..

Андрей вспылил:

– Он отца нашего в Орде погубил, брата своего родного! Да что я, не знаю, что ли? Кто Федора Яруновича подослал, чтобы на отца нашего насочить хану? И он у меня за отца на свадьбе будет? Да никогда!

Невский гневно прищурился:

– Видно, он твоего отца только погубил, а моего – нет! Да и не столь дядя Святослав, как легат папский Плано-Карпини сгубил отца нашего в Великой Орде, когда нарочно суседился к нему, чтобы татары подозревали. Или не знаешь?

И Андрей смирился. Во главе целого посольства он съездил в Суздаль к дяде – бить челом, чтобы тот соизволил не только приехать на свадьбу, но и согласился быть у него посаженым отцом.

Кичливый старик втайне был очень доволен. Любочестие всю жизнь одолевало его! Выслушав Андрея, он долго доил перстами своими могучую седую бороду и молчал.

– Да ведь как же мне, племянничек ты мой дорогой, на этакое великое дело потягнуть? – сказал он. – Ты ведь великой князь ныне!.. – Тут, сквозь слезу, глаза старика блеснули ненавистью, однако от попреков за отнятое у него княженье он сдержался и продолжал источать ядовитый елей самоуничиженья: – Я ведь вот и ко княженью тупой!.. А тут, шутка ли сказать, двадцать князей съедутся!.. Да и послы из чужих земель…

– Послов не зовем, – угрюмо прервал его Андрей.

Старик был этим обстоятельством разочарован. Однако он продолжил свою витиевато-уклончивую речь: что, дескать, не только одних князей да бояр, но ведь и горожан владимирских употчевать надо будет бесчисленное множество.

– Как бы и здесь мне, старику, не оказаться тупу! – ехидно закончил он.

Андрей, с трудом сдерживая гнев, сызнова принялся упрашивать.

Наконец спесивый и злопамятный старец сказал:

– Ну, ин ладно!.. Пожалуешь ко мне завтра со своими… в посольскую палату… А я с боярами со своими подумаю…

А наутро в престольной палате, сидя на престоле своем, в присутствии бояр, сидевших по лавкам, крытым зеленым сукном, Святослав Всеволодич торжественно принял племянника, стоявшего во главе целого посольства.

Андрей без труда разгадал тайный замысел старика. По обычаю, ему, Андрею, надлежало, прося старейшину рода в посаженые отцы, бить ему челом, то есть поклониться земным поклоном. Но, с другой стороны, он, Андрей, был теперь князем стольным Владимирским великим, и ему никак не след было бить челом перед князем подручным, каким являлся теперь Святослав Всеволодич, снова сидевший на своем старом, Суздальском княженье.

Введенный дворецким в престольную палату, Андрей, не останавливаясь, двинулся прямо к престолу под балдахином, где восседал дядя, и еще мгновенье – ступил бы на ступеньки трона.

Старик побагровел. Он кинул гневный взгляд на советников. Но никто не нашелся помочь ему.

Тогда Святослав Всеволодич, многоопытный в таких делах, сам нашелся, как предотвратить неудобное. Он поспешно встал с престола и пошел навстречу Андрею.

На дорожке красного сукна они встретились и троекратно расцеловались. А тогда и князю Владимирскому не поносно стало завершить свою почтительно-родственную речь родственным челобитьем.

Досадуя, что не удался его замысел, кичливый старик все же был растроган и, отерев выжатую слезу, перевел все дело на сугубо родственную задушевность.

– Что ж, Андрюша… – сказал он, привсхлипнув. – Не пощажу сил, не пощажу сил!.. Али я брату не брат? Мне Ярослав покойный, бывало, говаривал: «Уж ты, Славушка, моих-то не оставляй – Сашу да Андрия, руководствуй ими!»

И старик обнял голову племянника.

Разное говорили в народе, глядя на свадьбу. Когда Дубравка выходила из церкви и шла к своей карете, женщины причитали:

– Ой да словно бы из милости следочком до травки дотрагивается!..

– Да уж и где такая краса родилася?

Хвалили и жениха. Однако вскоре присоединилось и осуждение. Прикрываясь углом головного ярчайшего платка, одна из стоявших на поленнице соседок говорила другой:

– А князь-то у ее, Андрей-то, слышь ты, по-за воротами охочь! Верь! Пьяница. Шальной. Хотя и князь.

Соседка вздыхала:

– Ну, тогда не видать ей счастья! Как, видно, в песне поется: соболиное одеяльце в ногах, да потонула подушка в слезах! Это уж горькое замужество, когда мужик от тебя на́ сторону смотрит!

– И не говори! Одна, видно, жена будет у него водимая да десять меньшиц!

– Ну и у нас есть которые по́ две жены водят. А он тем более князь!

Среди мужчин слыхать было и другие речи.

– Гляди, как бы за нами не прибежали – на свадьбу княжескую позвать!.. – сказал с издевкой один из ремесленников.

– Позовут, – ответил другой, – только кого – пиво пить, а нас – печи бить!..

Один старик стоял-стоял перед воротами, опершись на костыль, но потом, видно, разожгло ему сердце – смотреть на все это княжое да боярское богатство, – он плюнул себе под ноги и хотел уйти.

Другой старик окликнул его:

– Кум, ты куда?

Тот обернулся, глянул и, долго покачивая седой, лысой головой, налаживаясь говорить, вымолвил наконец такое:

– Нет, видно, правда на небо взлетела, а кривда по земле ходит!

И ткнул костылем почти в самое окно проезжавшей мимо раззолоченной кареты так, что боярин, выставивший оттуда красное, толстое лицо, откачнулся в темную глубь возка.

Другой старик, не то более осторожный, не то более благодушный, отвечал:

– А я вот на богатство не завидливый. Только сна с ним лишиться!.. Во гроб с собою и князья и бояре ничего не возьмут.

В это время, без шапки, словно на пожар, пробился к ним некий ремесленник и, запыхавшись, крикнул во всю мочь:

– Ставят!

– Полно!

– Ей-богу, ставят!

И все вместе, гурьбой, кинулись – проулками, огородами – к ближайшей соборной площади.

И впрямь ставили. Целый обоз телег, нагруженных бочонками и, пока еще замкнутыми, деревянными жбанами, тянулся вдоль улицы. Возле него шла сбоку охрана, в малиновых кафтанах и плоских суконных шапках, с длинными топорами на плечах.

Слегка осторонь от них шел Андрей-дворский. Против каждого десятого дома, по его знаку, возы останавливались, и на травку, возле ворот, сгружался бочонок. На десяток таких бочонков ставился один сторож – чтобы православные не разбили их до поры до времени.

В бочонках тех, в жбанах и в лагуна́х поплескивали и меды́, и пива́, и самогонное хлебное вино. То делалось и во исполнение слова, произнесенного Невским:

– Народ наш гуляния любит!

Добрая свадьба – неделю! А загул положили в первый же вечер, как прибыли от венца. Гулял весь Владимир.

А хмель-батюшка – богатырь, – он ведь не разбирает, князь ли, боярин ли, ремесленник ли, или же смерд-землепашец: валит с ног – кого наземь, на травку, а кого – на ковры да на расписной, кладеный пол, – только и разницы!

Озаряя, как на пожаре, ярким, с черной продымью, светом и дворцы, и терема, и лачуги, по всему Владимиру пылали всю ночь, непрерывно сменяемые, берестяные светочи. Чтобы самоуправцы не сотворили пожару, ведал сменою факелов особый слуга. Рядом с ним стояла кадушка с водой – гасить догоревший факел.

На улицах свет, так и в душе светлее. И владимирцы загуляли. Забыты были на этот час и земское неустроенье, и татары, и нужда, и недоимки, и насилие немилостивое от князей и от бояр. Били бочки. Черпали кто чем способен. И уже многие полегли.

Изредка, не смогший заснуть из-за рева и хохота, какой-либо ветхий старец выходил из калитки, накинув тулупчик, глядел вдоль улицы и, махнув рукой, опять удалялся.

– Такая гудьба идет! – сообщал он в избе старухе своей, тоже растревоженной.

Вот, озаряемый светом факела, лежит на брюхе в луже вина достойно одетый молодой горожанин. Он отмахивает саженками: якобы плывет. Он даже поматывает головой и встряхивает русой челкой волос из стороны в сторону, как взаправду плывущий.

Окрест стоящие поощряют и подбадривают его:

– Ну, ну, Ваня, плыви, плыви!.. Уже до бережку недалеко…

Парень как бы и впрямь начинает верить.

– Ох, братцы, устал!.. – восклицает он, приподымая красное дурашливое лицо. – Клязьму переплываю!..

…Плясали на улицах под свист, и прихлопыванье, и под пенье плясовых песен, и под звук пастушьей волынки, и восьмиструнной, с тонкими жиляными струнами, кобзы, вроде округлой балалайки.

Играли игры.

Успели подраться – и один на один, и стенка на стенку, и улица на улицу, и цех против цеха, и ремесленник на купца!

Однако надзор, учрежденный от князя, был настолько бдителен и суров, что изувеченных и убитых под утро оказалось всего какой-нибудь десяток.

Дворский в ту же ночь побежал доложиться о такой беде самому Александру Ярославичу.

Невский сперва нахмурился. А потом вздохнул и промолвил:

– Ну что ж!.. У меня, в Новгороде, редкое вече без того обходится!..

Всю ночь, как новобрачные прибыли от венца, во дворце великого князя гремел пир. Одних князей, не считая княжичей, было за двадцать. Никто не пренебрег приглашеньем – все приехали: и Полоцкий, и Смоленский, и Ростовский, и Белозерский, и Рязанский, и Муромский, и Пронский, и Стародубский, и Углицкий, и Ярославский, и прочие.

Обширные гридницы переполнены были орущими и поющими дружинниками князей, съехавшихся на свадьбу. На сей раз не звоном мечей, а звоном серебряных чаш да заздравных кубков, не кличем битвы, а пиршественными возгласами тешили они княжеский слух. «Выпьем на князя такого-то да на князя такого!» – одна здравица за другой, и уж до того начокались, что дорогими кипрскими, лангедокскими, бургундскими и кахетинскими винами на широком дворе принялись, словно бы студеной водой, приводить в чувство не в меру упившихся товарищей своих, обливая им затылок прямо из горлышка замшелых, с запахом земли, темных больших бутылей – из стекла и глины.

Близко этого творилось и в самой пиршественной палате в самом застолье князей, с их пресветлым боярством. Сперва, в начале пира, господа-бояре, хотя и по росписи было сказано наперед, кому где сидеть, повздорили малость из-за мест. Дворецкий со стольниками зорко смотрели за благочинием и, чуть что, спешили погасить загоревшуюся ссору. А все ж таки Гаврило Мирошкинич, из свиты Невского, собою сед, взлысоват, брада невеличка, курчевата, диранул-таки за бороду, белую, густую, на оба плеча распахнутую, другого боярина, из свиты Святослава Всеволодича, – Никиту Бояновича. А тот встал из-за стола да и заплакал.

Вмешался Невский. Слово его было кратко, но вразумительно. И обидчик немедля земным поклоном испросил прощенья у оскорбленного.

А сейчас многие уже упились до того, что иной охотнее занял бы место не в застолье, а под столом.

Убранство палат, застольная утварь, светлые ризы князей и княгинь, бояр и боярынь – все это, облитое светом тысяч свечей, расставленных и в настольных, и в настенных, и в подвесных свещниках, заставляло время от времени жмуриться: пускай же отдохнет глаз!..

Расточительная пышность убранства ошеломляла каждого, кто впервые вступал в эти белокаменные палаты, воздвигнутые еще дедами Невского. Стены и своды были невысоки: Александр – тот, при весьма высоком росте своем, мог легко дотянуться перстами до расписного потолка; фрески, лианоподобные плетенья, зеркальный камень, резная мамонтовая кость, цветная выкладка – все это дивно изукрашало стены.

В каждой из палат в переднем углу – богато украшенный, неширокий, двухъярусный иконостас. Пред иконами в цветных хрусталях теплились лампады. Окна были невелики, стекла маленькие, во множестве, в свинцовых переплетах.

Столы огромного чертога были расставлены буквою П – покоем. Крышке этой буквы соответствовал большой, главный стол. Во главе сего стола, на открытом, без балдахина, престоле из черного дерева, с прокладкою золотых пластин и моржовых клыков, восседал князь-супруг. Рядом с ним, на таком же, но чуть поменьше престоле по левую руку сидела молодая княгиня.

Первым по правую руку от жениха сидел Александр, рядом с ним – дядя, Святослав Всеволодич, как бы тысяцкий. Затем – митрополит Кирилл во главе высокого духовенства. А еще далее вправо – званные на свадьбу князья.

Влево от Дубравки сидели княгини. Больше за этим главным столом никому не полагалось сидеть.

Правый боковой стол – «косой» стол, как именовался он в росписи, был усажен боярством. Чем ближе сидел боярин к великому князю, тем, стало быть, сановитей.

Левый «косой» стол был для женщин. Чем ближе сидела боярыня к великой княгине, тем знатнее.

Перед князьями, перед каждым в особицу, вино стояло не в стопе, не в стакане, не в кубке, но в большом турьем роге, оправленном в золото, на золотой же четырехногой подставке.

Китайский фарфор, вывезенный Андреем и Александром из Великой Орды, – подарок великого хана; фарфор византийский и новгородский отягощал столы вперемежку с хрусталем и огромными золотыми и серебряными блюдами, жаровнями, мисами, которые на первый взгляд показывались как бы тяжелой и неуклюжей ковки, – словно бы некий исполин пальцами слегка, небрежно обмял, – однако зрелому глазу раскрыто было, что в том-то как раз и затаена была истинная краса всей этой пиршественной посуды, призванной поддерживать на себе иной раз целого жареного вепря или же лебедей.

До сотни достигало количество яств, подаваемых на пиру. Необозрим и неисчерпаем был питейный княжеский поставец; и бургундское, и рейнское, и канарское, и аликант, и мальвазия, и французское белое, и грузинское красное, и множество других вин зарубежных.

Но иному боярину всего этого и даром не надо, а подай ему зелена́ вина, русского, своего, – чтобы с груздочком его; другой же гость крепкое и с благоуханием любит, – такому настойки: вот тебе – померанцевая, анисовая, гвоздичная двойная, тройная, кишенцовая, полынная, кардамонная. Господи, да разве переберешь все!

Зачин столу всегда полагали закуской. Сперва – рыбное. И в первую очередь – к водке – многоцветная русская икра – это вечное вожделение чужеземцев! На пирах и обедах и немецкие и прочие гости прежде всего кидалися на икру. Дар вожделенный и многовесомый в политике была эта русская икра: черная и красная, разных засолов – и осетровая, и белужья, и щучья, и линёвая, и стерляжья, и севрюжья. Многое мог сделать бочонок черной икры в гостинец и у императоров византийских, и у патриарха константинопольского, и у короля Латинской империи, и у императора Германии, да и у самого Батыя!

Рядом с икрою, столь же прославленные и на чужбине, ставились рыбьи пластины, пруты – осетровые, белужьи, стерляжьи, иначе говоря – балыки.

Для митрополита, лично, – ибо строгий и неуклонный был постник – было сверх того приказано изготовить: горох тертый под ореховым маслом, грибы с лимоном и с миндальным молоком да грибы в тесте с изюмом да с медом цеженым.

Для князей, для бояр, для княгинь и боярынь подавали горячие, богатые щи и всевозможные жаркие. Этих тоже было невперечет: и говядина, и баранина, и гусь, и индейка, и заяц, и тетерев, и рябчики, и утки, и куропатки, и все это под всевозможными взварами – из всех пряностей земных. Однако же начался к ним приступ с испеченных лебедей. На каждое из трех застолий было подано по лебедю. Исполинские птицы испечены были так, что якобы осталась нетленной вся белизна и красота оперенья. Двое слуг, клонясь набок под большим золотым поддоном, на котором высился лебедь, сперва обносили его перед глазами гостей, а затем ставили в соседней передаточной палате на стол перед главным поваром. Тот с помощью ножниц снимал оперенье, раскладывал уже заранее расчлененную на приказанное число кусков изжаренную птицу, и тотчас же целая стая одетых как бы в золототканые подрясники поварят-подавальщиков, ловко изгибаясь перед всяким встречным препятствием, стремительно обносила всех гостей лебедятиной.

Невесте с женихом полагался, по древним обычаям, «царский кус» – лебединые папоротки, то есть локтевой сустав лебяжья крыла, тот, что в две косточки.

Тут, по знаку Святослава Всеволодича, все повставали со своих мест и подняли кверху кубки, полные до краев, и надпил каждый, а затем, оборотясь к невесте, заорали: «Горько, горько!..»

Дубравка, зардевшись и потупя ресницы, позволила князю-супругу поцеловать ее в никем, кроме отца с матерью, не целованные уста.

Тут еще больше все закричали, опорожнили стаканы, чаши и кубки, и тотчас же бдительно следивший за своим делом виночерпий – боярин, поставленный наряжать вино, – приказал сызнова их наполнить.

Все шло размеренно и чинно, подобно теченью планет.

Пресветлый тысяцкий и водитель свадьбы Святослав Всеволодич сидел бок о бок с митрополитом Кириллом. Владыка всея Руси, и в самом деле довольный исполнением давних мечтаний – своих и Даниила Романовича: Дубравка – в замужестве за великим князем Владимиро-Суздальской земли, и отныне уж никакая сила не сможет этого повернуть вспять, а кроме того, и желая сказать приятное нечто старому князю, вражду коего с Невским ему уже давно хотелось чем бы то ни было затушить, произнес довольно громко, чтобы и сидевшие поблизости тоже слышали:

– И весьма счастлив аз, недостойный, что на сем торжестве бракосочетанной мною питомицы моей так все течет достойно, благолепно и выспренне!..

Святослав Всеволодич гордо откинулся, заправил левую ладонь под свою обширную тупую бороду, погладил ее снизу вверх и многозначительно отвечал:

– Справедливо изрек, владыко!.. Что ж, молодость плечами покрепче, а старость – головою!..

И сам, своей собственной рукой, направил в хрустальный стакан владыки багряную благовонную струю.

…Уж подали груши, виноград и всевозможные усладеньки и заедки: груды цветных сахаров, леденцов, винных ягод, изюму, коринки, фиников, лущеных грецких орехов, миндальных ядер и арбузные и дынные полосы, сваренные в меду.

Застолье длилось от полудня и до полуночи! Почти непрерывно на хорах гремела музыка: били в серебряные и медные трубы; свиристели малые, одним человеком надуваемые через мехи, серебряные органы; бряцали арфисты и гусляры; восклицали тимпаны…

Пировали не в один приступ, но с передышкою, подобно тому как не одним приступом берут широкотвердынный город. Уже многие из тех, кто еще недавно готов был драть бороду из-за места, уступили сейчас это свое драгоценное место, правда не без борьбы, всепобеждающему боярину – Хмелю: тихо опустились под стол и там похрапывали, укрытые скатертью от всех взоров.

Но еще много ратовало доблестных седобородых борцов.

Гриньку Настасьина это и смешило и удивляло. «Вот ведь чудно́! – думал он, стоя позади кресла Александра Ярославича с серебряным топориком на плече, как полагалось меченоше. – Ведь уж старые, седые, а напились-то как!»

Однако он и бровью не повел и стоял чинно и строго, как его учил старый княжеский дворецкий. Гринька исполнен был гордости. Как же! Сам Невский сказал ему: «Ну, Настасьин, будь моим телохранителем, охраняй меня: времена ныне опасные!»

Издали Гринька напоминал сахарное изваяние: он весь был белый. На голове его высилась горностаевая шапка, похожая по очертаниям на опрокинутое белое и узкое ведерко. Кафтан со стоячим воротом тоже был из белого бархата.

И за креслом Андрея Ярославича тоже стоял свой мальчик-меченоша. Но разве же сравнить его с Гринькой!

Вдруг от внешнего входа, из сеней, послышались глухие голоса ссоры, как бы попытка некоей борьбы, топот, жалобный вскрик. Затем, покрывая весь шум, донесся гортанный, с провизгом, голос, кричавший что-то на чужом языке.

Бороды так и позастывали над столом.

Невский вслушался. Он глянул на брата и в гневном недоуменье развел руками.

– Татарин крычит!.. – проговорил он.

Дубравка выпрямилась и застыла. У нее даже губы сделались белыми…

Стремительно пройдя до середины пиршественной палаты – так стремительно, что даже слышен был свистящий шелест цветастого шелкового халата, – молодой, высокого роста монгол с высокомерным смуглым лицом, на котором справа белел длинный шрам от сабли, надменно и вызывающе остановился перед большим столом, как раз насупротив жениха и невесты.

– Здравствуй! – по-татарски произнес он, с озорной наглостью обращаясь к Андрею Ярославичу.

Меховые уши треухой шапки татарина были полуспущены и торчали в стороны, слегка покачиваясь, словно черные крылья летучей мыши.

Александр и Андрей – оба сразу же узнали его: это был татарский царевич Чаган, богатырь и военачальник, прославленный в битвах, но злейший враг русских, так же как дядя его, хан Берке.

«Ну, видно, не с добром послан!» – подумалось Невскому. И, ничем не обнаруживая своей суровой настороженности, Александр приготовился ко всему.

Всеобщее молчание было первым ответом татарину.

Гринька Настасьин кипел гневом. «Вот погоди! – в мыслях грозился он Чагану. – Как сейчас подымется Александр Ярославич да как полыснет тебя мечом, так и раскроит до седла!»

Правда, никакого седла не было. Гринька знал это, но так уж всегда говорилось в народе про Александра Ярославича: «Бил без промаха, до седла!» «А может быть, он мне велит, Александр Ярославич, обнажить меч? Ну, тогда держись, татарская морда!..» – подумал Гринька и стиснул длинную рукоять своего серебряного топорика, готовясь ринуться на Чагана.

А тот, немного подождав ответа, продолжал с еще более наглым видом:

– Кто я, о том вы знаете. У нас, у татар, так повелено законом «Ясы́»: когда проезжаешь мимо и видишь – едят, то и ты слезай с коня и, не спрашивая, садись и ешь. И да будет тому худо, кто вздумает отлучить тебя от котла!

И тут вдруг, к изумлению и обиде Настасьина, не Александр Ярославич выступил с гневной отповедью татарину, а Андрей. Он порывисто встал со своего трона и с налитыми кровью глазами, задыхаясь от гнева, крикнул Чагану:

– А у нас… у народа русского… с тех пор, как вы, поганые, стали на нашей земле, такое слово живет: «Незваный гость хуже татарина!..»

Рука Андрея сжалась в кулак. Еще мгновенье – и князь ринулся бы на Чагана. Тот видел это. Однако стоял все так же надменно, бесстыдным взглядом озирая Дубравку. Рослые, могучие телохранители его – хорчи – теснились у косяков двери, ожидая только знака, чтобы броситься на русских.

Андрей Ярославич, намеревавшийся миновать кресло брата, ощутил, как вкруг запястья его левой руки словно бы сомкнулся тесный стальной наручник: это Александр схватил его за руку.

Он понял этот незримый для всех приказ старшего брата и подчинился. Вернулся на свое кресло и сел.

Тогда спокойно и величественно поднялся Невский.

Благозвучным голосом, заполнившим всю палату, он обратился по-татарски к царевичу.

– Я вижу, – сказал Александр, – что ты далек, царевич, от пути мягкости и скромности. И я о том сожалею… Проложи путь дружбы и согласия!.. В тебе мы чтим имя царево, и кровь, и кость царскую… Ты сказал, что «Яса» Великого Воителя, который оставил по себе непроизносимое имя, повелевала тебе совершить то, что ты сейчас совершил. Но и у нас, русских, существует своя «Яса». И там есть также мудрые речения. И одно из них я полностью могу приложить к тебе. Оно гласит: «Годами молод, зато ранами стар!..»

Невский остановился и движеньем поднятой руки указал на белевший на щеке царевича рубец.

И словно преобразилось лицо юного хана. Уже и следа не было в нем той похотливой наглости, с какою он глядел на Дубравку, и того вызывающего высокомерия, с которым он озирал остальных.

Ропот одобрения донесся из толпы стоявших у входа телохранителей Чагана.

А Невский после молчанья закончил слово свое так:

– Ты сказал, войдя, что мы знаем тебя. Да, мы знаем тебя. Юная рука, что от плеча до седла рассекла великого богатыря тангутов – Мухур-Хурана, – эта рука способна сделать чашу, которую она примет, чашею почести для других… Прими же от нас эту чашу дружбы и испей из нее!..

Александр поднял серебряный, полный до краев кубок, отпил из него сам и протянул царевичу, сам в то же время сходя со своего места, дабы уступить его гостю.

Взволнованный, как видно это было и по лицу его, ордынский царевич склонился в поясном поклоне, приложа руки к груди.

Потом, распрямившись и вновь обведя взором весь пиршественный чертог, он сказал по-татарски:

– Русские – народ великий, многочисленный, сильный и высокорослый. Однако наш народ господь несет на руках, подобно тому как сына своего единственного отец носит. И только потому мы взяли над вами победу… Но ты, Искандер, – кто не почтит тебя?! Имя твое уважается между четырех морей. Рука твоя – это берег и седалище сокола!.. Батый – да будет имя его благословенно – недаром держит тебя возле сердца своего…

Сказав это, он двинулся, в обход боковых столов, к предназначаемому для него месту, от которого уже шел ему навстречу Александр.

Проходя мимо телохранителей своих, царевич Чаган на мгновенье остановился и позвал:

– Иргамыш!.. Бурултай!..

Двое луконосцев немедленно подошли к нему. Он сказал им несколько отрывистых слов, затем отвернулся и пошел, улыбаясь, навстречу Александру.

Дубравка как бы мгновенье колебалась, но затем решительно встала и покинула свадебное застолье. Княгиня Олена последовала за ней.

Невский видел все это, и тень тревоги и неудовольствия прошла по его лицу. Но он сдержался и рука об руку с царевичем прошел в застолье большого стола.

Царевич осведомился у Александра: куда исчезла молодая княгиня и не испугалась ли она его прихода? Александр заверил, что княгиня слабого здоровья, к тому же только что свершила великий путь, и сейчас ей стало дурно, и та, что ей вместо матери, увела ее отдыхать.

Чаган показал вид, что поверил словам Невского, но про себя подумал:

«Нет, слишком рано эта старая баба Батый одряхлел и оставил путь войны и непременного добивания врага – путь, завещанный дедом. Этот князь обошел его! С таким вот, как этот, – подумал он, искоса глянув на Невского, – разве так следует обходиться? Барс, но со всею хитростью лисицы!..»

Однако вслух он, вежливо улыбаясь, сказал, нагибаясь в сторону Александра:

– Ты прикажи ей, Искандер, пить кумыс!..

…Дверь распахнулась, и телохранители ордынца, уже успевшие переоблачиться в халаты поновее и поярче, внесли свадебные подарки для невесты от царевича Чагана.

Подарками этими были: толстый, тяжелый сверток темно-вишневого шелка, резная костяная шкатулка, полная жемчужных зерен, и, наконец, серебряная колыбель под парчовым одеялом.

Это были поистине царственные дары! Несмотря на строгое соблюденье благочиния придворных застолий, на этот раз многие из княгинь и боярынь привстали со своих мест, дабы лучше рассмотреть подарки ордынского царевича.

Эти три подарка давно уже предназначались Чаганом не кому другому, как самой ханше Кототе, старшей супруге великого хана Менгу. Царевич знал: это даренье могло бы вознести его на ступени, ближайшие к престолу Менгу. Он дышал бы тогда, быть может, в самое ухо императора!.. И вдруг, не то опьянившись лестью русского князя-богатыря, не то красотой Дубравки, он совершил явное неразумие!..

«Но ничего, ничего!.. Быть может, эту самую серебряную колыбель ты вскоре станешь качать в моей кибитке, Дубравка-хатунь!.. Быть может, склоняясь над этой колыбелью, ты к губам моего сына, рожденного тобою на войлоке моей кибитки, будешь приближать рубины своих сосцов, источающих молоко».

Так прозвучали бы на языке русском потаенные помыслы юного хана, если бы толмач смог заглянуть в его мозг.

Внезапно он поднялся со своего места и торопливо обернулся к удивленному Александру.

– Прости, Искандер-князь, – сказал он. – Я должен уйти. Не обижайся. Прошу тебя, передай Дубравке-хатунь, что мы весьма сожалели, что не смогли дождаться восхождения луны лица ее над этой палатою, где стало так темно без нее. Скажи ей, что я буду присылать для нее лучший кумыс от лучших кобылиц своих… Прощай!..

Уж первые петухи голосили, а в хоромах не переставал пир. Уж многие, кто послабже, постарше, успели поотоспаться в дальних покоях и теперь снова, как будто молодильного яблочка отведав, начинали второй загул: добрая свадьба – неделю!..

Пир передвинулся теперь в соседнюю, свободную от столов палату. Молодежь рвалась к пляске! Да и старики тоже не сплоховали: добрый медок поубавит годок!

Сама невестина сваха, княгиня Олена Волынская, и та прошлась павою, помахивая аленьким платочком вокруг позвавшего ее тысяцкого – князя Святослава Всеволодича. Старик притопывал неплохо, хотя – что греха таить! – у дебелого и седовласого старца плясали больше бровь да плечо.

Вдруг среди народа, сгрудившегося по-за кругом, в толще людской, словно ветром передохнуло из уст в уста:

– Ярославич пошел!

А когда говорили: «Ярославич», то каждый понимал, что это об Александре.

И впрямь, это он, Александр, вывел на круг невесту…

Дивно были одеты они!

На Дубравке жемчужный налобничек и длинное, из белого атласа, легким полукругом чуть приподнятое впереди платье. Одежда как бы обтекала ее стройное девическое тело.

Невский, перед тем как выступить в круг, отдал свой торжественный княжой плащ и теперь шел в пляске одетый в лиловую, высокого покроя рубаху тяжелых шелков, с поясом, усаженным драгоценным камением.

Синего тончайшего сукна шаровары, в меру уширенные над коленом, красиво сочетались с высокими голенищами синесафьяновых сапог.

…Как кружится камень в праще, вращаемой богатырской рукою, так стремительно и плавно неслась Дубравка вкруг, казалось бы, недвижного Александра.

Высокий, статный, вот он снисходительно протягивает к ней могучие свои руки и, усмехаясь, чуть приоткрывая в улыбке белые зубы, как бы приманивает ее, зная, что не устоять ей, что придет. И она шла!..

И тогда, как бы ужас осознанного им святотатства веял ему в лицо, исчезала улыбка, и он, казалось, уже готов был отступиться от той, которую так страстно только что называл на себя. Но в краткий миг улыбка лукаво-победоносного торжества перепархивала на ее алые, словно угорская черешня, рдяные губы, и, обманув Александра, она снова от него удалялась.

Словно взаимное притяженье боролось в этой пляске с вращательным центробежным стремленим, грозившим оторвать их друг от друга, и то одно из них побеждало, то другое.

Еще не остывший от пляски, когда не утихли еще восторженные возгласы и плесканье ладоней, Александр заметил, что владыка всея Руси мерной, величественной поступью, шурша васильковым шелком своих до самого полу ниспадающих риз, идет, высясь белым клобуком, прямо к сидящей на своем полукресле-полупрестоле Дубравке.

«Что это? – мелькнуло в душе Ярославича. – Быть может, я неладное сотворил, невесту позвав плясати? Но ужели он, умница этот, тут же, при всех, сделает ей пастырское назиданье?»

И, желая быть наготове, Александр Ярославич подошел поближе к митрополиту и к Дубравке.

Обеспокоился и Андрей.

Да и князья, и бояре, и супруги их, и все, кто присутствовал сейчас в палате, тоже повернулись в их сторону.

Когда митрополит был уже в двух шагах от нее, Дубравка, вспомнив затверженное с детства, встала и подошла под благословение.

Митрополит благословил ее.

– Благословенна буди в невестах, чадо мое! – громко сказал он. – Однако об одном недоумеваю. Мы читывали с тобою Гомера, и Феокрита, и Прокопия Кесарийского, и Пселла-философа, и многих-многих других. Различным наукам обучал я тебя в меру худого разумения моего… Но ответствуй: кто же учил тебя этому дивному искусству плясания?

– Терпсихора, святый владыко, – с чуть заметной улыбкой отвечает Дубравка.

Меж тем приближалось отдаванье невесты. Свершить его надлежало Александру.

Невеста, с немногими своими, и жених, с немногими своими, в последний раз испрося благословения у владыки, прошли по изрядно опустевшим покоям, где еще пировали иные неукротимые бражники, другие же, уже поверженные хмелем, почивали бесчувственным сном прямо на полу, кто где упал.

Шествие, предваряемое протопопом, который волосяною кистью большого кропила окроплял путь, приблизилось наконец к порогу постельных хором, так называемому сеннику. Здесь надлежало расстаться, отдать невесту.

…Александр Ярославич остановился спиною к двери, лицом к молодым. И тишина вдруг стала. Лишь потрескивали в больших золоченых свещниках, держимых дружками, большие, ярого воску свечи.

Невский принял из рук иерея большой темный образ, наследственный в их семье, – образ Спаса – ярое око, и поднял икону.

Андрей и Дубравка опустились перед ним на колени. Он истово благословил их… Отдал икону. Новобрачные поднялись. Они стояли перед ним, потупя взоры.

Тогда Александр глубоко вздохнул, уставя на брате властный взор, и произнес:

– Брат Андрей! Божиим изволением и нашим, в отца место, благословением велел Бог тебе ожениться, взять за себя княгиню Аглаю. И ты, брат Андрей, свою жену, княгиню Аглаю, держи по всему тому святому ряду и обычаю, как то Господь устроил!..

Он поклонился им обоим, и взял ее, княгиню, за руку, и стал отдавать ему, брату Андрею, княгиню его…

И тогда только, глянув в его синие очи, поняла Дубравка, что все, что до сих пор творили вокруг нее эти старшие, – это они не над кем-то другим творили, а над нею.

Глаза ее – очи в очи – встретились с глазами Александра. Он внутренне дрогнул: в этих детских злато-карих глазах стоял вопль!.. «Помоги, да помоги же мне, – ты такой сильный!..»

Ей чудилось в этот миг, Дубравке, что белесо-мутный поток половодья несет, захлестывает ее, колотит головой обо что ни попало, и вот уже захлебывается, и вот уже утонуть!..

Проносимая мимо берега, видит она: стоит у самого края, озаренный солнцем, тот человек, которому, едва услыхав его имя, уже молилась она. Он увидел ее, заметил, несомую потоком, увидел, узнал… Он склоняется над рекою… протягивает к ней свою мощную длань. Она тянется руками к нему… И вдруг своею тяжкой десницей, опущенной на ее голову, он погружает ее и топит…

Все это увидел, глянув в душу ее, Александр…

А что же в его душе? А в его душе было то, что в ней было бы, если бы и впрямь, некиим сатанинским наитием, над каким бы то ни было тонущим ребенком он, Александр, только что совершил такое!..

На перстневом, безымянном пальце князя Александра сиял голубым пламенем драгоценный камень. Шуршали пергаменты, то стремительно разворачиваемые Невским, то вновь им сворачиваемые.

Поодаль, слева, так, чтобы легко дотянуться, высится стопка размягченной бересты – для простого письма: по хозяйству и для разных поручений.

В двух больших стоячих бронзовых свещниках – справа и слева от огромного, чуть наклонного стола, с которого вплоть до самого полу ниспадало красное сукно, – горели шестерики свечей. Они горели ярко, спокойно, не потрескивая, пламя стояло. За этим неусыпно следил тихо ступавший по ковру мальчик. Был он светловолос, острижен, с челкой; в песочного цвета кафтанчике, украшенном золотою тесьмою, в сапожках. В руках у отрока были свечные щипцы – съёмцы, – ими он и орудовал, бережно и бесшумно.

Вот он стоит в тени (чтобы не мешать князю), слегка прислонился спиною к выступу изразцовой печи и смотрит за пламенем всех двенадцати свеч. Вот как будто фитилек одной из них, нагорев, пошел книзу, черною закорючкою. У мальчика расширяются глаза, он как бы впадает в охотничью стойку, и – еще мгновенье – он, став на цыпочки и закусив губу, начинает красться к тому шестисвещнику, словно бы к дичи. Он заранее вытягивает руку с щипцами и начинает ступать еще бережнее, еще настороженнее.

Невский, несмотря на всю свою занятость спешной работой, взглядывает на паренька, улыбается и покачивает головой. Затем вновь принимается за работу. В правой руке Александра толстая свинцовая палочка. Просматривая очередной свиток, князь время от времени кладет этой заостренной палочкой на выбеленной коже свитка черту, иногда же ставит условный знак для княжого дьяка и для писца.

Время от времени он берет тщательно обровненный кусок размягченной бересты и костяной палочкой с острым концом пишет на бересте, выдавливая буквы. Затем откладывает в сторону и вновь углубляется в свитки пергамента…

Работа закончена. Александр откидывается на спинку дубового кресла и смотрит на тяжелую, темно-красного сукна завесу окон: посредине завесы начали уже обозначаться переплеты скрытых за нею оконниц. Светает. Александр Ярославич нахмурился и покачал головой.

Мальчик случайно заметил это, и рука его, только что занесенная над черным крючком нагара, так и застыла над свечкой. Он подумал, что работа его обеспокоила князя.

– Ничего, ничего, Настасьин, – успокаивает его Александр, мешая в голосе притворную строгость с шуткой, дабы одобрить своего маленького свечника.

Тот понял это, улыбается и с блаженством на лице снимает щипцами вожделенную головку нагара.

– Подойди-ка сюда! – приказывает ему князь.

Мальчуган так, со щипцами в руке, и подходит.

– Еще, еще подойди, – говорит Невский, видя его несмелость.

Гринька подступает поближе и становится возле подлокотника кресла, с левой стороны. Александр кладет свою большую руку на его худенькое плечо.

– Ну, млад-месяц, как дела? – спрашивает князь. – Давненько мы с тобой не беседовали!.. Нравится тебе у меня, Настасьин?

– Ндравится, – отвечает Гринька и весело смотрит на князя.

Тут Невский решительно не знает, как ему продолжать дальнейший разговор: он что-то смущен. Кашлянул, слегка нахмурился и продолжал так:

– Пойми, млад-месяц… Вот я покидаю Владимир: надо к новгородцам моим ехать опять… Думал о тебе: кто ты у меня? Не то мечник, не то свечник! – пошутил он. – Надо тебя на доброе дело поставить, и чтоб ты от него весь век сыт-питанен был!.. Так-то я думаю… А?

Гринька молчит.

Тогда Невский говорит уже более определенно и решительно:

– Вот что, Григорий, ты на коне ездить любишь?

Тот радостно кивает головой.

– Я так и думал. Радуйся: скоро поездишь вволю. На новую службу тебя ставлю.

У мальчика колесом грудь. «Вот оно, счастье-то, пришло! – думает он. – Везде с Невским самим буду ездить!..» И в воображении своем Гринька уже сжимает рукоять меча и кроит от плеча до седла врагов Русской Земли, летя на коне на выручку Невскому. «Спасибо тебе, Настасьин! – благостным, могучим голосом скажет ему тут же, на поле битвы, Александр Ярославич. – Когда бы не ты, млад-месяц, одолели бы меня нынче поганые…»

Так мечтается мальчугану.

Но вот слышится настоящий голос Невского:

– Я уж поговорил о тебе с князем Андреем. Он берет тебя к себе. Будешь служить по сокольничьему пути: целыми днями будешь на коне!.. Ну, служи князю своему верно, рачительно, как мне начинал служить!..

Голос Невского дрогнул. Он и не думал, что ему так жаль будет расставаться с этим белобрысым мальчонкой.

Белизна пошла по лицу Гриньки. Он заплакал.

Больше всего на свете Невский боялся слез – ребячьих и женских. Он растерялся.

– Вот те на!.. – вырвалось у него. – Настасьин?.. Ты чего же, не рад?

Мальчик, разбрызгивая слезы, резко мотает головой.

– Да ведь и свой конь у тебя будет. Толково будешь служить – то князь Андрей Ярославич сокольничим тебя сделает!..

Гринька приоткрывает один глаз – исподтишка вглядывается в лицо Невского.

– Я с тобой хочу!.. – протяжно гудит он сквозь слезы и на всякий случай приготовляется зареветь.

Невский отмахивается от него:

– Да куда ж я тебя возьму с собой? В Новгород путь дальний, тяжкий. А ты мал еще. Да и как тебя от матери увозить?

Увещевания не действуют на Гриньку.

– Большой я, – упорно и насупясь возражает Настасьин. – А мать умерла в голодный год. Я у дяди жил. А он меня опять к Чернобаю отдаст. А нет – так в куски пошлет!..

– Это где ж – Куски? Деревня, что ли? – спрашивает Александр.

Даже сквозь слезы Гриньку рассмешило такое неведение князя.

– Да нет, пошлет куски собирать – милостыню просить, – объясняет он.

– Вот что… – говорит Невский. – Но ведь я же тебя ко князю Андрею.

– Убегу я! – решительно заявляет Гринька. – Не хочу я ко князю Андрею.

– Ну, это даже невежливо, – пытается еще раз убедить упрямца Александр. – Ведь князь Андрей Ярославич родной брат мне.

– Мало что! А я от тебя никуда не пойду! – уже решительно, по-видимому заметив, что сопротивление князя слабеет, говорит Настасьин.

– Только смотри, Григорий, – с притворной строгостью предупреждает Невский, – у меня в Новгороде люто! Не то что здесь у вас, во Владимире. Чуть что сгрубишь на улице какому-нибудь новгородцу, он сейчас тебя в мешок с камнями – и прямо в Волхов.

– А и пущай! – выкрикнул с какой-то даже отчаянностью в голосе Гринька. – А зато там, в Новгороде, воли татарам не дают! Не то что здесь!

И, сказав это, Гринька Настасьин опустил длинные ресницы, и голосишко у него перехватило.

Невский вздрогнул. Выпрямился. Брови его сошлись. Он бросил испытующий взгляд на мальчика, встал и большими шагами прошелся по комнате.

Когда же в душе его отбушевала потаенная, подавленная гроза, поднятая бесхитростными словами деревенского мальчика, Александр Ярославич остановился возле Настасьина и, слегка касаясь левой рукой его покрасневшего уха, ворчливо-отцовски сказал:

– Вот ты каков, Настасьин! Своим умом дошел?

– А чего тут доходить, когда сам видел! Татарин здесь не то что в избу, а и ко князю в хоромы влез, и ему никто ничего!

Князь попытался свести все к шутке:

– Ну а ты чего ж смотрел, телохранитель?!

Мальчик принял этот шутливый попрек за правду. Глаза его сверкнули.

– А что́ бы я посмел, когда ты сам этого татарина к себе в застолье позвал?! – запальчиво воскликнул Гринька. – А пусть бы только он сам к тебе сунулся, я бы его так пластанул!..

И, вскинув голову, словно молодой петушок, изготовившийся к драке, Гринька Настасьин стиснул рукоять воображаемой секиры.

«А пожалуй, и впрямь добрый воин станет, как подрастет!» – подумалось в этот миг Александру.

– Ну что ж, – молвил он с гордой благосклонностью, – молодец! Когда бы весь народ так судил…

– А народ весь так и судит!

– Ого! – изумился Александр Ярославич. – А как же это он судит, народ?

– Не смею я сказать… ругают тебя в народе… – Гринька увел глаза в сторону и покраснел.

Ярославич приподнял его подбородок и глянул в глаза.

– Что ж ты оробел? Князю твоему знать надлежит – говори!.. Какой же это народ?

– А всякий народ, – отвечает, осмелев, Настасьин. – И который у нас на селе. И который в городе. И кто по мосту проезжал. Так говорят: «Им, князьям да боярам, что! Они от татар откупятся. Вот, – говорят, – один только из князей путный и есть – князь Невский, Александр Ярославич, он и шведов на Неве разбил, и немцев на озере, а вот с татарами пачкается, кумысничает с ними, дань в Татары возит!..»

Невский не смог сдержать глухого, подавленного стона. Стон этот был похож на отдаленный рев льва, который рванулся из-под рухнувшей на него тяжелой глыбы. Что из того, что обрушилась эта глыба от легкого касания ласточкина крыла? Что из того, что в слове отрока, в слове почти ребенка, прозвучало сейчас это страшное и оскорбительное суждение народа?!

Александр, тихо ступая по ковру, подошел к Настасьину и остановился.

– Вот что, Григорий, – сурово произнес он. – Довольно про то! И никогда, – слышишь ты, – никогда не смей заговаривать со мной про такое!.. Нашествие Батыево!.. – вырвался у Невского горестный возглас. – Да разве тебе понять, что творилось тогда на Русской Земле?! Одни ли татары вторглись!.. То была вся Азия на коне!.. Да что я с тобой говорю об этом! Мал ты еще, но только одно велю тебе помнить: немало твой князь утер кровавого поту за Землю Русскую!..

Окончив укладку грамот в дорожный, с хитрым затвором сундучок, Александр Ярославич вновь садится в кресло и, понуря голову, устало, озабоченным движением перстов потирает нахмуренное межбровье. Затем взгляд его обращается на поставленные на особом стольце большие песочные часы. Песок из верхней воронки уже весь пересыпался в нижнюю, – значит, прошли сутки. Теперь следует перевернуть прибор – нижняя, наполненная песком воронка теперь станет верхней, а верхняя, опустевшая, станет нижней, и все пойдет сызнова.

«Когда бы так вот и жизнь наша, человеческая…» – думает Александр, глядя на эти часы, по образцу коих он и в Новгороде приказал стекляннику выдуть в точности такие же. Уставшая мысль князя созерцает как бы текущие вспять видения. Знойные, желтые пески Гоби… караван двугорбых верблюдов… бедствия многотысячеверстного пути в Китай, через Самарканд и Монголию, в свите Сартака, вместе с братом Андреем. Поклонение великому хану Менгу… Каракорум… Почти полугодовое путешествие по неизмеримому Китайскому государству, которое только что отъято монголами у немощных императоров китайских. Встреча в Бейпине с Ели-Чуцаем, мудрым последователем Конфуция, с человеком, которому монгольская держава обязана существованьем своим едва ли не более, чем Чингиз-хану, ибо если бы не этот пленный китайский сановник, приведенный сперва к Чингизу с волосяной петлей на шее, то что же бы сделать мог далее дикарь Чингиз-хан! Сгрудив под собою обломки разрушенных его кочевыми ордами государств, он так бы и погибнул на этих обломках, зарезанный или удавленный кем-либо из подросших сыновей, оставя по себе лишь черную славу молота, раздробившего империю китаев. Без Ели-Чуцая не завоевать бы Чингизу и Хорезма!

Но тем был велик гонитель народов, что в жалком пленном китайце, в рабе с веревкой на шее, которого нукеры уже собирались повесить, он, Чингиз, прозрел обширный ум державостроителя, законоведа и возлюбил паче всех этого бескорыстного, и чистого совестью, и бесстрашного, как Сократ, китайского мудреца. И не постыдился Потрясатель вселенной, и не устрашился ропщущих – и сделал пленника и раба почти соправителем своим!.. И тот созидал ему державу, тем временем как сам Чингиз ширил пределы ее!.. А вот уже сыны Чингиза прогнали и унизили китайского мудреца, которому столь многим обязаны… Внуки же – этот оплывший кумысный турсук Менгу, подручник Батыя, – хотя и платят былому соправителю деда жалкое пособие и время от времени шлют к нему сановников своих за советом, в Бейпин, однако вовсе не понимают, что, оттолкнув Ели-Чуцая, никто из них, будь он трижды великий полководец, не повторит собой Чингиз-хана.

Александр Ярославич тогда, два года тому назад, нарочно посетил опального старца в Бейпине.

И Ели-Чуцай подарил Невскому эти песочные часы.

– Помни, князь, – сказал при этом старый китаец, – хотя бы ты и разбил это хрупкое мерило времени, но перестанет течь лишь песок, а не время!..

И Александр никогда не забывал этих слов мудрого конфуцианца.

Вот и сейчас Невский, которого взгляд остановился на стеклянных вместилищах песка, отсчитывающих жизнь, вдруг как бы вздрогнул и спохватился.

– Худо… – пробормотал он с досадой, потирая лоб. – Пожалуй, опять не засну!.. Уж не захворал ли я?.. А ведь выспаться ох как надо!..

Он обернулся к мальчику:

– Вот что, Настасьин, пойди к лекарю Абрагаму и скажи, что я зову его.

Мальчик просиял и подобрался.

– Разбудить? – спросил он решительно.

– Не спит он. Ступай! – с некоторым раздраженьем отвечал Невский.

Вошел доктор Абрагам – высокий и худощавый старец лет семидесяти. У него было красивое тонкое лицо, очень удлиненное узкой и длинной, словно клинок кинжала, белой бородой. И борода и редкие седые кудри, прикрытые на затылке угловатой шапочкой, казались особенно белыми от черной бархатной мантии и огромных черных глаз еврея.

Белый полотняный воротничок, как бы сбегая на грудь двумя бахромчатыми струйками, сходился в острый угол. На строгой одежде старика не виднелось никаких украшений, лишь на левой руке блистал золотой перстень с большим рубином.

Александр Ярославич встал и приветливо повел рукою на кресло, стоявшее обок стола.

Доктор Абрагам был врачом их семьи уже свыше двадцати лет. Когда-то он, по доброй воле, сопровождал князя Ярослава Всеволодича в страшный, доселе памятный на Руси, да и в норвежских сагах воспеваемый, зимний победоносный поход в страну финнов – Суоми. В черный год Новгорода, когда люди мерли «железо́ю»[34] – так, что даже всех скудельниц города не хватило, чтобы вместить все трупы, – доктор Абрагам отпросился у Ярослава Всеволодича не уезжать с князем во Владимир, но остаться в чумном городе и помогать народу. Он любил этот великий город, вечно в самом себе мятущийся, город всемирной торговли, на чьих торжищах обитатели Британского острова сталкивались с купцами Индии и Китая, где встречались испанец и финн, араб и норвежец, хорезмийский хлопок и псковский лен. Он любил этот город вольного, но и неистового самоуправления, возведенного как бы в некое божество, – эти Афины Севера, город-республику!

Он любил этот город, где никого не преследовали за веру, где суровые законы охраняли и жизнь, и свободу, и достояние вверившегося городу чужеземца.

Это ничуть не мешало тому, что доктор Абрагам не только запирал наглухо все двери в своей лаборатории, закладывал подушками окна, но еще и влагал в слуховые свои проходы куски хлопчатника, пропитанного расплавленным воском, в те особенно грозные дни, когда улицы Новгорода полнились до краев народом, текущим двумя встречными враждебными полчищами; когда конец подымался против конца, улица против улицы, Софийская сторона против торговой, купцы и ремесленники на бояр; когда созванивали сразу два веча, а потом то и другое, каждое под боевым стягом, и не с дрекольем только одним, но и с мечами, и с копьями, и в кольчугах, разнося попутно по бревнышкам дворы и хоромы бояр, валили на Волховский Большой мост, чтобы там – без всяких дьяков и писцов – разрешить затянувшиеся разногласия по вопросам городского самоуправления.

…Год, который доктор Абрагам оставался в Новгороде, был поистине страшный год! Чума, голод, мятеж вырывали друг у друга веревку вечевого колокола. Скоро осталось только двое – чума и голод, ибо стало некому творить мятежи. Некому стало и сходиться на вече. Некому стало и хоронить мертвых. Работу могильщиков приняли на себя псы и волки. Обжиравшиеся мертвечиною псы на глазах людей лениво волочили вдоль бревенчатых мостовых, поросших бурьяном, руки и ноги, оторванные от трупов… Все чужеземцы бежали. Ни один из-за моря парус не опускался, заполоскав вдоль мачты, возле просмоленных свай пристани! И тогда-то вот и запомнили оставшиеся в живых новгородцы, надолго запомнили «черного доктора», «княжого еврея», как прозвали Абрагама.

Безотказно, и по зову и без всякого зова, появлялся он в зачумленных домах, в теремах и лачугах, возле одра умирающих или же только заболевших, – всегда в сопровождении немого, хотя и все слышавшего слуги, несшего в заплечном окованном сундучке медикаменты доктора.

Что́ он делал с больными, какими средствами поил их – осталось безвестным. Но только могли засвидетельствовать оставшиеся в живых, что «черный доктор» не только не боялся подойти к умирающему, но и возле каждого садился на табурет, и подолгу сидел так, глядя страдающему в лицо, и – по словам летописца, – «вземши его за руку» и что-то шепча при этом, словно бы отсчитывая. Этим его странным действиям и приписывали в Новгороде некоторые исцеленья, совершенные доктором Абрагамом. Если же больному умереть, то, подержав его за руку, княжеский доктор вставал и уходил. Да еще рассказывали о нем, что это по его наущенью посадник объявил гражданам, что, ежели кто не хочет впускать злое поветрие к себе, тот пореже бы ходил по соседям и держал бы свой дом, и двор, и амбар в чистоте; каждодневно бы мыли полы, натирали все тело чесноком, и не валялось бы ни в коем углу остатков пищи, дабы не прикармливать смерть. А когда подают пить болящему, то повязывали бы себе платком рот и нос.

По совету доктора Абрагама от посадника и от тысяцкого вышло воспрещение складывать тела умерших по церквам и скудельницам, и понапряглись, и потщились, и стали предавать умерших земле на дальнем кладбище.

Как бы там ни было, но, в меру знаний своих и воззрений своего века, быть может во многом и опережая их, главное же – не щадя сил и жизни, доктор Абрагам пробыл весь чумной год в Новгороде, предаваясь уходу за больными, творя над ними и над собой все, что повелевала ему Александрийская школа Эразистрата, ученью которого в медицине он убежденно следовал.

И новгородцы полюбили его! Когда наконец Ярослав Всеволодич, худо ли, хорошо ли, а кой-как помирился с господином Великим Новгородом и они вновь позвали его на княжение, доктор Абрагам, которого князь считал уже заведомо погибшим, спокойно, с приветливостью, но и с достоинством встретил князя, как, бывало, встречал и прежде, – на княжеской малой пристани, близ кремля.

Со времени черного года отец Александра взирал на своего медика как на человека, для которого существует иная мерка, чем для прочих людей. И горе было тому, кто попытался бы копать яму под его доктором на основании только того, что он «жидовин»! Впрочем, отец Невского, следуя в том примеру великих предков своих – Владимира Мономаха, Юрья Долгие Руки, Андрея Боголюбского, Всеволода Большое Гнездо, – резко выделялся среди государей Европы своей предельной веротерпимостью и радушием к чужеземцам, какой бы они ни были крови, если только с чистой совестью, без камня за пазухой они приходили служить Руси. Этой веротерпимостью его подчас недовольны были иные из иерархов церкви.

Епископ новгородский Спиридон вскоре после чумного года повел как-то однажды с доктором Абрагамом откровенную беседу о том, какая завидная участь досталась бы ему здесь, на Руси, – участь, которой позавидовал бы любой прославленный медик и кесарей Византии, и государей Европы, – если бы только доктор Абрагам принял святое крещенье и переменил веру!

Доктор Абрагам слегка склонил голову перед верховным иерархом господина Великого Новгорода и отвечал укоризненным полувопросом:

– Разве вера – рубашка, что ее следует менять?

…Таков-то был человек, с которым сейчас беседовал Невский.

– Я вижу, ты также не смежал очей своих в эту ночь, дорогой мой медик? – начал Александр, дождавшись, пока доктор Абрагам уселся в кресло.

– Ограничивая сон старцев, Господь через это самое как бы возвращает им для труда время, погубленное в юности: в молодости я слишком много спал, ел и празднословил! – ответил Абрагам.

– Полно! – возразил ему Александр. – Те великие знания, коими ты обладаешь, они не спаньем добываются, не чревоугодием, не праздностью!

Абрагам укоризненно покачал головою.

– Твое величество хочет испортить раба твоего!.. Мои знанья!.. – воскликнул он с горечью. – Нет, государь, во прахе простирается раб твой перед необъятностью непостигнутого!..

Наступило молчанье.

– Что́ больной наш? – спросил Невский.

Глаза старика блеснули.

– Сухость и чистота… сухость и чистота, государь! – убежденно воскликнул старик. – Ежели полгода проводить на сыром ложе, тут заболеет и здоровый!.. Надо провеивать семена! Нельзя хранить их в сыром вместилище… Я… – да простит меня государь! – память стала мне изменять: я забыл, как называют наши русские земледельцы это вместилище – для семян и муки?

– Сусек, – подсказал Александр.

– Сусек, сусек!.. – обрадованно подхватил доктор. – Сусек, старая моя голова! – еще раз повторил он и, как бы укоряя себя, постучал пальцами о свой лоб. – И еще, государь, – продолжал он, – бдительно следует наблюдать, чтобы и самые семена были сухи…

Невский в знак своего одобренья и вниманья время от времени наклонял голову.

– И ты ручаешься, что мы одержим полную победу над блошкою и над червем?

– Полную, государь! Пусть не увидеть мне детей своих! – поклялся еврей.

Чем дальше продвигался их разговор, тем яснее становилось, что разговор идет обо льне.

Льняное хозяйство Невского, то есть, вернее сказать, хозяйство его крестьян, сидевших на оброке, в последние годы шло из рук вон плохо. Много было к тому причин, и главная причина – татары, батыевщина, неизбытое и доселе опустошение земли, умерщвление и угон землепашцев. Кто погибнул, обороняя Рязань, Москву, Суздаль, Переславль, Владимир, кто – в кровавой битве на реке Сити, вместе с великим князем Юрьем Всеволодичем, а кто сгноен в работе татарской, в пустынях Монголии. Те же, кто уцелел, укрылись в темные леса, боры великие, где ветру запутаться, змее не проползти!

Народ уцелел. Но рухнуло земледелие! Земля, вожделеющая плуга, лежала впусте, порастая лядиною и чертополохом. Гнили опустевшие, без призора, овины, избы, амбары, пригоны, став прибежищем диких зверей.

Из Владимирщины в Новгородскую землю Батый прошел великим Селигерским путем. Сто верст лишь оставалось до Новгорода. Вырезан и сожжен был Торжок. Обширнейшая полоса издревле сущего здесь льноводства легла под копыта татарского коня.

А тут, как нарочно, да и нарочно же – год в год с Батыем пущена была рукой Ватикана, пришла в неукоснительное движенье на восток другая, западная, немецкая половина тех чудовищных, многотысячеверстных черных клещей, которыми враг думал сокрушить сотрясаемое изнутри распрями князей государство русского народа.

Злейший враг Невского, папа Григорий, как раз в год Батыева нашествия спешно благословил слиянье двух орденов немецких – Тевтонов и Меченосцев. С высоты апостолического престола преданы были анафеме и новгородцы и Александр. От магистра, от императора, от герцогов и государей Швеции, Дании, Германии папская булла требовала – привести к повиновенью апостолическому престолу Землю русских – «terram Ruthenorum», поход на Новгород приравнен был папою ко взятию Иерусалима, к освобождению Гроба Господня от мусульман. Хладеющая рука этого злобного старца щедро разбрасывала по всей Европе буллы и райские венцы. Эти последние он сулил и рыцарям и ландскнехтам – всем, кто под знаменем католического креста двинется на восток, на «землю рутенов», которые, дескать, суть такие же язычники, как татары, и подлежат обращению.

И навстречу татарскому союзнику своему двинулся кованою стопою – на Псков, на Новгород – алчущий земель, рабов и добычи «miles germanicus», германский воин, «дыша угрозами и убийством».

Все отозвались на призывы святейшего отца: и датчане, и англичане, и шведы, и финны. Соревнуя немецкому воину и по части райских венцов, и по части серебристого псковского льна, и новгородской пушнины, и многого другого, в одно время с немецким воином ринулись на Россию и Вольдемар датский, дотоле прозывавшийся Победоносным, презрев кипящую в его жилах русскую кровь – кровь родной матери, и великий ярл Швеции – ненасытимый славою Биргер Фольконунг, «пыхая духом ратным». Да и суровые народы ямь и сумь – те, что обитают в Финнмарке, – финны и двинулись, гонимые папским легатом, английским епископом Томасом, засевшим в крепости Або. Правда, еще до начала похода, разъяренные бичом, которым загонял он их в купели с крестильной водой, финны растерзали англичанина.

Другой легат апостолического престола, Вильгельм Моденский, лично возглавлял немецкую армию, осаждавшую Псков.

Да и как же им всем было не использовать чудовищный таран батыевщины, который громил в ту пору самые устои русской державы?..

И вот уже, как писал негодующий летописец, «окаянные немцы прошибошася великой свиньею» – излюбленным в ту пору немецким бронированным строем кованой рати – поперек всей Псковской земли. Еще немного – и вот железное рыло чудовищной свиньи этой вплотную соткнулось бы где-то в пределах новгородских с косматой, злой мордой татарской лошади.

Но тут с челобитьем слезным послали новгородцы к великому князю, к Ярославу Всеволодичу: «Дай нам сына своего на княженье опять!» Но он младшего дал им сына своего, Андрея. И вновь зашумело над Волховом, будто темные боры в бурю, у белокаменных стен Софии, всевластное вече Новгородское и уж владыке своему, епископу Спиридону, «с боярами лучшими» велело идти с челобитьем новым: «Не младшего, но старшего дай нам сына твоего, Олександра, – Олександра дай нам!»

И сжалился князь великий Ярослав и не вспомянул им непрестанные их неправды и крамолы, ибо уж не один тут Псков, не один Новгород, а всю Землю Русскую пришло время заградить рукой крепкою и мышцей высокою, и дал-таки им сына своего старшего Александра, который столь недавно был изгнан из Новгорода боярами новгородскими – теми, что держали торговлю с немецкими городами и Готским берегом.

Юноша Александр – тогда всего лишь двадцати двух годов – с новгородцами да с владимирцами своими на Чудском, у Вороньего камня, расхлестал бронированное рыло вражеского чудовища, этого тысячеголового железного кабана, и кровь его хлынула черным потоком, разъедая апрельский хрупкий лед. И была тут сеча – злая и великая – и немцам, и чуди, и датчанам; гром стоял от томлений копий, и звук от панцирного и мечного сеченья – будто льды двинулись! И не видать стало льду – залило кровью…

Дали немцы плечи свои! А наши гнали их, иссекая этих рыцарей-гладиферов, то есть меченосцев, – гнали на протяжении семи верст, по льду, вплоть до Суболического берега, и не было им куда убежать, укрыться на ледяной ладони, на гладкой, на многоверстной! Пало их бесчисленное множество. Взошло солнце – и вот стальные туши убитых рыцарей там и сям сверкают на льду. Так, когда в апреле приходит пора погреба набивать льдом на лето, и примутся мужики ломами, пешнями колоть и взламывать лед на озере или на реке, и засверкают по всей площадке наваленные в груды льдяные глыбы, матерые кабалы льда, доколе не погрузят их на телеги и не повезут в сырую, темную ямищу, – так вот и рыцари лежали – застывшие – в холодных, сверкающих панцирях своих.

И вот отгремела великая Ледовая битва, и сам прецептор ордена, утупя очи, с высыпавшей на бледные щеки рыжей щетиной, с веревкой на шее, с заброшенными на крестец и связанными руками, идет, по-волчьи выбуривая очами на псковитян, за хвостом белоснежного коня, на коем высится отрадно дышащий Александр.

А позади и остальные ступают, проходя тесниною псковичей, – пятьдесят знатнейших, верховных рыцарей отныне в веки и в веки посрамленного ордена!..

И того же лета присылают немцы послов именитых с поклоном: «Все вернем Великому Новгороду, что заяли мечом, – ото всего отступаем. Дайте нам мир!..»

И – «даша им мир, на всей воле своей, на Новгородской». И успокоилась Земля от войны. И принялася врачевать свои лютые раны и великую свою кровавую наготу, ибо и татары не грабили так, не наготили, как грабили и людей, и землю, и дома, и овины – эти окаянные.

Скорбя и негодуя, писал во время самой осады псковский летописец, инок Спасо-Мирожского монастыря, быть может, за эти-то как раз строки и умерщвленный немцами: «Окаяннии же немчи льны со стлища посымаша, и из овинов лен выгребоша, даже и до ко́стры. И тако на возы поклаша к собе».

Знал великий магистр, не хуже, чем купцы Любека и Гамбурга, что этот «шелк русский» оборачивается для Руси и серебром, и золотом, и корабельною снастью, и дамасскою сталью мечей и кольчуг, и медью, и оловом, и свинцом, и многим, многим другим, что ввозилось из-за́ моря.

Но и внутренний враг губил льны: год за годом истреблял лен лютый льняной червь, который сжирал все дотла: и лист, и цветок, и даже стебель. Так было и в прошлом и в позапрошлом году. Посаженные на льняное хозяйство крестьяне, делавшие из доли княжескую землю, – смерды – принялись разбегаться. Хлеба они не сеяли, только лен, а уж в княжеских житницах не хватало зерна – помогать им.

Потом просунулась ржавчина и тоже много попортила волокна. Купцы новгородские печаловались князю Александру: уж другой сбор волокна пришлось отдать немецким купцам за ничто! Сперва думали, что промеж всеми немцами стачка: в торговле дело обычное. Нет! То же самое и ольдерман Готского двора сказал, опробовав лен. Да и ту же цену дал: пошло все по третьему разбору. Многие разорились.

Желая помочь своим мужикам, да и купцам тоже, Александр Ярославич решил безотлагательно заняться досмотром льняного хозяйства самолично и все доискивал и присматривал человека – честного, и рачительного, и льновода, – а меж тем подумалось ему, что уж кто-кто, а доктор Абрагам (великий знаток всяких трав и зелий) сможет же чем-либо помочь против этих лютых врагов – против льняного червя, блошки и ржавчины.

Доктор Абрагам (это было весною) близко к сердцу принял горе своего князя. Он пожалел только, что Александр Ярославич не говорил ему ничего об этом раньше. Старик обещался клятвенно отныне все помыслы и труды свои направить на поиски надежных средств для защиты льна от врагов. И то, что сейчас он поведал Невскому, – это было итогом полугодовых раздумий, поисков и скитаний по льняным нивам, стлищам, амбарам, итогом многих безвестных ночей, проведенных старым доктором в его тайной лаборатории.

– И еще, государь, – говорил старый доктор, – мнится мне, помогло бы и это…

Доктор Абрагам достал из нагрудного кармашка черной мантии кусочек выбеленной под бумагу телячьей кожи, развернул его и вынул засохший цветок с желтой, как солнце, сердцевиной, с белыми, как снег, узенькими лепестками.

Александр принял на свою ладонь цветок. Понюхал его. Узнал. Улыбнулся.

– Ребятишками звали – пупавник, – сказал он, возвращая цветок.

Доктор Абрагам кивнул головою.

– Так, государь. И думается мне, ежели начать с порошком сего цветка смешивать семя льняное, уготованное для сева, то и добрая будет защита от гусеницы, поедающей цветок льняной и стебель.

– Добро! – знаменуя этим окончание беседы о льне, произнес Александр. – Все, что доложил ты мне сегодня, скажу волостелям своим исполнить. Взыщу сам. Строго.

Тут по лицу Ярославича прошла вдруг усмешка, и, поразив неожиданностью доктора, он спросил:

– А скажи, нет ли у тебя порошков таких, доктор, от коих бы сгинула не та, что цветок льняной сжирает, гусеница, но та, что сердце человеческое точит?

И, сказав это, он остановил взор свой на белом, как гипс, лице медика.

Тот так и не доискался слова: настолько это было необычно в устах этого гордого и скрытного человека, которого он таковым знал с детства.

– Государь… – начал было он, тяжело вздохнув и разведя руками.

Однако Александр не дал ему договорить.

– Знаю, знаю, – сказал он, как бы торопясь придать своим словам оттенок шутки, – медицина ваша бессильна в этом. Однако иные обходятся и без вас: червя, сосущего сердце, они другим, еще большим лихом изживают – змием зеленым!.. То не про меня!..

Он угрюмо постучал пальцами о крышку стола. Наступило молчание.

– Снотворного чего-либо дай мне, – произнес Невский. И, увидя, сколь поражен этим требованием его старый медик, пояснил: – Боюсь, не остановлю разгон мысленный!.. А надо как следует выспаться: путь дальний, тяжкий… Мы же завтра… да нет, сегодня уже, – поправился князь, взглянув на пророзовевшие завесы окон, – выезжаем. Сперва – ко мне, в Переславль. Оттуда – в Новгород.

Доктор Абрагам задумался. Эта просьба государя о снотворном! Этот отъезд на другой день после свадьбы брата!..

Однако воспитанный четвертьвековою придворною жизнью и дисциплиной, он не позволил себе хоть чем-либо означить свое удивление.

– Какого же снотворного прикажет государь?

Невский откинулся в кресле, чуть насмешливо и удивленно посмотрел на врача:

– Тебе ли, о доктор Абрагам, спрашивать меня об этом?

– Прости, государь! Я хотел спросить только: на краткое время ты хочешь забыться сном или же хотел бы погрузиться в сонный покой надолго?

Невский вздохнул.

– Мужу покой – одна только смерть! – сказал он. – А вздремнуть часок-другой не худо: путь дальний.

На этот раз всегда сдержанный и краткий в своих суждениях доктор Абрагам хотел было впасть в некоторое ученое многоречие.

– Так, государь, – сказал он. – Когда прибегающий к врачебному пособию для обретения сна жаждет сна ненадолго, но крепкого, то в таком случае Гиппократ Косский предпочитает молоко мака… Но уже сын его…

– Не сын, не отец, – чуть раздраженно перебил его Невский, – а что́ предпочитает доктор Абрагам?

Старик наклонил голову.

– Когда мы хотим добиться, чтобы человек уснул близко здоровому обычному сну, то, искрошив с помощью резала корень валерианы…

Но ему не пришлось договорить: чей-то мальчишеский голос из темного угла палаты вдруг перебил его.

– А у нас вот, – сказал голос, – деданька мой, мамкин отец, когда кто не спит, придут к нему за лекарством, – он мяун-корень[35] взварит и тем поил…

И князь и доктор в равной степени были поражены этим голосом, столь неожиданно вступившим в их беседу.

Потом Невский громко рассмеялся и, обратясь в ту сторону, откуда послышался голос, произнес полушутя, полусердито:

– Ах, ты!.. Ну как же ты напугал меня, Настасьин… А ну-ка, ты, лекарь, подойди сюда…

Григорий Настасьин, потупясь, выступил из своего угла и остановился перед Александром.

Невский созерцал его новый наряд с чувством явного удовлетворения. Доктор Абрагам смотрел на мальчугана с любопытством.

– Да какой же ты у меня красавец стал, Настасьин! – сказал Невский. – Всех девушек поведешь за собой!

Гринька потупился.

– Стань сюда, поближе… вот так, – сказал Ярославич и, взяв Гриньку за складки просторного кафтана меж лопаток, переставил его, словно шахматного конька, между собою и доктором Абрагамом.

Озорные искорки сверкнули в глазах старого Абрагама.

– А ну, друг мой, – обратился он к мальчику, – повтори: как твой дед именовал эту траву, что дает сон?

– Мяун, – не смущаясь, ответил Гринька. – Потому что от нее кошки мявкают.

Князь и доктор расхохотались. Затем старый врач важно произнес:

– Да, ты правильно сказал. Но от Плиния мы, врачи, привыкли именовать это растение «валериана», ибо она, как гласит глагол «валере», подлинно оздоровляет человека. Она дает здоровый сон!

– А я много трав знаю! – похвастался обрадованный Гринька. – И кореньев! Дедушка уж когда и одного посылал… Бывало, скажет: «Гринька, беги-кось, ты помоложе меня: у Марьи парнишечка руку порезал…» А чего тут бежать? Эта кашка тут же возле избы растет. И порезником зовут ее. Скоро кровь останавливает!..

– А еще какие целебные травы ты знаешь, отрок? – вопрошал старый доктор.

Гринька, не робея, назвал ему еще до десятка трав и кореньев. И всякий раз старик от его ответов все более и более веселел.

– А еще и вредные растут травы, ядовитые! – воскликнул в заключение Настасьин. – У-у! Ребятишки думают, это пу́чки, сорвут – и в рот. А это сикавка, свистуля! От нее помереть можно! И помирают!

Тут он живо описал доктору Абрагаму ядовитое растение пестрый болиголов. Старик не мог скрыть ужаса на своем лице.

– О-о! – воскликнул он, обращаясь к Невскому. – Вот, государь, этим как раз растением, о котором в такой простоте говорит этот мальчик, отравлен был некогда в Афинах величайший мудрец древности…

– Сократ? – произнес Невский.

– Да, государь…

Наступило молчание. Оно длилось несколько мгновений, Затем Абрагам снова пришел в необычайное оживление и воскликнул:

– Этот чудесный отрок – поистине дар небес для меня, государь! О, если бы только… Но я не смею, государь…

– Что? Говори, доктор Абрагам.

– У меня была давняя мечта – узнать, какие целебные травы известны русским простолюдинам. Ведь вот даже знаменитый Гален пишет, что он многие травы и коренья узнал от старых женщин из простого народа… Когда бы ты соизволил, государь…

Старик не договорил и посмотрел на Гриньку. Невский догадался о его желании. Тут они перешли с доктором на немецкую речь. Настасьин с тревогой и любопытством вслушивался. Понимал, понимал он, что это говорят о нем!

А если бы ему понятен был язык, на котором беседовали сейчас князь и лекарь, то он бы узнал, что старик выпрашивает его, Гриньку, к себе в ученики и что Невский согласен.

– Григорий, – обратился к Настасьину Александр, – вот доктор Абрагам просит тебя в помощники. Будешь помогать ему в травах. А потом сам станешь врачом. Согласен?..

Гринька от неожиданности растерялся.

– Я с тобой хочу!.. – сказал мальчуган, и слезы показались у него на глазах.

Невский поспешил утешить его:

– Полно, глупый! Ведь доктор Абрагам при мне, ну, стало быть, и ты будешь при мне!.. Ладно. Ступай, спи. Утре нам путь предстоит дальний!..

Тысячеверстный длительный путь между Владимиром на Клязьме и Новгородом Великим совершали в ту пору частью по рекам Тверце и Мсте, а частью конями. И немало на том пути приходилось привалов, дневок, ночевок!..

…Черная осенняя ночь. Темный, дремучий бор – бор, от веку не хоженный, не ломанный. Разве что хозяином лесным кое-где ломанный – медведем. В таком бору, если и днем из него глянуть в небо, то как из сырого колодца, глубокого.

Огромный костер, из двух цельных, от комля до вершины, громадных выворотней, пластает, гудёт на большой поляне. В такой костер и подбрасывать не надо: на всю ночь! На этаком бы кострище быков только жарить, на вертеле, великану какому-нибудь – Волоту Волотовичу или же Святогору-богатырю. Да и жарят баранов, хотя и не великаны, зато целая дружина расселася – до сотни воинов – по окружию, поодаль костра.

Видно, как от сухого жара, идущего во все стороны от костра, отскакивают с треском большие пластины розовой кожицы на стволах сосен. Хвоя одного бока пожелтела и посохла.

С багровыми от жара лицами, воины – и бородатые и безусые – то и дело блаженно покрякивают, стонут и тянут ладони к костру. Другие же оборотились к бушующему пламени спиною, задрали рубахи по самый затылок и калят могучие голые спины, красные как кумач.

Время от времени то одному, то другому из богатырей становится все ж таки невтерпеж, и тогда, испустив некий блаженный рев, как бывает, когда парни купаются, обожженный исчезает во тьме бора, где сырой мрак и прохлада обдают его и врачуют ему спину.

Сверкают, сложенные позади каждого, кольчужные рубахи, островерхие шлемы – чечаки, мечи и сабли: не любит Александр Ярославич давать поблажки. «Ты – дружинник, помни это. Не ополченец, не ратник, – говаривал он. – Доспех, оружие тебе не для того даны, чтобы ты их на возы поклал да в обозе волочил за собою, а всегда имей при себе…»

От кострища в сторону отгребена малиновая россыпь пышущих жаром угольев. Над нею, на стальных вертелах, жарятся целиком два барашка, сочась и румянея.

Тут же, в тех изрядных котлах, что подвешены железными крюками на треногах, клокочет ключом жидкая просяная кашица – кулеш.

У одного из воинов, который слишком близко придвинулся к костру, да и задремал, упершись подбородком о могучие кулаки, сложенные на коленях, вмиг посохла и принялась закручиваться колечком борода.

Его толкнул в плечо товарищ:

– Михайло! Мишук, очнись! Бороду сгубил…

И все подхватили, и зашумели, и захохотали:

– Сгубил… Сгубил… Ну, теперь баба не примет тебя, скажет: «Это не мой мужик, а безбородая какая-то некресть!..» И впрямь загубил бороду… будь ты неладен…

Так, соболезнуя и подхохатывая не по-злому, перемелькали перед беднягой едва ли не все соратники его: и Еска Лисица, и Олиско Звездочет, и Жила Иван, и Федец Малой, и Дмитрок Зеленый, и Савица Обломай, и По́звизд, и Милонег, и Боян Федотыч, и даже – Карл какой-то, хотя заведомый рязанец. Здесь и греческие – «крещеные», насильно внедряемые в народ, – и древние, языческие, «мирские» имена мешались с какими только ни пришлось прозвищами и начавшими уже слагаться фамилиями.

– Ведь экую в самом деле красу муськую потратил!.. Бить тебя мало, полоротый! – с горьким прискорбием, без всякой насмешки, проговорил старый благообразный воин.

А подпаливший бороду, ражий большеглазый мужик, словно бы и впрямь чувствовал себя перед всеми виноватым за погубление некоей общественной собственности; улыбаясь и помаргивая, объяснял он чуть не каждому, кто приседал перед ним и засматривал ему в лицо:

– Да как-то сам не знаю… замечтал… домачних своих воспомнил!..

А его не переставали поддразнивать:

– Эх, Миша, Миша!.. «Домачних»! Жинка твоя не посмотрит, кого ты там «воспомнил», а бороду, скажет, изнахратил – быть тебе в вине: и остатки выдерет!.. Ты в Новгород теперь не возвращайся!

Сотник Гаврило Олексич опасливо оглянулся в дальний угол поляны, где виднелся островерхий белого войлока шатер, крытый алым шелком, с кистями, и рядом с ним – другой, поменьше и попроще первого.

– Лешаки, – сказал он, – князя ржаньем своим разбудите!..

Все стихли. Немного погодя дружина разбилась вся по кружкам, и в котором пошли негромкие разговоры промеж собою о том да и о сем, а в котором – тут и народу прилегло побольше – загудел неторопливый говор сказочника-повествователя.

Сказка, Сказка!.. Да скорее без хлеба уж как-нибудь пробьется русский человек, а отыми у него Сказку – и затоскует, и свет ему станет не мил, и засмотрит на́ сторону! Да ведь и как ее не любить – Сказку? Пускай хоть ноги у тебя в колодках, и в по́рубе сидишь в земляном, к стене на цепь прикован, и заутра на правеж тебе, на дыбу, под палача, а коли не один ты в темнице и есть во тьме той кромешной рядом с тобою умудренные Сказкою уста, то, излетев из уст этих, расширит она могучие крылья свои, и подхватит тебя на них – держись только, – и проломит крылами сырые, грузные своды, даже и стражу не разбудив, – вынесет тебя на простор!..

И вот уж – под небесами ты голубыми, и плывет глубоко под тобою все Светорусье – и города, и леса, и горы, и моря, и озера, и реки, и речушки родные, и монастыри, – и вот уже Индия наплывает богатая, и камень Алатырь, и светлый город Иерусалим!..

Ковш тебе подадут в тюрьме – напиться – берестяной, – а ты в него – ныр! – всплеснул, да и нет тебя! Только тебя и видели!.. А разве ж не бывало таких людей? Конечно, в старые годы!.. Только черную книгу достань! По ней выучишься!..

Уголек никудышный нашарил в тюрьме али известки кусок, и ты им возьми да и начерти на полу ладью невелику, с парусом, – как сумеешь – и прямо садись на нее, – только веруй, не сомневайся! – и Сказка дохнет в паруса твои, – и пуще ветра, кораблям вожделенного, дыхание то, и рванется ладья, и стены расступятся – плыви!..

Тюремщик рогожку бросил никудышную под склизкий от грязи порожек, а ты ей не побрезгуй, рогожкой, – только: «Сказка! Сказка!» – взмолись шепотком пожарче – и услышит! Ведь это ж не рогожку, дураки, бросили, а ковер самолетный: отвел им очи Господь, твоего ради спасенья!.. Теперь садись только на него поскорее, не мешкая, покудова не вошли, – да заветное словечко шепнуть не забудь, которое Сказка тебе шепнула, – и полетел, полетел… держись покрепче за ворсу ковра, держись, а то ветром так и сдирает!..

Очередная сказка пришла к концу, и наступило молчанье.

– Да-а… – произнес, поскребя лукаво в затылке, молодой дружинник, – и чего-чего только не наслышишь в этих сказках! Вот уж и о двух головах!.. А?..

И тогда тот, кто рассказывал, многозначительно произнес:

– В старые времена еще и не то бывало!

А другой молодой воин, как бы пылая душой за сказку и готовый чуть не в драку с тем, кто усомнился, громко и заносчиво произнес:

– А что такого, что о двух головах?.. Да у нас вот в Барышове телок с двумя головами был же!..

Слова его были встречены сочувственно.

Он ободрился:

– И может бы, корова выросла бы о двух головах, да только что поп велел его утопить!..

И тут пошло!

– То еще не диво! – вскричал один. – Вот у нас под Смоленском панья одна, или, просто сказать, боярыня, принесла ребенка. И при нем все зубы. Да это еще что, – младенец сам себе имя провещал: «Назовите, – говорит, – меня Иваном!..» Дак поп его чуть в купель не выронил!..

– То к войне!..

– А у нас в Медвежьем бабка раны сшивает! Князь хотел ее к себе взять – не поехала: «Где, – говорит, – родилась, тут и умру!»

– А под Тверью у нас два года земля горела. Аж вся рыба в воде дымом пропахла!

– А у нас осенесь буря сделалась на Волге. И одного хрестьянина, и с телегой и с конем вместе, перенесло через Волгу… Ну, телега с лошадью потом нашлися, на сосну их закинуло… А человек – без вести!

– Все может быть, все может быть!..

– Эх, робята, – произнес один из воинов мечтательно, лежа на спине поверх разостланной епанчи и глядя в черное, как котел, небо, – хотел бы я в тех землях пожить, где темьян-ладан родится… в этом самом Ерусалиме!.. Про Ерусалим у нас рассказывал один богомол, странник: близко, дескать, его, где обитал он в гостинице, тут же, говорит, возле стены, в пещерке, пуп земной!..

Помолчали.

– Нам вот тоже поп рассказывал: на море-де, на Андреантическом, на окияне, этот ладан-темьян прямо с неба падает.

– Ну, эко диво! – не сдался другой. – У нас вот на Кидекше, как раз на Успеньев день, облако на луг упало, и сделался из его кисель!..

На этот раз молчанье было необыкновенно длительно. Кто-то вздохнул… Кто-то проглотил слюнки.

– Все может быть, все может быть! – произнес в раздумье старый воин.

– Да-а… – вырвалось от всей души у другого.

– Почаще бы нам, хрестьянам, да по всем бы по деревням такие облака падали!..

– Ну а что толку? – возразил кто-то с горькой насмешкой. – Все равно, покуда наш брат хрестьянин ложку из-за голенища вынет, князья-бояре весь кисель расхватают.

Послышался общий хохот.

– Это уж так!..

– Это истинно! Работному люду ничего не достанется!

И сам собою разговор свернулся на надвигающийся голод.

– Да-а! Еще урожай обмолотить не успели православные, а купцы уже по восьми кун за одну кадь ржи берут! Как дальше жить будем?

Эти последние слова произнес дородный дружинник – светлобородый силач, пышущий здоровьем. Несоответствие его внешности со словами о голоде вызвало у некоторых невольную шутку:

– Гляди, Иван, как бы ты от голоду не отощал вовсе: уж и так одни кости да кожа!

Вонны засмеялись.

Однако дородный воин отнюдь не смутился этим и скоро заставил замолчать насмешников.

– Правильно, – спокойно возразил он. – Я-то не жалуюсь: сыт-питанен. Мы, дружинные, на княжеских хлебах живем, нам и горя мало! Ну а старики твои, Митрий, или там сестры, братья, суседи?! А?! Замолк, нечего тебе сказать! А вот мне об этих днях из нашей деревни весть прислали: пишут, что сильно голодают в нашей округе. Уж траву-лебеду стали к мучке-то примешивать. Ребятишки пухнут от голоду. Старики мрут…

Его поддержали:

– Что говорить! Худо простому люду живется: и под боярами, и под татарами! А хуже нет голода!

Разговор пошел горестный, тяжелый.

Говорили и о чуме, которая нет-нет да и наведывалась в Новгород:

– Харкнет человек кровью – и по третьему дню готов!..

– Княжеский доктор говорит: этот, дескать, мор черный, его из-за моря привозят. Купцы.

– Да уж он знает, Аврам!.. Все, поди, черны книги прочел!.. Он многих в народе вылечил.

– Добрый лекарь! А только – голод да нищета, дак и лекарства – тщета!..

– Нет, в стары времена куда легче жили!.. Нынче богаты бедных поесть хотят, ровно бы волки, живоядцы!..

После голода и чумы заговорили о татарах:

– Слышь ты, окаянны хочут всю молодежь с собой на войну погнать… Да Олександр Ярославич, дай ему Бог веку, он заступил: не дал!

– Авось и опять съездит – отмолит!

– Ох, Орда, ох, Орда немилостивая!.. Ханы эти да баскаки наскакивают!.. И все – господин на господине!..

– Ну и у них не все одинаки: всякого жита по лопате, есть и у них черна кость, бела кость!..

– Побывал я, братцы, у ихнего хана, у Менгуя, и во дворце… ну, как же? – когда Ярославича своего сопровождал… Ох, дворец, ох, дворец! Ум меркнет!.. Не хочется и вон идти!..

– На нашей же все на кровушке строено!

– Это точно!..

– Вот мне матерь моя, пономаревой рукой, пишет; чегойто на ихнего князя, на Пронского, осерчал багадур ихний, баскак этот самый. И вот проехал со своими, с татарами, саморуком дани собирать с хрестьян. Ну вот, матушка моя и пишет: все наше рухло пограбили! «Теперь, – говорит, – нету тебе, Саввушка, и наследия отцовского!..» Ну кто ж я теперь – всему лишенец!.. Теперь уж и не вздумай отойти от князя!..

– Не горюй, – утешал его товарищ, – было бы жито, а то – прожито!..

А тем временем тот, кто побывал с Невским у великого хана, вел свой неторопливый рассказ о татарах:

– Замков на анбарах они действительно не знают: воровство наказуют люто. Ежели ты, к примеру, одного коня украл, то отдай девять…

– Ой-ой!..

– Так-то вот! А то просто голову рубают – и все… Но живут грязно. Немыслимо! Им Чингиз-хан мыться запретил, одежу стирать запретил.

– Неужели бань нету? – почти в ужасе спросил кто-то.

Рассказчик рассмеялся:

– Да ежели кто у них начнет воду на себя плескать, обмываться, дак они сейчас же ему голову отрубят: вода, говорят, она святая, не смей ее грязнить!..

Раздался хохот.

– Есть же дурачья на белом свете!..

– Рубахи свои, и всю одежу, и чепаны дотоле носит, не сымая, покуда не изветшает и само не свалится! И чего скупятся, не знаю: ведь когда мы с Александром Ярославичем были у того ихнего царя, так ведь, кроме нас, на поклон к ему три тыщи царей съехалось!

Раздался гул ужаса и изумленья.

– И вот ты с ними поборись – с татарами!..

– А у нас-то, у русских, чего нету?! Оружия ли? Хлеба ли? Скота ли?.. Необъятная сила!.. Когда бы наши князья за одно сердце все стали, так этот бы Менгуй-Батый хрипанул бы одного разу, да и пар из него вон!..

– Ну, какой там – за одно сердце! Друг друга губят!.. Вон родной дядя, Святослав Всеволодич, под нашего-то подыскивается в Орде!..

– Нашему трудно!.. У прочих князей и понятия нет, чтобы помочь, поддержать! Один Ярославич, один!..

– Какой там – помочь, поддержать! Другой князек приедет к нашему-то, чело клонит перед ним, а ты стоишь, и у тебя сердце трепещет: а как да у него нож в сапоге, за голенищем? Так глаза с него и не спущаешь!..

– Да и бояре наши – тоже господа пресветлые! – им бы только мамон свой набить, да всячески гортань свой услаждают!.. Об отечестве мало кто думает!..

В те разговоры – об Орде, о князьях и боярах – вструился рядом текущий разговор о божественном. Кто-то чинно и книжно повествовал о чудесах святителя Николая, епископа Мирр Ликийских. Рассказ подходил к концу. И надо же было напоследок этак промолвиться!..

– Ну и вот, стало быть, говорит ему Никола-угодник, пленнику этому, греку… ну, понятно, на своем языке, по-гречески…

– Полно! Не говори несусветицу! – закричал вдруг один из слушателей. – Про святого рассказываешь – про Миколу-угодника! – и как же это он у тебя не по-русски заговорил?.. Да святые, они все русского народу были! А как же?..

И возмутившийся слушатель обвел ярым оком всех окружающих и, доказуя, начал считать, пригибая пальцы:

– Петро-апостол. Ну? Иван-богословец! Ну? – Он торжествующе посмотрел на всех.

Дружинника, что вел рассказ про святителя Николая, затюкали.

Но он, выжидая свой миг, молчал и хитро улыбался. А когда наступил миг молчанья, он спросил у своего противника, заранее торжествуя победу:

– Ну а Христос?

Но лучше бы ему не спрашивать. Возмутившийся ересями его, старый дружинник повел руками, как бы всех призывая в свидетели:

– Нет, вы послушайте, послушайте, православные! У него уж и Христос нерусской стал! А?.. Нет, что-то ты заговариваться начинаешь, парень!.. Слушать тебя и то грешно!..

Он поднялся с кошмы, на которой лежал, и, возмущенный, отошел к другому кругу – к тому, где беседовали о татарщине, о князьях, о боярах.

Гринька Настасьин тоже среди воинов у костра. Думал ли он когда, что доживет до такого счастья! Вот он сидит у костра, а рядом с ним, локоть к локтю, совсем как простой человек, сидит русобородый богатырь – начальник всей путевой дружины Невского. И зовут этого витязя Гаврило Олексич! Да ведь это он самый, что в битве на Неве богатырствовал и навеки себя прославил в народе. О нем и сам Александр Ярославич рассказывал Гриньке.

Олексич и Гринька дружат. Богатырь сделал ему деревянный меч, как настоящий!..

– Ничего, Григорий, – сказал ему Олексич, – пока деревянный; вырастешь – так настоящим пластать будешь… Может, и на татарах свой меч испытать придется!..

…Воинам поспел ужин. Все принялись сперва за горячий кулеш, а потом за баранину.

Гаврило Олексич положил на большую лепешку, как на блюдо, сочно-румяный большой кусок жаркого и подал Гриньке.

– Кушай, кушай, отрок! – ласково сказал он, погладив его по голове. – Уж больно ты худ, набирайся сил, кушай!..

Сам он тоже взял добрый кус барашка, сел рядом с Гринькой под сосну и принялся есть.

– Ешь! – еще раз сказал он мальчику. – Хочешь воином быть добрым – ешь побольше! От еды сила! – наставительно пояснил он и ласково подмигнул Гриньке.

Увидав своего витязя-друга в таком светлом расположении духа, Гринька вполголоса сказал ему:

– Дяденька Гаврило, а потом расскажи мне про Невску битву.

Олексич хмыкнул и усмехнулся:

– Да ведь уж который раз я тебе про нее рассказывал. Поди уж, затвердил все наизусть. Ну ладно, отужинаем – там видно будет…

Такой ответ означал согласие. Сердце Гриньки трепетало от радостного ожидания, хотя и впрямь уже который раз носился он мысленным взором над Невским побоищем, слушая рассказы своего друга.

Едва только задружил Гринька Настасьин с Гаврилой Олексичем и едва узнал от людей, что это тот самый Олексич, так покою не стало витязю от настойчивых просьб мальчика: расскажи да расскажи, как били шведских рыцарей на Неве.

Сперва богатырь больше отшучивался. И все-то выходило у него до чрезвычайности просто, будто и рассказывать не о чем.

– А что ж тут такого? – добродушно отвечал он Гриньке. – Знамо, что побили их крепко. Уложили их там, на болоте, немало, рыцарей этих. А и сам ихний герцог Биргер насилу утек от Ярославича: живо коня заворотил! А все-таки Александр Ярославич большую ему отметину положил копьем на лицо – до веку не износить!

И, сказав это, Гаврило Олексич вдруг ожесточился и суровым голосом произнес:

– Да и как их было не бить? Пошто вы в чужую землю пришли кровь человеческую проливать? Пошто у нас, у Новгорода Великого, водный путь хотите отнять?! Зачем море закрываете? Задушить, стало быть, хотите! Русский народ сам кровопролития не затевает, это уж нет! Ну а если незваны гости к нам ломятся – тут руке нашей от сохи до меча дотянуться недолго! Я ра́тай[36], я и ратник!

Он замолк. Но тут снова и снова Гринька в нетерпении принимается теребить Олексича за рукав:

– Дядя Гаврило, а расскажи, как ты на шведский корабль по доскам въехал, ну расскажи!

– На коне взъехал. И што тут рассказывать!

Гринька не унимался:

– Нет, а как чуть королевича шведского не захватил?

– А вот же не захватил! – мрачновато ответствовал Олексич. Но тут, видно, неудержимые поднялись в его памяти воспоминания, и, уступая им, неразговорчивый богатырь рассмеялся и добавил: – Худоногий он был у них, королевич-то. Вроде как расслабленный. Привезли они его с собой из-за моря нарочно: на новгородский престол сажать. Ишь ты ведь! – воскликнул в негодовании Олексич, как будто все это сейчас происходило, а не десять лет тому назад. Рассказ его продолжался: – Ну, пришли мы, сам знаешь, на реку Неву, устье Ижоры, речка такая впала в Неву. Ино там они и вылезли, шведы, из кораблей на сушу. Видимо их невидимо! Девять тысяч кованой рати. Девять тысяч!.. – повторил Олексич, потрясая рукой. – Ну а нас-то всех вместе и с ладожанами и карелой – и до тысячи не дотягивало! Ну да ведь где же Александру Ярославичу было воинов собирать! Кто с ним был, с теми и ударил… Грянули мы на них внезапно. Они думали: мы рекой Волховом поплывем, а мы прямиком через леса, через болота – прямо на устье Ижоры. Возов с собой не брали. Александр Ярославич нам даже и щитов не велел с собой брать: «Меч верней щита!»

Подошли мы к их стану, солнышко взошло уж высоко. Ну, вот этак… – Олексич показал рукою. – Словом, бойцу с коня копьем достать… Но уж все ихнее войско на ногах, гудит!.. Трубы поют, сурны, в медные тарелки бьют, в бубны великие колотят! Мы смотрим. А из бору еще не выходим… Но вот Александр Ярославич расставил нас всех – и дружину свою, и полк весь: кому откуда ударить. Сам он на белом коне боевом… Вот, вижу, поднял он меч свой… Слышу, крикнул: «Вздымайте знамя!» – и враз опускает меч: «Вперед, за отечество!» Ну, тут уж и ринулись мы все из темного бору! Бурей!

Олексич зажмурился: должно быть, так, с закрытыми глазами, еще явственнее подымались в его душе образы великой битвы, еще слышнее становились ратные крики, ржание коней, шум и звон давно минувшей сечи…

Гринька слушал, не смея дыхание перевести, боясь пошевелиться. И только тогда, когда нестерпимо длинным показалось ему молчание друга, мальчуган охрипшим от волнения голосом спросил:

– А отчего у них трубы трубили?

– А! Трубы-то? – отвечал, как очнувшись, Гаврило Олексич. – А это, видишь ли, паренек, как раз королевич ихний на берегу обход войску делал. Сановники с ним, свита, сам герцог. Рыцари вокруг него – как за стальной стеной идет! А мне с коня-то все видать, как на ладони… И со мной молодцов немало новгородских. Дружина добрая подобралась! Молодцы – не выдавцы! Все мы из одной братчины были – кожевники, чеботари! Костя Луготинич, Юрага, Намест, Гнездило… Как железным утюгом раскаленным в сугроб, так и мы в гущу в самую этих шведов вломились. Даром что кованая рать зовутся, в панцири закованы с головы до ног; и шеломы-то у них не людские, как ведерко глухое, железное на голове, а против рта решетка. Поди-ка дойми такого! А ничего, секира прорубит! Ломим прямо на королевича… Тут дворяне его переполошились, хотят на руки его вскинуть – да и на корабль. А он им не дается: зазорно ему. Однако испугался… Герцога, видать, нету уже при нем. Вот уж он, герцог, на вороном коне мчится наперерез Ярославичу. Тоже в панцире весь. Только решетка на лице откинута, усы, как рога, в стороны топорщатся… Нет-нет да и осадит коня, да и зычно этак крикнет по-своему, по-латынски, воинам своим… И те заорут ему вослед… Опамятовались: бьются крепко.

Но, однако, одолеваем мы их, ломим. Грудим их к воде, к воде! Нам Ярославича нашего отовсюду видать: островерхий шлем золоченый на нем сверкает на солнце, кольчуга, красный плащ на ветру реет, меч, как молния, блистает, разит! Вот видим: привстал наш богатырь на стременах, вздынул руками меч свой, опустил – и валится шведский рыцарь под конское копыто! А Ярославич наш уж на другого всадника наринул, глядишь – и этому смерть!.. Бьется. Сечет мечом нещадно. Конем топчет. Но всю как есть битву своим орлиным оком облетает. Видит все. И знаем: каждого из нас видит. Злой смертью погибнуть не даст: видит, кому уж тесно станет от врагов, одолевают, – туда и бросит помощь. Правит боем! Голос у него, знаешь сам, как серебряная труба боевая! Ведь стон кругом стоит, гул; щиты – в щепки, шлемы – вдребезги; обе рати орут; раненых коней ржание; трубы трубят, бубны бьют… А князь наш кинет свой клич боевой – и мы его везде слышим!.. Мимо нас, новгородцев, промчится и во весь свой голос: «За господина Великий Новгород! За Святую Софию!» И мы ему отзовемся. И того пуще ломим!..

На кораблях у шведов, на ладьях, на лодках невесть что началось! Заторопились, паруса поднимают. А ветра нету: не море ведь! Вздуется пузом парус, да тут же и опадет, заполощет… Крику, шуму, ругани! А толку нет никакого: отплыть не могут. Шестами в дно стали упираться, веслами гребут – ни с места! Лодки перегрузили, те опрокинулись. Тонет народ, барахтается в Неве: в панцире много ли поплаваешь!

Наш народ русский знаешь ведь какой: ему, когда распалится в битве, что огонь, что вода! Миша был такой, тоже новгородец… Ну, этот из боярских детей, с ним дружина своя пришла… И богатырь был, богатырь… Нынче уж такого редко встретишь! Так вот этот Миша с дружиной прямо в Неву кинулся, где бродом по грудь, где вплавь, и давай топором корабли и ладьи рубить. Три корабля утопил. Сильно похвалил его Александр Ярославич!

…Дальше вскользь упомянул Гаврило Олексич, как увидал он – волокут под руки шведского королевича по сходне на корабль – и ринулся на коне вслед за ним. Но опоздал: шведы успели втащить королевича, а когда Олексич взъезжал на сходни, враги столкнули сходни в воду. Упал вместе с конем и Олексич. Однако выплыл и вновь кинулся в битву…

– Э-эх! – воскликнул тут с горечью сожаления рассказчик. – Ну, за малым я не настиг его! Ну да ведь с разгону-то не вдруг проломишься, хотя бы и на коне. Уж больно густо их, шведов, было вокруг него. Люди ведь с оружием – не шелуха, не мякина!.. – добавил он как бы в оправдание…

Рассказал он Гриньке и о том, как юный воин Савва пробился к самому шатру герцога Биргера, уничтожил охрану, а затем подрубил позолоченный столб, на котором держался весь шатер. Шатер с шумом рухнул на глазах всего войска. И это послужило знаком к повальному бегству шведов…

Рассказал он и о гибели другого юноши – Ратмира.

– Дяденька Гаврило! А ты видел, как его зарубили? – спросил Настасьин.

Олексич тяжело вздохнул. Понурился. Сурово смахнул слезу.

– Видал… – ответил он сумрачно. – Сильно он шел среди врагов. Бежали они перед ним! А только нога у него поскользнулась – упал… Тут они его и прикончили. Да! – добавил он, гордо вскидывая голову. – Хоть совсем еще мальчишечко был – годков семнадцати, не боле, – а воистину витязь! Любил его Ярославич. Плакал над ним!

Так закончил свой рассказ о гибели Ратмира Гаврило Олексич. И вновь погрузился в думу, как бы созерцая давно минувшую битву.

– И вот, как сейчас, вижу: кончили мы кровавую свою жатву. Отшумело побоище… И вот подымается на стременах Александр Ярославич наш, снял перед войском шлем свой и этак, с головой непокрытой, возгласил во все стороны, ко всем бойцам: «Спасибо вам, русские витязи! – кликнул. – Спасибо вам, доблестными явили себя все: и новгородцы, и владимирцы, и суздальцы, и дружинник, и ополченец!.. Слава вам! – говорит. – Постояли за господина Великий Новгород. Постояли и за всю Русскую Землю!.. Слава и вечная память тем, кто жизнь свою сложил в этой сече за отечество! Из века в век не забудет их народ русский!..» Вот как он сказал, Ярославич… Да!.. – убежденно заключил Гаврило Олексич. – Заслужил он свое прозвание от народа – Невской!..

Произнеся эти слова, Гаврило Олексич вдруг сурово свел брови. На лице его изобразилась душевная борьба. Казалось, он раздумывает, можно ли перед мальчишкой, перед отроком, сказать то, о чем он сейчас подумал… Наконец он решился.

– Да! – сказал он жестоко и горестно. – Невской зовем. Всех врагов победитель!.. Мы же за ним и в огонь и в воду пошли бы… Так пошто же он перед татарами голову клонит?!

Эти слова Олексича долго были для Гриньки словно заноза в сердце.

Ночной ужин воинов в самом разгаре. Лесной костер гудит и ревет. Спать никому не хочется. Затевают борьбу. Тянутся на палке. Хохот. Шутки.

Вот подымается с земли молодой могучий дружинник. Потягивается после сытного ужина и говорит:

– Эх, меду бы крепкого, стоялого ковшик мне поднести!

В ответ ему слышатся шутливые возгласы.

– А эвон в ручеечке мед для тебя журчит. Медведь тебе поднесет: он здесь хозяин, в этакой глухомани!.. – слышится чей-то совет.

Тот, кто пожелал меду, ничуть не обижается на эти шутки. Напротив, он подхватывает их. Вот подошел к большому деревянному бочонку-лагуну с длинным носком. Лагун полон ключевой, студеной воды. Парень, красуясь своей силой, одной рукой поднимает лагун в уровень рта и принимается пить из носка, закинув голову. Он пьет долго. Утолив жажду, он расправляет плечи и стучит кулаком в богатырскую грудь.

– Ого-го-го! – весело орет он на весь бор. – Ну, давай мне теперь десяток татаринов, всех голыми руками раздеру!.. Даже и меча не выну…

– Храбер больно! – ехидно осадил его другой воин. – Которые побольше тебя в Русской Земле – князья-государи, да и то перед татарами голову клонят!..

– Ну, да то ведь князья!

– Им попы велят!.. Попы в церквах за татарского хана молятся! – послышались голоса, исполненные горестной издевки.

Молодой воин, что похвалялся управиться с десятью татарами, гордо вздернул голову, презрительно хмыкнул и сказал:

– То правильно! Старшаки наши, князья, все врозь. Оттого и гибель Земле. Дерутся меж собой. Народ губят. А когда бы да за одно сердце все поднялись, тогда бы Батый этот самый хрипанул бы одного разу, да и пар из него вон!

– Дожидайся, как же! – послышался тот же язвительный голос, что осадил парня. – Станут тебе князья против татарина за едино сердце! Им бы только в покое да в холе пожить. Уж все города под татарскую дань подклонили!.. Больше всех наш Александр Ярославич старается. Что ни год – все в Орду с данью ездит, ханам подарки возит. Татар богатит, а своего народа не жалко!

При этих словах, сказанных громко и открыто, у Настасьина кусок застрял в горле. От горькой обиды за князя слезы навернулись на глаза. Гринька с жалобным ожиданием глянул на Гаврилу Олексича: чего же он-то на них не прикрикнет, не устыдит их, не заступится за Александра Ярославича?!

Олексич сидел неподвижно. Он, правда, нахмурился, однако в разговор не вмешался.

За князя Александра заступился один старый воин, богатырского вида, с большой седой бородой, распахнутой на оба плеча.

– Полноте вам, ребята! – укоризненно и вразумляюще произнес он. – Вы Батыева приходу не помните: маленьки в ту пору были. А я воевал с ним!.. Так я вам вот что скажу. Александр Ярославич мудро строит: с татарами – мир! Крови хрестьянской жалеет!.. Куда же нам сейчас с этакой силой схватиться, что вы!.. Когда бы одни татары, а то ведь они сорок племен, сорок народов с собой привели! Помню, где хан Батый прошел со своими ордами конными, там и лесочков зеленых не стало: все как есть татарские кони сожрали. Где, бывало, березовый лесок стоял-красовался, там после орды словно бы голые прутья из веника торчат понатыканы!.. На одного на нашего десять татаринов наваливалось!.. Да что говорить: ужели воитель такой победоносный, Александр наш Ярославич, да не знает, когда нам подняться на татар? Знает! Погодите, придет наш час: ударим мы на Орду…

Молодые воины горьким смехом ответили на эти вразумляющие слова.

– Дождемся, когда наши косточки в могиле истлеют!.. – сказал один.

– Дань в Орду возить – оно куда спокойнее!..

– Дорогу туда князь затвердил: ему виднее! – выкрикнул третий.

И тогда, как стрела, прыгнувшая с тугой тетивы, вскочил Гринька. Он швырнул наземь кусок жаркого и лепешку, данную ему Олексичем. Голос мальчика зазвенел.

– Стыдно вам! – гневно выкрикнул он сквозь слезы. – Да разве мало Александр Ярославич поту кровавого утер за Землю Русскую?! Эх, вы!

Голос ему перехватило. Он махнул рукой и кинулся прочь от костра – в глухую тьму бора.

Александр сидел на завалинке избы – большой, двухъярусной избы хозяйственного, не деленного с сынами северянина – и, опахнув плечи просторною и легкой шубою, крытой желтым атласом, прислонясь затылком к толстому избяному бревну, смотрел прямо перед собою в синее небо.

Светоносные толпища облаков – недвижные, словно бы с ночи застигнутые в небесной синеве, – были объемны и резко отъяты от воздуха, словно глыбы мрамора.

Синь… тишь… Ласточки вереницами кружатся над озером. Где-то булькал ручей. Завалинка, на которой сидел Невский, была обращена к огороду, и едва не у самых ног князя лежали валуны капустных кочанов: до ноздрей его доходил их свежий запах. Дальше видны были желтые плети уже пустых огуречных гряд. А еще дальше, под самым тыном, – большой малинник и долбленые колоды ульев.

Солнце, пронизывая затуманенный лес, раскладывало рядком, по косогору опушки, длинные светлые полосы: словно бы холсты собралось белить! Быстрый луч пронесся по обширной поляне перед огородом, на которой высились войлочные шатры воинов, – пронесся – и как бы спутал, расшевелил пряди тумана, подобные прядям льна. Туман медленно, нехотя, словно невыспавшийся седой пастух, растолканный мальчиком-подпаском, подымался с зеленой, обрызганной росою луговины, цепляясь за все – за траву, за войлок шатров, за косматый лапник елей.

А далее, за поляной, в глубине леса, словно бы зеленые округлые фонари, сквозь плотный мрак елей светлелись кусты. Но уже не было слышно из этих кустов подлесника радостного чиликанья, посвиста и перепархиванья пташек. Бор уже дышал погребом.

Косые, наполненные туманом столбы солнечного света прошиблись там и сям, между черными стволами елей, и уперлись нижними ширящимися концами в землю, подобные желтым, свежевытесанным брусьям, которые еще народ не успел вывезти из бора, и так вот поприслоняли по всему лесу к деревьям.

Гулкий звук, подобный выхлопыванью палкой тугой перины, раздавшийся в тишине лесного утра, привлек внимание Александра.

Князь прислушался. Звук исходил из-за угла избы, справа, то есть со двора. Двор старика был как добрая крепостца: крытый со всех сторон, образованный стенами амбаров и завозен, и только по самой середине его четырехугольный просвет в небо.

Александр Ярославич поднялся на ноги, оставя шубу на завалинке, и осторожно прошел из огорода во двор. Когда он присмотрелся со свету к полумраку крытого двора, он увидел вот что.

Как раз по светлому четырехугольнику середины ходили чинно и неторопливо – по кругу, один чуть позади другого, – двое хозяев: сам Мирон Федорович, матерой старичище, и старший сын его Тимофей – покрупнее отца, русобородый богатырь, который уже года три-четыре как был женат и уже имел двоих ребятишек, хотя и жил все еще при отце.

Мирон Федорович, придерживая Тимофея за рукав белой длинной рубахи, легонько подталкивая его перед собою, не торопясь хлестал его по спине веревочными вожжами.

А сын Тимофей гудящим басом, так же мерно, как мерно хлестал его отец, приговаривал все одно и то же:

– Тятя, прости!.. Тятя, прости!..

Отхлестав Тимофея, сколько он счел нужным, суровый родитель перехлестнул вожжи и повесил их на деревянный гвоздь в столбе навеса.

– Нехорошо, Тима, неладно, – увещательно произнес он в завершенье, – ты ведь у меня большак!..

Сын Тимофей произнес еще раз: «Тятя, прости!» – и положил перед отцом земной поклон.

Стоявший все время незаметно в тени, Александр Ярославич осторожно раскрыл калитку и, слегка покачивая головою, вышел снова на огород.

Спустя немного времени старик Мирон тоже вошел с железною лопатой на огород и, в пояс поклонясь князю, проговорил:

– Дозволь, Олександра Ярославич, потрудиться малость по-стариковски: земельку пошевырять.

– В час добрый, в час добрый, – благосклонно отвечал Александр.

Старик принялся за работу – вскапывать грядки.

День становился все теплее и теплее. Солнце сияло щедро, и если бы не желтые космы в темной зелени бора да если бы не эта щедрость и яркость лучей, словно бы воздух был промыт чисто-начисто, то можно было бы подумать, что вернулось лето.

От серых бревен избы, нагретых солнцем, затылку Александра было тепло, словно прислонился к лежанке. Князь спустил с плеч шубу и сидел, наблюдая, как работает Мирон.

– А под чего же это ты, Мирон Федорович, земельку готовишь? – спросил Александр.

Старик поднял седую благообразную голову с не очень длинными, под горшок стриженными волосами, схваченными вкруг головы узким ремешком, и, взглянув на князя, неторопливо всадил лопату в грядку. Обведя загорелой и жилистой рукой свою большую, впро́дымь, бороду, он без торопливости отвечал:

– А лук-сеянец побросаю… Под снежок пойдет. Зато весною лучок мой, что татарин: как снег сошел, так и он тут!.. У соседей еще ничевым-ничего, а мы уж лучок едим. Зато не цинжели ни одну зиму! А сосед Петро, в мои же годы, цингою помер!..

– Да какие ж тут у тебя соседи? – изумился Александр. – Медведи одни?..

Старик улыбнулся:

– Есть и медведи. Без них тоже хрестьянину не жизнь! Ходим и на них, зверуем… Вот коли дозволишь, то окороком угощу сегодня медвежьим… Ну и шкурка ведь тоже! Полезной, полезной зверь! А только и настоящие соседи есть: вот тут Захарьино – сельцо обо двух дворах, – верст пять, боле не будет. Закомалдино – в том пять дворов… две версты всего. Общаемся, как же!..

Он поплевал слегка и вежливенько на ладони и опять принялся за лопату. На полувкопе старик снял ногу с лопаты, нагнулся, поднял и отшвырнул червяка. Затем снова продолжал копать.

Дождавшись, когда он проделал это вдругорядь, Невский спросил:

– А зачем ты это, старина, нянчишься с ними, с червяками? Жалко, что ли?

Старик вздрогнул, поднял глаза на князя, воткнул заступ в землю и неторопливо ответил:

– Да ведь оно и жалко. Червь земляной – он земледельцу не враг. В особенности в огородном деле. Польза: земельку рыхлит, продухи в ней кладет. Тогда пошто его губить, ползущего?

И, сказав это, он с удесятеренным рвением принялся за работу и орудовал своим заступом, доколе пот не закапал с его чела. Сгребая его крупные капли краем ладони и поправляя ремешок, сдерживающий волосы, он время от времени растирал рукою натруженную поясницу и, смущаясь от этого перед князем и как бы сам на себя лукаво подмигивая, говорил:

– У ленивого болит в хребте!

– Когда бы у меня все были такие ленивые! – сказал Александр.

Князю становилось хорошо и просторно на душе – не то от близости этого матерого, прозрачного духом старика-трудолюба, не то от вступающего в душу великого покоя окрестных лесов и холмов, осиянных щедрым солнышком последних тихих дней осени.

Слышалось звонкое шорханье железа лопаты о землю. Старик, извернув заступ боковой гранью, ловко и быстро мельчил комья вскопанной земли.

– Э-эх, не земелька, а пуховая колыбелька! – радуясь добротной вскопке своей, проговорил Мирон. – Да-а… скоро уж и мне земляную постельку постелют!.. – произнес он в раздумье. – Пора, пора и мне под заступ – зажился.

Невский остановил его.

– Полно, – сказал он ему, – да ты еще у меня повоюешь!

– Нет, уж отвоевал… где там!.. На Воспожинки шестьдесят и один стукнуло… Сынов да внуков моих зови с собою, а я уж не воин!.. И то сказать: с покойным родителем с твоим, с государем Ярославом Всеволодичем, на Ригу и на Колыван ходил! До самого моря дошли. Еще немного – и Рига наша! Тряслись они в ней, немцы, запершись… Но только что батюшко твой согласился выкуп с них взять. А и не осудили мы его – год был тоже тяжкой: мох ели, кору, лебеду в Новгородской-то области – кто что измыслит… А серебро, и пушное рухло всякое, и всякое литье – ну, словом, все, что вздумал князь, то и взяли с них. Оси горели у телег – до того мы всякой всячины от них повезли!.. И мир взяли на всей воле нашей… Каждому так своевать бы!.. Строительной был государь… А чтобы зря это ему крови пролитие делать – это он недолюбливал…

Оказалось, что старик даже и Всеволода Большое Гнездо, деда Невского, видывал и запомнил.

– Слыхать было, что воитель был тоже добрый дедушко твой, царство ему небесное, Всеволод-то Юрьич. Да и государству строитель. Слава ходила об нем. Словутной был государь, словутной!..

Невский расспрашивал его, каков был собой Всеволод Юрьич.

Мирон задумался, словно бы всматриваясь куда-то далеко-далеко.

– Проезжал он мимо нас на буртасцев… Ну… В трубы бьют. Войско… Кони всё… в ряд!.. И вот, самого как сейчас вижу: лицом тонок… благолепен… нос тонкий… борода простая, невеличка… Волосы – по-хрестьянски… Но… грозо-ок!

И это было почти все, что мог припомнить старик о великом деде Ярославичей… Но и тем Александр был чрезвычайно доволен.

– А ну-ка, старина, – сказал Невский, вставая с завалинки, – дай-ка я тебе копану грядку! Давай, давай!

И, пресекая все возраженья старика, он взял у него из рук заступ и принялся копать.

Мирон Федорович стоял некоторое время в какой-то оторопи и словно бы глазам своим не верил, что вот на его огороде, своей высокой рукой, одну из грядок, где будет посажен обыкновенный деревенский овощ, вскапывает ему сам Невской!.. Да нет уж! И молчать придется про то перед людьми! Совсем, скажут, спятил старый Мирон: уж ему и князь Невской гряду на огороде вскопал!

Несколько раз пытался старик молвить какое-то заветное слово, но все не хватало духу.

Наконец сквозь слезы растроганности произнес, кивая головой:

– Да где же, в каком же раю небесном, цветы мне те добыть, чтобы теперь на этой грядке посадить?..

Александр, не подымая головы, рассмеялся:

– Лучком, лучком меня угости с этой грядки о будущу весну, как проезжать стану… Ну и еще кое-чем, что от веку положено военным людям…

Ярославич в кою пору управился со всеми оставшимися грядами, но зато от непривычки натер себе мозоли.

– Отвык, отвык, – произнес он, разглядывая ладонь. – А ведь вот от меча – никогда! А бывало, ведь от утренней зари пластаешь и до вечерней!..

Старик осмелел:

– Да ведь вот какое дело, Олександра Ярославич: на ладошки вперед поплевать надо, – ты уж не огневись за такое грубое слово! Этак вот…

И старик, взяв заступ из рук Невского, показал, как полагается обходиться с лопатой, чтобы не натирать мозолей.

– Ведь где тут причина? – продолжал Мирон. – А причина в том, что черен-то лопатный – он ведь ходит в ладоне взад-вперед… ерзает… – Старик улыбнулся и глянул на Александра: – Ну а меч-то ведь, поди, в твоей руке не заерзает?

Невский сквозь негромкий смешок, в тот же голос ответил ему:

– Да нет, кто отведал, те не жалуются!..

Александр со светлой лукавинкой в синих глазах глянул на стоявшую на столе, поверх белой скатерти, большую деревянную чашку с золотыми разводами, полную янтарным пахучим медом, среди которого, погрузясь в него, обломки сотов торчали, словно бы крыги взломавшегося льда в ледоход.

И старик понял.

– Милава! – позвал он.

И тотчас же смуглая, полная и рослая красавица-невестка – жена того самого старшака Тимофея, по чьей спине утречком гулко прошлись вожжи, – вступила в горницу походкой упругой и легкой, но от которой, однако, позыбились чуть-чуть половицы крытого яркими половиками пола, когда она остановилась перед свекром-батюшкой и перед его высоким гостем, ожидая приказаний.

Трудно было не залюбоваться большухой. Благословенна земля, по которой ступают такие матери! Добрых породят они, добрых и воскормят сынов!

Вспыхивая зарницей румянца на смуглых яблоках щек, с черной родинкой на правой, покоя на них большущие ресницы, стояла Милава сама не своя, потупя очи, и видно было по отрывистому вздрагиванию ее красивых больших рук, смиренно приведенных ко грудям, как шибко бьет у нее сердце!..

По лицу Невского видно было, что князь хотя бы и не хотел, да полюбовался-таки старшею невесткою. И от этого, гордый за сына, Мирон Федорович обратился к невестке уже не таким строгим голосом, как вначале, а куда ласковее и задушевнее.

– Милавушка! – сказал он. – А слазь-ка ты, доченька, в подпольице да посмотри тамо: нету ли чего… на муськой полк?

Милава вскоре внесла на деревянном резном блюде глиняный, обливной, с запотевшими стенками кувшинок и при нем одну серебряную стопку и одну простую, зеленого толстого стекла. Помимо того, на подносе стояли миска соленых рыжиков, блюдо с пластами медвежьего окорока и другое – с хлебом. С поклоном поставя это все на стол перед князем, сидевшим в переднем углу, под образами, она вышла.

Мирон Федорович бережненько и дополна налил зеленоватым домашним серебряную чару и на блюде поднес ее с глубоким поклоном князю. Он стоял так, доколе Невский не принял стопки.

Держа ее в руке, Александр молча повел глазами на другую – что зеленого стекла. Старик не заупрямился.

– Ну, ино и я изопью стопку, твоим изволеньем, княже! – сказал он и налил себе.

– Ну вот и добро! – сказал Невский.

Они выпили и тотчас же закусили кусочком хлеба с соленым рыжиком. Никто не обеспокоил их за трапезой. Они неторопливо беседовали.

– Вот, Олександра Ярославич, – сказал Мирон, – слыхать было по народу, что ты дале-еко в Татарах побывал, в дальнем царстве… И якобы два года там прожил?

– Полгода ехал туда. Полгода – обратно. Год прожил, – отвечал Александр.

– Ой-ой!.. Нам даже и невдомек, что этакие дальние державы существуют…

Александр помолчал.

– А что, Олександра Ярославич, – продолжал расспрашивать старик, – правду ли говорят, что эти татары… сусликов жрут?

Невский улыбнулся:

– Правда.

Старик пришел в ужас.

– Это што же будет?.. – воскликнул он. – Микола милостивый!.. – Он полуобернулся к темным образам. – И этакому народу покоряться пришлося?.. За грехи, видно, наказует Господь!

Выпили по второй – закусили медвежатиной.

– А в какую же они веру веруют, эти татары? – спросил Мирон, когда разговор возобновился.

– Во всех богов! – ответил Александр. – Старшая ханша у них – та христианка… Приносят ее в церковь.

– Как?.. Ужели и церкви у поганых у них есть?..

Мирон Федорович долго не мог оправиться от изумления. Видно было, что он хочет, но и не знает, как спросить князя о волнующем его предмете.

– Давай, давай… – ободряя его, сказал Невский.

– Ты вот говоришь, государь, что ходит-де и в церковь эта самая ихняя царица, или как сказать… Так вот и подумалось мне худым моим умом, что нельзя ли через это самое льготу какую-нибудь хрестьянам… А то ведь чисто задавили пахаря: десятую часть от всего отдай на татарина! Как дальше жить станем? А тут бы он, священник, ей бы, царице татарской, укоризненное слово сказал бы: «Вот что, мол: и ты во Христа веруешь, и они, русские, тоже во Христа веруют!.. Тогда дай же ты им льготу каку-нибудь!.. Ведь ограбили, мол, уж дальше и некуда! Прямо как к жиле припали – и сосут, и сосут!.. Уж на ногах народ не стоит!.. Ты, мол, христианка, скажи своему-то мужу, царю!..»

Печально усмехнувшись, Невский растолковал старику, как смог, что ничего, кроме вражды, эти живущие у татар греческие попы-еретики к русскому народу не питают.

Мирон восскорбел:

– Прости, Олександра Ярославич, прости!.. Не во гнев буди сказано!.. От худого разума молвил… но сердце кровью подплывает – смотреть на православных… Тяжко живут, тяжко… Думаешь, чем бы помочь…

– Видишь ли, какое дело, старина, – как бы в раздумье произнес Невский. – Вот мы с тобой тут думаем, что они там, в Каракоруме в своем, только о нашем, о русском народе и помышляют. А они ведь, татары, сорок народов, сорок царей под себя подмяли. Иные тамошние вельможи даже и не ведают: где и какая такая Русская Земля… И откуда она, от каких мест и по каких мест…

Старик вдруг побагровел, глаза его налились кровью, борода затряслась. Расплескивая, он поставил стопку на стол. Оборотясь лицом ко князю, протянул перед собой большую, искореженную полувековой работой руку и, потрясая ею, сказал:

– А ты им вот что скажи, Олександра Ярославич, поганцам таким: «Наша, мол, Русская Земля – по тех мест, куда плуг ходил да соха, куда топор ходил да коса… по тех, мол, пор и Русская Земля!..»

Говорили и о семейном. Старик расчувствовался и позволил себе слегка даже похвастаться домашними:

– Да-а… троих своих дочек из-под крыла в чужие люди выпустил – и не слыхать от сватов жалобы на нашу кровь! А и я двоих чужих дочек под свое крыло принял – и мы со старухой, с Дарьюшкой, тоже на чужое воспитаньице не жалуемся!.. Одноё-то невестушку видал, государь, – Милаву.

– А как другую зовут у тебя? – полюбопытствовал Невский.

– Другую невестоньку зовут у нас Анастасея. А мирски опять же – Светлана, – пояснил Мирон Федорович. – Вот погости у нас – покажем и эту… Авось не оха́ешь… Правда, не без норова бабочка, – прибавил батюшко-свекор и даже слегка поскреб бороду и поморщился. – Милава – та поспокойнее.

– Да-а, – сказал Александр, – норов, видно, у нее одинакий с Тимофеем.

– Вот-вот, – обрадованно подтвердил Мирон.

– Норов у Тимофея твоего смиреннее некуда, – продолжал Невский. – Сам с бородой, с усами, у самого детишки, – ты его бьешь, а он: «Тятя, прости!» Нынче не каждый сын такое стерпит.

У Мирона как бы и речь отнялась! Опомнясь, он с возмущением отверг то, что он бил Тимофея:

– Что ты, что ты, Олександра Ярославич?.. Что ты, свет-государь мой?.. Мыслимое ли такое дело – бить?! Да у нас и в побыте этого нету в семействе!.. Ведь мало ли какое поврежденье можно сделать… В запале ежели по уху ударишь, то и навек глухой!.. Но что действительно я его, Тимофея, малость поучил, отцовски, – от того не отрекаюсь!.. А и поделом, Олександра Ярославич, а и поделом! Тем семья стоит!..

Александр с большим усилием удержался от улыбки и пожелал узнать, в чем это провинился старшой.

– Нет уж, Олександра Ярославич, будь до меня доброй: пускай уж лучше не скажу я твоей светлости!

– Я с тебя воли не снимаю. Бывают художества, что лучше никому чужому и не знать.

– Господи боже милостливый! – воскликнул старик. – Да разве от тебя што может быть в добром семействе тайное? Ты же и над отцами отец!.. Ради бога, не подумай, что в татьбе попался али в другом в каком нехорошем… Однако все же стыдно сказать в княжеское ухо…

Тут Мирон Федорович, понизя голос, прикрыв рот ладонью, шепнул князю:

– От жены от своей да на́ сторону стал посматривать!..

Сказав это, грозный старик отшатнулся и глянул на князя, как бы желая увидеть, сколь потрясен будет князь этакими бесчинствами Тимофея.

По-видимому, ему показалось, что вид у Александра Ярославича довольно-таки суровый.

Тогда, несколько успокоенный, что стыдное признанье как-никак сделано, Мирон Федорович продолжал:

– Да ведь мыслимо ли такое дело в хрестьянском семействе? Да ведь он же у меня старшак. На него весь добыток свой оставлю. Он у меня как все равно верея у ворот!.. На нем все держится!..

И старик гневно засверкал очами.

День начался осмотром льняного обихода у Мирона Федоровича. Сперва Александру казалось, что займет это час-другой, не больше, а потому, когда Андрей-дворский утром пришел из стана получить приказанья, то ему было сказано держать коней под седлом. Но вот уже и солнце стало близко обеда, и лошади истомились под седлом, а и конца-краю не видать было льноводческим премудростям, которые сыпались на голову князя. А старик Мирон еще только входил в раж.

Упоенно он рассказывал и показывал князю всю премудрость льноводства. Он объяснял ему и сушку в поле, и вязку, и обмолот, и расстил, и подъем льна, и опять – вязку, и возку, и сушку на стлище, и в сушилке, и подготовку горстей, и мятьё…

– А подыми ты его вовремя, – строго помахивая пальцем, внушал он Александру, – не дай ему перележать! А то волокно будет короткое!.. За такое большую цену не возьмешь!..

– Погоди, старина, погоди маленько! – остановил князь Мирона. – Скорописца! – молвил он вполголоса.

Через краткое время вприбежку, к тому самому изволоку, на котором стояли Невский с Мироном, возле озерка, заспешил молодой дьяк, в песчаного цвета кафтане, с каким-то странным прибором, наподобие тех лотков, с которыми на шее расхаживают по торжищу пирожники да стластенщики.

Пока он поспешал ко князю, скорописная доска на ремне висела у него под мышкой. Подойдя же, он быстро наладил ее так, что теперь она висела у него откинутая на груди, перед глазами, и можно было писать. Слева в доску врезана была бутылка с чернилами, завинченная медной крышкой, а рядом, в прорезе, вставлена была связка гусиных, тщательно очиненных перьев.

– Пиши! – приказал Невский. – Говори, говори, старина! – обратился он к Мирону. – Велю записать для памяти.

Старик поклонился и, преисполнясь необыкновенной важности, заговорил медленно и с отбором:

– Теперь: где его вылеживать лучше? – задал он как бы вопрос Александру и сам же на него и ответил: – А вылежка ему – возле озерка где-нибудь… на лугу… Постилка – не густо, ровно… чтобы путанины не было. Хорошее росенье – льну спасенье!.. Лен дважды родится: на поле и на стлище…

Сперва старик, приноровляясь к скорописцу и время от времени на него оглядываясь, повествовал размеренно и спокойно. Но потом его стало разбирать, и вскоре он забыл обо всем, кроме льна. Он забыл, что говорит с князем. Сейчас это был учитель, наставляющий ученика, мастер, назидающий подмастерья!..

– А суши, как надо! – воскликнул он сурово, почти крича на Невского. – Чтобы в бабках у тебя лен стоял, как надо! Плохо поставишь бабки – ветер повалит али скот, – тогда снопок не сохнет, а гниет. Ну а уж ежели да дождь прихватит, тогда ты не льноводец!.. Нет, тогда ты не льноводец! – грозно повторил он.

Александр слушал безмолвно, боясь проронить хоть единое слово, как бы и впрямь назидающийся ученик. Он вспомнил, сколько, по его недосмотру, гниет и мокнет поваленного в бабках льна. Насмотрелся он этого безобразия досыта в вотчине своей – в Переславле-Залесском.

Меж тем перешли уже в овин, и Мирон тут же показал трепанье льна:

– А по́весьму на трепале клади вот эдак.

Потом заставил поорудовать на псковской льномялке и самого Ярославича. Старик остался доволен его работой.

– Вот-вот, – говорил он, – мни лен боле – волокно будет доле!.. Ну а я ведь еще и пальцами прочешу… вот так. Эдак вот не пожалей спинушки, да рук, да перстов, то будешь со льном! И крепкой, и тонкой, и маслянистой, а и мягкой будет ленок… Да вперед подборку сделай волокну, перед тем как на продажу везти, – без барыша не будешь!.. Да и в обновке походишь – и ты, и домачние твои!..

Уж третий день на заимке Мирона Александр Ярославич творил проезжий княжеский суд. А люди все шли и шли, и откуда шли – неведомо! Прослышав, что князь остановился в сельце у Мирона, иные приволоклись и за сто верст с тяжбами добатыевской давности. У иного лет двадцать назад сосед на пирушке подрал малость бороду или зуб выбил; с тех пор всеобщий обидчик, на которого – увы! – и челобитья-то некому подать, – беспощадное время и все зубы до единого выкрошило у бедного истца, – ан нет! – он все ж таки то́т зуб припомнил, который у него сосед отъял, и набрал-таки, выставил должное число послухов – очевидцев, и подает жалобу князю! Главное – в том, что «сам Невской судить будет!». Да пускай хоть и прогонит Ярославич или велит помириться, что он и делал в таких случаях, а все ж таки: «Перед самим Невским мы с ним на тяжбе стояли!» – будет чем похвастаться отныне и тому и другому и перед дальним соседом, да и внукам будет что порассказать…

Приведены были на этот безотменный суд иные дела и пострашнее! И душегубство, и церковная кража, и поджог, или – холоп убежит, а его поймали; или – от податей бегает, или же – конокрадство! Таких злодеев приводили «всем обчеством» или же со старостой и с понятыми.

Кто приплыл на лодке, кто конем приехал, а кто и пешком пришли – с женами, с детьми; иные даже и коровку пригнали: не загубить бы дитя!

На опушке, под лохматыми елями, которые и дождь не пробьет, раскидывали просмоленные палатки; вешали на сучках зыбки; расстилали войлоки; ставили треноги с котлами – варили «юху». Замелькали кой-где и торговцы – кто чем. Цыган пригнал лошадей. Словно бы другой стан – побольше дружинного – раскинулся возле Миронова двора.

Не успели дружинники обрядить коврами амбарное крылечко и установить на нем кресло, с которого должен был судить Александр, как жалобщики уж заприметили князя, когда он возвращался от дружинного стана, и с поклонами и жалобным гулом обступили его.

– Князь, с докукой к тебе! – заголосили смерды.

– Ну, докучайте, коли пришли, – сдерживая раздражение, ответил Александр.

И чего-чего только не пришлось ему услышать за эти каких-нибудь полчаса, что стоял он, высясь над толпою, под сенью огромной, как бы венценосной сосны!

Слушая их и нарочно не перебивая, Александр в ужас пришел. «Да уж если у меня под носом, в моем именье, на вотчине, этакое творят бояре да тиуны мои, то что же в остальной области?» – подумал он.

Кричали и женщины и мужчины:

– Что такое, княже? Ягод не велят в лесах брать, лык не драть, тонь не ловить, с лучом не плавать, и перевесища не ставить, и ле́са не рубить… Скоро не жить, скажут, хрестьянам?..

– А всё – игумну, да иконому, да братии: им – и земля, им – и вода, им – и ловища вовек!..

– Межника пришли, землемерца: пускай размежует он нас с ними! А то отойти остается от тебя, все побросать, да и только!

– Мы на твоей земле, считали, сидим. Ты – хозяин. А они пускай не встревают. Уйми их! А то все подымемся и уйдем. Только и делов!

Александр понял, что и впрямь недалеко до беды. «А что? И подымутся, и уйдут. Не к другому князю – то в дебри забьются куда-нибудь, к лешему. Хозяйство мне порушат, скот загубят».

Надо было и пристрожить, и ввести эти жалобы и вопли в какое-то русло.

– Ну? – грозным окликом остановил князь разошедшуюся толпу. – Что же это вы целой помочью пришли? Кто у вас от народа докладчик?

Толпа стихла, и начались толчки, переговоры и поиски.

– Докладчика, докладчика ставьте… Зубец! Зубец где?..

Угомонившаяся толпа вытолкнула перед князя небольшого, редкобородого, разбитного мужичонку в белом холщовом азяме, в лаптях и в теплой шапке в виде отвислого назад колпака.

Он сдернул с головы шапку и в землю поклонился Александру.

Звонким голосом Зубец начал излагать мирские жалобы.

– Огосподствовали земли наши, освоили, – говорил Зубец. – Просторно, а податься некуда: тут тебе боярин, тут тебе монастырь. Иконом себе грамоты на рыбную ловлю вылгал, а то искони мирское… Стариков спроси.

Зубец оглянулся вполоборота.

– Правильно! – послышались возгласы.

– Не успеешь притеребить пашню, лес извести, пни покорчевать, а уж к тебе монастырской ключник приходит: «На монастырской земле сидите: несите нам пятый сноп!»

– О-ох! – послышался из толпы скорбный голос худощавой женщины в платке. И всякий раз, стоило только Зубцу перечислить ряд податей, повинностей и налогов, как женщина скрепляла это перечисление своим скорбным возгласом.

– Тяжкую налогу несем, князь, смилуйся, – говорил Зубец. – Сам рассуди: и поплужное берут с нас, и мостовщину, да ежели скота пятнать – опять же за пятно плати; да подводы, да волостелю твоему – и подъездно́е подай, и корма́, и прощальное…

– О-ох!

– Да с возу, да передмеру, как продавать станешь, да потом весчее, да…

И снова тот же жалобный возглас женщины в толпе. Александр с досадой глянул в ту сторону. Женщину заслонили от него. Но она все так же продолжала стоять, пригорюнясь на руку, и время от времени подводила итог безрадостному перечислению крестьянских невзгод.

Зубец перешел к перечисленью ордынских даней:

– Да десятина татарская, да ловитва ханская, да запрос, да поминки, да дары, да тамга…

– О-ох!

Это причитанье взорвало князя.

– А вот что, мужики! – громко произнес он. – Что же вы думаете? Я не знаю, чего и сколько Орда берет с вас?.. Меня они зорят тошнее вашего!..

Княжеский окрик осадил жалобщиков.

– Чего ты понес не в ту сторону? – крикнули из толпы на Зубца. – Не к тому тебя ставили перед князя!

– Ты про боярина Генздрилу расскажи…

С правой руки от князя стал мирской истец, с левой – ответчик Генздрило.

Достаточно было взглянуть Невскому на хорьковое, обтекшее жиром лицо управителя, как все для него стало ясно.

– …Все дани-подати подай ему: и гостиное, и весчее, и пудовое, и резанку, и побережное, и сторожевое, и медовое, и ездовое… – докладывал все тот же Зубец.

И снова после его слов раздалось в толпе неизменное:

– О-ох!

Александр приказал удалить охавшую женщину.

За нею печально побрел ее муж.

– Доохалась? – укорял он ее дорогою.

Суд продолжался.

– Истинно говорит? – обратился Александр к толпе, останавливая мирского докладчика.

– Истинно! – загудели все враз.

– Что скажешь? – спросил Невский Генздрилу.

Тот молчал.

– Продолжай, – сказал князь Зубцу.

И тот продолжал:

– Ну, ничем сыт не живет! Наедут, наедут… со своими и корму спросят, сколько их чрево возьмет! И чтобы не в зачет им! Как где заслышит – престольный ли праздник, али у кого свадьба, али братчиной пируют, – и сейчас он тут!.. И полного требует угощенья!.. Ну, это бы еще терпели! Но вот он сам дитё родит, – а мы же ему праздник подымай! А если к нему с челобитьем стукнешься или хоть только в писцовую избу, то изволочат до смерти, измытарят! Берут с обеих сторон – и от правого и от виноватого. Судиться у него – не приведи господь! Виноватого оправит, правого обвинит!..

Невский прервал Зубца и опять спросил: верно ли говорит он? Все подтвердили. Генздрило молчал.

– В железа его! – стиснув брови, гаркнул Александр.

Воевода заплакал. Стал подгибать колени, но ему не дали упасть в поклон двое мечников, подхвативших его под локти.

– Отдай, государь, вину, не серчай! – всхлипнув, прокричал боярин.

Невский только махнул рукой, чтобы уводили.

– Правильно! Давно пора его ссадить!

– Поплачь, поплачь! – кричали боярину злорадно.

Невский обратился к Зубцу:

– Ты грамотный?

– Аз-буки прошел, – отвечал он.

– В дьяки к новому воеводе пойдешь? – спросил Александр и, не дожидаясь ответа, обратился ко всем: – Каков он у вас на счету, а, миряны?

Толпа одобрительно загудела:

– Мужик хорошой!

– Бесстрашной!

– За мирское дело ни спины, ни жизни не пожалеет!..

Зубец, взволнованный, растерянно разводил руками.

– Да какой же я дьяк?

– Мне такие люди нужны! – сказал Александр. – Будь же и на высоком месте таков!.. А заодно вам и воеводу нового ставлю… Меркурий! – позвал Ярославич.

– Я тут, княже! – послышался сильный голос из среды стоявших у помоста дружинников.

– Подойди!

На крылечке, рядом с креслом князя вырос могучий, еще не старый дружинник.

– Вот вам волосте́ль новый и воевода! – сказал Александр. – Этот на пиры да на братчины не́зван не пойдет… Он за вас, за хрестьян, со мною в другом пиру пировал, в Ледовом!.. Чай, слыхали?..

– Слыхали, Олександра Ярославич!.. Ну как же не слышать! – раздались голоса.

– Думаю, тот, кто крови своей за родного за пахаря не пощадил, тот на трудовой его добыток не пожадует!.. Верно, Меркурий? – обратился он к новому воеводе.

Дружинник долго не мог произнести ответного слова. Наконец, совладав с собою, словно бы клятву давая, проговорил:

– Да ежели, государь… да ежели только, Александр Ярославич, я твою за меня поруку хоть чем-либо оскверню перед народом, то пускай же от родителя мне проклятье, от сынов поношенье!..

Вторым предстал перед князем пойманный в лесах беглец из числа его собственных тяглых людей – в изодранной одежде, с волосами как перекати-поле. Звали его Онуфрий Неудача-Шишкин.

Невский долго всматривался в смерда, опершись рукою о колено. Наконец спросил хмуро:

– От пашни бегаешь, от тягла?

Неудача-Шишкин метнул на князя взгляд из-под белесых бровей, вздохнул и что-то принялся шептать, покачивая головой.

– Что шепчешь? – повышая голос, спросил Александр.

– А с сумою шепчусь, государь. Богат шепчется с кумою, а бедный – с сумою.

Кое-кто рассмеялся в толпе. Ярославич гневно рванул складку рубахи на плече.

– Перед князем стоишь, смерд! Довольно тебе скоморошить! В последнее говорю – пусть все слышат: когда не сядешь на пашню, как все соседи твои, – в земляном по́рубе велю сгноить тебя, захребетника, не́тяга!..

– Воля твоя, князь, – отвечал смерд, – что ж… не привыкать… нашему Мине начесано в спине!.. Вот говорят: дважды и Бог не мучит, а селянину сколько от всех мук – и от боярина, и от татарина, и от князя!.. Уж лучше в по́рубе сдохнуть…

Александр поднялся на ноги.

– Доброго от тебя и не ждал услышать, – сказал он. – От худыя птицы – худые и вести! В железа его!..

Двое десятских поволокли мужика в сторону завозни, в которую до поры до времени приказано было дворским сажать всех, кого князь велит заключить под стражу.

Мужики негромко сострадали.

– Эх, Онуфрий, Онуфрий! – говорилось ему вслед. – Ну и впрямь же ты Шишкин, да и Неудача!

Один молодой мужик, со светлым, соколиным взором, тронул беднягу за рукав рубахи и, не особенно даже и таясь от десятских, проговорил:

– Не бойся, Онуфрий: не в по́руб сажают, ночью жерди вынем с крыши – выпустим.

Ярославич вот-вот должен был отъехать. Уж пересудил всех, кто жаждал княжого суда. В последний раз, как бы прощаясь, проходил осенней опушкой. Почему – он и сам не знал, жалко ему было расставаться со светлой этой поляной на холме. И невольно вспомнилось: «Этак вот дед Юрий присохнул сердцем к безвестному лесному сельцу – на стрелке между Яузой и Москвой, – а ныне, гляди ж ты, как ширится городок! Проезжая на сей раз через Москву, диву дался. Давно ль, кажется, после Батыева нашествия одна только гарь осталась, уголья да трупы, – думалось, что и место быльем порастет, – ан, смотри ты, едва прохлынула татарва, а уж набежал, набежал народ, и опять поднялся городок… Видно, быть здесь доброму городу!.. Дед Юрий далеко видел! Ключ ко многим путям – что из Киева, что из Новгорода – отовсюду через нее, через Москву. Купец никакой не минует: ни царьградский, ни гамбургский, ни готяне, ни шведы!.. Да и кремль дедом Юрьем срублен где надо. А ежели камню наломать да как следует стены скласть, то и крепость будет не из слабых…»

…На изгибе опушки Невский заметил доктора Абрагама – в черном всегдашнем одеянье и в черной шапочке. Седые кудри еврея отблескивали на солнце словно ковыль, шевелимый ветерком.

Ветерок донес голос Гриши Настасьина.

– Вот он, мяун-то корень! – кричал он, подбегая к старику и помахивая в воздухе какой-то длинной травой, вырванной с корнем.

«Травы собирают, – догадался Александр. – Ну вот и хорошо! Приставил парня к месту…»

– Настасьин! – позвал он.

Мальчуган повернулся в сторону Невского и кинулся было на его голос. Однако тотчас же вернулся к доктору и что-то сказал ему, очевидно отпрашиваясь. Абрагам кивнул головой. И Настасьин, нагнув голову, по-видимому воображая себя на коне, понесся навстречу Александру.

– Здравствуй, государь! – приветствовал он князя, сияя лицом и придерживая расколыхавшуюся плетеную корзину, что висела у него через плечо.

– Здорово, здорово! Ну как, по душе тебе у доктора Абрагама?

– Все равно как с деданькой. Я ведь с тем тоже травы собирал, корешки рыл. И этот тоже нагибаться-то уж не может…

Приблизившийся Абрагам приветствовал князя. Невский протянул ему руку для рукопожатия.

– Довольны вы, доктор Абрагам, своим юным помощником? – по-немецки спросил Невский.

– О государь! – отвечал тот, тоже по-немецки. – Я чрезвычайно благодарен вашему величеству. Гиппократ Косский был, несомненно, прав, когда говорил своим ученикам, что он многим обязан в познании целебного могущества трав старым женщинам из простого народа. У этого отрока его покойный дед, оказывается, был таким именно врачевателем от натуры. Этот мальчик знает многие травы, которыми не пренебрегаем и мы, медики. И часто мы только разными именами означаем одно и то же.

Доктор Абрагам ласково положил свою руку на голову Гриши Настасьина.

Александр шел к коню. Мирон провожал его до седла, но вдруг Ярославич замедлил шаг, оглянулся и многозначительно произнес:

– Хорошо, светло здесь у вас – ничего не скажешь! Но только, знаешь ли… уж очень ты на путях живешь… Отодвинь заимку свою куда-либо вглубь! Места есть добрые. Я прикажу тебе пособие выдать и подъем. Людьми помогу… Времена шаткие!..

Старик с одного взгляда понял все, чего недоговорил князь.

– Нет, Олександра Ярославич! Ввек этой ласки твоей не забуду, но только никак того нельзя: тут родитель у меня похоронен!..

Он посмотрел испытующе в лицо князя из-под седых кустистых бровей и сказал:

– А может быть, еще и переменит Бог Орду?

Невский ничего не ответил.

Они проходили мимо бревенчатой стены кладовой, которая в летнее время служила местом ночлега для младшей четы в семье Мирона: для младшего сына Олеши и для жены его Настасьи.

Эти оба только что успели, вместе с матерью-свекровью, вернуться с пашни. Старуха сама не осмелилась выйти проводить князя, а сыну и невестке не позволил Мирон: сын, дескать, в трудовом одеянье, а невестка лица на пашне от солнца не берегла и, как цыган, загорела!

Александр приостановился и вслушался: за бревенчатой стеной плакал и причитал молодой женский голос:

– До чего ж я несчастная!.. Этой толстухе Милавке вашей… корове… ей вечно все выпадает доброе: из своих рук его угощала… А я… вот окаянна-то моя головушка… проездила… проездила!..

– Кто у тебя рыдает? – спросил Александр.

Мирон Федорович только рукой махнул.

– Ох и не знаю, как сказать тебе, государь: младшая невестка Настя… как сдурела!.. Горе ее, вишь, взяло, что не довелося ей из своих рук тебя угостить…

Невский улыбнулся.

– Ах, кваску твоего, с искрой, выпил бы я на дорожку! – сказал он громко.

Старик кивнул князю и подморгнул.

– Настя! – подал он зычный голос. – Настя! – повторил он грознее, когда не последовало ответа.

– Чево? – отозвался из амбара набухший от слез голос.

– Подь сюда! – позвал батюшко-свекор.

В распахнувшейся двери амбара показалась юная светловолосая босоногая женщина с красивым, резким и загорелым лицом – этакая «нескладень-девка», как говорится в народе, но именно с той нескладностью, которая подчас бывает страшнее молодецкому сердцу всяких вальяжных, лебедь-белых красот.

Увидав Невского, она хотела было скрыться.

– Куда? Вот сайга дикая! – прикрикнул на нее свекор. – Для князя кваску… на дорожку… Живым духом… В бочонке, что в углу!..

Настя мгновенно исчезла.

Они подошли к громадному вороному жеребцу князя, и Александр собирался уже принять повод из рук дворского, когда, запыхавшись, не успев даже вытереть с лица следы слез, с туесом в руках и с чашкой примчалась Настя.

Она поклонилась князю и решительным движеньем всунула чашку в руки свекра и приготовилась наливать квас из туеса.

– Ох нет, – сказал, улыбнувшись, Александр. – Люблю прямо из туеса – совсем аромат другой!

Он взял у нее берестяной туесок и с наслажденьем принялся пить. В темном квасу отразилось его лицо: словно бы когда в детстве заглядывал в колодец.

Возвратив туесок, Александр Ярославич только что успел повести глазами, отыскивая дворского, как тот уже стоял возле него, держа раскрытый ларец.

Князь глянул внимательно в ларец и извлек оттуда жемчужные серьги. Он положил их на ладонь и еще раз посмотрел, хороши ли они.

Настя стояла, не смея поднять глаз.

Невский протянул руку к ее заалевшему ушку – сначала к одному, потом к другому – и, разжав золотые зажимчики сережек, нацепил ту и другую.

– Носи! Не теряй! – сказал он.

Настя закрыла широким вышитым рукавом глаза. Видно было, что она не знает, что надлежит ей сделать, чтобы поблагодарить князя. Вдруг решительно отняла руку от глаз и, привстав на цыпочки, поцеловала Невского прямо в губы.

Вспыхнул Ярославич.

А она, уже отбежав немного, остановилась и, оборотясь на прощанье, выкрикнула сквозь радость и слезы:

– Уж когда мне головушку сымут, тогда только и сережки эти отымут!

Ярый конь бил копытом в землю. Распахивал ветру тонкие ноздри: «Хозяин, пора, пора!..»

Александр стоял, положа руку на гриву коня, готовясь вдеть ногу в стремя, когда детский восхищенный голосок произнес очень громко в наступившей тишине:

– Ой, мама, мама, гляди-ко – государь голубой!..

На Невском был в час отъезда шелковый голубой зипун, отделанный черного шелка кружевом с серебром.

Князь обернулся.

В толпе женщин и ребятишек, глядевших на сборы и на отъезд, он сразу отыскал ближе всех к нему стоявшую белоголовую девчонку лет пяти, с красными бантиками в льняных косичках. Мать, смутившаяся до крайности, стояла позади нее.

Невский сделал шаг по направлению к ним и слегка докоснулся ласково до головы девочки.

– Ну… красавица… – только и нашелся сказать он.

Лицо матери как полымем взялось.

– Ох, теперь оздоро́веет! – вырвался у нее радостный возглас.

И еще не успел уразуметь Ярославич, что к чему, а уж и другая мать, с лицом исступленным и словно бы истаявшими глазами, вся в поту и тяжко дыша, стремительно подсунула ему под самую руку уж большенького, лет шести-семи, сынишку, который пластом, по-видимому уж в полубессознательном состоянии, лежал поперек ее распростертых рук.

Лицо у мальчика было непомерно большое, отекшее и лоснилось. Он дышал трудно.

И с такой властью матери в голосе выкрикнула она: «Ой, да и до моего-то докоснися, государь!.. И до моего-то докоснись, Олександра Ярославич!» – что Александр невольно повиновался и тронул рукою плечо больного.

Потом только сообразил:

– Да что я, святой вам дался, что ли?! – гневно воскликнул он, резко повернулся и пошел снова к коню.

Но женщина его и не слушала больше! Ей уж ничего от него и не надо было теперь. Лицо ее просветлело непоколебимой верой. Оборачиваясь к соседним ей женщинам, она говорила – и одной, и другой, и третьей:

– Уж теперь оздоро́веет!.. Сойдет с него!.. Змея ведь его у меня уклюнула в пятку… Грибы собирал…

А меж тем остальные матери, уже приготовившие каждая своего ребенка и не успевшие подсунуть их под руку Ярославича, с грустью, почти с отчаяньем, смотрели, как разгневанный князь садился в седло.

Конь рванулся.

Один только дворский поспел вскочить на своего ретивого и помчаться за князем. Вскоре на тесной, перешибленной корнями лесной дороге он догнал князя и теперь следовал чуть поодаль.

Так проехали с полверсты.

Вдруг Невский осадил коня и, дав поравняться дворскому, приказал:

– Скачи вспять, Андрей Иваныч, да моим именем прикажи доктору Абрагаму: занялся бы он этим мальчонком, которого укусила змея… помирает малец. Вином, говорят, хорошо отпаивать – выдай из погребца… Да что это они вздумали в самом деле: «докоснися, докоснися»?

Дворский вздохнул и, несмело улыбнувшись, ответил:

– Да уж не осерчай, Александр Ярославич, а мне говорили, будто давненько в народе поверье пошло: что ежели который мальчонко да худо растет и ты до него дотронешься – тогда зачнет шибче расти… С ночи тебя дожидались: огорченье будет матерям…

Ярославич только плечами пожал.

– Ведь эких суеверий исполнен народ! – проговорил он. – Вот что… Вели лекарю Абрагаму до конца оставаться при мальчике, что змеею ужален. И чтобы прочим пособие оказал, кто попросит. Сам останься. А я дождусь вас в Берложьем.

Дворский повернул коня и поскакал к заимке Мирона. Однако прошло совсем немного времени – он и на полтора перестрела не успел отъехать, – как сзади послышался топот коня. Андрей Иванович обернулся и осадил своего скакуна: его догонял князь.

Они поехали стремя в стремя.

По лицу Александра блуждала с трудом сдерживаемая улыбка. Наконец он сказал, рассмеявшись:

– Передумал. Добрую веру пошто разрушать в народе? А ратники мне надобны добророслые…

…Радостное смятенье обвеяло лица всех матерей, что угрюмо и понуро сидели близ опустевшей дороги, когда Невский враз осадил своего вороного как раз насупротив них.

Каждая ринулась со своим.

А он величественно, а и вместе с тем просто, мерным шагом близился к ним. Выискав очами в полукруге выставленных перед ним ребятишек самого худенького, самого заморыша, он вдруг, напустив на себя озорную строгость, густым, грозным голосом спросил, ероша ему светлые волосенки:

– А ну… который тут у меня худо растет?

Часть вторая

Юная княгиня Владимирская день ото дня хирела и таяла. Люд придворный перешептывался:

– Испортили, испортили княгиню, не иначе! И какая же это сатана могла сотворить такое дело?!

– Какая?! – воскликнула матушка Анфиса, попадья дворцового протопопа Василья, дивясь недогадливости людской. Тут она оглянулась вправо, влево, как будто тот, кто был у нее на уме, мог подслушать, и когда обе высокие гостьи ее – Маргарита, постельничья княгини Дубравки, а другая – Марфа, милостница княгини, поняв, что сейчас последует некое тайное имя, придвинулись к попадье, она вполушепот сказала: – Чегодаш!.. Егор Чегодаш. Он. Боле некому!..

Горстью обобрала роточек, и подняла кверху красивое узкое лицо, и застыла. Только золотые обручи ее дутых серег, оттянувшие мочки и без того длинных ушей, покачивались.

В тишине тяжкосводчатой комнаты слышно стало, как та и другая, задушевные подружки попадьи Анфисы, сглотнули слюнки зависти. Да и как же было не позавидовать – ведь и они обе видели знахаря сего в церкви на венчании князя Андрея, а вот не догадались же!..

«Он, он, Егор Чегодаш, больше некому!»

Постельничья и бельевая боярыня Маргарита опомнилась первая.

Живая норовом, быстроокая, всюду поспевающая – не ногами, так глазом, боярыня Маргарита сейчас не только попадью Анфису, а и самое себя готова была на куски разорвать – от досады.

«Ведь эк прохлопала, эк проморгала! – корила она себя внутренне. – И до чего ж проныра эта востроносая трясея, лихоманка, кутейница! – честила она в мыслях попадью. – Ведь в кою пору и догадалася!.. А и чего тут не догадаться? Этого Чегодаша и с простых свадеб стараются отвести – не приходил чтоб! – а тут нате вам: на великого князя свадьбу в самый собор был допущен!.. Нет, не обошлось тут и без Василья-попа!.. Да он же и ее надоумил, свою попадью!.. Черные книги читает поп. Сам-то не колдует – страшится, а небось четвергову соль, освяченную, из-под полы продает лекарям да волшбитам разным!.. А теперь, гляди, еще и в добрые ко князю войдут!..»

И боярыня Маргарита, словно бы они уже давно с попадьей Анфисой обсудили, кто именно навел порчу на княгиню, вдруг набросилась на боярыню Марфу, раздатчицу милостыни. А та сидела – полусонный, в золото затканный идол – и только изредка кивала головою в жемчужной кике да время от времени брала пухлыми белыми пальцами в перстнях горсть каленых волошских орехов, винную ягоду или ломтик засахаренного фрукта.

– Да как же это не он? – возмущенно кричала на нее боярыня Маргарита. – А кто в церкви на нее, на княгиню-то, глазищи свои пялил? Да нет, ты уж и не говори, Марфа Кирилловна, все, все призороки от него, от Чегодаша!.. Да ведь и до чего силен! Узнать может у тебя все мысли и все дела твои выскажет – и твои, и отцовы, и дедовы!.. Он у меня Славика моего обрызгивал – от родимца!.. А только лечит он редко, уж разве за большой подарок… А больше все урочит да портит!.. Его уж и убивали посадские… Да разве таких людей убьешь!

– А кто он такой, что и убить не могут? – спросила боярыня Марфа сонным, густым голосом.

Боярыня Маргарита только усилила презрительный поджим губ и промолчала, и дождалась-таки, что надменная милостница – словно самой судьбой назначенная раздавать княжую милостыню – Марфа обратила к ней набеленное лицо раскормленной красавицы и переспросила:

– Что уж, говорю, железный он, что ли, Чегодаш твой, что и убить не могут?

Боярыня Маргарита испуганно перекрестилась и сплюнула в сторону.

– Что ты, что ты, матушка моя! – сердито проговорила она. – «Твой»!.. Нет уж, пускай он лучше твой будет!..

– Я не к тому, – лениво возразила ей Марфа.

Боярыня Маргарита, успокоясь, пояснила, переходя на полушепот:

– Не железный, а невидимый…

– Вот те на, уж и невидимый!..

– Невидимый, невидимый, коли захочет! – повторила Маргарита. – Да он, может, и ныне тут, возле нас, стоит, – произнесла она, содрогнувшись, и, словно бы ей холодно вдруг сделалось, укутала плечи персидским полушалком.

Боярыне Марфе, должно быть, зазорно стало признать, что Маргарита с попадьею правы.

– А он кто, этот Чегодаш? – еще раз спросила она. – Чем он хлеб свой добывает?

– Коневой лекарь, кровепуск!..

– Ну, вот и выходит нескладица. Стал ли бы он коновалить, когда у него этакая сила была – людей портить, людей лечить?!

Маргарита на сей раз не нашлась что ответить.

И тогда, торжествуя над нею да и над попадьею Анфисою победу, боярыня Марфа важным распевом произнесла:

– Не-ет, девоньки, нет!.. Не Чегодаш, а сушит княгинюшку огненный змий.

Не прошла и неделя с той беседы трех подружек, как месячной апрельской ночью, звонко ступая по хрупкому ледку, застеклившему лужи, шла, спускаясь под гору, где обитали ремесленники да купцы, попадья Анфиса в сопровождении мальчика-слуги.

Вот уже и кузницы прошла, раскиданные за околицею посада, словно черные шапки, а все шла и шла. В лунном свете чернела кругом земля. В засохшем, еще от осени уцелевшем былье просвистывал ветер. Месяц, большой и чистый, плыл над бором, над Клязьмой, чеканил каждую травинку, каждый кусток, каждый комочек земли, даже и от него клал длинные тени – и отблескивал в стеклышках бесчисленных льдинок луговины.

Тоску, тоску какую сочит в сердце человеку этот весенний свет месяца! Старому человеку, когда уж могила близка, лучше не выходить в поле в такой месяц…

А отчего молодым тоскливо?..

Смолкли и Анфиса и парубок – оба, как только вышли за околицу, под свет месяца, – и пошли промежду редко разбросанных кузниц.

А вот и черное гнездовье Чегодаша!

На бугре, невдалеке от кузниц, – ибо конскому лекарю где и селиться, как не возле кузницы? – и почти над самой рекой: ведь рыбак да колдун при реке обитают, – стояла, будто черный маленький острожек, со всех сторон глухим частоколом обнесенная усадьба Егора Чегодаша.

А и впрямь колдун знал, видно, слово, уж если сам Батый в тридцать восьмом году, пол-Владимира сожегши, эту усадебку обошел.

– Я им глаза отвел, татарам, – бахвалился перед кузнецами Чегодаш. – Ведь конёвой мордой ко мне в стену тыкались, а двора моего не видали!.. Вы не глядите, что слово – звук: оно звук-то звук, а и на том свете достанет!..

Попадье и сопровождавшему ее тихому парубку сделалось страшно, когда они подошли и остановились у больших, с нахлобученным шатровым верхом ворот Чегодаша, собираясь постучаться.

На голубизне обветшавших тесовых полотнищ, озаренных светом полного месяца, четко чернело железное толстое кольцо.

Попадья Анфиса наднесла руку надо лбом, дабы перекреститься, как вдруг:

– Что ты тут закрестилась? – откуда-то сверху, из воздуха, послышался угрюмый окрик. – Что ты, в церкву пришла?

Попадья охнула и стала оседать, в своей шубейке колоколом, и уж у самой земли подхватил ее под мышки провожатый и поставил на ноги. У парня и у самого зубы чакали от страха…

А меж тем тот же голос, неведомо откуда, провещал:

– Иохим! Гелловуй! Али не слышите? Стучат! Откройте!

А никто еще не стукнул. Калитка сама собою отпахнулась вовнутрь двора. Подталкиваемый попадьею, отрок ступил во двор. Нигде ни души.

– Матушка, не бойся, – сказал он Анфисе. – Иди.

Точно так же, сама собою, раскрылась пред ними и дверь в сени, и дверь в избу. Ступив через порог, попадья глянула в передний угол: на божнице было некое подобие образов, и она опять отважилась было сотворить крестное знаменье, но в этот миг из-под стола, за которым над книгою сидел Чегодаш, раздалось рычанье. Огромная черная собака, с глазами, глядящими сквозь шерсть, словно бы сквозь кустарник, с рыканьем шла на нее.

– Цимберко! – крикнул на собаку Чегодаш.

Пес повернул обратно и снова улегся под столом, возле ног хозяина.

Чегодаш меж тем все еще не отрывал глаз от книги. Он как бы продолжал вслух чтение, от которого его отвлекли:

– «Аще у кого будут волосы желты, тому журавлиные яйца мешати с вином, и будут черны…» У тебя каки волосы, попадья? – спросил он. – Желтые?.. Нет, у тебя седые. Тогда слушай: «Аще у кого волосы седы, то поймай ворона, да положи его живого в гной конский, да лежит пятнадцать ден, да изожги его, живого, на огне, да тем пеплом мажь волосы седые – будут опять черны…» Вот, – сказал он, закрыв бережно доски переплета. – Есть у твоего попа такая книга? Нету!.. Ну? – спросил он испытующе и глумливо. – Хворает ваша княгиня? Хворает! – ответил он сам. – Хворает и не перестанет хворать, доколе я не сыму с нее!..

«Он, он!..» – прозвучало в сердце Анфисы.

Чегодаш поднялся из-за стола, положил книгу на полку в переднем углу, оправил свой черный азям, пошевеливая угловатыми плечами, и вышел к попадье.

Она упала ему в ноги. И в то самое время, как прикасалась лбом к грязному полу, ей подумалось: «Ох, будет мне от бати моего!.. Что же это я делаю?»

Она поднялась. Егор Чегодаш, подбоченясь левой рукой, презрительно и лукаво смотрел на нее.

Попадья жалобно проголосила:

– Ой, да смилуйся ты над нами, Егорушко!.. Исцели ты нам ее, нашу звездочку ерусалимскую!

– А чего дашь? – угрюмо спросил волшбит.

Выгнав на улицу отрока и приготовляя все, что надо для ворожбы, Егор Чегодаш изредка бросал попадье отрывистое, резкое слово, требовавшее безотлагательного ответа.

– Худо живут промеж собою? – спросил он, поправляя фитилек, плававший в чашке с деревянным маслом, что стояла на угловой полке.

Попадья Анфиса замедлилась было ответить: ей казалось как-то неладно говорить здесь, перед мужиком, о супружеской жизни великого князя и молодой княгини его.

Чегодаш гневно обернулся.

– Молчишь, стервь? – обругал он супругу дворцового протопопа. – Ну и молчи! Да и убирайся отсюда!.. Ты думаешь, я для знатья спрашиваю?.. Я и без того все знаю. А тово дело требует. Без тово не будет пользы!.. Я и сам вперед все тебе расскажу. Вчера ездил князь Андрей к Палашке своей в Боголюбово? – спросил он.

– Ездил, – вынуждена была согласиться Анфиса.

– Так. А велела ему княгиня Дубравка боярынь всех его… ну, одним словом, наложниц, убрать из дворца?

– Велела, – уж поистине вострепетавшая перед прозорливостью чародея, ответствовала попадья.

– Ну вот видишь, – удовлетворенно произнес Чегодаш. – А ты еще таишься!

– Не буду, отец, не буду!..

Но, как бы желая довершить свое торжество, знахарь сказал:

– Пригрозила ему княгиня, что уйдет от него к отцу, в Галич уедет?

– Ой, да правильно все… все правильно!.. – взмолилась Анфиса.

И с этого мига она уж ничего больше не скрывала от Чегодаша. А знала она отнюдь не мало, супруга придворного протоиерея и первая вестовщица во всем Владимире.

Меж тем угрюмый волшбит приготовил на столе деревянную мису с водой и стал растоплять над ней тонкий прут олова с помощью огарка восковой свечки. Над чашею поднялся пар.

Знахарь вынул из воды причудливо очерченную, бугроватую пластинку олова. Держа ее меж расставленных пальцев, он приказал попадье приблизить свечу. На стене избы появилась тень.

– Видишь? – спросил Чегодаш.

– Вижу, Егорушко, вижу…

– Тень указует, тень указует! – грозно вскричал волшбит. – Теперь представь мне на очи самое молодую княгиню.

– Батюшко! – воскликнула попадья. – Уж чего хочешь другого проси, а только не это!.. Чтобы я это – с речью к ней, когда не спрошена, – да уж лучше живую меня в землю заройте!

Нечто вроде любопытства блеснуло в черных глазах мужика.

– Ну, коли так, – снизошел Чегодаш, – то предоставьте мне откуда-либо в затылок ей глянуть… из закрытия. У человека кость тонкая. А я ведь и сквозь жернов вижу!..

– Чем ты ее поил, мерзавец, княгиню великую? – кричал Невский на Чегодаша.

Колдун сперва отпирался:

– Я? Да, Олександр…

Однако при первой же его попытке назвать князя по имени и отчеству Александр таким взглядом обдал колдуна, что тот осекся и стал наименовывать его князем.

– Князь-батюшко, прости! – вскричал он, мотая головой. – Ничем, ничем не поил. Да разве меня допустят, мужика худого, пред светлые княжецкие очи?

Невский молчал и, не по-доброму наклоня голову, начал подыматься из-за стола. Они были только вдвоем в комнате, в той самой, в которой останавливался Невский и в первый свой приезд из Новгорода, на свадьбу брата.

Александр только что прибыл во Владимир кратчайшим путем, через Москву, в сопровождении Андрея-дворского и всего лишь десятка отборных дружинников, сильно встревоженный недобрыми известиями о неладах между молодыми, и о намерении Дубравки оставить Андрея, и, наконец, о болезни молодой княгини.

Приехав и вызвав немедленно для доклада верных людей, оставленных им в городе и во дворце брата, Александр Ярославич узнал и о волхвованьях вокруг Дубравки, и что замешаны тут попадья Анфиса и кое-кто из более высокостоящих. Однако не волшба и заклинанья этого черного проходимца беспокоили князя, – его ужаснуло известие, что Дубравку, неведомо для нее, поили каким-то зельем. У Александра тотчас же возникло подозренье, что это сделано не только по злому умыслу врагов – ибо чего только не бывало в княжеских семьях! – но и по тайному приказу Берке. Что Батый не пойдет на это, а стало быть и Сартак, который давно уже был аньда ему, Александру, то есть побратим, – в этом Александр был уверен. От Батыя можно было ожидать, что сгоряча он прикажет опустошить Владимирщину, прикажет вырезать «всех, кто дорос до чеки тележной», но Александр поручился бы чем угодно, что старый хан не пойдет на отравленье никого из членов его, Александра, семьи, и тем более на отравленье Дубравки, этой невинной отроковицы. Но Берке, этот шакал, прикидывающийся львом, этот сквернавец, заждавшийся смерти своего старшего брата, – этот пойдет на все!

– Сказывай, мерзавец, чем ты поил княгиню?

Лицо колдуна дрогнуло.

«Эх, – подумал он, рухнув перед князем на колени, – спустил бы я тебе ножик в брюхо! Жалко, засапожник в хомуте остался: врасплох меня захватили!»

– Прости, князь, прости! Поил… не из своих только рук… а и одним добрым поил…

– Чем?

– А ничем, ну, просто, ничем… так – корешишко давал от гнетишныя скорби…

– Где оно у тебя, это зелье?

– А все изошло, истратил.

– Прикажу людей послать – обыск сделать!

– Ох, запамятовал, княже, я, окаянный: вот, завалялся один корешишко за пазухой.

Колдун достал из-за пазухи красный узелок с корнем.

Невский швырнул узелок на стол и продолжал допрос Чегодаша:

– От какой же ты болезни поил княгиню?

– От гнетишныя скорби… ну, от тоски, словом.

– Откуда тебе про то было ведомо?

– А от госпожи попадьи.

– А что же она тебе говорила?

– А, дескать, тоскует шибко княгиня… Утром, говорит, подушка от слез не успевает просохнуть…

Невский нахмурился.

– А что ты еще вытворял?

– А доброе слово шептал над тем над питьем: во здравие, во исцеленье…

– Скажи.

Колдун развел руками.

– А ведь воды нет, над чем шептать…

Невский поискал взглядом. Друза самородного хрусталя, которым он прижимал при чтении концы пергаментных свитков, попалась ему на глаза. Он взял хрусталь и всунул в руку Чегодаша.

– Вот пускай вода тебе будет. А если дознаюсь, что хоть одно слово утаил, землю будешь глодать вместе с червями земными!..

– Что ты, князь, что ты? Да пускай век свой трястись мне, как осинову листу!..

– Ну! – поторопил его Александр.

Егор Чегодаш, враз приосанясь, подобно коннику, которого спешили, заставили пройти вёрсты, а потом сызнова пустили на коня, принялся шептать заговор над друзою хрусталя, словно бы и впрямь над чашкой с водою.

«А ночью ведь его страшновато слушать!» – подумалось Александру.

Колдун забылся. Он как бы выступил душою за эти каменные стены княжой палаты, он как бы не существовал здесь. Глаза горели, сивая борода грозно сотрясалась, голос то становился похож на некое угрожающее кому-то пенье, то переходил в свистящий шепот.

Александр хмуро слушал его.

– …От черного волоса, от темного волоса, от белого волоса, от русого волоса, от всякого нечистого взгляду!.. – гудел в низких сводах комнаты голос колдуна.

Обезопасив доверившегося ему человека от порчи, от сглаза, колдун перешел к расправе над наносной тоской, застращивая ее и изгоняя. Он двигался, шаг за шагом, прямо на стену, наступая и крича на Тоску. И Александру казалось, что и впрямь некое проклятое Богом существо – Тоска – кинется сейчас от этого высокого мужика в черном азяме и, окровавленная, станет биться о камни стен, о решетку оконницы, ища выхода и спасенья от истязующего ее и настигающего слова!..

– Кидма кидалась Тоска от востока до запада, от реки до моря, от дороги до перепутья, от села до погоста, – нигде Тоску не укрыли! Кинулась Тоска на остров на Буян, на море на окиян, под дуб мокрецкой… Заговариваю я, раб… – Тут колдун на мгновенье запнулся, как бы выпиная какое-то слово, ему неприятное, но вскоре же и продолжал: – …раб Егорий, свою ненаглядную детушку Аглаю… Даниловну от наносной тоски по сей день, по сей миг!.. Слово мое никто не превозможет ни воздухом, ни аером!..[37] Кто камень Алатырь изгложет, тот мой заговор переможет!..

Колдун окончил. Он стоял, тяжело переводя дух. На лбу у него блестели капли пота.

Мало-помалу выражение власти и требовательного упорства сошло с лица Чегодаша, он снова стоял перед князем, покорно ждя уготованной ему участи.

– А более ты ничего не говорил? – насмешливо спросил Невский, глядя на колдуна.

И в первый раз за всю свою жизнь, с тех пор как покойный родитель перед смертью научил его волхвованью и сбрызгиванию и передал ему, под страшною клятвою, слово, Чегодаш побожился.

– Ладно. Придется на сей раз поверить. В чужое сердце окна нет, – сказал сурово Александр.

Чегодаш кинулся перед ним на колени. Стукнувшись лбом об пол, он воздел обе руки пред Александром:

– Княже, прости!.. Закаиваюсь волхвовать!

Суровая усмешка тронула уста Невского.

– Ладно, – сказал он, – отпускаю.

Вне себя от счастья, Чегодаш на карачках, пятясь задом и время от времени стукаясь лбом об пол, выполз из комнаты.

…В тот же вечер он пировал, на радостях, вдвоем со старинным дружком своим, Акиндином Чернобаем, мостовщиком. Бутыль доброго вина стояла перед закадычными дружками. Рядом – тарелка с ломтями черного хлеба, блюдо с балыком и другое – с солеными груздями.

Прислуживала хозяйка Чегодаша, унылая, замордованная мужем, недоброго взгляда женщина.

Чегодаш хвастался. Акиндин Чернобай, время от времени похохатывая и подливая самогонное винцо, внимал приятелю.

– Ну што они со мной могут, хотя и князья? – восклицал Чегодаш. – Я его, Олександра, вокруг перста обвел!.. Нет, молод ты еще против Егория Чегодаша, хотя ты и Невской!.. Слышь ты, – говорил он, тыча перстом в толстое чрево Акиндина, – ну, схватили они меня, заковали в железо, привели к ему… Глядит он на меня… А я и пошевельнуться не могу: руки скованы, ноги скованы… ведь колодку набили на ноги, окаянные… Ну, наверно, думает про себя князь-то: «Теперь он – мой!» А я от него… как вода промеж пальцев протек!..

– Да как же это ты, кум? А? – спросил Чернобай. – От этакого зверя уйти?..

– Ха!.. – бахвалясь, произнес Чегодаш. – Да ему ли со мной тягаться, Олександру! Есть у меня… – начал было он, приглушая голос, но тотчас же и спохватился и даже отодвинулся от Чернобая. – Ох нет, помолчу лучше: неравно пронесешь в чужие уши!..

Купец обиделся.

– Ну что ты, кум, что ты! – восклицал он. – Во мне – как во гробе!..

И несколько раз начинал и всякий раз сдерживал Чегодаш готовое сорваться с языка тайное свое признанье.

Наконец он решился:

– Лукерья, выйди отсюда! – приказал он своей бабе.

Та, не прекословя, хотя и злобно сверкнув глазами на собутыльников, вышла в сенки.

Тогда, придвинувшись к самому уху Акиндина, колдун прошептал:

– Есть у меня из змеиного сала свеча!..

Александр круто повел следствие. Он подозревал, что «корешишко от гнетишныя скорби», отваром коего поили Дубравку, отнюдь не столь был безвреден, как пытался это представить Чегодаш.

Попадья Анфиса была допрошена и во всем созналась.

Была очная ставка и с боярыней Марфой, и с боярыней Маргаритой. Итогом этой очной ставки для той и другой было то, что они обе изъяты были из двора княгини. Дальше судьба их была различна. Шустрая Маргарита выпросила себе пощаду: Андрей Ярославич внял большим заслугам ее покойного мужа, еще отцовского стольника, который погиб с князем Юрьем на реке Сити. Боярыне Маргарите пришлось только выехать из Владимира в свое дальнее сельцо. Боярыне же Марфе была объявлена ссылка в Белозерск.

Легче всех отделалась попадья Анфиса. Сперва Александр и Андрей решили было ее отпустить: «зане скудоума и суетна». Однако донесли на нее вовсе уже неладное: когда Дубравка стала недомогать, попадья Анфиса, которая сразу возненавидела юную княгиню, якобы за гордыню ее и недоступность, стала будто бы пророчить ей скорую смерть. «Южное солнышко закатчивее северного!» – будто бы напевала попадья то одному, то другому из придворных.

– А и впрямь глупа! – покачав головою, сказал Александр.

– На псарню, суку! – закричал Андрей Ярославич, весь багровея. – Батожьем ее до полусмерти!.. Ну! – притопнув ногою на двоих дверников, стоявших позади попадьи, крикнул он.

Они подхватили воющую и оседавшую на ноги Анфису и поволокли.

Александр Ярославич поморщился.

– Напрасно… напрасно, брат! – сказал он, когда они остались вдвоем в комнате. – Огласка большая… да и не нашего суда ее провинность. На то митрополич суд: зане церковный она человек – попадья.

Андрей вспылил.

– Поп Василий не приходской священник, а мне служит! – возразил он. – А впрочем, ведайся ты с ними, как знаешь… В твои руки передаю все это дело…

Вечером к Александру прибыл митрополит Кирилл.

Уже из того, что владыка, обычно посещавший его запросто – в скуфейке и в простой монашеской ряске, хотя и с панагиею на груди, – на этот раз был одет в полное владычное одеяние, Александр понял, что предстоит беседа о злополучной попадье.

Однако митрополит начал не о том. После обычных расспросов о тяжком, только что свершенном пути, о здравии князя, Кирилл стал жаловаться на нечестие и многобуйные утехи владимирских граждан.

– Разве то христианские праздники правят? – горестно восклицал он. – В божественные праздники позоры бесовские творят, с свистаньем, с кличем и воплем. И скоморохам плещут в долони свои. И за медведем водимым текут по улицам, и за цыганками-ворожеями влекутся!.. А церкви пустуют!.. Мало этого. Близ самых стен церковных сберутся скаредные пьяницы и станут биться меж собою дрекольем. И даже до смерти… И слову пастырскому не внемлют, и сану духовного не чтут!.. Не повелел ли бы ты, князь, – тебя послушают – прекратить побоища эти… и пьянство?

– Оставь их, владыка святый, – отвечал Александр, – христиане они! А в том, что дрекольем бьются, не вижу большой беды. Иначе вовсе отвыкнут воевать. Но… вот на что прошу тебя обратить высокое внимание твое: ходят по селам некие странники и смущают народ: якобы грешно в пятницу работать. И заклятье с людей берут, чтоб не работать. Ущерб великий. Осенесь у меня добрая треть женщин всех по пятницам не выходила лен дергать… Управители мои жалуются…

– О суеверие!.. – сказал владыка. – Хорошо, князь, будет предложено мною, чтобы в пастырских своих увещаньях не забывали того иереи… Но во многом другом унижено еще от власти мирской духовенство. Оттого и в глазах людских падает…

– По мере сил своих и я и брат мой стараемся блюсти и честь и власть духовную тех, кто алтарю предстоит, – отвечал Александр. – Да, кстати! – как бы внезапно вспомнив, воскликнул он. – Тут ждет твоего решения дело одно…

И Александр Ярославич вкратце рассказал митрополиту все касательно попадьи.

– Так вот, владыка, – заключил он, – бери уж ты на свой суд сию Пифониссу Фессалийскую!..

Кирилл наклонил голову.

– «Волхвам живым быти не попустите… и ворожеи не оставляй в живых… Математики, волхвы и прогностики да не будет между вами!..» – произнес он, цитируя тексты. – Что ж, – сказал он затем сурово, – я прикажу усекнуть ей главу!

Этого Александр никак не ожидал.

– Полно, владыко!.. – сказал он. – Боюсь, как бы такая мера не превысила преступление!.. Баба она глупая. А вообще же ты сам знаешь: простые люди падки на волхвованье!..

Кирилл рассмеялся. Лучики морщинок сделали его лицо веселым и добрым.

– О, сколь истинно молвил, государь! – сказал он. – Все таиноведие да звездочетие!.. А все это книги худые: все эти «Рафли», да «Врата Аристотелевы», да «Хождения по мукам», да «Звездочетец», да «Астролог»! Отрыжка еретика Богумила и нечестия эллинского… Тянет православных приподнять завесу судеб господних…

Улыбнулся и Александр.

– Это так!.. – сказал он, слегка поглаживая светлую бородку. – Мне Абрагам жаловался: едва он успел приехать сюда, во Владимир, как бояра здешние прямо-таки одолели его: «Составь мне гороскоп!»

…Итогом этой беседы Невского с владыкой было то, что попадью Анфису лишь подвергли церковному покаянию.

Уж третью неделю и Андрей Ярославич и Дубравка отдыхали у Александра, в Переславле-Залесском, в его вотчинном именье – Берендееве.

Дубравка поправилась, пополнела и выросла.

И уж не бледный золотистый колосок напоминала она теперь. Она была теперь как березка, – юная, свежая, крепкая, не совсем очнувшаяся, но уже готовая ринуться в бушующий вкруг нее зеленый кипень весны, – березка, едва приблизясь к которой начинаешь вдыхать запах первых клейких листочков-брызг – листочков еще чуть-чуть в сборочках, оттого, что им тесно, что стиснуты, оттого, что еще не успели расправиться.

Пьянеет от этого запаха и крепкий, суровый муж, словно бы нестойкий отрок, впервые вкусивший сока виноградной лозы, пьянеет не ведавший в битвах ни пощады, ни страха витязь! И вот уже обнесло ему голову, захмелел, и вот уже едва держится на ногах!..

Но еще велит себе: стой!..

Александр Ярославич, да и Андрей Ярославич тоже мальчишками почувствовали себя здесь, на родине, на сочно-зеленых берегах Ярилина озера. Они резвились и озорничали. Играли в бабки, в городки, в свайку. Метали ножи в дерево, состязались; стреляли из лука в мишень. А когда подымался ветер, катались под парусом по огромному округлому озеру – чаще все трое вместе, а иногда Александр в разных лодках с Андреем – наперегонки. Дубравка тогда, сидя на берегу, на любимом холмике под березкой, следила за их состязаньями.

– Хорошо, только тесно, – сказал как-то после такого плаванья Александр. – Это тебе не Ильмень, не море!.. А ведь как будто есть где наплаваться – озерцо слава тебе господи! В бурю с середки и краев не видать! А все будто в ложке… Моря, моря нам не дают, проклятые! От обоих морей отбили!

Однажды на прогулке в лесу Александр испугал Дубравку своим внезапным исчезновением прямо со средины просеки, по которой они шли, – словно бы взят был на небо! На мгновенье только отвела она глаза, и вдруг его не стало перед ней. Меж тем не слышно было даже и шороха шагов, если бы он перебежал в чащу, да и не было времени перебежать.

– Где он? – спрашивала Дубравка у Андрея, поворачиваясь во все стороны и оглядываясь.

– Не знаю, – лукаво отвечал Андрей.

– Ну, правда, где он? – протяжно, сквозь смех и досаду, словно ребенок, восклицала Дубравка.

И вдруг над самой ее головой послышалось зловещее гуканье филина. Это среди бела дня-то! Вслед за тем в густой кроне кряковистого дуба, чей огромный сук перекидывался над самой просекой, послышался смех Александра, а через мгновение и сам он, слегка только разрумянившийся и несколько учащенно дыша, стоял перед Дубравкой. Прыжок его на землю был упруг и почти бесшумен, и это, при исполинском росте его и могучем сложении, было даже страшно. Холодок обдал плечи Дубравки. «Словно барс прыгнул!..» – подумалось ей, и как раз в это время Андрей Ярославич, благоговевший перед братом и старавшийся, чтобы и Дубравка полюбила его, торжественно и напевно, как читают стихи, произнес, поведя рукою в сторону Александра:

– Легко ходяй, словно пардус, войны многи творяй!..

Дубравка хотела узнать, когда это он успел и как вскарабкаться на дуб.

– Александр, ну скажи! – допытывалась она.

– Да не карабкался я совсем! – возразил он. – Что я – маленький, чтоб карабкаться? Ну вот, смотри же, княгиня великая Владимирская…

Сказав это, он ухватился за ветвь дуба обеими руками и без всякого видимого усилия взметнулся на закачавшуюся под его тяжестью ветвь.

– Хочешь – взлезай! – сказал он и, смеясь, протянул к ней руку.

Когда они затем шли опять по просеке, Дубравка, искоса поглядев на его плечо, сказала:

– Боже… Какой же ты все-таки сильный, Александр!

– Не в кого нам хилыми быть! – ответил он, тряхнув кудрями. – Дед наш Всеволодич Владимир диких лошадей руками имал…

Здесь все напоминало Александру незабвенные времена отрочества. Вот здесь, на этой уже оползающей белой башне, еще дедом Мономахом строенной, поймали они вдвоем с Андрейкой сову. Уклюнула так, что и сейчас, через двадцать три года, виден, если отодвинуть рукав, белый рубец чуть повыше кисти. Там, наложенная на тетиву перстами дядьки-пестуна Якима, свистнула, пущенная из игрушечного лука рукой шестилетнего княжича, первая стрела. Она и теперь, поди, хранится здесь, в алтаре Спаса… Да нет, где ж там, – забыл, что и здесь безобразничали татары…

…Там вот, на бугорке, размахивая деревянным посеребренным мечом, расквасил он нос старшему братану Феде, и потом долго прятался в камышах, боялся прийти домой, и все уплывал в мечтах на ту сторону озера, где уже мнился край света… А вот и та расщепина в березе от первой его стрелы, уже заплывшая, уже исцеленная всесильным временем. И вспомнились Александру слова китайского мудреца: «Помни, князь: если ты и разобьешь этот хрупкий стеклянный сосуд, который текущим песком измеряет время, то остановится лишь песок».

Первый лук. Первый парус. Первый конь… Только вот любви первой не было… А старшему сыну, Василью, уже одиннадцать лет… на престол сажать скоро!..

Детство, детство!.. Сколько побоищ здесь учинили, сколько крепостей понастроили из дерна!.. Ну и поколачивал же он сверстников!.. Матери – те, что из простого люда, – те не смели жаловаться княгине. Боярыни – те печаловались, приходили в княжой терем: «Княгинюшка-свет, Федосья Мстиславовна, уйми ты Сашеньку-светика: увечит-калечит парнишек, сладу с ним никакого нет!..»

Сумрачный отец, вечно занятый державными делами, да и усадьбой своей, иногда, для острастки, тоже вмешивался: чуть кося византийским оком, навивая на палец кончик длинной бороды, скажет, бывало, и не поймешь, с каким умыслом:

– Что ж ты, сынок? Словно Васенька Буслаевич: кого схватил за руку – тому руку прочь, кого схватил за ногу – тому ногу выдернул!.. Ведь этак с тобой, когда вырастешь, и на войну будет некому пойти: всех перекалечишь!

Вспомнилось Александру, как темной осенней ночью злой памяти двадцать восьмого года вот здесь, по тропинке озерного косогора, едут они вчетвером – беглецы из бушующего Новгорода, обливаемые тяжким, вислым дождем, – он, брат его Федор, да боярин Федор Данилович, старый кормилец-воевода, да еще неизменный Яким.

Сумрачный, неласковый отец заметно был рад в тот вечер, что из этакой замятни и крамолы, поднятой врагами его в Новгороде, оба сына его, малолетки, вывезены целы и невредимы; некое подобие родительской ласки оказывал он в ту ночь любимцу своему Александру и соизволял даже и пошутить в присутствии дядьки Якима. Положа свою жесткую руку на голову сына, Ярослав Всеволодич говорил:

– Ну что, Ярославиць? – (Дело в том, что маленький Саша научился от новгородцев мягчить концы слов и «цякать».) – Не поладил со своим вецем? Путь показали от себя? Это у них в ходу, у негодяев, – князей прогонять!..

Княжич Александр гордо поднял голову:

– Я от них сам уехал!

Отец остался несказанно доволен этаким ответом восьмилетнего мальчугана.

– Ох ты, Ярославиць! – ласково говорит он. – Ну ничего, ничего, поживи у отца. А уж совсем ихний стал, новгородский… и цякаешь по-ихнему. Может быть, оно и лучше, что сызмалетства узнаешь этот народ. Тебя же ведь посажу у них, как подрастешь. Только, Сашка, смотри, чтобы не плясать под их дудку да погудку!.. С новгородцем надо так, как вот медведя учат: на цепи его придерживай одною рукой, а и вилами отсаживай, чуть что!..

«…Вот уж и отца нет! Этакого мужа сгубили татары проклятые! Рано скончался родитель! Куда было бы легче с ним вдвоем обдумать Землю… да и постоять за нее. Бывало, оберучь управляешься там, у себя, – и с немцем, и со шведом, и с финном, да и с литвою, и не оглянешься на Восток ни разу: знаешь, что родитель там государит, во Владимире, и с татарами будет у старика все как надо, и народ пообережет, да и полки Низовские пришлет в час тяжелый!.. А что Андрей?! Ну, храбр, ну, расторопен, и верен, и все прочее, а непутевый какой-то! И когда образумится? Женится, говорят, – переменится. А не видать что-то!.. Полтора года каких-нибудь пожил с женой – и с какою! – девчонка, а уж государыней смотрит! А успел уже и ее оскорбить!.. Уходить собирается. Данило Романович горд. И она единственная у него дочь; пожалуй, не станет долго терпеть, коли вести эти дойдут до него: как раз и отберет Дубравку! Ведь и матерь мою, княгиню Феодосию, отбирал же батя ее, Мстиславич, у отца у нашего, как повздорили. Два года не отдавал. Насилу вымолил отец супругу свою у сердитого тестя. Вот так же может и с тобою, Андрей свет Ярославич, случиться!.. – как бы обращаясь к отсутствующему Андрею, подумал Невский. – Придется, видно, еще раз, и как следует, побеседовать с ним. А то эти его милашки-палашки дорого могут нам обойтись… Не на то было строено! Не им было обмозговано – не ему и рушить!..»

Невский и не заметил в раздумьях, как вдоль старого вала, по берегу Трубежа, он вышел к собору Спаса. Это был их родовой, семейный храм. Суровый, приземистый, белокаменный куб, как бы даже немного разлатый книзу, казалось, попирал землю: «Здесь стою!..» Объемистый золотой шлем одноглавья блистал над богатырскою колонною шеи.

«Крепко строили деды!.. Вот она расстилается кругом – залесская вотчина деда Юрья!.. Не сюда ль впервые, по синим просекам рек, приплыли из Киева и крест, и скипетр, и посох епископа?

Христос, пришедший из Византии, шутить не любил. Он был страшен. Однако долго еще в мещерских и вятичских дебрях, хотя и ниспровергнутый в городах, ощерясь, отгрызался – и от князя, и от духовных – златоусый деревянный Перун! Народ постоял-таки за старика своего – и здесь, и в Новгороде, что греха таить!.. Растерзан же был вот здесь, неподалеку, язычниками святый Леонтий!.. Не здесь ли, на этой вот горе, не столь давно водили хороводы в честь бога Ярилы? И ждали и веровали: вот сейчас-де появится он из леса – юный, золотокудрый, на белом коне, в белой одежде, босой, в правой руке – человечья голова, в левой – горсть ржаных колосьев…»

Невский в раздумье остановился у портала. «Да, – думалось ему, – время, время! Какой мудрец постигнет тебя и расскажет людям?..» Давно ли, кажется, – а уж почти тридцать лет протекло с тех пор, как в этом родовом храме большие холодные ножницы блеснули в руке епископа и срезали у трехлетнего княжича Александра прядку светлых волос!.. И вот – постриг свершен! И здесь же, около грубо вытесанного входа в храм, тридцать годов назад всажен был он на коня, да с тех пор почти и не слезал!..

Лоснились на солнце сосны. Шумела хвоя. Синее гладкое озеро, круглое, в сочно-зеленых берегах, было подобно бирюзовому глазку золотого перстня.

Защитив от солнца глаза ладонью, Александр вглядывался. Вдруг сердце его колыхнулось могучими, жаркими ударами. Так никогда еще не было! И не думал даже, что так может быть. Под березкой, на самом обрыве озера, он увидел белое платьице Дубравки…

– Что это ты читаешь, княгиня? Что за книга? – заставив вздрогнуть Дубравку, спросил Александр.

Она обернулась и подняла лицо. Большая книга в кожаном переплете, разогнутая у нее на приподнятых коленках, прикрытых вишневого цвета плащом, стала съезжать на травку.

Дубравка подхватила ее левой рукой.

– Как же ты напугал меня, Александр! – сказала она, вся просияв. – Нечего сказать, хорошего же сторожа ты мне дал. Я и не слыхала, как ты подошел. А он и не тявкнул.

При этих словах она повела головою в сторону огромной стремоухой собаки, всеми статями почти неотличимо похожей на волка, только гораздо крупнее. Это был охранный пес Александра, которого он здесь приручил к Дубравке – сопровождать ее на озеро, где она любила часами сидеть одна. Этого пса года два назад, щенком, привезли ему в Новгород, в числе прочих даров, старейшины племени самоядь, из Страны Мрака, за тысячу верст прибывшие на оленях к посаднику новгородскому жаловаться на утесненья.

Александр, по совету их, приказал опытному псарю своей охоты тщательно воспитать, а затем присварить пса к его личной особе. В том явилась нужда – особенно после одного из покушений на его жизнь: однажды здесь же, в Переславле-Залесском, во время обычной его одинокой прогулки в лесу, стрела, пущенная с большой ветлы, вырвала у него прядь волос над виском. Отклонившись за дерево, Александр успел тогда разглядеть лишь какую-то образину, которая, мелькнув средь листвы и, словно рысь, переметываясь с одного дерева на другое, исчезла во тьме леса.

С тех пор Волк – так назвал князь собаку – обычно сопровождал его на прогулках.

Александр возразил Дубравке:

– Это ничего не означает! Ты знаешь, что на меня он и языком не пошевельнет!.. А вот другой если кто…

В это время, как бы желая подтвердить слова хозяина, огромный пес насторожился и уж готов был кинуться в лес на хруст валежника, но из лесу показался теленок, и тотчас же Волк успокоился и, положив снова на лапы угловатую могучую башку с шатерчиками острых ушей, непрерывно старавшихся уловить малейший шорох, предался снисходительному созерцанию телка.

Александр и Дубравка сидели теперь бок о бок. Она попыталась подостлать для него на траву угол своего красного плаща, но он отвел ее руку.

– Полно! – сказал он. – К тому ли еще привык в походах!

И сел на траву.

– Так что же ты читаешь? – снова спросил он, заглядывая в книгу, лежащую у нее на коленях, написанную латинскими крупными литерами с разрисованными киноварью и золотом заглавными буквами.

Он готов был уже сам прочесть вслух строчку, бросившуюся ему в глаза, но тотчас же убедился, что это на языке, для него незнакомом.

Дубравка поняла его смущенье и улыбнулась.

– Это «Тристан э Изо», – по-французски произнесла она.

Сидя плечом к плечу, они рассматривали красные, синие, желтые, золотые и разных прочих цветов витиеватые заставки, буквицы и рисунки, украшавшие страницы книги.

– Я это знаю! – словно бы оправдываясь перед нею, говорил Александр. – Но только французскому нас не учили – да и зачем он нам? Я на немецком это читал, и мне что-то не понравилось.

Дубравка с недоуменьем и укоризной глянула на него своими золотисто-карими большими глазами.

Он поспешил загладить свой проступок:

– Да ведь это давно было: я еще и не женат был… Еще до татар… Да и потом не радостен моему уху говор немецкий: Der Hund. Hundert. Латынь люблю… Я думал сперва, что это у тебя латинское. Потом смотрю: что-то чудно выходит, как стал читать…

Дубравка рассмеялась:

– У них не все буквы надо читать, у французов.

– А вот прочти: хочу послушать, как это звучит…

Он указал ей веточкой ивы на одно из мест на странице.

Дубравка всмотрелась и сперва прочла беззвучно, про себя. Щеки ее тронул румянец.

– Ты обманул меня, – сказала она, покачав головою, – ты сам знаешь по-французски.

– Дубрава, что ты! – укоризненно возразил он. – Побожиться, что ли?

Волнуясь, словно перед учителем, она прочла нараспев, как читают стихи:

Isot, ma drue, Isot, m’amie,

En vos ma mort, en vos ma vie!..

– Хорошо, – сказал Александр. – Только вот что оно значит – не знаю. Переведи.

Еще больше покраснев, она принялась за перевод. Он сложился у нее так:

Изольда, любовь моя, Изольда, моя подруга,

В тебе моя жизнь, в тебе моя смерть!..

Александр молча наклонил голову. Теперь уже сама Дубравка, осмелев, предложила продолжать чтение.

– Вот это еще хорошо… – сказала она и заранее вздохнула, ибо ей хорошо была известна горестная история Тристана и Изольды.

Она принялась читать по-французски, тут же и переводя:

– «И вот пришло время отдать Изольду Златокудрую рыцарям Корнуолским. Мать Изольды собрала тайные травы и сварила их в вине. Потом свершила над напитком магические обряды и отдала скляницу с волшебным питьем верной Бранжен. „Смотри, Бранжен! – сказала она. – Только одни супруги – только король Марк и королева Изольда, лишь они одни должны испить этого вина из общей чаши! Иначе будет худо для тех несчастных, которые, не будучи супругами, выпьют этот волшебный напиток, несущий заклятие: любовь обретут они и смерть…“»

Дубравка, смутившись, перестала читать и перевернула тяжелую пергаментную страницу.

– Ну, потом, ты знаешь, – сказала она Александру скороговоркой, – было знойно, они захотели пить и ошибкою выпили этого вина. Вот тут дальше…

Она быстро обегала глазами одну страницу, другую… начинала читать, но, увидав раньше, чем успевала прочесть, что-либо такое, о чем стыдилась читать, вдруг останавливалась. Голос ее то дрожал и срывался, то переходил в напускное равнодушие чтицы.

– «Любовь влекла их друг к другу, как жажда влечет оленя, истекающего кровью, к воде перед смертью», – прочла она и стала замыкать створы тяжелой книги.

Александр помог ей, приподняв свою половину разгиба.

Оба долго молчали. Перед ними расстилалось озеро. Солнце поднялось уже над вершинами бора. Тишина стояла полная. Остекленевшая гладь, как бы объявшая под собою бездонную глубь, была столь недокасаемо-прозрачной, что когда ласточка чиркала ее острием крыла, то делалось страшно: не разбила бы!

Далеко-далеко виднелся одинокий парус: он был как белое крыло бабочки…

Невский повернулся спиною к озеру. Березка, осенявшая Дубравку, стояла в синем небе как фарфоровая.

Александр не отрываясь смотрел на Дубравку – на изумительной чистоты обвод ее милого, но и строгого лица, дивно изваянного, и не мог отвести глаз. Девичье-детское розовое ушко и слегка просвечивающие от солнца светло-алые лепестки ее мочек, еще не испорченных проколами для сережек, трогали и умиляли сердце. Гладко и очень туго забранные на висках зеленого золота волосы ее и чистый белок глаз причиняли сердцу явно ощутимую сладостную боль.

Вспомнился ему тот миг, когда ему, отдавая невесту, надлежало своей, вот этой рукой вложить ее руку в руку Андрея, – тот миг, когда он благословил их на пороге их спальни…

Тени сосен все укорачивались: солнце сияло уже над вершинами деревьев; становилось жарко.

– Александр, – протяжно, в шутливом изнеможенье произнесла Дубравка, – как пить хочется!.. Можно – из озера?

Александр вскочил на ноги.

– Прости, княгиня, – я совсем забыл!..

Он быстро подошел к березке и вернулся оттуда с маленьким берестяным туеском, в котором обычно он или Андрей приносили Дубравке березовый сок, когда приходили попроведать ее у озера.

Она привстала на коленки и, немножко озорничая, взглядывая поверх кромки туеска, принялась пить.

– Хочешь? – спросила она, протягивая к нему туесок. – Не бойся: не наколдовано, – добавила она и рассмеялась.

Александр смутился.

– Да я и не боюсь… – сказал он.

Он принял из ее рук берестяной сосуд и тоже напился. Затем, возвращая ей туесок, он ради шутки спросил:

– Что, лучше кумыса… который Чаган тебе присылал?

Дубравка повела плечом.

– Не знаю! – сказала она и поморщилась. – Это ты знаешь: пьешь с ними этот вонючий кумыс.

– Княгиня!.. – с укоризной проговорил он. – Стыдно тебе… тебе-то уж стыдно так говорить…

Ей стало жалко его и впрямь стыдно своих слов.

– А ты не говори так! – сказала она. – А я его никогда не пила и не буду пить! Андрей велел его на псарный двор щенкам относить.

– Да что он, с ума сошел? – вскричал Невский.

Дубравка промолчала.

– А ты знаешь, княгиня? – приступил он к ней грозно. – Знаешь, что у них там, в Орде, за одну каплю кумыса, ежели по злому умыслу она упала на землю, тут же приказывают убить человека?

– Знаю! – вскинув голову, отвечала Дубравка. – Знаю! – повторила она. – Но только я того не знала, что за татарского раба выхожу замуж!

Как только унялся гнев, поднятый в душе Александра словами Дубравки, так сейчас же ему сделалось ясно, что это ветер с Карпат. Ведь и Данило Романович судил так же, ведь и родитель ее такой же был нетерпеливец к татарам! Насилу уломал его тогда, на льдах Волги, по крайней мере, не начинать ничего, не снесшись предварительно с ним. Чудно́, что столь светлый разумом политик и государь столь излишне уповает и на свои родственные узы с Миндовгом, и на крепости свои, и на новую свою конницу, и на крестоносное ополченье всей Европы, которого, дескать, главою непременно его, Даниила, поставят, лишь стоит ему изъявить согласие на унию церквей. «Вот и дочка с этим приехала, – подумалось Александру, – считает себя здесь, на Владимирщине, как бы легатом отца… Что ж, и пускай бы считала. Да то беда, что и Андрей тоже кипит на татар! Ведь экое безрассудство: кумыс, от самого царевича присланный, – и вдруг псам скармливать!.. Хорошо, если не дойдет это до татар! Да где ж там, – уж, поди, донес кто-нибудь на Андрея: не любят его, да и продажных тварей немало среди бояр – во дворце в каждой стене татарское ухо…»

Сдержав гнев, Александр Ярославич спросил невестку:

– Скажи: чужой знает кто, что Андрей… это самое сделал над кумысом?

Даже и наедине с нею он поопасался обозначить полностью злополучное деянье Андрея.

Дубравка нахмурила лоб, стараясь вспомнить.

– Не-е-ет… – отвечала она, однако в голосе ее не было уверенности. – Ты сам посуди: когда бы донес кто, то разве бы стал Чаган и дальше посылать этот кумыс?

Неведомо было княгине, что каждую ночь в шатер Чагана, разбитый среди прочих кибиток на луговине за Клязьмой, стража впускала некоего человека, предварительно обшарив его, и что этот человек был Егор Чегодаш.

Дубравка нежно коснулась руки Александра.

– Не сердись на меня! Я глупая: мне не надо было говорить тебе этого. Ты не беспокойся…

Невский сумрачно пошутил:

– Ну да: «Ты не беспокойся, Саша: нам с Андреем завтра головы отрубят!..» Ох, Дубрава, Дубрава, плохо еще ты знаешь их!.. И не дай тебе бог узнать!

Голос его прозвучал так, что Дубравка невольно вытянулась вся и брови ее страдальчески надломились.

– Боже, боже! – воскликнула она в отчаянии. – Да когда же это кончится? Пусть один какой-нибудь конец будет!.. Пускай рубят голову!.. И Андрей так же думает… Хватит, досыта наглотались мы этого срама! – выкрикнула она в каком-то грозном неистовстве. – А ты… а ты… да если и нас с Андреем казнят… так тебе все равно капелька их кумыса дороже всей крови нашей!..

– Перестань! – крикнул вне себя Невский, весь пылая.

От его крика собака, отдыхавшая под кустом, стремглав кинулась к своему хозяину.

Слезы полились из глаз Дубравки, она упала ничком и зарыдала…

Невский растерялся. Не зная, что делать, он неуверенною рукой дотрагивался до ее плеч, затылка и тотчас же отымал руку. Дубравка продолжала рыдать.

– Милая девочка моя… полно… – бормотал Александр, подсовывая ладонь под ее лоб, чтобы не лежала лицом на траве.

Дубравка обхватила его руку, подобно тому как тонущий в море схватывает подплывшую к нему мачту. Внезапно для себя, не успев даже и воспротивиться этому, Александр склонился к ней и бережно поцеловал ее в затылок – в нагретую солнцем золотистую ямку, откуда расходились, поднятые в стороны, туго заплетенные ее косички.

Утешая ее, он изредка гладил ее по голове, по плечу, но уже не смел и думать снова прикоснуться к ней устами, хотя, даже и перед самым строгим судом, перед судом его совести, невольный поцелуй тот не заставил бы его покраснеть: так много было в том поцелуе отцовского!..

Нечаянная обмолвка ее, что «и Андрей так же думает», подтвердила Невскому уже встревожившие его сообщения о намерении князя Андрея попытать счастья в прямой сшибке с Батыем – сообщения, которые получал он от своих тайных осведомителей. Зная, что в отношении Орды она мыслит мыслями своего отца, которые привезла с Карпат, и что подобные расчеты и намерения обуяют также и Андрея, страстного и нетерпеливого в делах государства, тем более волновался, в глубине души своей, Александр.

Едва только Дубравка осушила глаза и стала внимать его слову, он принялся терпеливо и расчетливо выкорчевывать из ее сознания те взгляды на державные задачи великого князя Владимирского, с которыми она прибыла на Суздальщину и которые, несомненно, были внедрены в ее душу многими беседами и наущениями ее много замышляющего отца.

Успокоенная и утешенная им, она слушала его внимательно, изредка ставя ему вопросы, а иногда возражая. И Александр поражен был той глубиной и ясностью, которые успела приобрести ее политическая мысль.

«Девчонка еще, а ведь как возросла! – снова подумалось ему. – Царицею смотрит!..»

Он любовался ею. А она меж тем неожиданно перешла в наступленье.

– Так что же, – спросила она, – стало быть, отец мой, государь, не то мыслит, что Земле Русской надо?

Он медлил с ответом, затаивая улыбку. «Господи! – думалось Александру. – А ресницы, ресницы-то – что копья!.. Думал, что сурьмит их, как боярыни наши, – нет, сами собою черны: иначе от слез бы размазалось. И до чего же сама бела – в молоке ее купали, что ли?..»

В не осохших еще от слез глазах Дубравки стояли блики и косоугольники света: словно бы окна в небо!

Ей не понравилось его долгое молчанье.

– Отчего ты молчишь? – спросила она, готовая разгневаться.

Он спохватился и отвечал ей:

– Нет, Дубравка, правильно мыслит твой отец и брат мой и государь многомудрый Данило Романович, дай бог ему здоровья!.. Правильно мыслит, ибо держава его к Карпатам прилегла! Когда бы я сам стоял на Карпатах, то и я, быть может, так же мыслил. Две тыщи верст Батыю тянуться до него!.. А я… – Тут Невский поправился: – А супруг твой, князь Владимирский, не так должен мыслить!.. Одно то возьми: Батый грозился, когда мы с Даниилом Романовичем повенчали вас: «Малахаем своим до Владимира ихнего докину – и нет города!..» А в малахае том… триста тысяч конных сатанаилов! С кем он, Андрей твой, противостанет ему?! Еще же и нового народу не подросло!..

– А как же Андрей должен мыслить? – спросила Дубравка.

Невский оглянулся в сторону лесной опушки.

Дубравку рассердила эта его осмотрительность.

– Ты скоро станешь думать, что вот эта березка тебя подслушивает?

Александр посмотрел на фарфоровую березку и затем спокойно ответил:

– Нет, эта не будет подслушивать: молода еще! А вон той старушке, – он кивнул головою на густолиственную, радушную березу, – а вон той не доверюсь, предпочту важное что-либо перемолвить подальше от нее.

Дубравка улыбнулась:

– Вот и отец такой же!

– Иного и не ожидал от брата Даниила. Не худо бы и Андрюше твоему хоть этим у нас позаимствоваться…

Дубравка смолчала.

– Слушай, княгиня, – сурово произнес Александр, – поклянись мне всем, что есть у тебя самого святого на свете, что все, что сейчас услышишь от меня, ты никому не расскажешь, даже Андрею.

Тонкие, высоко вознесенные дуги бровей ее дрогнули.

– Думаешь ли ты, что я все ему говорю? – вопросом на вопрос отвечала она. И затем, с глубокой торжественностью, поклялась спасением души покойной матери своей, что никогда, никому не расскажет она об этой беседе.

И тогда Александр завершил все прежде сказанное перед нею такими словами:

– Не татары, а немцы! Эти страшнее!

– Почему? – в изумлении спросила Дубравка.

– А вот почему. Запомни! – продолжал Александр. – Татары – Батый – нет слов, страшны, и люты, и поганые людоядцы. Однако они оставили неизрытым наш корень духовный. Много и жадностью их, и подкупностью помог нам Господь. Если б ты знала, сколько серебром да поклоном крови русской, скольких людей выкупили мы с Андреем у Орды!.. И впредь щитом серебряным, а не мечом стальным надеюсь удержать их по ту сторону Волги!.. Помысли сама: князи русские остались, как были; отстоял я перед Ордою и для Андрея, и для себя, в Новгороде, свободу войны, свободу мира: «Воюй с кем хочешь, только не с нами!..» Язык наш татары не тронули, церковь чтут! А под щитом церкви ужели мы с Андреем и своего княжеского, да и людского добра не укроем?! Нет, не татары страшны нам сейчас! Только не надо их злобить прежде времени. Так и говори Андрею своему: «Соломенный мир с татарами лучше железной драки!..»

Дубравка, словно уверовавшая в наставника своего новообращенная, строго кивнула головой.

Александр продолжал:

– Немцы страшнее. И… господин папа!.. Если не устоим против стран западных, то эти и духовный корень наш изроют! Не то что нас, а и Руси не будет. Вовеки!.. Ни языка, ни веры, ни государей своих народу и ничего, ничего не оставят… Была, напишут после, Русь некая, а ныне – вон там плуг на себе тянут, в лохмотья одетые, – то из останков народа того, русского! А заговорит с ними, с теми, на которых немец пахать будет, какой-либо Иродот будущий – и они уже не по-русски, но по-немецки ответят!.. Ох, Дубрава… когда бы ты была на Чудском в ту битву Ледовую, где полегло их – рыцарей рижских, а еще больше – кнехтов – столько, что лед подплыл кровью!.. Когда бы ты видела, как страшна эта их железная свинья, которою они прошибаются!

– Я была там!.. Я и в Невской битве была!.. – тихим восклицаньем вырвалось у Дубравки. Очи ее были широко разверсты, уста чуть полуоткрыты. Она дышала часто и жарко.

Невский посмотрел на нее и, казалось, понял, что означали эти ее слова.

– Этим рылом и изроют они напрочь весь корень наш духовный!.. Вот почему немцы страшнее татар!.. Вот как мыслить должен князь великий Владимирский. К тому направляй его, ежели ты хочешь, чтобы имя твое благословляла Земля наша!.. И когда так будете творить вместе с Андреем, то бог с ним, и с престолом Владимирским. Знаю, шепотники нашептывают на меня Андрею. Но я поклянусь чем хочешь: что даже и под детьми вашими, – при этих словах Дубравка вспыхнула, – даже и под детьми вашими не будут дети мои искать престола Владимирского. Я заклятие в том на сынов своих положу. Но… только ежели так, ежели по сему пути ходить станете!..

Лицо Александра пылало. Ей чудилось, что от него, от лица этого, бьют лучи. Она вся затрепетала.

– Итак, запомни! – грозно заключил Александр. – Татары – это успеется. Немцы – страшнее. Орда не вечна. Батый – при смерти. Но папа рымский… он и седьмое колено переживет!..

Они говорили и не могли наговориться! Если бы сейчас песочные часы, подаренные Невскому Ели-Чуцаем, были здесь, рядом, он раздробил бы их хрупкое стекло: только бы не видеть, что не перестало течь время!..

Дубравка обещала Александру, что отныне все, что он прикажет ей внушать Андрею, она будет внушать ему – всей своей волею, всей своей властью, всем своим разуменьем.

– Все буду делать, что велишь!..

Дубравка вздохнула: ей показалось, что в этот миг она отступила от своего отца, от клятвы своей, данной там, на Карпатах, перед разлукой.

– В час добрый! – сказал Александр. – Худому не наставлю тебя… Скажи, он тебя любит? – вдруг спросил Невский.

Тяжкое борение чувств – мука гордости, стыд перед деверем, да и многое, многое, чего не возьмет и самое слово, изобразилось на ее лице.

– Любит, – ответила она, потупляясь. – Я его не люблю… – домолвила она и отвернулась.

Ветер плеснул волною о берег. Закачалась большая сосна на песчаном бугре, выступившая перед опушкою бора, будто богатырь-полководец перед колеблющимся строем войска.

Шлепаясь о землю, посыпались еловые шишки, сбитые ветром. Собака, ушибленная ими, вскинулась и заворчала. Стало свежеть. Уже слышался кипень и шелест заворачиваемой ветром наизнанку листвы берез. Словно тысяча зеркальных осколков, сверкал на солнце маслянистый лист. Куда-то сыпались и сыпались нескончаемо, а все никак не могли оторваться от ветки еще не столь большие листья осины, издавая тот еле слышимый шелест-звон, слушая который невольно вспоминаешь пересыпанье тонких серебряных новгородок или же арабских диргемов рукою скряги-лихоимца.

Александр решительно поднялся.

– Скоро дождь будет, – произнес он. – Пожалуй, пойдем, Дубравка.

Он протянул ей руки.

Она вскочила, едва докоснувшись его руки и не успев накинуть на плечи свой алый плащ поверх белого платья. На какую-то долю мгновенья о мрамор его могучей груди сквозь тонкое полотно скользнули тяжелые вершинки ее грудей. Никогда удары копий и стрел, хотевших добыть его сердце, ринутых рукою богатырей, не производили такого душевного и телесного сотрясенья всей его крови и нервов, как вот это мгновенное прикосновенье.

Дубравка стояла спиною к воде, на самом обрыве, и ему неизбежно было ее поддержать, ибо, коснувшись его, она слегка отшатнулась. Его ладони легли ей на плечи. И она снова приникла к нему. Она была вся как бы в ознобе.

Будто кто-то внезапно дернул незримой рукой незримую веревку – и огромное колокол-сердце ударило и раз и другой, готовое проломить ему грудь.

Поцелуй их был отраден и неизбежен. Так земля, растрескавшаяся от жары, хочет пить.

Как ребенка, поднял он ее на руки.

Внизу расстилалось озеро. А там, вверху, далеко над берегом, снегоблистающие купы облаков громоздились, плыли, непрестанно преображаясь. И одно из них, белое, светонапоенное, высилось, словно Синай.

«Господи! – подумалось Александру каким-то внутренним воплем тоски и отчаяния. – Да ведь с такою бы на руках и на этот Синай, как на холмик, взошел бы!..»

Но увы – то не его, то не его, – то братнино было! И, как бы с кровью отдирая ее от своей огромной души, он бережно поставил ее, жену брата, на землю.

– Пойдем, Дубравка… нас ждут… – сказал он.

Березовый сок чудесно помогал Дубравке. Но уже стало почти невозможно его добывать: сок весь теперь уходил на выгонку листвы, на утолщение ствола – стояла уж половина мая. И Андрею и Александру приходилось иной раз подолгу выискивать подходящую березку где-нибудь в сыром, темном овражке, где еще, местами, прятался посеревший, словно бы заяц в разгаре своей перешерстки, крупнозернистый, заледенелый снег.

Один от другого братья тщательно скрывали каждый свою березку.

За вечерним их чаем, который любила разливать сама Дубравка, это соревнование двух братьев из-за березок служило предметом взаимных поддразниваний и шуток. То один, то другой из них наклонялся к Дубравке и так, чтобы соперник не мог расслышать его, сообщал ей, где, под какими березками, в каких оврагах расставил он свои туески. И старались подслушать один другого, и много смеялись.

Это были счастливейшие мгновенья, быть может, в жизни всех троих! Александр, который желал, чтобы юная гостья его как можно скорее поправилась, всячески старался, чтобы ото всего, что ее окружало, веяло беззаботной радостью и покоем. Да ему и самому необходим был отдых, особенно после прошлогоднего воспаленья легких, которое едва не унесло его в могилу и от которого с таким трудом спас его доктор Абрагам, выпустив у него из вены целую тарелку крови.

Глубокое затишье установилось и в делах державных, и это весьма способствовало отдыху.

Усилиями Александра отношения с ханами вошли как бы в некое русло с довольно устойчивыми берегами. Невский умело и тайно растравлял ненависть между Сартаком – сыном Батыя и Берке – братом его. Батыя уже водили под руку, он сильно волочил ноги, стал косноязычен и очень редко вмешивался в дела Золотоордынского улуса. Сановники только делали вид, что слушаются его. Все, что было могущественного или же алкающего власти среди вельмож и князей улуса Джучи, раскалывалось на два враждебных стана: донской – сторонников Сартака, ибо царевич кочевал на Дону и там была его ставка, и другой стан – сторонников Берке, который все больше и больше забирал власть в Поволжском улусе в свои изголодавшиеся по власти, когтистые руки, по мере того как дряхлел его брат.

И, соответственно расстановке сил в самой Орде, разбились на два враждебных стана и князья подвластных русских уделов: одни возили дары преимущественно Сартаку, другие – преимущественно Берке. Батый получал меньше всех.

Невский поддерживал Сартака. Они были с ним побратимы. Сартак и верховная ханша его – оба были православные. У них даже была своя походная церковь, свой поп. Все это не могло не сближать Невского с царевичем. Однако не мог же не видеть Ярославич, что старший сын Батыя не удался, что он скудоумен, хлипок здоровьем, что если затеется у него, после смерти великого родителя, борьба с дядей Берке за златоордынский престол, то сыну Батыя едва ли царствовать, хотя сейчас, при жизни отца, слово Сартака, его пайцзы, тамги и дефте́ри были знаками как бы самого Батыя и никто не смел им противиться, даже всесильный Берке.

Находясь в дружбе с Сартаком, Александр в то же время всячески ублажал и Берке, одаряя всех жен, и дочерей его, и советников – всех этих муфтиев, кази, мударрисов и шейхов, ибо брат Батыя был яростный магометанин и только ожидал смерти брата, чтобы обратить в магометанство все подвластные ему народы – и прежде всего свой собственный.

Так или иначе, между Александром и ханом Берке, неприязненно косившимися друг на друга, был тот «соломенный» мир, в сторону которого он советовал только что и Дубравке направлять своего Андрея и который был, по глубокому убеждению Невского, куда лучше «железной драки» с татарами – по крайней мере сейчас.

Так обстояли дела на востоке.

На юге же еще не отбушевала против монголов Грузия, и в своем орлином гнезде, среди скал, ставших скользкими от татарской крови, еще держался непреклонный Джакели.

Дальше – к западу – император греческий, Иоанн Ватаци, – хитрее, чем лис, терпеливее, чем китаец, и дальнозоркий, как ястреб, – не упускал случая, сидя в своей провинциальной Никее, теснить латынян-рыцарей все дальше и дальше – к Дарданеллам, к Босфору, ожидая только благоприятного стечения планет, дабы и совсем вышвырнуть немцев и франков из Константинополя, где удерживались они уже через силу, непрестанно взывая к папе, после погрома, учиненного им болгарами.

В Сербии Урош, государь отважный, законодатель мудрый, полководец, опрокинувший самого Субедея, да и хозяин рачительной своей земли, куда уже и Людовик и Фридрих стали засылать в науку ученых рудознатцев – учиться у сербов добывать железо, золото, серебро и медь, – этот Урош со своей стороны тоже рвался с севера к Босфору, в Константинополь. Только недоставало сил: с тылу наседали венгры, от моря – итальянцы, с другого боку – болгары, забывшие заветы великих своих правителей – Асеней. И вот, пишет в своем письме отец Дубравки, Данило Романович, что, дескать, молился к нему государь сербский Урош о союзе, о помощи против венгров, ибо нависают они над Сербией с тыла и сковывают лучшие силы Уроша. Однако далеко озирающий с Карпат своих, поглядывающий и сам на Босфор и на Константинополь, отец Дубравки так ни с чем и отпустил послов сербского государя. Пишет Данило: нельзя, дескать, ему пойти против Бэлы – вечный мир у него подписан и союз с королем венгерским, да и сватами стали: Лев Данилович, брат Дубравки, женат на дочери короля Бэлы.

На севере, в Германии, дела для Руси складываются благоприятно. Не успел умереть Гогенштауфен, как вся Германия, подобно бочке, раздираемой забродившим медом, трещит – и вот-вот рассыплется на клёпки. Уже вздыбились немецкие города. Иной бургомистр уж самого императора нового ни во что не ставит: захочет – отворит ворота, захочет – нет. Да, впрочем, их, этих императоров, много стало в Германии; в Вормсе – один, в Страсбурге – другой, в Майнце – третий. Чуть ли не каждый богатый рыцарь мнит себя завтрашним императором. Самозванные Фридрихи размножились. А народ – в смятенье. Кнехты сбиваются в шайки – дерут встречного и поперечного… Притихла и Рига: мира доискивается магистр со Псковом и Новгородом. Еще бы, на одних попах латынских далеко не уедешь! А кнехтов и рыцарей из «фатерланда» – их теперь и пшеничным калачом не заманишь на орденскую службу: им в отечестве хватает добычи! А сунешься на Русь – тут, того и гляди, новгородец – даром что торговая косточка! – а разъярить его, так живо голову топором отвалит! А на Литву сунешься – то как раз литовец тебя в панцире на костре зажарит, словно кабана! Поослабели гладиферы – меченосители! Ну что ж, нашим легче! Вот только Миндовг сомнителен! Правда, ручается Данило Романович в письме своем, что с Миндовгом у него теперь вечный союз и родство двойное: Миндовговну взяли за брата Дубравки, да и сам Данило оженился на литвинке – Юрате Дзендзелло. А в ней, дескать, Миндовг и души не чает: пуще дочери! А молодому Даниловичу уже и княжение выделил. «У них, – пишет Данило Романович, – у литовцев, родство-свойство – дело святое и нерушимое». «Ну, дай-то бог! А я бы и родству-свойству не вверялся: зане – Миндовг!..»

Так думалось Александру, так беседовали они втроем за вечерними чаепитьями.

За последнюю сотню лет для державы вряд ли один-другой набрался бы подобный тихий годочек! Недаром же летописец – пономарь в Новгороде, Тимофей, – обозначил текущий, 1251 год, а от сотворения мира – 6759, такою записью:

«6759. Мирно бысть». И ничего более!

Столь же краткою записью как бы откликнулся ему летописец ростовский:

«6759. Ничто же бысть».

И наконец:

«6759. Тишина бысть», – вывел киноварью высокопоставленный летописец, сам митрополит Кирилл – Галича, Киева и всея Руси.

Тишина была и в сердце Дубравки. Положа руки на раскрытую на коленях книгу, молодая княгиня созерцала бирюзовую гладь озера с парусами на ней недвижными, словно бы сложившие крылья белые мотыльки, и думала об Александре.

Сейчас он придет. Еще не слыша его шагов, она узнает о его приближении по той обрадованной настороженности, с которою начнет посматривать Волк в сторону леса, а потом на нее – жалобно и просяще: собака уже не смела без ее разрешения кинуться навстречу Александру! В первый раз, когда пес кинулся, оставя ее, навстречу своему хозяину, хозяин ударил его прутом.

– Туда! К ней!.. – И показал рукою в сторону, где сидела Дубравка.

И этого урока разумному псу оказалось достаточно. Теперь, издалека заслыша Александра, он только радостно, но и жалобно повизгивал, колотил хвостом о землю и взглядывал на Дубравку: отпусти, мол! И она, немножечко помучив Волка, отпускала его.

Словно камень, пущенный из пращи, перелетал пес через всю лужайку и исчезал в лесу. Возвращался же он чинно и строго, счастливый, идя на шаг, на два впереди хозяина, и, доведя его до Дубравки, вновь ложился на своем месте, под кусток, настораживая шатерчики острых ушей. И теперь горе было тому, кто из чужих вздумал бы ступить на поляну…

Сейчас придет Александр… «Ну что, княгиня, – скажет он еще со средины полянки своим просторным, большим голосом, – небось уморили тебя жаждою?..» – и покажет ей бережно подносимый на ладони берестовый туесок, не больше стакана. И они оба опять изопьют из него. Он – после нее. Как Тристан Корнуолский и Изольда Златокудрая: «Он – после нее, – они осушили кубок с рубиновым вином, настоянным на травах: напиток, порождающий любовь – любовь, доколе земля-матерь не постелет им свою вечную постель!» – произнесла нараспев по-французски Дубравка, и закрыла глаза, и, закинув руки за затылок, потянулась блаженно, и подставила свое лицо солнцу. А солнце уже грело все больше и больше: словно бы отец подошел неслышно и положил ей на плечи свои большие, теплые руки… «Господи! Когда же увижу я отца своего? – подумалось Дубравке, и сердце ее заныло. – Наказывала тетке Олене, отъезжавшей в Галич, чтобы сказала государю-отцу, что тоскует его донька: пусть приедет хоть на часок! Писала в письме, звала. Но Александр говорит, что сейчас Данило Романович воздержится от приезда во Владимир: не надо дразнить татар! Кирилла-владыку прислал, и даже это с трудом перенесли в Орде. Ладно, что еще старик Батый жив, попридержал Орду».

Вспомнив об отце, Дубравка почувствовала, как покраснела. «Разве укроется от отца? – мелькнуло у нее в душе. – Нет, пусть лучше пока не приезжает!.. А сейчас придет он, Александр! – подумалось ей вновь с каким-то блаженным и озорным ужасом. – Придет проститься, быть может, в последний, в последний раз!.. Хочет ехать в Орду, к Сартаку… Царица небесная, сохрани же ты мне его!.. Сохрани!..»

Дубравка открыла глаза и, сжав руки, молитвенно глянула на белокурые облака. Рычанье собаки заставило ее обернуться. «Это он, Александр!» Дубравка затаила дыханье, и плечи ее дрогнули от предвкушения счастья. Однако как странно ведет себя Волк! Пес не только не обрадовался, – напротив, жесткая, волчья шерсть его встала дыбом, он вскочил и насторожился в сторону леса, готовый кинуться на того, кто вот-вот должен был выйти из леса.

На поляну вышел Андрей. В его руке был маленький туесок. Быть может, никогда еще душа Дубравки не испытывала столь горького разочарованья! Княгиня нахмурилась. Ничего не подозревая, Андрей приветственно простер к жене свободную от туеска правую руку. Волк ощерился и зарычал.

Князь остановился.

– Уйми ты его, княгиня! – раздраженно произнес он.

Дубравка прикрикнула на пса. Однако на сей раз ее властный голос не оказал воздействия на Волка: по-прежнему рыча и словно бы в каком-то щетинном ошейнике – так поднялась у него шерсть! – пес медленно подступал к непрошеному пришельцу.

Гнев собаки заставил Дубравку вскочить на ноги.

– На место!.. Туда!.. – крикнула она звонко, указывая на куст. И подчинившийся нехотя Волк побрел, озираясь на Андрея, однако улегся, должно быть, «на всякий случай», ближе к Дубравке, чем лежал до того.

– Однако же и сторож у тебя, – сказал, покачивая головою, Андрей, – не подступись!

Он подошел к Дубравке и протянул ей туесок с березовым соком.

– Саша не придет, – сказал он, – там мужики к нему пришли: землемерца требуют, межника… Велел мне проведать тебя, отнести сок…

Дубравка протянула руку за туеском, но то ли Андрей поторопился выпустить из своей руки, то ли она замедлила принять, но только туесок, полный соку, выскользнул и упал на землю. Сок разлился.

– Княгиня!.. – укоризненно воскликнул Андрей. – Да ведь это теперь дороже кипрского! Ведь ты знаешь, березы больше не дают сока…

– Ах, не помогает он мне, этот ваш березовый сок! – с досадливой морщинкой на лбу отвечала Дубравка.

– Но ведь ты же сама говорила, что помогает, и очень!

– Не хотела обижать Александра, – ответила она, обрывая разговор.

– Да, кстати, – сказал Андрей Ярославич, – Александр велел тебя звать: может быть, поедем верхом, все трое? Он уже приказал для тебя оседлать Геру.

– Скажи ему, что я никуда не поеду! – жестко отвечала она. – Хочу побыть здесь одна. У меня голова болит. Господи! – со слезами раздраженья воскликнула она. – Даже и здесь не дают покоя!

Сказав это, Дубравка отвернулась от мужа и быстро пошла вдоль берега. Андрей растерянно посмотрел ей вслед и затем двинулся было к тому месту под березой, где сидела она, чтобы взять и понести коврик, плащик и книгу. Грозное рычанье остановило его: это Волк предупреждал: «Не тронь! А то будет плохо!»

– Экая чертова собака! – проворчал князь и, вздохнув, повернул в сторону леса.

Волк ринулся догонять свою госпожу.

А тот, кого так страстно и столь тщетно ожидала она, – Александр, он уже и шел было к ней, однако, не пройдя половины приозерного леса, остановился и повернул обратно к дворцу.

Это произошло так.

Александр подходил к мостику через Трубеж, возле впадения речки в озеро. Отрадно было дышать запахом водорослей, остановившись в тени переплетающихся между собою ветел, бузины и черемухи.

Где-то тёкал и закатывался серебряною горошиною соловей. Александр вслушивался: «Где-то здесь!..» Ступая осторожно, он приблизился, раздвигая бережно ветви, и увидел неожиданно в кустах и самого певуна: серая кругленькая птичка, забывшаяся в звуке, как бы изнемогавшая от него. Александр, опасаясь, что спугнет соловья, осторожно привел ветви на их прежнее место. «Ведь какой малыш, – подумал он, улыбнувшись, – а разговору-то, а песен-то о нем!.. А ну послушаем тебя хоть раз по-настоящему, а то все некогда да некогда!..»

И Невский остановился и стал слушать.

…Сначала как бы насыщенный, налито́й, какой-то грудной звук – некое округлое тёканье неизъяснимой певческой чистоты звука: словно бы эта ничтожная птичка задумала дать людям непревзойденный образчик пенья. И вдруг срыв к сиплому и частому, опять-таки насыщенному какому-то, сасаканью…

И все ж таки ясный, прозрачный звук преобладает. «Да, это сильно хорошо, – прошептал Александр. – Почему же это я раньше не обращал никакого вниманья? А ведь сколько ж, бывало, носились в этом лесу ребятишками!..» Он приготовился слушать еще. Вдруг соловей умолкнул, и слышно было, как шорохнул крылышками по кустам, перелетая в другое место: кто-то спугнул. И в тот же миг до слуха Александра донеслись два мужских, грубых и сиплых голоса.

Князь нахмурился: по голосу, да и по самому складу речи слышно было, что разговаривают меж собою мужики. А никому не велено было из чужих, из посторонних, проходить княжеским лесом или захаживать в него. «Надо будет спросить сторожей!» – подумал, хмурясь, Невский.

Прошли близко, но по ту сторону ручья. И вот о чем они говорили.

– Чего тут! – с горьким, раздраженным смехом говорил один. – Он хотя и вернется с рыбалки, муженек-то, невзначай, а и в двери к себе не посмеет стукнуть, коли узнает, кто у его женки сидит. Ведь легко сказать: сам князь, да и великой!..

– Знамо дело: кажному лестно! – подтвердил другой, и оба хохотнули.

Александру щеки обдало жаром.

«Что такое, что такое?» – мысленно вопрошал он себя, в стыде и в негодованье. А самому уж ясно было, что это о его брате говорится, об Андрее.

«Господи! – подумал он с отвращением. – И здесь уж, у меня, шашни с кем-то завел!..»

А смерды меж тем продолжали разговор, удаляясь.

Буря смутных, тяжелых чувств душила князя. «А сам, а сам-то ты, княже Александре? – вслух восклицал он, гневно допрашивая себя, зовя к ответу. – Обумись! Бракокрадцем стать хочешь!..»

И вспомнились ему слова старика Мирона: «Да ведь как же, Олександра Ярославич? Ведь он же у меня – большак! Он все равно как верея у ворот: на нем все держится!»

Ломая и отшвыривая бузину и орешник, он стал выбираться на тропинку, что вела обратно ко дворцу.

В домашнем обиходе и у Андрея и у Александра Ярославичей, после их возвращения от Менгу, императора Монголии и Китая, был принят чай, правда для особо чтимых или близких гостей. Этого напитка еще не знали, да и остерегались другие князья. Епископ ростовский осуждал питье чая, однако несмело, и оставил сие до прибытия владыки. А Кирилл-митрополит, ознакомясь с «китайским кустом» и отведав чая из рук своей ученицы, нашел напиток превосходным и спокойно благословил его. «Не возбраняю даже и в посты, – сказал он, – ибо не скоромное, но всего лишь былие земное!»

В этих застольях втроем Дубравка радушно хозяйничала, одетая в простое домашнее платьице, иногда с персидским шелковым платком на плечах. Она старалась заваривать чай строго по тем китайским наставлениям, какие сообщил ей Андрей. То и дело она приоткрывала крышку большого фарфорового чайника с драконами – из чайного прибора, подаренного Александру великим ханом Менгу, и вдыхала аромат чая и заставляла делать то же самое и Александра и Андрея, боясь, что чай им не понравится.

Какие вечера это были! И о чем, о чем только не переговорили они!.. Сколько раз Дубравка заставляла то одного, то другого из братьев рассказывать ей и о битвах с немецкими рыцарями, и о Невской битве, и о совместной их поездке к Менгу. И оба – участники одной и той же битвы – Ледовой, и оба – участники одной и той же, длительностью в два года, поездки через Самарканд и Орду, Александр и Андрей, увлеченные воспоминаниями, начинали перебивать один другого, исправлять и переиначивать.

– Да нет, Андрей, все ты перепутал! Когда фон Грюнинген ударил на Михаила Степановича, а ты со своим Низовским полком…

– Да нет, Саша, не так! Ты сам все спутал. Вот смотри: я со своими вот здесь стою, от Воронья Камня на север. А ты – вот здесь…

– Ну и дальше что? – загораясь, перебивал его Александр.

– Да ты погоди, Саша, не перебивай!..

– Гожу!..

– Ну так вот. Я стоял здесь…

И крепкий мужской ноготь резко прочерчивал на белоснежной скатерти, к великому ужасу Дубравки, спешившей отодвинуть чайный сервиз, неизгладимую черту, обозначавшую расположение войск в Ледовой битве. Невский все это перечерчивал своим ногтем и чертил совсем по-иному.

– Иначе! – говорил он. – Грюнинген – здесь. Мальберг – здесь. А ты с низовскими – тут вот. Понял? – И Александр стучал пальцем о то место, где, по его мнению, стоял на льду Чудского озера Андрей Ярославич в столь памятный обоим братьям и магистру с прецептором день пятого апреля 1242 года.

Рассказывая, Александр вдруг расхохотался. Дубравка с любопытством посмотрела на него.

– О чем вспомнил? – спрашивает Андрей.

– Да помнишь, как фон Грюнингена волокли ребята по льду ремнями за ноги?

Хохочет и Андрей. И это не скатерть уже, а чуть припорошенный снежком лед Чудского озера в тот достопамятный день. А вспомнилось братьям, как ватага неистовых новгородцев во главе с Мишей, пробившись до самого прецептора, свалили фон Грюнингена с коня, и, так как закованного в панцирь гиганта трудно было унести на руках, кто-то догадался захлестнуть за обе панцирные ноги прецептора два длинных ремня, и, ухватясь за них, ребята дружно помчали рыцаря плашмя по льду, в сторону своих: панцирь по льду скользил, как добрые санки с подрезами. И когда уже близ своих были, то кто-то вскочил на стальную грудь, как на дровни, и так проехался на фон Трюнингене, среди рева и хохота.

Узнав, о чем вспомнилось Александру, немало смеялась тогда и Дубравка.

Но много и страшного и безрадостного переслушано было Дубравкой из уст Андрея и Александра в эти незабвенные вечера.

Эти униженья в Орде, когда Александр принужден был всякий раз, входя в шатер хана, преклонять колено и ждать, когда гортанный голос, вроде вот того, что у Чагана, повелит ему встать…

И с глазами, полными слез, сидя на обширной тахте, прислоня голову к плечу Андрея, кутаясь в платок, княгиня неотступно глядела на Александра, который, рассказывая и живописуя их дорогу и пребыванье в Орде, то расхаживал по комнате, то вдруг останавливался перед ними.

Дубравка слушала его рассказ, вглядываясь в его прекрасное и грозное лицо, озаренное светом больших восковых свечей… «Нет, – думалось ей, – разве может хоть где-либо затаиться страх в этом сердце?»

И начинала прозревать, что многое испепелила в душе Александра сия неисповедимая и все подавляющая Азия.

Азия дохнула в эту гордую душу…

…И вставали перед княгиней снеговые хребты, сопредельные небу, и желтые песчаные пустыни на тысячи и тысячи верст – пустыни, на пылающей голизне которых сгорают целые караваны, словно горстка муравьев, брошенных на раскаленную сковородку…

Обезумевшие от безводья, люди распарывают кровеносные жилы у лошадей, чтобы напиться их кровью… Убивают слабых, чтобы не тратилась на них лишняя капля воды…

– Да разве, Дубравка, – говорил Александр, – поверишь во все это после, когда рядом течет Волхов, полный воды!.. Ведь едешь, едешь, неделю, другую – и все песок и песок… Или же валун, плитняк, галька, солончаки… Кочки на этих солончаках – в рост человеку. Ветер – до того свирепый, что валуны гонит, палатки с железных приколов сдирает!.. Верблюды и те задом поворачиваются. Человеку же одно только спасенье – ложись под бок к верблюду, ничком, и чем бы ни было укройся с головою, и не вставай, доколе не кончится ветер, и предай себя на волю Божью… Местами урочища целые костей валяются – белых, а и полуистлевших уже. Проезжали мы тем местом, где жаждою пристигло лютой в сорок пятом году караван родителя нашего многострадального… Видели кости людей его… О, люто в пустынях сих!..

Не по-доброму и начался последний их злополучный вечер втроем! Это было как раз в тот день, когда Дубравка столь напрасно и столь долго ожидала Александра у озера. С потемневшим лицом, враз похудевшая, она сидела, потупя взор, и словно бы руки у нее зябли, держала то одну, то другую о́бок горячего фарфорного чайника, из которого разливала чай.

Считалось, что Александр у нее и у Андрея в гостях, ибо он приходил к ним, на их половину. Этим и воспользовался Александр, чтобы, под видом шутки, и укорить слегка Дубравку за нелюбезный прием, и немного развеселить. Подражая монгольской выспренности, Невский, чуть улыбаясь, произнес:

– О! Со скрипом отворяются ныне врата приязни и гостеприимства!

Дубравка вспыхнула, хотела возразить что-то, но ограничилась лишь подобием жалостной улыбки. Еще немного, и она бы заплакала. Александр уже раскаялся, что затронул ее. Вступился Андрей.

– Нездоровится ей что-то! – сказал он. – А все озеро этому виною: ведь столько просидеть на ветру, да и у воды! Солнышко хотя и пригревает, а по овражкам, под листвою, еще и снег!.. Из лесу – как из погреба!..

Он встал и укутал ей плечи платком. Она поблагодарила его безмолвно.

– Выпей же чаю побольше горячего, – сказал Александр. – Врачи Менгу только и лечат его что чаем да кумысом.

Он подвинул ей хрустальное блюдо с инжиром. Упомянутый им кумыс послужил началом того разговора, который Невскому давно уже хотелось начать с братом, без чего он и не мог бы спокойно уехать в Орду, к Сартаку, ибо уже давно Александр догадывался, что Андрей что-то затевает против татар.

– Кстати, а что с кумысом? – спросил Невский как бы невзначай.

– С каким? – спросил Андрей.

– Ну, с тем, что Чаган присылает на леченье.

– Ничего. Спасибо ему: каждый день по бурдюку присылает, песики мои толстеют…

И Андрей Ярославич злобно рассмеялся.

Невский поморщился, словно бы от сильной зубной боли.

– Чего ты? – вопросил брат.

– Сам знаешь что́, – отвечал Александр. – Боюсь, что тысячи бурдюков русской крови нацедят татары за эту княжескую шуточку!..

Андрей вскинул плечами:

– Бояться волков – быть без грибков!

– Не к месту, – отвечал Александр. – Дивлюсь.

Наступило молчанье.

– А тебе ведомо, – сказал Александр, – что дядюшка наш, Святослав Всеволодич, и с младшеньким своим, с Митрием, опять у Сартака сидит, на Дону?..

– Нет, не знал, – нахмурясь, отвечал Андрей. – Экий па́полза! – выругал он дядю. – А ведь давно ли на свадьбе у меня верховодил? Как сейчас я его вижу: «И-их!» – и плечиком. – Андрей передразнил дядю. – Туп, туп, а в Орду дорожку знает и сыночку своему показывает!.. Жалко, что веревки на князей не свито!.. Я бы его вздернул!..

– Вешали и князей, – угрюмо ответил Невский. – Вот у них, в Галиче: Игоревичей. Да не в том же дело! А ты так поступай, чтобы и наветнику на тебя нечего было повезти в Орду!.. А то как раз не его на глаголь вздернут, а тебя в Орде тетивою удавят.

Прежде чем успел ответить Андрей, дрожь ужаса и отвращенья охватила плечи Дубравки. Она закрыла лицо руками и медленно стала покачивать головой.

– О господи, о господи, – вырвалось у нее, – ну за что так тяжко казнишь ты меня?

– Тебя ли только, княгиня? – сказал Александр, и неласковое прозвучало в его голосе.

Дубравка ему ничего не ответила. Ответил Андрей.

– Ничего, друг мой, потерпи еще немного – увидишь: не за раба татарского выдавал тебя Данило Романович! – сказал он и, с необычайной для него ласковостью, подошел к жене и бережно поднял ее лицо от ладоней.

Если бы мог видеть Андрей Ярославич в это время лицо своего старшего брата! Но в тот миг, когда Андрей вернулся на свое место, Александр Ярославич был по-прежнему спокоен.

Теперь для него было все ясно: Андрей затевает восстание против Орды! Донесенья верных людей были истинны. И, внутренне усмехнувшись, Невский подумал: «Нет, видно, не бывать мне и королю Гакону сватами: не оженить, видно, Василья моего на Кристине норвежской! Не к тому дело ведет этот добрый молодец!.. Погубит, все погубит!..»

Сватовство между королем Норвегии, Гаконом, и Александром Ярославичем уже подходило в то время к благополучному завершению, и если бы удалось, то Александр мог быть надолго спокоен за северо-восточные земли свои, за Неву, за остров Котлин, за Ладогу. Как раз здесь вот, в Переславле, принял он одного из своих бояр, прибывшего с достоверным известием, что дела в Трондхейме подвигаются хорошо и что глава посольства в Норвегию, бывший посадник князя на Ладоге, Михаил Федорович, договорился с норвежцами обо всем. Улажены пограничные споры между финнами-саамами и карелой; и конунг Гакон, и сама госпожа Кристин – ей же еще и двенадцати не было, собою же хороша, и здорова, и румяна, и волосы золотые – приемлют сватовство «конунга Александра из Хольмгарда» – так именовали норвежцы Александра. Дарами же конунга Александра и дарами сына его герцога Василья – жениха – премного довольны. Александр послал будущему тестю и нареченной невестке своей пять сороков соболей и столько же буртасских лисиц. Посадник ладожский извещал Александра, что вскоре вместе с ним выезжают из Трондхейма морским путем и послы короля Гакона – Виглейк, сын священника, и Боргар, рыцарь, дабы мимо Котлина, Невою, Ладогою и Волховом следовать в Новгород – Хольмгард. Предварительный брачный договор, а также и пограничный, и договор о союзе между Гаконом и Александром подписан: отныне Гакон – союзник Александру и Новгороду против шведов и финнов, Александр же даст помощь свою королю Норвегии против Авеля датского.

Главным препятствием к сватовству и в глазах короля, и дворян его, и епископа трондхеймского было то – как сообщал затаенным письмом посланник, – что Александр якобы платит дань татарам. И Михаилу Федоровичу немало пришлось побиться над тем, чтобы доказать норвежцам, что только десятиною в пользу Орды и ограничивается вся зависимость Руси от монголов и что Александру и брату его, Андрею, удалось отстоять и право войны, и право мира, и право заключенья союзов, что не отнят и суд у великого князя Владимирского и что не обязан он отнюдь поставлять в войско Батыя, Сартака или Менгу хотя бы одного своего человека. Что же касается самого конунга Александра, то король Хольмгарда и вовсе ничего не платит ханам. Так что госпожа Кристин отнюдь не будет женою татарского данника. И в том Михаил Федорович, «рыцарь Микьян», дал руку.

«И вот теперь все, все пойдет прахом!.. Восстание!.. – презрительно думал Александр. – Мнится ему, безумцу, что как на псовую охоту выезжают: рога, шум, ор, крик!.. Эх, власти моей над тобой нет!..»

На словах же он высказал брату мягкий попрек в бесхозяйственности и расточительности. Тот вспылил:

– В нашем роду все щедры!.. Разве только батя один был прижимист. Вот и ты в него.

– А я так думаю, Андрюша: расточительный – то одно, а щедрый – то другое!..

– Вечно учишь! – рассердился Андрей. – Похвального слова от тебя не слыхивал!

– Как? А за белого кречета, что хану ты подарил?

– Да и то не без ругани!

– Стало, заслужил! – невозмутимо ответствовал Невский. – За кречета похвалил, а за кумыс Чаганов ругать буду!..

Андрей вскочил и забегал по комнате, время от времени останавливаясь и дергая себя за тонкий и вислый ус, перечеркнувший тщательно выбритый маленький подбородок.

– Хозяев много со стороны! Каждый проезжающий волен моих воевод, волостелей снимать, а своих втыкать.

Невский презрительно промолчал. Андрей еще больше разжегся.

– Ты проездом Генздрилу моего за что снял? – спросил он заносчиво.

– То моя отчина. Ответа перед тобой не даю. Снял, – значит не годен: утроба ленивая, грабитель, негодяй, насильник. У себя на вотчине что хочу, то и молочу!.. И довольно про то! – отвечал старший.

Александра тоже начинал разбирать гнев.

– Ладно! – воскликнул Андрей. – То твоя отчина. А на Вятке? А на Волоке?

– То к Новгороду тянет!

– Вон оно что! – И Андрей даже присвистнул в негодованье. – Когда ты в Новгороде, то к Новгороду тянет! А как прогонят тебя купцы новгородские, сядешь у меня на Владимирщине, то уже другое поёшь: долой отсюдова, господа новгородцы!.. В батю весь!..

– И тебе бы неплохо!..

Андрей не сразу нашелся что отвечать.

– Да ты не отводи, Александр! Я тебя в самом деле спрашиваю: зачем ты своих людей навтыкал, моих снявши?

– Сам ты просил об этом, – возразил Невский. – «Будешь, Саша, проезжать, – не чинись, накостыляй кому надо шею: таможник ли он, боярин ли, наместник ли из моих… И гони его прочь, коли не годен!..» Разве не говорил ты?

– Говорил. Но не говорил, что из своей дружины ставь.

– Добрых людей тебе ставлю. Мне самому те люди дороже плотников.

– Себе их и оставь. Мог бы и не военных ставить людей!

– Военный-то расторопнее, – попробовал отшутиться Александр.

Но Андрей еще больше разжегся. Видно было, как на его крутом лбу, над виском, прыгает жилка.

– Я давно хотел с тобой поговорить, – сказал он. – Устал я под рукою твоею ходить! Люди смеются…

– В каком ты это альманахе вычитал? – насмешливо спросил Александр и глянул на брата синими, потемневшими, как море в непогодь, очами своими.

– Не в альманахе, а все говорят: не знаем-де, кто у нас княжит во Владимире? Ты мостнику моему, купцу именитому, за что рыло в кровь разбил?

– Я мостнику – рыло? Какому? Когда?

– Акиндину Чернобаю… на мосту проезжаючи.

– Плохо ж ты знаешь меня! Стану я руки марать о каждую морду! Я слово ему сказал некое – и он вдруг кровью облился. Я тут ни при чем.

– Без своей опеки шагу ступить не даешь… То «зачем пьешь?», то «зачем…». – Андрей глянул на Дубравку и замялся. – То одно неладно, то другое! Знаешь, я ведь уже не маленький!..

– Хуже! – жестко произнес Александр. – Ты безрассуден. Кумыс, царевичем для твоей княгини посланный, псам на псарню отправил!

– Надоел ты мне с этим кумысом! Псы его лакали и будут лакать.

Александр поднялся: он весь был сейчас как бы одной сплошной волной гнева.

– Смотри, Андрей!.. Страшно слушать безумия твоего! Как бы крови твоей псы не налакались!.. Помни: я тебе не потатчик!..

– Не бойся. Не донесу! Сиди себе в своем Новгороде!.. Все знают: ты только на немцев храбрый… А тут…

– Что «тут»? Договаривай! – закричал Александр.

– А тут… у стремени Батыева до конца дней своих станешь ходить… да и нам велишь всем… да и детям…

И вдруг голос у Андрея пресекся слезами, и, застыдившись этого, он отвернулся и отошел в дальний угол.

И это сломало уже готовый рухнуть на его голову гнев Александра.

Невский молча глянул на Дубравку, покачал головою и почему-то на цыпочках, словно бы к тяжелобольному, подошел к брату и обнял его за плечи.

– Ну, полно, безумец, – ласково проговорил он. – И что это у нас с тобою сегодня? Да ведь у нас с тобою и лен не делен!..

Разговор о татарах продолжался и после того, как братья помирились. Не открывая старшему ни сроков, ни ближайших своих мероприятий, великий князь Владимирский уже не скрывал от брата принятого им решенья помериться силами с Ордой.

– Не тянуть надо, а дергать! Все принести в жертву, а свалить!

И снова, сдержав гнев свой, Александр принялся объяснять брату, почему несвоевременно будет сейчас любое движенье против татар.

– Нельзя, нельзя нам против татар восставать! – говорил Невский, как бы вдалбливая это свое глубокое убеждение в голову брата.

– А почему? – заносчиво спросил Андрей, останавливаясь и вполоборота взглядывая на брата.

И в это мгновенье Дубравка искренне любовалась мужем. «Словно кречет…» – подумалось ей.

– А потому нельзя, – продолжал Александр, – что на Запад почаще оглядываться надо…

– Какую истину изрек! – насмешливо воскликнул Андрей Ярославич. – Или я младенец!.. А что Запад? Германия вся в бреду…

– А Миндовг?

– Что ж Миндовг?.. Ты сам знаешь: с Данилом Романовичем…

– Данило Романович благороден. Перехитрить его мудрено. Но верою его злоупотребить можно… Так слушай же: Миндовг с Данилом Романовичем роднится, а сам корону от папы приемлет! Епископ кульмский, брат Гайденрайх, он безвыездно – ты про это знаешь? – у него, у Миндовга, живет. Вместе с ним и переезжает. Так ты сперва Миндовга от магистра, от Риги, оторви, а потом…

Но здесь, хотя всем троим понятно было, что «потом», Александр предпочел не договорить, а только многозначительно усмехнулся.

Андрей на этот раз не перебивал: ему и впрямь было внове все, что говорил сейчас о Миндовге Александр. Однако еще большие неожиданности услыхал он вслед за этим.

– Марфа, королева Миндовговая, даром что православная, – продолжал Александр, – но ты знаешь… – Тут Невский взглянул на Дубравку: – Прости, княгиня, за просторечие! Ведь она, эта самая Марфа, королева, почитай, открыто, на глазах у всех, живет с Сильвертом, с рыцарем… А Миндовг – старая рысь! – ты думаешь, не знает про то? Знает! Только глаза закрывает. А чего ради, как ты думаешь? А того ради, что этот самый брат Сильверт у папы Иннокентия в чести. Что ни год, паломничает к престолу Петра. Хочет легатом быть… Ливонии и Пруссии!.. Вот почему Миндовг и видит, да не видит… А может, ты все это уже слышал? – спросил Александр.

– Да нет, где мне знать! – с полуобидой отвечал Андрей, вздернув плечом. – Тебе виднее: у тебя ведь сто глаз, сто ушей.

– Побольше, – спокойно и чуть насмешливо поправил его Александр.

Андрей замолчал.

Александр незаметно посмотрел на Дубравку. Подобрав под себя ножки в бисером расшитых туфельках, княгиня сидела, храня молчанье и на первый взгляд даже и спокойствие, кутаясь в яркую, с тяжелыми кистями, шелковую шаль, которая закрывает ее до колен.

Уже прохладно, и маленькие оконницы терема с цветными круглыми стеклами опущены наглухо. Слышно, как где-то ударяет время от времени в чугунное било усадебный сторож. Доносится ржание ярых, стоялых жеребцов из конюшен и грохот о деревянные полы их тяжких, кованых копыт…

Александра трудно обмануть: спокойствие княгини – только кажущееся, но ее волнение выдается лишь тем, что краешек ее нижней губы то взбелеет, слегка притиснутый зубами, то еще больше зардеется, словно лепесток гвоздики.

«Какая же, однако, ты скрытная девчонка!..» – думает Александр.

И спор между братьями опять разгорелся.

– И как ты не хочешь понять! – гремит Александр. – Кабы татары одни! А то ведь татары – это… только таран! – Невский обрадован этим вдруг пришедшим уподоблением и повторяет его: – Таран! Чудовищный таран. И он уже было покоился, этот таран. А кто же сызнова подымает его на нас? Кто его раскачать вновь хочет? Папа! Рим! Да еще рижаны – божьи дворяны!.. Ты что же думаешь – зачем легат папский Плано-Карпини был послан к Куюк-хану аж до Китая?.. Ну, то-то же!.. А ты говоришь!..

У Андрея какое-то слово так и рвалось с языка.

– Эх! – сказал он, как бы досадуя, что не может открыться перед братом. – Сказал бы я тебе нечто, да ежели бы знать вперед, что ты сам задумал, что у тебя в голове!..

Невский отделался шуткою:

– Ну, знаешь, у меня ведь одна только подружка – подушка, да и то не всякую ночь!

– Вот то-то и оно! – огорченно подтвердил Андрей Ярославич. – Научился молчать и я!..

– Ну, это дело другое!.. И давай забудем, о чем мы тут и говорили… – сказал Александр.

Но Андрею трудно было отойти от их разговора. Глаза его блеснули.

– Только то́ я напоследок должен сказать тебе, – воскликнул он, поднимая руку, – внук Мономаха Владимира поганое их стремя держать им не станет!..

Предвещанием и угрозой прозвучало ответное слово Александра:

– А я вдругорядь тебе говорю: я тебе не потатчик!.. О людях помысли, ежели уж своя жизнь тебе за игрушку!..

Внезапно третья сила, дотоле таившаяся, вошла в их битву: Дубравка отбросила шаль и выпрямилась.

– А я так думаю, – дыша гневом и гордостью, сказала она, оборотясь лицом к деверю. – Уж если – саван, то царская багряница – лучший из саванов!..

Лицо Андрея озарилось радостью от внезапной поддержки и гордостью за жену.

Александр Ярославич одно мгновенье молча смотрел на нее, а потом гнев, которого уже не было у него силы сдержать, потряс его с головы до пят.

– А я так думаю, княгиня, – вскричал он, – ты не Феодора, а Андрей твой не Юстиниан!.. Багряница! Царская багряница!.. – издеваясь, передразнил он Дубравку. – Не была ты в Орде! Тогда посмотрела бы, в каких багряницах княгини наши – и муромские, и пронские, и рязанские, и черниговские, да и китайского царя царей дочери, – в каких они багряницах на помойках ордынских кости обглоданные у псов выдирают!.. Стыдись, княгиня!..

И, не попрощавшись, Александр покинул покои брата.

Первого татарина – как переправлялся он через Клязьму, держась за хвост лошади, – увидал пастушок. Мальчуган сидел на бережку, на травке, посреди ракитового куста, и делал себе свирель из бузины. Как хорошо, как жалостно запела она! Отрок радовался. Это уж не для коров, не для стада, – в такую можно сыграть все, что вспадет на́ душу.

Стоял полдень. Зной пригнетал к земле. Завтра – Борисов день. Престольный праздник в Духове. Девки будут завтра упрашивать и всячески ублажать: «Сыграй ты, Олешенька, сыграй ты, млад отрок милой, какую хочешь песенку, а мы хоть поплачем…»

Есть ли что на свете жалостнее, и чище, и прозрачнее, чем бережно-заунывный звук пастушьей свирели? Жалейкою недаром прозвали ее в народе: жалеет она человека!

…Играет пастушок на пригреве солнышка – и уж не он сам, а отроческая душа его выпевает, и уж у самого полнятся слезою глаза: плохо стало видать и деревья, и речку, и облака – мреет и зыбится все… Все, как есть, понимают его сейчас: и березка, под которой сидит, и сосны, и солнышко, и речка Клязьма, и облако, и коровы, и старый пастух Рубано́к. Вон сидит он на зеленой косматой кочке, согбенный, режет узорами палку, и клонится, клонится к коленам старая его, изможденная спина!.. А вот услыхал, как играет Олеша, – и бодрится и распрямляется!..

Поет и вздыхает волшебная дудочка пастушка Олеши. Даже каменные глыбуны, красные и пестрые, что лежат на отмели, до половины в воде, лоснясь и отблескивая на солнце, – даже и они задвигались!.. Да нет, то вовсе не камни, то Олешины коровы, от зноя залегшие в воду…

Вдруг – что это? – косматая, злая морда конская сивая – этаких коней и не бывает у мужиков! – словно бы вынырнула из воды, посреди мутной Клязьмы. Плывет конь, плывет! Напряженно вытянутая шея, словно бы тонет конь, – так всегда ведь плавают лошади. Ближе, ближе… и вот, закинув передние копыта на обломившийся зеленый берег и еще раз закинув, обтекая и лоснясь мокрою шерстью на солнце, встал на берегу сивый конь и храпнул ноздрями, пробуя ветер…

Пастушок отстранил от губ жалейку и, не выпуская ее из рук, приподнялся и попятился подальше в кусты…

Но тут от хвоста конского оторвался некий старик, весь мокрый, в черном чепане, в шапке холмом, подпоясанный опояскою, и, хлюпая в сапогах водою, пошел на Олешу, что-то приговаривая на чужом языке…

Олеша хотел встать да убежать, но было поздно: старик его заметил.

Олеша признал в нем татарина. Насмотрелся он их! Вон тут, недалеко, над Клязьмой, их целое стойбище.

Что говорил ему кустобородый, редкоусый старик, того Олеша понять не мог, но только видел, что он за дудочкой его потянулся.

– Да иди ты!.. – выкрикнул сердито Олеша и прижал свирель к груди.

Морщинистое, темного лоска лицо татарина исказилось. Он выкрикнул какое-то страшное слово – должно быть, ругательное – и кинулся на мальчугана, сгреб его за русую челку, опрокинул навзничь на траву и выхватил из рукава коротенький кривой нож.

Кустобородое лицо закрыло перед Олешею небо. Зловонное дыханье обдало его. Он крепко сжал дудочку в руке. «Сломаешь, а не отымешь!» – мелькнуло у него.

Татарин за волосы запрокинул ему голову и ударил ножом в горло…

Отворотив в сторону лицо от брызнувшей вверх струйки и прижмурившись, татарин дорезал мальчика – привычно, как резал барашка в своем аиле.

– Дза (хорошо)! – прохрипел он, подымаясь и отирая нож о полу стеганого халата.

Он крикнул гортанным голосом на ту сторону Клязьмы, взмахнул рукой, и переправа татарской конницы началась.

Карательное вторжение на земли великого князя Владимирского, Андрея Ярославича, возглавлено было царевичем Чаганом. Этот юноша был уже тем одним старше и хана Неврюя, и хана Алабуги, что он являлся как бы чрезвычайным представителем великого хана Менгу при Батые. И хотя своевольничать в Золотой Орде и в землях, подвластных Батыю, царевич Чаган отнюдь не мог, ибо и сам великий хан страшился Батыя, тем не менее к слову Чагана весьма прислушивались в Поволжском улусе. И царевич бросил свое слово на ту чашу исполинских колеблющихся весов, на которой стояло: «Война».

Чагана поддержал Берке. А что же Батый? А Батый, уже умирающий, чьи силы его врач-теленгут поддерживал лишь приемами пантов и чей последний час отсрочивался лишь еженедельными кровопусканьями, – Батый не нашел в себе силы, да и желанья, воспротивиться этому карательному нашествию. Желанья же воспротивиться не нашел он потому, что и его ужаснуло то святотатственное – на глазах у всех – поруганье священного напитка монголов, которому подвергнул его князь Андрей.

Для хозяина Поволжского улуса, так же как для всех его нойонов, батырей и наибов, стало ясно, что сей оскорбительный поступок знаменует собою и то, что князь Владимиро-Суздальской земли не страшится неизбежно долженствующей последовать за этим грозной кары.

И старый Бату даже и пальцем не пошевельнул бы – проси его на коленях хотя бы и сам Александр, – чтобы предотвратить нашествие.

Поэтому-то Александр Ярославич, предвидевший все это, и кинулся с целым обозом слитков серебра, шелков, диксмюндских сукон, и собольих, и котиковых халатов для жен Сартака и присных его – туда, в донские степи, к сыну Батыя.

Сартак был христианин. Сартак был ему побратим. Наконец – и это было важнее всего, – сын Батыя главным образом на Александра и рассчитывал со временем опереться, если только возникнет кровавая распря между ним и Берке из-за престола, который вот-вот должен был опустеть. Ради этого Сартак смотрел сквозь пальцы даже и на то обстоятельство, что Александр, как доносили Сартаку тайные его соглядатаи, смещает, где только можно, старых нерадивых воевод, наместников и волостелей и поставляет вместо них непременно кого-либо из своей ближайшей дружины, людей воинских.

– Для чего ты это делаешь так, аньда? – укоризненно спросил однажды Невского за чашей вина сын Батыя. – Вот дядя твой Святослав хочет всадить в мое сердце скорпиона подозрений против тебя. Разве воин лучше станет собирать подати?..

– О, аньда! – отвечал Невский. – Мои мышцы – это твои мышцы!

И, многозначительно посмотрев в блеклое лицо Сартака, Невский протянул к нему золотую чашу, и они чокнулись.

Да! Только Сартак мог спасти Владимирщину, только Сартак, если не успел там непоправимо напакостить дядюшка Святослав, который со своим сыном Митей невылазно сидит в Донской орде вот уже почти полгода, всячески домогаясь возврата ему Владимирского княжения.

Князем правой руки у Нагана был хан Неврюй, князем левой руки – хан Алабуга, авангард же, именуемый манглай, вел хан Укитья.

Под ними было тридцать десятитысячников – темников, среди которых были такие, как Муричи, Архайхасар, Дегай, Хотань, Бортэ, Есуй, Буту из рода Наяки и Чжаммэ из рода Хорола!

Ладони татарских батырей горели от неутоленного вожделенья к рукоятям сабель, к персям русских пленниц, к русским соболям.

«Не оставить в живых ни единого дышащего! – было повеленье Берке, скрепленное печатью Чагана. – Жены и девицы русских, годные в жены, пойдут в жены, годные в рабыни станут рабынями». Ибо так сказал в своей «Ясе» Потрясатель земель и царств, оставивший после себя непроизносимое имя: «В чем наслажденье, в чем блаженство монгола? Оно в том, чтобы наступить пятою на горло возмутившихся и непокорных; заставить течь слезы по лицу и носу их; ездить на их тучных, приятно идущих иноходцах; сделать живот и пупок жен их постелью и подстилкою монгола; ласкать рукою, еще теплой от крови и от внутренностей мужей и сыновей их, розовые щечки их и аленькие губки их сосать».

И этому завету Чингиза неукоснительно следовало многочисленное полчище Неврюя, Алабуги и Чагана, вторгшееся на Владимирщину.

Армия татар делилась на две: на армию разгрома, то есть ту, которая непосредственно воевала, и на армию, предназначенную для захвата, для угона рабов и для поисков продовольствия. И только после выполнения всех этих задач вторгшимся возвещался приказ о поголовной резне невооруженного мужского населенья, причем надлежало пользоваться одной из двух мерок: всех, кто дорос до оси тележной или превысил ростом рукоять нагайки, – всех таковых повелевалось истреблять. Это означало, что и не всякий двухлетний мальчуган мог уцелеть от этой резни.

В живых оставляли из мужчин только тех, кто отобран был на угон в рабство, да еще ремесленников и искусников, да еще монахов, попов и вообще церковных людей. Ибо церковь и духовенство, независимо от веры – христианской ли, или буддийской, магометанской, да и какой бы то ни было, – объявлены были «тархан» все тою же «Ясо́ю» Чингиз-хана.

Впрочем, тарханный ярлык от Батыя, наряду с церковью, имела и переславльская усадьба Невского – Берендеево.

Это был подарок Батыя своему любимцу. Вручая Александру тарханную грамоту – а произошло это вскоре после возвращения обоих братьев из Великой Орды, два года тому назад, – Батый сказал со вздохом:

– Я хотел бы тебя, Искандер, а не князя Андрея видеть на престоле Владимирском. Но Менгу судил иначе – да будет имя его свято! – меня же не всегда слушают. Я уже стар! А ты ведь сам знаешь, что верблюд, когда он изранил горбы свои или стер пятки, – кому он нужен тогда?

Невский стал его утешать.

Однако после этой мгновенной слабости голова Батыя вновь гордо поднялась, и, гневно прихлопывая во время речи одряблевшими щеками, как хлопают паруса, утратившие ветер, старый хан произнес:

– Ничего, Искандер, они еще боятся меня! Во всей казне моей ты и сам не мог бы более для тебя ценный подарок выбрать, чем вот этот ярлык! Кто знает – быть может, этот ничтожный свиток выбеленной телячьей кожи, с моей печатью, он сохранит твою высокодостойную жизнь от меча тех монголов, которые захотят ее прервать. Отныне дом твой – убежище и тархан!.. И всякий, кто вступит под его кров, убережется от меча и аркана… Только не вздумай собрать туда весь народ свой, русских!.. – добавил, лукаво усмехаясь, Батый. – А то ведь я знаю тебя!..

Александр тоже улыбкой, но только печальной, ответил старому воителю.

– Да, Бату, – отвечал он, – никто более, чем ты, не знает меня!.. И я впрямь не удержался бы от искушения укрыть в час бедствия и весь мирно пашущий народ мой от истребительного меча и аркана под кров шатра моего… Однако где же найти такой шатер? Народ русский столь многочислен, что разве только один шатер – небесный – способен вместить его!..

Батый, восхищенный, приказал позвать скорописца и предать письменам этот ответ Александра.

– Эх, Искандер, Искандер!.. – произнес вслед за тем старик, сокрушенно качая головою. – Почему ты не хочешь сделаться сыном моим, опорой одряхлевшей руки моей и воистину братом сына моего, Сартака! Он слаб. В нем страшатся только моего имени. Ему хорошо с тобою и спокойно было бы!.. И я приложился бы к отцам своим успокоенный, ибо я уже видел сон, знаменующий близость смерти. Согласись, Искандер!..

И, пользуясь тем, что они были только вдвоем в шатре Батыя, старый хан возобновил еще раз свое предложенье Невскому, чтобы он взял себе в жены монголку из дома Борджегинь, – то есть из того самого дома, из которого происходил Чингиз-хан, – помимо прочих жен и наложниц.

Батый сделал при этом знак, чтобы Александр переместился к нему, вместе со своей ковровой подушкой, поближе, чтобы удобно было шептать ему на ухо.

Невский повиновался, и скоро ухо Александра, обращенное к Батыю, запылало от тех непристойных расхваливаний разных скрытых достоинств и статей принцесс из дома Борджегинь, коими сопровождал старый сластолюбец имя каждой принцессы.

Александр краснел и молчал.

– Что?.. Нет?.. И эта не нравится? – восклицал, изумленно отшатываясь от Александра и взглядывая на него, Батый. – Но чего же тогда ты ищешь, Искандер? И каково твое сужденье о красоте женщины? Ну, тогда вот тебе еще одна: Алтан-хатунь. Хочешь, я прикажу позвать ее: созерцая ее, ты будешь таять, как масло!..

И у старика у самого растаявшим маслом подергивались глаза. Вдобавок к монголкам Батый предлагал Невскому еще и китаянок, дочерей последнего китайского императора, удавившегося в своем дворце в тот миг, когда раздался топот монгольских воинов, ворвавшихся во дворец.

– Эргунь-фуджинь! Дочь царя хинов, – закрывая глаза и причмокивая, говорил Батый. – Ее ножки подобны цветку белой лилии и столь малы, что каждая вместится в след, оставленный копытцем козы. Э!..

И старик тыкал Александра в бок отставленным большим пальцем и испытующе смотрел на него.

Ответ Александра был прост.

– Тебе благоугодно приказать мне говорить, – отвечал он, – и вот я говорю. Ты знаешь, что я женат. И вера народа моего запрещает иметь более одной жены. Не должен ли в первую очередь князь народа исполнять «Ясу»?

Батый только засмеялся на это.

– Твое суждение вызывает смех, – сказал он. – Мы не заставим тебя отступать от веры отцов твоих. Я не понимаю этого сумасброда Берке, который хочет, чтобы все поклонялись одному Магомету. Веры все равны, как пальцы на руках, – учит «Яса». Пусть у тебя будут все эти жены. Кто же мешает княгине твоей остаться главной супругой, подобно моей Баракчине? Согласись, Искандер!.. Ты знаешь, что мне – скоро умереть. Стало быть, мне незачем допускать, чтобы ложь оседала на устах моих, готовых сомкнуться навеки! И вот я говорю тебе: после Священного воителя, блаженной памяти деда моего, кто способен пронести до океана франков его девятибунчужное знамя, кроме меня одного? Только один: и это ты, Искандер! Я не знаю государя и владетеля, равного тебе! Берке – старый ишак! Согласись, о, только согласись, Искандер!.. А тогда… – Тут Батый вдруг понизил голос и чуть не в самое ухо Невского произнес: – А тогда мы прикажем этому Берке умереть, не показывая своей крови.

Помолчав немного, страшным и горьким смехом рассмеялся старый хан.

– О-о, я знаю, Искандер, – протяжно произнес он, – что едва я уйду путем всей земли, как на другой же день Берке спровадит жизнь сына моего Сартака. Это уж так!.. И ты это знаешь, Искандер!.. Менгу? Вот эта самая рука вытесала им этого повелителя! Но и этот не умедлит, в благодарность мне, отравить Сартака, едва я умру… Слепнущая старость многое, Искандер, прозревает – увы! – слишком поздно!.. Нет! Потомству моему не владеть наследием Джучи!.. Так слушай же, Искандер!..

Тут глаза старого Бату засверкали, он распрямился, изветшавшая мышца его правой руки вновь обрела силу: он властно притянул голову Александра к своей хрипло дышащей груди и сказал ему на ухо – властным и как бы рыкающим шепотом:

– Вот согласись только, – и пред курултаем всех князей и нойонов моих и пред всеми благословенными ордами моими я отдам тебе в жены душу души моей, дочерь мою Мупулен!.. И перед всеми ими то будет знак, что это ты, возлюбленный зять мой и нареченный сын, а не кто иной, приемлешь после меня и улус мой. Ты возразишь: «А Сартак?» Он знает и сам, сколь мало способен он двинуть народ свой и подвластные ему народы туда, на Запад, чтобы довершить пути отца своего. Он страшится того дня, когда он осиротеет и его самого подымут на войлоке власти… После моей смерти ты, ставший моим зятем, дай ему хороший улус. И только. И это все, в чем ты должен поклясться мне! Я знаю: ты, даже и с врагами, чужд вероломству!.. Ты не захочешь искоренить на земле побеги и отпрыски того, кто держал тебя, князя покоренных племен, возле своего сердца и столько раз спасал тебя!.. Согласись, Искандер, согласись, – и тогда тебе предстоит совершить на этой планете еще большее, чем совершил великий дед мой, чем совершил я: ибо ты сольешь воедино два величайших и храбрейших народа – народ монгол и народ Рус. И тогда – кто будет равен тебе во вселенной?! Сейчас ты получил от меня тарханный ярлык для себя и для своих владений, и вот ты радуешься. А тогда ты сам будешь, с высоты миродержавия, раздавать эти тарханные ярлыки царям и князьям – тем, что догадаются вовремя возложить на себя пояс повиновенья!

Так говорил Невскому старый Батый два года назад, вручая ему тарханный ярлык на Переславль-Залесский и на его личную усадьбу – Берендеево. Вот почему теперь, получив у Сартака, под Воронежем, известие и о восстании брата против Орды, и о нашествии татар на Владимирщину, Александр Ярославич во главе дружины своей мчался к себе в Переславль-Залесский, все ж таки до известной степени спокойный за жизнь Андрея и Дубравки, так же, впрочем, как и за жизнь любого, кто успеет убежать от татар в пределы его переславльской вотчины, огражденной тарханным ярлыком самого Батыя.

А меж тем миллион конских копыт уже грянул о земли его переславльской вотчины! Исполинские клещи татарской армии уже сомкнулись вкруг Переславля-Залесского.

…Как только старый татарин, зарезавший пастушка Олешу, дал своим знак, – тотчас же, взмахом плетки хана Укитьи, авангард был двинут на переправу через Клязьму. Глядевшему издали показалось бы, что это начался многоверстный, необозримый, черный оползень ее берегов. Стоял только глухой гул и топот, да бултыханье, да плеск воды: лавина азиатской многоплеменной конницы сползала, и рушилась, и рушилась в Клязьму. А скоро и плескать стало нечему: реки не стало, конь заполнил ее, конь вытеснил воду!..

Крысы так в чумной год телами своими, переправляясь, заваливают реки!..

Однако даже и при такой гущине и плотности хода, когда стремя одного всадника прочерчивало подчас кровавую борозду вдоль бока лошади другого, переправа совершалась без единого взвизга конского, без голоса человеческого, без единого звяка.

А было чему позвякать-побрякать на любом татарском воине! Сабля, лук и стрелы – в двух, а у иных и в трех колчанах, да предметы походного обихода – в кожаном мешочке у пояса: кремень, кресало, терпуг – подпилок для оттачиванья стрел, шило и дратва, игла и нитки, ситечко для процеживанья грязной воды.

В другом мешочке – непременный для монгольского воина запас: сухой овечий сыр, вяленая говядина и питьевая чашка. А у седла, под кожаным прикрылком, – также каждому воину обязательный топор.

У копейщиков были копья с заостренными крюками для срыванья с седла. И еще целые тумены были сплошь вооружены укрючинами с затяжною петлею, которая на всем скаку захлестывалась либо на шее вражеского всадника – и тогда его, как бурею, срывало с седла, и, поверженный, хрипя багровой шеей, волочился он за копытами татарского коня, – либо охлестывала эта петля шею лошади, и тогда всей тушей, на полном скаку, рухнет, несчастная, оземь, губя всадника и подчас ломая себе шею.

Были среди конной армии царевича Чагана и особые тысячи – поджигателей, вооруженье которых состояло из стрел и дротиков, обмотанных паклей, смоченной нефтью. Подпалив стрелу или дротик, их запускали в город, и, разбрызгивая огненные капли, дымя и пылая, раздуваемая собственным лётом своим, вонзалась огневая стрела в кровлю, в стреху, да и во что бы то ни было деревянное, и вспыхивали в осажденном граде тысячи пожаров.

Все это воинское вооруженье, убранство, снаряд, обязательные для воина, подлежали строгой проверке. И «Яса» Чингиз-хана повелевала предавать казни рядового бойца, если ун-агаси – десятник – нашел у него в чем-либо неисправность. Если же ун-агаси просмотрел или спотворствовал, то его самого предавал казни тот, кто стоял выше его, – гус-агаси, иначе говоря, сотский.

Перед походом даже наивысшие военачальники – ханы и принцы крови – не брезговали вызвать из рядов, перед строем, заподозренного почему-либо в неисправности воина и собственноручно залезть в его вещевой мешок для проверки. И горе было изобличенному в недостаче! Хотя бы кремня или же иголки одной недоставало – все равно: торопливо и покорно снимал с себя перед фронтом все воинское снаряженье и одеянье провинившийся воин, целовал землю у ног своего ун-агаси и становился на колени. Двое сильных воинов выходили из рядов и, захлестнув тетивою лука с двух сторон шею несчастного, тянули тетивную жилу в две стороны.

А затем той же участи подвергался и начальник десятка.

Ибо сказано в «Ясе»:

«Во время мира и среди народа своего ты должен быть подобен смышленому и молчаливому теленку, но во время войны будь как голодный сокол, который, едва снимут с него колпачок, немедленно принимается за дело с криком».

У передовых туменов – тех, кто был тараном армии, – кони были защищены кожаными попонами и стальными налобниками. Латы на всадниках были из полированных пластинок кожи, нанизанных ряд над рядом, подобно чешуе. Как чешуя на сгибаемой рыбе, они топорщились, когда монгол, уклоняясь от сабельного удара, склонялся и припадал к шее лошади. И эта кожаная чешуя, вздыбясь, служила татарину не худшей, чем панцирь, защитой от удара мечом или саблей. А иные еще натирали перед битвой эту кожаную чешую салом, и тогда наконечник ударившего копья скользил. Однако и пластины из стали и серебра, расчищенные до зеркального блеска, там и сям покрывали доспехи монголов – тех, кто побогаче. Сверкали на солнце стальные шлемы, наконечники, наручни, бляхи и пряжки.

Воины же, плохо вооруженные, двигались сзади – дорезывать.

Удушливый запах конского пота, мочи, бараньих полушубков, кошмы, кожаных доспехов, закисших ундырей с кумысом и нечистых, годами не мытых человеческих тел вытеснил окрест Клязьмы и запах хвои и березняка, и запах цветущей липы и свежескошенного сена.

Как бы задыхаясь и вскинув к небу в скорбном бессилии белоснежные руки свои, стояли русские березки. «Да что же это? Да докуда же это будет твориться вокруг нас? – словно бы кричали безмолвно они. – А русские, русские где же наши?!»

В Духове затенькала деревянная колоколенка. Царевич Чаган усмехнулся замедленной улыбкой. Тугое, лоснящееся, безбородое и безусое лицо его слегка полуоборотилось, словно шея была тугоподвижной, в сторону хана Неврюя, который, тоже на коне, стоял по правую руку царевича.

На обоих были золото-атласные шубы нараспашку, несмотря на июльский зной, и усаженные драгоценными каменьями малахаи.

Царевич так и не произнес того, что собирался сказать князю правой руки, – тот понял его без слов. И Чаган понял, что его поняли, и не стал утруждать себя произнесением слова.

Лицо старого хана, в задубелых морщинах, на которых, словно куски седого лишайника, торчали клочки бороды, осклабилось.

– Петуху, когда он мешает спать, перерезают горло!.. – проворчал Неврюй и, подозвав мановеньем пальца одного из нукеров, послал его зарезать звонаря.

Теньканье колоколенки скоро оборвалось.

И тогда Чаган произнес:

– Этот ильбеги Андрей спит крепко!.. И не от колокола ему предстоит проснуться!.. Мы захватим его врасплох. Как будто упадем к нему в юрту через верхнее отверстие!.. Мудр Повелитель – не Александру дал он великое княженье! А этот Андрей – кроме как на соколиную охоту да на облаву, нет у него других талантов!..

И Неврюй подтвердил это, рассмеявшись со сдержанной угодливостью.

– Дза! – сказал он. – Ложась спать, не отстегивай колчана!..

Беседуя с царевичем, хан Неврюй не переставал вглядываться туда, где глыбились зелено-сизые ветлы, обозначавшие причудливое теченье Клязьмы: вся ответственность за этот карательный поход, а не только за одну переправу, – он знал – лежала на нем.

К счастью для хана, перевал через Клязьму сорокатысячного авангарда шел беспрепятственно, без потерь. Броды и мелкие места были разведаны еще прошлым летом, да и сейчас двое услужливых русских: один – мостовщик, а другой – конский лекарь, собравшие эти сведения о переправах под Владимиром, были тут, на месте, в распоряжении огланов, кои ведали переправой, и всякое место, пригодное для таковой, было заранее означено двумя рядами кольев, набитых в вязкое, илистое дно Клязьмы.

Поэтому на сей раз татары отказались от обычных приемов переправы. Нечего говорить, что не было здесь ни тех плотов из камыша или из бревен, на коих переплывало по сто и более человек, ни огромных округлых кошелей из непромокаемой кожи, наподобие лепёхи, сложа в ёмкие недра которых все, что надлежало из воинского уряда, и усевшись поверх, полуголые монголы без потерь переплывали даже и через Волгу. Плавучие эти кожаные вещевые мешки либо привязывались к хвосту плывущего коня, если речка была не широка, а либо татарин огребался, сидя на нем, каким-либо греблом. На сей раз даже и маленьких кожаных кошелей не виднелось у репицы конских хвостов, – воины, в полном боевом урядье, даже не слезали с коней: «Клязьма – разве это Аргунь?» Однако уже несколько человек поплатились жизнью за это презренье к реке: соскользнувши с мокрой лошадиной спины, они – или не умея плавать, или задавленные неудержимым навалом коней – быстро пошли ко дну. Это означало, что будет казнен весь десяток. Учет бойцов у монголов был поставлен по десятичному счету, так что нечего было и помышлять предводителю авангарда, хану Укитье, скрыть гибель троих утонувших от Неврюя, а тому – от царевича Чагана.

Хан Укитья, всегда как бы величественно-полусонный, а теперь с почерневшим от испуга лицом, несся на своем саврасом коне для доклада Неврюю.

Встречные конники, завидя Укитью, загодя соскакивали с лошадей, становились о́бок его пути и, едва только хан Укитья равнялся с ними, падали ничком, показуя, что они целуют прах, попираемый копытами его коня. Но и самому хану Укитье надлежало, в свою очередь, целовать прах под копытами коня своего начальства, к чему он и приступил поспешно, едва лишь доехав до холмика, на коем стоял хан Неврюй.

Этот надменно принял поклонение младшего, но так как выше его стоящий царевич Чаган виден был на своем белом коне тут же неподалеку, то ему, Неврюю, полагалось, ничего не отвечая младшему, подъехать к тому, кто над ним, и пасть ниц перед Чаганом. Неврюй так и сделал.

Укитья же остановил коня поодаль.

Грозное лицо Чагана обратилось к нему.

– Приблизься, вестник беды! – произнес царевич.

Хан Укитья, подламываясь в ногах, с посиневшими от страха губами и хрипло дыша, словно бы уже тетива затянулась на его шее, приблизился к царевичу, бросив повод коня одному из телохранителей, и рухнул перед Чаганом на колени. При этом разноцветный свой шелковый пояс старик повесил себе на шею, обозначая этим полное отдание себя на волю принца.

И это смирило гнев Чагана. Он приказал старому полководцу рассказать подробно обо всех обстоятельствах, при которых утонули те трое.

Укитья начал рассказ – рассказ, даже и в этот миг построенный витиевато, наподобие некоей былины, и Чаган стал слушать его с явным наслажденьем, словно бы импровизацию певца на одном из придворных торжеств.

По рассказу Укитьи выходило, что во всем виноваты были те двое русских, на чьей обязанности было разведать броды через Клязьму и обозначить их справа и слева. Заостренные жерди, натыканные поперек речки, не выдержали на левом крыле напора переправлявшейся конницы и упали. Таким образом граница безопасного брода нарушилась, и вот трое потонули.

Вскоре Акиндин Чернобай и Егор Чегодаш – мостовщик и коневой лекарь – предстали перед Чаганом.

Чегодаш слегка поотстал, как младший, и остался в кустах, а купец Чернобай был двумя стрелоносцами подведен к самому коню царевича. Мостовщик упал ниц и долго пребывал так – лбом в землю, отставя грузный зад в синих бархатных штанах. Налетевший ветер закинул ему на спину подол красной рубахи, обнажив полоску спины, однако Чернобай не посмел завести за спину руку, чтобы оправить рубашку, ибо знал, находясь уже целых двенадцать лет в тайном услуженье татарам, что это движенье его будет сочтено знаком неуваженья, а быть может, даже и колдовством, а потому уж лучше было оставаться недвижным.

По знаку Чагана двое стрелоносцев подняли Акиндина Чернобая на ноги.

– Где ты был, собака? – по-монгольски спросил царевич трясущегося купца.

Всегда находящийся близ царевича толмач насторожил уши. Однако услуги его не понадобились: русский купец, как, впрочем, и многие из торговцев, постоянно имевших дело с татарскими таможниками да и торговавших в самой Орде, ответил ему по-монгольски. И это спасло ему жизнь.

Чернобай стал объяснять, что не только рядом кольев, но еще и веревкою поперек Клязьмы обозначили они с кумом границы брода. Однако батыри из молодечества нарочно свалили жерди и утопили веревку, наезжая конями. Оттого и стряслась беда. А коли виноват чем – казните. Он же, Акиндин Чернобай, служил и еще послужит.

Чаган из-под опущенных ресниц тяжелым взглядом глядел на потное лицо Акиндина. Затем лениво поднял тяжелую плеть и ударил его плетью по лицу. Багровый след тотчас же вспух наискосок жирной щеки купца. Акиндин вскинул было руку – прихватить щеку, но тотчас же и отдернул. Только слеза выкатилась из глаза. И это его смиренье тоже понравилось монголу.

– Ступай, собака, – сказал он, и отвернулся, и стал смотреть в сторону переправы.

Акиндин Чернобай побежал к той гривке леса, где отстал от него Чегодаш. Колдун выступил к нему навстречу из-за кустов, за которыми стоял.

– Ну что, кум? Как?.. – спросил он. – А я ведь пошептал тут малость. Чего дашь? – спросил он и по-озорному блеснул глазами.

Ни слова не отвечая, купец сунул ему кулаком в нос так, что Чегодаш чуть не свалился с ног и кровь закапала у него из ноздрей.

Царевичу Чагану наскучило смотреть на бесконечную переправу, и он отъехал, сопровождаемый медиком-теленгутом и гадальщиком-ламою, к своим шатрам, разбитым в березняке. Шатры были из ослепительно-белого войлока с покрышкой из красного шелка. Их было семь. Один – самого царевича. Другой – для стражи. Пять остальных кибиток – для жен с их прислугой. В одной помещалась главная супруга царевича – Кунчин; в другой – другая супруга – Абга-хатунь, в третьей – третья – Ходань; в четвертой – четвертая, бывшая дочерью китайского императора, – Эргунь-фуджинь; пятая кибитка была предназначена для Дубравки.

Бедная Дубравка и не подозревала, что для нее уж и кибитка готова! Переодетая княжичем, с косичками, подобранными тщательно под круглую, с золото-парчовым верхом и собольей опушкой, шапку, сидя в седле по-мужски на золотисто-гнедом иноходце, великая княгиня Владимирская, стремя в стремя со своим супругом, взирала с холма боровой опушки на движенье татар.

Князь Андрей, уже недосягаемый для праздного и суетного, сидел на своем кабардинском аргамаке – сером, в яблоках, – одетый в серебряную кольчугу, поверх которой накинут был алый короткий плащ.

Князь был еще без шлема; лицо его казалось багровым. Время от времени чувство непередаваемого ужаса опахивало его, и князь боялся, что окружавшие его воеводы, дружинники, да и сама Дубравка знают об этом.

Однако же немалый навык походов и битв под водительством брата помогал ему и сейчас быть или по крайней мере казаться на высоте своего положенья. Главное же было в том, что на него взирали сейчас тысячи людей с тем беззаветным упованьем, с каким воины взирают на вождя перед битвой.

Тогда у полководца, пускай до того и несмелого, вдруг вырастают крылья.

Так было и с братом Невского. Как бы в некоем приливе полководческого ясновиденья, Андрей Ярославич спокойным, решительным голосом, которого не узнавал сам, отдавал последние распоряженья перед битвой. И старый отцовский воевода Жидислав – красивый, струйчатобородый, горбоносый старик, высившийся конь о́ конь с князем, почтительно и со все более возрастающим доверием принимал эти распоряжения Андрея, с немалым удивленьем убеждаясь, что даже он, Жидислав, ничего бы не смог в них ни отменить, ни исправить.

И, чувствуя это, Андрей Ярославич все более укреплялся и успокаивался.

Нашествие полчищ Неврюя было своевременно узнано князем Андреем. Донесли ему и похвальбу ордынского принца: «В котлах мы увариваем наиболее непокорных!»

Андрей, когда ему стало известно об этом от захваченного в плен татарского разведчика, только рассмеялся и отвечал во всеуслышанье.

– А у нас так говорят, у русских: «Не хвались подпоясавшись, а хвались распоясавшись!..»

Радостный, приглушенный смех, понесшийся по рядам дружины, показал князю, до чего же вовремя упало на сердце воинов это удалое слово. И Андрей Ярославич добавил еще громче, еще удалее:

– Слышите, богатыри? В котлах нас грозится уварить поганая рожа татарская!.. Навыкли баранину свою варить!.. Ничего, сами мясом своим поганым котла отведаете сегодня!

Ответом был грозный, рокочущий гул, далеко отдавшийся в темном бору, где укрыт был княжеский большой полк Андрея.

Андрей Ярославич понимал, что сила татар – в коннице и что слабость наша – в нехватке этой конницы. Он видел, что сила наша – в пехоте.

Он так и сказал большим воеводам своим на полевом военном совете:

– Пехота – надёжа моя! Коня где ж теперь взять, мы – не кочевые! А на работного конягу, на пахотного, взгромоздить мужиков – какая это конница будет! Будем их, татар, нажидать на себя!..

Так и сделали. Все пятеро больших воевод князя Андрея: воевода сторожевого полка – Онуфрий Нянька, сын того самого Няньки, что погиб от Батыя, обороняя Москву и Коломну; затем правой рукой воевода – Онисим Тертереевич, большого полка – Жидислав, левой руки – Гвоздок и, наконец, затыльного – он же и засадный – полка, Егор Мстиславич, – все пятеро больших воевод одобрили и выбор места, где князь задумал встретить татар, и расстановку полков, и предложенный князем способ боя.

Замысел князя был прост. Ярославич в своих расчетах исходил как раз из подавляющего обилия конницы у татар, из недостатка ее у нас и, наконец, что сильны мы пехотой.

Место для полков было выбрано примерно в полуверсте от предполагаемой татарами переправы. От самой Клязьмы оно шло на изволок, представляя собою перебитую островками леса отлогую холмовину, изрезанную овражками. И этот постепенный, начиная от Клязьмы, взъем, и овражки, и, наконец, утюги леса, разбросанные по холмовине, – все в расчетах Ярославича должно было способствовать как бы разлому на куски и замедленью потока татарской конницы. Ей – так рассчитал князь – негде было набрать разгону. И не надо было давать ей как следует развернуться: надлежало смять татарскую конницу сразу, как только переправится, не дать ей обозреться и выйти на простор.

А для русской стороны многочисленные острова и утюги леса были добрым прикрытием: татарам неведомо будет, сколь велики, вернее – сколь малы наши силы, да и пехоте легче будет устоять против атак азийской конницы!

Так рассчитал Андрей.

По его приказу иные из лесных островов были с трех сторон окружены окопами, и, кроме того, перед челом леса, на пространстве шириною до двухсот сажен, был рассыпан совсем невидный в густой траве стальной кованый репейник. Этим средством против атак половецкой конницы пользовался еще Мономах. Потом средство это забыли, и вот оно снова пригодилось его правнуку! И Андрей гордился этим.

Сегодня, перед началом сражения, объезжая полки, Андрей Ярославич был светел лицом, и сердце у него играло, словно солнышко в Петров день.

«А что сказал бы на все на это, когда бы глянул, Александр?» – думалось Андрею. Но он тотчас же спохватывался и досадовал, что не может почти ничего творить, государственного или военного, мысленно не оглянувшись на брата.

Александр остался бы доволен, похвалил бы и весь распорядок ратный, и сохранение тайны, ибо, ради убереженья ее, незадолго перед битвой объявлено было окрестным жителям, что князь выезжает со всей охотой своей на обклад зверя, а потому, как всегда, дня за два, за три доступ всем посторонним в намеченные колки и острова был закрыт, и никого это не удивило.

Одним бы разве остался недоволен Александр – и это как раз обстоятельство и точило совесть Андрея, – тем, что без ведома и согласия брата, пользуясь отъездом его в донские степи, он, Андрей, своей властью определил переславльскую вотчину брата для сбора войска, а в самой усадьбе Невского, в Берендееве, приказал быть потаенному свозу всего оружия и воинского доспеха. Расчет был простой: земли Невского были неприкосновенны под прикрытием тарханного ярлыка; туда не засылались баскаки, стало быть, и высмотреть было нельзя все то, что с бешеной быстротою спроворил там Андрей. Тарханная вотчина Александра превращена была в кузницу войны.

Прежде чем решиться на это, Андрей спросился у Дубравки. Дочерь Даниила задумалась.

– Знаешь, – сказала она, вздохнув, – если все будет хорошо… победим, то он первый тебя расцелует! А если… ну а тогда и нас с тобой в живых не будет, и не услышим, мертвые, что он там говорить станет про нас, Александр твой Ярославич!.. – с просквозившим вдруг недоброжелательством произнесла Дубравка.

– Дубра-а-ва!.. – воскликнул укоризненно Андрей.

Нежные щеки Дубравки покрылись алыми пятнами. Она закрыла руками лицо, и сквозь ее пальцы проступили слезы.

Трехсоттысячной орде Неврюя Андрей Ярославич смог противопоставить всего лишь тридцать пять тысяч готового к сраженью войска, из которых около пяти тысяч было на конях. Никто из князей, с кем заводил он до нашествия осторожный разговор о дружном восстании против Орды, не прислал ему ни одного ратника. Только Ярослав Ярославич, брат, прислал две тысячи пеших да тысячу конных. Однако и такой силы – тридцати пяти тысяч – никогда еще, от самой битвы на Калке, разом не выставляла Русь против Орды. Мало было войска у великого князя Владимирского, но Андрей крепко надеялся на неутолимую ярость своих воинов, ибо не было почти ни единого из них, у кого бы в семье не зарезали кого-либо, не осквернили, не угнали бы в рабство. Да еще надеялся Ярославич на то, что острова леса не дадут развернуть Неврюю его конницу и помешают разведать силы русских.

Серая, в яблоках, лошадь Андрея шла просторным наметом, и золотисто-гнедой иноходец Дубравки едва поспевал за аргамаком князя.

Князь и княгиня совершали последний объезд войска перед битвой. Татары были уже не столь далеко. Поймано было уже несколько татарских конных разведчиков. Андрей сам допросил их, в присутствии воеводы сторожевого полка – Онуфрия Няньки.

Полки и дружина готовились к построенью под прикрытием лесов. Полковые знамена находились еще в чехлах, притянутые ко древку. Но знамена сотен – двуязычные, всевозможных цветов, «прапорцы», – те уже струились под легким ветерком.

По всему лесу – по траве, по стволам деревьев – прыгали солнечные зайчики, отсвечивая от шлемов, кольчуг, от рукоятей мечей и сабель, от нагрудных зерцал с золотою насечкою, стальных бармиц – оплечий, от наручей и наколенников, от рогатин, секир и копий.

Щиты на этот раз приказано было даже и не вынимать из возов: отяжелили бы только бойца!

Шло поспешное возложение на себя доспехов, сопровождаемое взаимным подшучиваньем, поддразниваньем, вместе с дружеским помоганьем один другому – этой прощальной на земле услугой товарищу.

Осматривали, в последнее, своих ретивых коней, ласково оглаживали их, что-то шептали в конское ухо, втыкали в налобный ремень узды веточки березы или какой-нибудь полевой цветок. Пешие ратники изукрашали веточками железные шлемы: русичи!..

Застегивали последние пряжки и застежки, завязывали тесемки, напяливали через голову кольчуги и потом долго поводили богатырскими плечами, пытая, просторно ли плечам.

Пятеро главных воевод, а также тысяцкие и сотники были уже в полном доспехе, на конях и в блистающих островерхих стальных ерихонках – шлемах, которые отличались одна от другой лишь степенью отделки, соответственно воинскому чину.

На князе, поверх доспеха, был алый короткий плащ – при́волока.

Дубравка, поспешавшая напряженно вслед мужу, вся отдавшаяся управленью конем, с распылавшимися щеками, была похожа на отрока-оруженосца. Мальчишечко из княжих дворян. «Видать, что еще и не ездок!..» – судили о ней воины, глядя ей вослед и не узнавая княгини. Да и приказано было, тайны ради, не кричать никому при проезде княжеской четы.

– …Возволочите стяги! – приказал зычным голосом князь Андрей, ибо и один, и другой, и третий разведчик из сторожевого полка донесли воеводе Онуфрию, а этот – Андрею, что татары уже близко и начинают переправу через Клязьму.

Первым взвился и трепыхнул княжеский стяг – над большим полком. Дивного искусства перстами было строено это знамя! И та, что расшивала великокняжеский стяг, – она была тут, рядом с супругом, осеняемая сим знаменем.

Основной квадрат знамени был небесно-голубого цвета. И это голубое поле охватывала жаркого – алого цвета кайма. Вышитый Дубравкою со старинной галицкой иконы, которою благословил ее родитель, образ Спаса – Ярое Око сиял в средине голубого поля, окруженный венком из золотых с крыльями херувимских головок. Больше на этом основном – голубом поле не было никаких ни изображений, ни надписей. Однако со свободно веющего края свешивалось другое полотнище – белого, в про́желть, цвета, снизу откошенное – для легкости веянья, и на этом полотнище были вышиты два изображенья: вверху – Георгий Победоносец на коне, вонзающий копье в глотку змия, а внизу – золотой вздыбившийся барс: родовой, прадедовский знак Ярославичей – от Юрья Долгие Руки.

Внизу под этим изображеньем перстами Дубравки исшита была, золотою узкою тесьмою, надпись, не столь-то уж и легко читаемая теми, кто не силен был в грамоте:

«О страстотерпче Христов, Георгие, прииди на помощь великому князю Андрею». Надпись была под титлом, то есть сжатая, с пропуском букв.

Едва только возреяла великокняжеская хоругвь, как великий князь, Дубравка, воевода Жидислав и все, сколько было тут дружинников, сняли шлемы, перекрестились и помолчали.

В тот же миг взвились знамена и остальных четырех полков. С одного из деревьев прозвенела труба, ей в ответ проголосила другая, третья, и только не слыхать было самой отдаленной – из леса, в стороне, где залегло засадное, потаенное войско.

Андрей Ярославич начал ставить полки.

Как спелая нива, колышутся, лоснясь и отблескивая под солнцем, хоругви и прапорцы над головами богатырей. А еловцы́ на шеломах – словно языки пламени.

Ударные тысячи, нацеленные смять и опрокинуть в Клязьму татар, успевших совершить переправу, – эти все были на конях. И так как недоставало на всех оружия и доспехов, то приказано было тыловым, чтобы отдали они передовым и коней своих, да и доспехи, которые получше: ибо эти первыми грянут в чудовищно-гостеприимные ворота смерти. А и было чем грянуть!

Секиры, топоры, мечи, сабли, рогатины, кистени, именуемые в народе «гасило», ибо, как свечку, гасит жизнь человеческую этот звездатый стальной комок, прикрепленный на цепочке к нагаечному черенку; затем копья – длинные, на увесистых ратовищах, обладающие страшной пробойной силой в руках всадника, – особенно если правильно держит: и рукой, но и притиснувши к боку. Ибо тогда не столько всадник, сколько бешено мчащийся конь разгоном всего своего многовесомого туловища наносит удар. А совокупную силу такого копьевого удара кто выдержит?! Были у русских всадников и короткие копья – целый пук с правой стороны седла, – этими били с намету поверженного наземь врага, пригвождая его к земле; метали их, эти копья, иначе именуемые сулицами, и вперед себя, досягая на полсотни шагов. И опять же – разгон коня удваивал их разящую силу.

У иных из всадников были также чеканы и топорки. Всех лучников и немногих, кто пришел с самострелом, Андрей Ярославич выделил ото всех полков и посажал по деревьям, вдоль лесной опушки, где предстояло принять оборону.

Много было добрых стрелков, но таких, какие пришли от Вологды, из Поонежья, от Бела-озера, – таких, поди, и среди татар нашлось бы немного: и в волос не промахнулись бы!

Как будто и готовились и ждали, а все ж таки трубою ратного строя все как бы захвачены были врасплох. Некая тень, как бы тень от крыла близко над головою пролетавшей птицы, пронеслась по суровым лицам бойцов.

Поспешно докрещивались. Менялись крестами, братаясь перед смертью. Приятельски доругивались. Пытали на урез пальца остро отточенные сабли, топоры, мечи, кинжалы и кривые, полумесяцем, засапожники.

Пешая рать, которую в дружеской перебранке конники именовали – пешеломы, услыхав звук трубы, торопливо вздевала на кисть руки тесьмяные или кожаные петли топоров и окованных железом гвоздатых дубин, с шаровками на концах: «бой творяху деревянным ослом», и, круша тяжелыми сапогами валежник, устремлялась – каждая сотня к своему прапорцу.

Андрей Ярославич, помня, как делывал это брат Александр, считал нужным время от времени остановить кого-либо из бойцов и кинуть с седла доброе княжое слово.

– Чеевич? – громко спросил он одного удалого молодца в стальной рубахе и в шлеме, однако вооруженного только одним гвоздатым ослопом.

– Павшин! – зычно ответствовал тот, приостановясь.

– Какого Павши – Михалева? – спросил князь, который и впрямь обладал хваткой памятью на лица, на имена и любил блеснуть этим.

– Его! – отвечал воин и вовсе остановился.

– Знаю. Добрый мужик: вместе немца ломали на Озере. Ну что, живой он? – громко спросил князь.

– Живой! – отвечал ратник. – Со мною собирался, да мать не пустила.

Андрей переглянулся с Дубравкой.

– Ну ладно, – сказал он в прощанье. – Не посрами отца! Чтобы доволен был отец тобою.

– Тятенька доволен будет! – уверенно отвечал богатырь.

– А ты – чей? – спросил очередного пробегавшего воина Андрей Ярославич.

Тот остановился. Привычным движеньем хотел сдернуть шапку перед князем, но, однако, рука его докоснулась до гладкой стали шелома, и, растерянный, он отдернул ее.

– Фочкою зовут, Федотов сын, по прозванию – Прилук! – звонко отвечал он.

– Яви ж себя доблестным, Прилук! – сказал князь.

– Буду радеть! – откликнулся Ярославичу ополченец.

Князь и княгиня Владимирские в сопровождении воеводы Жидислава и дружинных телохранителей выехали на опушку бора, самого близкого к переправлявшимся через Клязьму татарам.

Дубравка глянула, и у нее дух замер. Невольно воспятила она своего гнедого иноходца вглубь леса.

Андрей Ярославич нахмурился.

– Ну-ну, – негромким голосом проговорил он, не поворачиваясь к жене.

Дубравка вспыхнула от стыда и, чтобы поправить дело, кольнула золотыми маленькими шпорами своего коня. Тот рванулся и едва было не вынес княгиню далеко из леса, на луговину, уклонную к реке.

Один из дружинников повис на узде и остановил иноходца княгини.

У Андрея екнуло сердце.

– В тыл отправлю!.. – снова вполголоса пригрозил он сквозь зубы. Затем, когда испуг его за жену прошел, князь уже спокойно-назидательным голосом, словно бы она и впрямь была княжич-подросток, выехавший впервые на облогу зверя, сказал, не отрываясь от развернувшегося перед ним зрелища: – Вот и смотри тихонько, а из лесу не высовывайся! Вот они тебе – татары!..

Дубравка, стараясь дышать полуоткрытыми устами, дабы унять сердце, готовое расшибиться о кольчугу, заставила себя оглянуть окрестность. И показалось Дубравке, будто и холмы, и долины, и сбросы берега, да и сама река – вся местность, до самой черты окоема, была покрыта толстым, живым кишащим пологом пестрого цвета.

И с необычайной явственностью прозвучали в ее душе давние слова отца, которые лишь теперь оборотились для нее страшной явью:

«Доню, милая, – и не дай бог тебе увидать их!.. Когда бы ты знала, доченька, как вот саранча в черный год приходит на землю: копыта, копыта конские чвакают, вязнут!.. Невпроворот!.. Версты и версты – доколе досягнет глаз. Так что же можно – мечом против саранчи?!»

Долго молчали все трое: Андрей, Дубравка, Жидислав.

Наконец князь, повернувшись к старому воеводе, уверенно произнес:

– Самая до́ба ударить на них!

– Самая пора, князь! – подтвердил Жидислав.

Князь взмахнул рукой – уже в панцирной рукавице, – и тотчас же великокняжеский трубач поднял и приблизил к губам серебряную трубу, надул щеки и затрубил.

И уже ничего не слышно стало за мерным уханьем земли под ударами тысяч и тысяч копыт.

С трех сторон трехтысячная громада конников ринулась на татар. А так как мчаться было по́д гору, то за седлом каждого всадника сидел еще и пехотинец.

И скоро Дубравка, Андрей, Жидислав увидали в радостном торжестве, как словно бы порывом бури, ударившей с трех сторон, вдруг возвеялся и стал грудиться и сползать обратно – в Клязьму – тот чудовищный пласт саранчи, которым показывалось издали усеявшее все холмы и склоны татарское полчище.

Это был удар, которого тринадцать лет, после Батыева нашествия, ждала Русская Земля!

Боже, что поднялось!.. Разве выкричать слову человеческому про тот ужас и ту простоту нагого, обнаженного убийства, которую являет кровавое, душное, потное, осатанелое месиво рукопашной битвы, – и орущее, и хрипящее, и воющее, и лязгающее, и хряскающее ломимой человечьей костью, и пронзающее душу визгом коней – визгом страшным, нездешним, словно видения апокалипсиса, визгом, который и сам по себе способен разрушить мозг человеческий и ринуть человека в безумие…

Визжат взбесившиеся татарские кони – звери с большой головой и со злыми глазами, рвут зубами, копытами свои собственные, облитые кровью кишки, мешающие им скакать, дыбиться и обрушивать передние копыта свои на череп, на лицо, на грудь врага, проламывая и панцирь и грудь.

Завалы из окровавленных конских туш нагромоздились на сырой кочковатой луговине Клязьмы!.. И гибнул, раздавленный рухнувшею на него тушею татарской лошади, рассарычив ей брюхо кривым засапожником, гибнул, порубанный наскочившими татарскими конниками, владимирский, суздальский, рязанский, пронский, ростовский пеше́ц – ополченец, вчерась еще пахарь или ремесленник, пришедший отомстить!.. Что ж, одним конем вражьим, да и одним татарином меньше стало!.. Что́ татарин без лошади? – все равно как пустой мешок: поставь его – не стоит! Тут же раздернут его, окаянного, на части набежавшие наши, а нет – с седла распластают!.. В конях их сила, в конях! Да еще многолюдством задавили: мыслимое ли дело – десятеро на одного! А пускай бы и десять на одного, когда бы в пешем бою!

Все больше сатанело кровавое бучи́ло боя! Казалось, до самого неба хочет доплеснуть кипень битвы. Уж, местами, зубы и пятерня, дорвавшись до горла, решали спор – кому из двоих подняться с земли, а кому и запрокинуться на ней навеки; и втопчут его в землю, и разнесут по кровавым ошмётам тысячи бьющих в нее копыт, тысячи тяжко попирающих сапог!

Зной валил с неба. Было душно. Многие из бойцов – и татар и русских – в этом месиве уж не могли выпростать ни руки, ни ножа – где уж там меч, копье, саблю! – и только очами да зубами скрежещущими грозили один другому, уже готовые дотянуться – тот к тому, этот к этому – и вдруг оторванные, прочь уносимые друг от друга непреодолимым навалом и натиском человечьих и лошадиных тел.

Было и так, что задавленные насмерть не могли рухнуться наземь, несомые навалом живых. Их тела с остекленевшими глазами, как бы озирая битву, из которой и мертвому некуда уйти, стоймя носились по полю, принимая в свою остывающую плоть удары копий и стрел!..

Свежиною крови, запах которой пресекает дыханье и заставляет бежать непривычного к ней человека, потянуло от земли! Осклизли – и трава, и тела убитых, и кольчуги, и шлемы, и поверженные туши коней. Русские мечи по самый крыж покрыты были кровью. Рукояти поприлипали к ладоням. Но и у татар с кривых сабель, досыта упившихся русской кровью, кровь текла по руке в рукава халатов и бешметов…

А битва все ширилась! Новый тумен – отборные, на серых конях, десять тысяч всадников – одним лишь наклоненьем хвостоватой жердовины значка – ринул на этот берег хан Укитья, в подпору теснимым татарам.

…Нет, нет – да уж подымет ли и нашего, русского народа сверхчеловеческое слово – слово, подобное и веянью ветра, и звуку смычка, и ропоту бора, и воплю ратной трубы, и грохоту землетрясений, – подымет ли даже и оно, могущее поколебать и небо и землю, обоймет ли даже и наше, русское слово все то, что творилось в тот миг на берегах Клязьмы?!

Тщетной оказалась подмога, брошенная ханом Укитьей в прожорливую пасть боя! Разящая сила удара, которую несли в себе эти свежие десять тысяч конников, низринувшиеся с покатостей татарского берега Клязьмы, быстро погрязла в том многоязычном вопящем месиве, в которое были обращены ударом русских полков тумены, скопившиеся за Клязьмой.

Только сила могла остановить силу!

Хан Укитья, презрительно сопя, чуть расщелив свои заплывшие глаза, таким напутствием сопроводил оглана, ведущего новый тумен.

– Хабул! – прохрипел он. – Я знал отца твоего!..

В ответ юный богатырь-монгол, в черном бешмете, в парчовой круглой шапке с собольей оторочкой, трижды поцеловал землю у копыт коня, на коем восседал хан Укитья.

Затем встал, коснулся лба и груди – и замер.

Укитья знал, что этот прославленный богатырь был куда знатнее его самого!

Однако на войне первая доблесть батыря не есть ли повиновенье?! И царевич обязан повиноваться сотнику, если только волей вышестоящего он поставлен под его начало!

И хан Укитья, не повернув даже головы в сторону Хабул-хана, просипел:

– Хабул! Тебе дан лучший из моих туменов. Уничтожь этих разношерстных собак, которые оборотили хребет свой перед русскими! Убивай беспощадно этих трусливых, как верблюды, людей из народа Хойтэ и всех прочих, ибо сегодня бегством своим они опачкали имя монгола. Монгол – значит смелый!..

Снова легкое наклоненье и прикосновенье руки ко лбу и области сердца.

Лицо Укитьи – подобное лицу каменной бабы – отеплилось улыбкой. Он повернулся к богатырю:

– На тебе нет панциря, да и голова не прикрыта… Я вижу, ты этих русских не очень-то испугался!..

Молодой хан отвечал почтительно, но сурово:

– Отец мой был сыном Сунтой-багадура.

– Ступай!

И, еще раз поклонясь начальнику, Хабул-хан быстро отошел, всунул ногу в стремя, которое держал один из его нукеров, и поскакал.

Теперь Дубравке казалось, что пестрая толща саранчи, уже слипшаяся от крови в кучи, как бы сгребается ладонью некоего великана, и грудится, и грудится в Клязьму.

«Господи! – думалось Дубравке. – Да неужели не сон все это?! Бьем, бьем этих татар!.. Бегут, проклятые!.. Отец, посмотри!» – как бы всей душою крикнула она в этот миг туда, на Карпаты.

И впервые за все время их безрадостного супружества Дубравка взглянула на Андрея, вся потеплев душою.

«А тот?.. Ну что же… сам свой жребий избрал!.. Уж очень осторожен… Ну и сиди в своем Новгороде: за болотами не тронут!..»

Так думалось дочери Даниила, супруге великого князя Владимирского.

Андрей Ярославич почти уже и не опускался больше в седло, а так и стоял в стременах, весь вытянувшись, неотрывно вглядываясь в поле боя.

– Ах, славно, ах, славно!.. Ну и радуют князя! – возбужденно восклицал он, кидая оком то на воеводу Жидислава, то на Дубравку, а то и на кого-либо из рядовых дружинников – своих главохранителей.

Воеводе большого полка, Жидиславу Андреевичу, по правде сказать, сейчас совсем было не до того, чтобы отвечать на восторженные восклицанья своего ратного питомца, – к суровому старцу то и дело прискакивали на взмыленных конях дружинники-вестоносцы и вновь неслись от него, приняв приказанье; однако нельзя ж было и не отвечать: князь!

Старый воевода прочесал перстами волнистые струйки седой бороды, улыбнулся и так отозвался князю:

– Да! Уж наш народ теперь не сдержать: дорвалися до татарина, что бык до барды!..

Князь рассмеялся.

– А? Дубрава?.. – сказал он и ласково потрепал поверх перчатки с раструбом маленькую руку княгини.

Глаза Дубравки увлажнились.

Дозорный, сидевший на дереве, тоже не выдержал.

– Наши гонят!.. – диким голосом закричал он.

Воевода Жидислав поднял голову и сказал не очень, впрочем, строго:

– Кузьма, ты чего это? Али тебя для того посадили, чтобы орать?

Но уж и с другого и с третьего дерева неслись радостные крики рассаженных там стрелков. Некоторые улюлюкали вслед татарам, кричали охотничьи кличи, хохотали и ударяли ладонями о голенища сапог.

Андрей Ярославич со вздохом облегченья опустился наконец в седло.

– Клянусь Христом Богом и его пришествием! – крикнул он и поднял десницу в панцирной перчатке. – Бегут, проклятые!.. Татары, татары бегут!..

Бежали! И это не было притворным бегством с целью завлечь противника и навести его на засаду, чего опасались вначале и Андрей Ярославич, и воевода Жидислав. Куда там: трупами гатили Клязьму!.. И по зыбкой этой гати, еще хрипящей, живой, хлюпающей под копытами русской погони, метнулись было с разлету на тот берег, на татарский, десятка два-три русских всадников, но так и канули там бесследно. И не то чтобы порубили их, сразили копьем или стрелою, а попросту замяли и затоптали, даже и не успев распознать в них врагов, так же как топтали и месили друг друга.

И, увидав это, Андрей Ярославич велел дать ратной трубою звонкий, далеко слышный приказ: собираться каждой сотне под свое знамя!

И в это самое время, прямо в лоб мятущимся и бегущим татарам, и ударил новый тумен – тумен хана Хабула, задачей которого было остановить бегство и затем, гоня впереди себя завороченных, вновь ударить на русских.

Две конно-людские, неудержимо несущиеся со склонов прямо в противоположные стороны, многосоттысячепудовые тучи озверелого мяса схлестнулись на самой середине реки!.. Да уж какая там река!.. Реки не было – был огромный, на версты, мокрый ров, заваленный, загроможденный конскими и человеческими телами. И запруженная Клязьма выдала воды свои на низменные берега…

Молодой хан Хабул отдал приказ рубить беглецов беспощадно. Были особенные причины на то: среди отступавших только ничтожная часть были монголы; все же остальное полчище было сборною конницею – свыше сорока покоренных татарами народов.

Кого только тут не было! Были и китаи, и найманы, и саланги, и каракитаи, сиречь черные китаи, и ойрат, и гуйюр, и сумонгол, и кергис, и мадьяры, и туркоманы, и сарацины, и парроситы, и мордва, и черемись, и поволжские булгары, хазары, персы и самогеды, и народ Хойтэ, и множество, множество других.

Вот почему и отдал приказ хан Хабул врубаться в бегущее полчище беспощадно. И этим необдуманным повеленьем своим он и загубил едва ли не весь свой тумен, лучший из туменов Неврюя! Остановить накоротке почти двадцатитысячное конное, но уже сбившееся в мятущийся табун разноплеменное войско, охваченное паникой, было столь же невозможно, как задержать ладонями лавину.

Впадший в неистовство, истощивший силы передовых своих тысяч и утратив управленье над ними, так как их захлестнуло обезумевшим навалом бегущих, хан Хабул выхватил саблю и сам кинулся вместе с телохранителями в эту схватку, пролагая широкую кровавую просеку на левый берег Клязьмы по скользкой гати из лошадиных и человеческих тел…

Выскакав на твердую землю, хан остановил коня и пронзительным, гортанным голосом крикнул:

– Монголы! Враг перед вами!..

Это был клич Чингиз-хана.

Навстречу Хабулу вынесся на вороном коне огромного роста, в кольчуге и в шлеме, руский охотник По́звизд.

Завидя хана Хабула, он испустил во всю свою могучую глотку страшный и как бы прожорливый крик.

Диким, визгливым гиком ответствовал русскому витязю богатырь-хан.

Русские закричали своему:

– Позвизд! Эй, эй!.. Позвизд Акимыч, оберегись!..

Перемахивая через груды убитых, через туши павших коней, мчались друг на друга, во всю мочь, кони того и другого: вороной – у русского великана, серый – у татарина…

Сшиблись!

Вопль боли и ужаса исторгся из груди русских воинов.

Гортанным, глумливым алалаканьем ответили им татары.

Копьем, древко которого было и не охватить руке простого смертного, татарский богатырь расщепил одним ударом седло и опрокинул и лошадь и всадника.

И прежде чем новогородец, оглушеный паденьем, успел подняться с земли, хан Хабул зарубил его насмерть. Телохранители хана втоптали поверженного в землю.

Юный хан резко поворотил коня вправо. Пробившиеся на русский берег Клязьмы тысячи ринулись вслед за ним, обтекая еще не успевших вновь построиться русских.

В то же время другое конное полчище, под предводительством другого батыря, подвластного Хабул-хану, ринулось влево – окружая русский стан.

Хабул-хан, замедлив тяжелый скок своего богатырского коня, как бы очерчивая хищный круг окрест русского войска, неторопливо высматривал себе новую жертву.

И тогда-то из-под знамени новгородских гончаров – золотая кринка на голубом поле, а над нею золотой посох посадника – отделился всадник на буром коне.

Это был старшина новгородского гончарного цеха Александр-Милонег Рогович. Желтые кудри его были прикрыты стальным островерхим шишаком, кольчуга со стальными пластинами на груди.

Ловко и подсадисто сидел гончар Рогович. Хватким, горящим оком из больших глазниц удлиненного юного лица смотрел он на татарина.

На правой руке у него, на широкой тесьме, свисал чекан – востроносый, с чуть загнутым клювом стальной молоток, крепко насаженный и заклепанный на красном недлинном черене, с отделкой золотом и слоновой костью.

Татарин крикнул ему по-монгольски какое-то оскорбленье, которого не понял гончар, но в ответ на которое долгий хохот стоял среди нукеров хана.

И татары и новгородцы, близ стоявшие, не смели ничем посягнуть на священное издревле право единоборства.

Пустив серого жеребца своего на тяжелый скок, татарин уже наладил к удару огромное, будто жердь, копье.

Рогович разобрал на левую руку поводья, а правой подобрал висевший сбоку свой чекан-клювец и наладил как следует широкую тесьму, на которой висел этот чекан на кисти его правой руки.

«Ну держись, Александрушка, ребята твои, новгородцы, смотрят на тебя! Не положи сраму на город, на братчину!» – не то подумал, не то пробормотал он, прилаживаясь отпрянуть конем от ниспровергающего удара копья.

Но за мгновенье пред сшибкой Хабул выбросил в сторону левую руку, затем, как ножницы, раздвинул и сдвинул пальцы, а из правой выронил копье…

«Это – на руку мне!» – подумал обманутый этим движеньем Рогович.

И в тот же миг скользкая волосяная петля длинной татарской укрючины, в кою пору вложенной в правую руку Хабула подскакавшим, по его знаку, стрелоносцем, взвилась над головой гончара.

«Ну… пропал!.. В сороме – смерть!» – весь похолодав, подумал Александр Рогович. И уж не дума, не хитрость защитила его, а само тело, что в страшный миг – быстрее стрелы, умнее ума – дугою примкнуло ко гриве лошади. И петля миновала новгородца! Только хлестнув его по спине, она сорвалась в сторону. И в сторону же отпрянул конем татарин, чтобы укрючиной сдернуть с седла своего противника.

«Ну, теперь ты – мой!» – сквозь зубы вырвалось у гончара Александра. Он стремительно повернул коня вслед татарину и, нагнав его, привстал во весь рост на стременах и грянул острым клювом чекана в голову татарского богатыря и пробил насквозь череп; рванув к себе рукоять чекана, он свалил убитого под копыта коней.

Андрей Ярославич, Дубравка, воевода Жидислав и все, кто стоял с ними, с возрастающей тревогой взирали на обширный уклон луговины, перебитой пролесками, где сызнова установилась та – отсюда казавшаяся недвижной – толчея рукопашного боя, разрешить которую в ту или в другую сторону мог только новый удар, только свежий нахлын ратных сил! Они казались неисчерпаемы там, на другом берегу Клязьмы, у татар, и почти нечего было бросить отсюда, от русской стороны. Засадный полк? Но не на то он был рассчитан. В крайнем случае, если расчет сорвется, то уж тогда ринуть этот полк – две тысячи конных, пятьсот пехоты, – где-то близко смертного часу. А сейчас, а сейчас что?

Опытный в битвах Андрей Ярославич не хуже, чем большой воевода его, понимал, как много значит в бою разгон победы, как важно и для воинов, и для полководца не утратить этого разгона, не дать ему задохнуться. И Андрей Ярославич один, не спросясь воеводы, принял отчаянное решенье.

Уж видно было, что, окруженные со всех сторон, сбитые в ощетинившийся сталью огромный ком, русские полки, сотни и обрывки полков тают, как глыба льда, ввергнутая в котел кипящей смолы.

Андрей Ярославич знаком руки подозвал к себе сотника Гаврилу, начальника великокняжеской дружинной охраны. Гаврило-сотский был широкоплечий мужик-подстарок, с благообразно умасленною черной большою головою, белым и румяным лицом и черной отсвечивающей бородой.

Он был в стальной, с козырьком, блистающей шапке-мисюрке округлого верха, застегнутой под подбородком, и в доброй, светлой кольчуге новгородского дела.

– Строить моих! – приказал Ярославич.

– Вот добро! – прогудел сотник, открывая в большой улыбке белые зубы. – А то закисли!..

Князь отпустил его.

Сотник стремительно повернулся и тяжелым бегом, круша валежник, устремился к поляне, где возле своих заседланных коней, не отпуская повода из рук, стояла, ожидая своего часу, великокняжеская охранная дружина в триста человек.

Князь в сопровожденье Дубравки подъехал к ним, уже к выстроенным, в седлах, и остановил своего, в яблоках, аргамака перед самым челом дружины. Ни одному из трехсот не было больше девятнадцати лет!

Все они были копейщиками. Островерхие и у всех одинакие, стальные гладкие шишаки их блистали на солнце. Сталь слегка розовела, принимая на себя отсветы от острого, алого, словно язычок пламени, сафьянного еловца – флажка, который реял на шлеме у каждого.

Ничья еще не капнула слеза – кроме материнской – на этот шелк, на эти доспехи! Князь Андрей Ярославич, готовясь восстать на Орду, нарочно подобрал эту дружину из неженатых. «Меньше слез будет, меньше дум да оглядки, – говорил он ближайшим своим советникам. – Слезы женские пострашнее, чем ржа, для доспехов булатных!..»

Если бы княгиню Дубравку, в ее мужском кольчужном одеянье и в стальном шишаке, поставить к ним в строй, то великая княгиня Владимирская ничуть бы не выделилась среди них.

Дубравка, зардевшись, сказала что-то на ухо своему супругу, слегка наклонившись с седла в его сторону. Андрей одобрительно кивнул головой. Вслед за тем по его приказу юный знаменосец-хорунжий приблизился к Дубравке на рослом белом коне – ибо у всей первой сотни лошади были белые – и, спрыгнув с коня, преднес княгине хоругвь дружины: золотой вздыбившийся барс Ярославичей на голубом поле.

Княгиня приняла на ладонь край голубого знамени и благоговейно приложила его к своим устам.

С глубокой отцовской жалостью взирал великий князь на юные лица этих богатырей. И вдруг почувствовал, что не сказать ему без слез того заранее приготовленного напутственного, перед сраженьем, слова, с которым он хотел обратиться к ним, к этим мальчикам-витязям.

И вместо задуманной речи одно только и мог сказать князь Андрей.

– Что ж, ребятки мои, – молвил он попросту, – вам, витязям русским, что́ я говорить стану?! А меня впереди себя увидите!..

– Я сам поведу их! – обратился он к сотнику, указуя ему его место, по правую руку от себя, и выхватил блеснувшую под солнцем саблю.

И каждый из этих трехсот почувствовал себя ростом вровень с деревьями и понял, что немедля надо кричать душу сотрясающим рыком и нестись на крыльях беды, разить поганых остроперым копьем, валить их наземь, под копыта своего коня.

Князь Андрей провел перед собою, выпуская из леса на луговину, две первые сотни – на белых и на вороных конях, а когда поравнялась с ним третья – на серых, он тронул своего аргамака, дабы стать со главе этого отряда.

Вдруг он почувствовал, как две сильные руки осадили его скакуна, схватив под уздцы. Тут же он увидел, что воевода большого полка, старик Жидислав, поспешно несется ему наперерез, простирает к нему руки и что-то кричит.

Догадавшись, что это его, князя Андрея, хотят задержать, отвратить от принятого им ратного решенья, Андрей вспыхнул от гнева. Да разве в жилах его струится не та же самая кровь, что у брата Александра, – кровь Боголюбского Андрея, кровь Всеволода Великого?! Да разве кто-нибудь дерзнул бы брату Александру этак вот, рукою дружинника, осадить боевого коня?

– Прочь! – заорал он. – Прочь!..

Он в бешенстве кольнул коня шпорою. Но оба могучих телохранителя повисли на удилах, и конь заплясал, храпя. Они обдавались потом смертельного ужаса, творя святотатство немыслимого в бою ослушанья самому великому князю, верховному военачальнику. Однако так приказал им воевода большого полка, и если от княжого гнева мог еще заступить воевода, то ничего не смог бы поделать и князь, если б они оскорбили ослушаньем воеводу Жидислава! Не из таких был старик, чтобы прощать!..

В это время и сам Жидислав подскакал едва не вплотную и, сметнувшись с коня, умоляя, простер обе руки ко князю:

– Князь!.. Не гневися!.. Обезглавить нас хочешь?! На погибель идешь!..

– А они? – гневно воскликнул Андрей и взмахнул рукою в сторону юных, чья уже и последняя сотня вытягивалась из леса.

– То – мое место! – отвечал воевода и, с невероятною для его лет быстротою, снова очутился в седле и бросил коня вслед исчезавшей из леса дружине.

– Стой, старик! – крикнул ему вдогонку князь Андрей. – Где твое место? Я полки тебе вверил!.. А ты!..

И, не договорив, князь с такой силою вонзил шпоры, что его серый, в яблоках, рванулся вперед, опрокинув державших его телохранителей.

Воевода Жидислав, скорбно покачав головою, посмотрел вслед князю, который мчался стремительно из леса, не успевая отстранять ветви дерев, хлеставшие по его лицу. Сумрачно сведя брови, старый воевода направил коня под великокняжеский стяг на опушке бора, откуда руководил он полками, куда стекались к нему донесения со всех концов боя.

Однако новое испытанье ждало его сегодня со стороны великокняжеской четы: княгиня Дубравка, в сопровождении двух дружинников, мчалась вослед супругу.

– Княгиня!.. Умилосердись! – только и воскликнул старый Жидислав, увидев Дубравку.

– Я – туда: чтобы видеть! – сказала она, слегка потрясая головою, все еще не привыкнув, что на ней шлем, а не венец золотых косичек.

– Коли так, то добро, княгиня! – несколько успокоенный, отвечал Жидислав. – Только молюся к тебе: не выдавайся из леса! Хорошо будет видно и так. Не ударили бы поганые, усмотрев тебя!

И на всякий случай воевода отрядил еще двух своих телохранителей – оберегать княгиню и ни в коем случае не позволять ей выезжать из-под сосен.

Тем временем Андрей Ярославич успел догнать своих «бессмертных», как называл он порою этих юношей, и теперь мчался впереди всех трех сотен, что на белых, на вороных и на серых конях, держа саблю еще поперек гривы коня, слыша позади себя дружный топот конского скока.

Как любила его в этот миг Дубравка! Как любовалась им!

«Матерь Божия, смилуйся над нами! – молилась она в своем сердце. – Обереги, сохрани его! Буду любить его, буду беречь его, буду слушаться!..»

Ей легко можно было проследить путь Андрея: реял алый княжеский плащ, сверкали драгоценные каменья золоченого шлема – ерихонки.

Но и оттуда, с того берега Клязьмы, тоже уже заприметили князя.

Хан Укитья, моргая изъеденными трахомой веками, вглядывался в сверкающую на солнце, идущую стальным клином трехсотенную дружину Андрея.

Его приближенный, из числа бесчисленных племянников хана, почтительно изогнувшись в седле, показывал хану рукоятью нагайки на князя, несшегося впереди всех.

– Вижу, – брюзгливо проворчал по-монгольски Укитья. – Зерцало с золотою насечкою… Алый плащ… Отличит его и младенец, чей большой палец еще не был смазан жиром и мясом барашка!

– Они крепко скачут… Это – добрые воины! – позволил себе заметить приближенный.

Хан презрительно выпятил губу.

– Ты непутевое молвил, – возразил, сквозь привычное посапыванье и отрыжку, хан Укитья. – Их всего горсть! Безумцы, безумным ведомые! Канут, как камень, кинутый в толщу воды! Исчезнут, как стрела, пущенная в камыши!

Однако не стрелою, пущенною в камыши, а скорее подобно раскаленному утюгу, рухнувшему в сугроб, вторглась юная дружина Андрея в татарское войско.

Конный бой! Да разве забудешь когда-нибудь упоенье конной атаки! Сперва ничего другого не чувствуешь, кроме себя самого на хребте могучего зверя, именуемого почему-то конем! Только – ветер, свищущий в уши, да – я, да – пустынное небо, в которое вот-вот ворвешься с того вон пригорка!.. Нет, вот с этого, а тот уже далеко позади – пронесся в белесо-мутном потоке копытами пожираемой земли!..

Что?.. Где?.. Враги?.. Какие?.. Не эти ли вон, что у лесочка, – пестрое что-то, ничтожное, вроде насыпанной от семечек шелухи?.. Дайте только дорваться! – сметем, как метлою! Что это – они тоже на конях?.. Неужели эти игрушечные коньки – то же самое, что и крылатый зверь подо мною?! Я – я один – на коне, пожирающем небо и землю!.. И чем это они там размахивают? Кто сказал, что эти жиденькие полоски, похожие на стальные хлысты, что это сабли – и что этим могут убить?! Убить? Меня? Пойди убей этот звенящий острием шлема ветер, и это огромное небо, в которое сейчас вторгнусь, и этот смутный поток земли, кидающийся под грохочущие копыта!..

…Дорвались. Тяжелая сабельная, с храпом и выкриками, кровавая пластовня!.. И вдруг – будто откачнувшимся бревном шарахнули в голову! Что это? Неужели тем жалким стальным прутиком? А где же боль?.. Но уже поволокла из седла одного из юных сынов своих земля-матерь в свою черную пазуху. И дивится еще не потухшая искра сознанья беспощадному волоченью и переворачиванью еще живого, еще не переставшего чувствовать и дышать, еще моего, неотъемлемо, моего тела!

…Стоном очнешься… И разом ринется – сверху, сбоку, каким-то потоком кусков, разорванный мир, словно бы торопясь сложиться, построиться, дабы сознанье не застигло его врасплох…

И уже огромный ворон, высясь над запрокинутым бледным лицом, пытает воровски своим клювом, отпархивая после каждого клевка, испить из не успевшего еще остынуть глаза.

Растерзают свои светлые ризы владимирские боярыни-матери простоволосые, станут выть, станут биться о землю, прося у нее хотя бы на единый, на краткий миг остывшие тела сыновей, – да только и от материнского плача не разверзнется черная пазуха этой всепоглощающей матери-земли!

…Сперва ничтожны были потери, понесенные трехсотсабельной дружиной Андрея. И это – потому, что шли стальным цельным утюгом. И если бы даже эти юноши – сплошь панцирная дружина – и не разили врага ни копьем, ни саблей, то все равно этот железный, ощетиненный копьями клин, в его тяжком конном разгоне, трудно было бы сдержать легкой татарской коннице, – он рвал и крошил сам собою, – а раздаться, отступить ей было некуда: битва шла на излучине Клязьмы.

Пробившись к своим, что были в котле, Андрей Ярославич не стал грудиться в одно с ними, а тут же ударил влево по отогнутой татарской многолюдной подкове и стал, топча, и рубя, и беря на копье, отваливать татар к самой Клязьме.

Понял замысел князя и воевода окруженных – Гвоздок, тот, что за смертью старшего воеводы, Онисима Тертереевича, стоял на челе всей обороны у окруженных, – высокий, молодой, черноволосый боярин, с густым усом, но брадобритый, с бешеными, навыкате глазами. Перемахнулись меж собою махальные, с длинными красными и желтыми еловицами на копьях, – ибо где ж тут было трубить? – и воевода Гвоздок прочитал в этих взмахах, что князь одобряет его, и не стал выбиваться на свободу, к лесу, а, напротив, круто поворотил все войско в сторону Клязьмы, на татар, и тоже натиснул на них.

И вскоре уже и те тысячи, что приведены были Хабулом-ханом, загрудились в Клязьму. Все смешалось – барунгар и джунгар – правое с левым крылом: беки, батыри и вельможи терлись коленом о колено с простым всадником, с каким-нибудь жалким погонщиком овец; отрывали стремена один другому; страшным натиском лошадиных боков увечили и в мясо раздавливали всадникам колени и бедра, и уж ничего не могли поделать ни самые большие огланы, ни десятские, ни сотские; плыли сплошным оползнем!..

Возле хана Укитьи уже держали в поводу троих поводных коней. Нукеры его проявляли нетерпенье: пора было спасаться бегством.

Но Укитья только выставил в сторону ладонь, как бы отстраняя этим бегство.

– Нет, Иргамыш, – сказал он племяннику, – сегодня я оторвал сердце свое от души своей! Этот безумец Хабул погубил все! Он проявил ярость тигра, но разумение гуся! Теперь высшие не проявят ко мне благоволенья! «Старый верблюд! – скажут. – Ты истер свои пятки на путях войны, так что не поможет и пластина кожи, подшитая к ним! Ты истощил, скажут, некогда тучные горбы своего военного разуменья, и куда ты годен теперь?» Иргамыш!.. Ай-Тук!.. Исункэ!.. – воззвал он громко к своим любимым нукерам и колчаноносцам. – Дети мои! Жизнь и моя и ваша все равно погибла для нас – и на том и на этом берегу!.. Так пускай же лучше – на том! По крайней мере, там, в крови русских, омоем наше имя!..

И старый нойон тронул коня вдоль берега, отыскивая брод. Нукеры, каждый со своей охраной, устремились за ним.

В этот миг на загнанном в мыло коне подскакал к хану вестоносец. Он спрыгнул наземь и, сделав поспешное приветствие, торопливо доложил хану, что все погибло на том берегу, что бегут и что хан Узбек, сменивший хана Хабула, требует подкреплений.

– Они, эти русские, преследуют нас, как железные пчелы, жало которых – стальное и не ломается в ране! – закончил он, даже и в этот миг привычно следуя правилам монгольского этикета, по которым тем лучше считалось донесение гонца, чем более оно походило на выспренние и порою даже трудно понятные стихи.

– Собака! – вскричал хан Укитья и сильным ударом плети, в конец которой был вплетен комок свинца, проломил голову вестоносцу.

Тот рухнул под копыта коня. Не взглянув даже в его сторону, старый хан продолжал путь во главе своей наспех собранной сотни.

Вот он уже въехал в воду. Шумно бурля водою, вздымались, сверкая на солнце, ноги коней. Вот уже – на середине Клязьмы. Вдруг слуха Укитьи достигнул пронзительный зов трубы, раздавшийся сзади. Старый воитель тотчас признал в ней клич трубы старшего – клич, обращенный к нему, хану Укитье. И мгновенно сама собою рука его натянула повод.

– Иргамыш, – сказал он племяннику, – ты поведешь!.. А мне, видишь, не позволяют даже и свое имя спасти!..

Говоря это, он принял из рук вестового черную, опаленную, из тонкого древесного луба дощечку величиною с ладонь, где мелом было начертано повеленье хана Неврюя, обращенное к хану Укитье, – немедленно прибыть для доклада…

Пришпоренный конь вынес Укитью обратно на берег.

…Верховный оглан карательных полчищ, хан Неврюй, высился на своем арабском белом скакуне на пригорке, в тени березы. Вкруг хана толпилась его свита и отборные телохранители. И к нему и от него непрерывно текли конные вестоносцы. Хан правил боем. Возле его стремени справа, на маленьком коврике, брошенном на траву, по-татарски поджав под себя ноги, сидел скорописец-монгол. Справа от скорописца, на коврике, так, чтобы легко дотянуться рукой, стоял маленький глиняный горшочек, полный густо разведенного мела. На коленях скорописец держал нечто вроде отрывной книжечки из тонких опаленных, с воском, черных дощечек, нанизанных у корешка на круглый ремешок, с которого легко было снять очередной листочек.

Время от времени скорописец обмакивал тоненькую кисточку в раствор мела и быстро вычерчивал на очередной дощечке приказ главнокомандующего.

Подозванный нукером гонец приближался, схватывал – с движеньями крайнего раболепия – листочек, снятый с ремешка, имеющий на себе номер приказа, снова взметывался на коня и мчался туда, куда надлежало.

Когда хан Укитья подскакал к бугру под березой, где была расположена полевая ставка Неврюя, он спешился.

Укитья и Неврюй, оба они были старейшими воителями Батыя и старые соратники. И тот и другой участвовали во вторжении за Карпаты – в Венгрию и в Германию. Они давно уже и породнились домами, хотя Неврюй был из рода Чингиз-хана, а Укитья – выслужившийся. Их связывала дружба.

Однако сейчас Неврюй даже и лица не повернул в сторону своего боевого товарища, распластавшегося перед ним и поцеловавшего землю у копыт его коня.

Приподняв лицо от земли, Укитья приветствовал Неврюя торжественно и подобострастно:

– Да находишься ты вечно наверху славы и величия и в полноте счастья и всяческого благополучия! – произнес он, не вставая с колен.

– Менду, менду сэ бэйна! (Здравствуй!) – угрюмо-насмешливым голосом ответил ему Неврюй. Однако недвижным осталось его обветренное огромное безбородое лицо, в задубелых морщинах, подобное коре старой ветлы, – лицо, на котором черными бусинами блестели маленькие злые глазки. – Что скажешь? – все тем же сурово-насмешливым голосом продолжал хан Неврюй. – Ты, который без пользы и на позор лучший из моих туменов истратил и погубил!.. Да наполнится твой колчан навозом! – вдруг яростно выкрикнул он самое страшное для монгольского воина проклятие и самую страшную кару.

И, затрепетавший от этого предстоявшего ему позора, хан Укитья снова повергся ниц и, не отрывая лица от земли, только сотрясал головою.

– Я помню твои прежние заслуги, – продолжал Неврюй, – и лишь потому имя твое сохраню неоскверненным! – Сказав это, Неврюй глянул в лицо стоявшему прямо перед ним нукеру и условным знаком закусил нижнюю губу.

Нукер, в свою очередь, повторил этот знак силачу-телохранителю, стоявшему возле стремени хана. Тот неторопливо подошел к распростертому ничком Укитье, наступил ему коленом на загривок, подсунув обе свои ладони, сцепив их пальцами, под лоб Укитьи и со страшной силой рванул его голову кверху.

Хрустнули хрящи… Из уст и носа Укитьи хлынула кровь…

…Звук сигнальной трубы, в котором старый Неврюй тотчас же познал зов начальствующего, заставил хана вздрогнуть. К нему мчался на вороном коне стрелоносец – от царевича Чагана, кто представлял в армии лицо самого императора Менгу. В вытянутой вперед руке гонец держал черную дощечку…

Неврюй озабоченно глянул в ту сторону, где виднелся златоверхий шатер Чагана. Там сверкало оружие и слышались крики…

Неврюй спрыгнул с коня и со знаками глубочайшего почтенья принял из рук вестоносца черную дощечку, исписанную мелом.

Эго был немедленный вызов к царевичу.

Жарко. Уста запеклись. Испить бы! А боязно: так за глотком и убьют! И те, кто хоть на мгновенье отвалились на чистое место, наспех совали товарищу в руки острый нож: «Ох, задохнусь, брат! Порежь ты малость ремешки у пансыря моего!» И разрезали друг другу ремешки и тесемки, и сваливали жаркое железо наземь, и, оставшись в одной рубахе, жадно надышивались всей грудью, и, перекрестясь, сызнова кидались в битву…

Сильно поочистили поле!.. Уж кое-кто из богатырей, сбрасывая тылом руки горячий пот с чела, отгребая волосы, подставляя ветерку испылавшееся лицо или опершись на длинное оскепище топора, пускал на всю обширную луговину торжествующий гогот вслед убегавшим татарам:

– Ого-го! Потекли, стервецы!..

– Ишь ты, – воевать им Русскую Землю!..

Обозревали гордым оком доброго жнеца поле боя.

– А побили мы их, татаровей, великое число! На одного нашего пятерых надо класть, а и то мало!..

– Он копье на меня тычет, а я как воздымусь на стременах – так и растесал его на́ полы!..

Андрей Ярославич, сзывая под стяг раскиданные по всей луговине обрывки полков и сотен звуками ратной трубы и грохотом тулумбасов, двигался со своими «бессмертными», радуя соколиной посадкой сердце ратников.

Ему кричали радостное, разное, а иной раз и нечленораздельное, – только бы видел князь, что довольны люди.

– Князь! – зыкнул на всю луговину один из владимирских, перемигнувшись с близстоящими товарищами. – Андрей Ярославич, а давай-ка мы их ишшо так!..

Андрей Ярославич, не найдя ответного, воздымающего дух, слова, – не дано ему было этого, – только улыбнулся воину да приветливо покивал головой.

Им любовались с гордостью отцов.

– Князь-от, князь-от! – восклицали иные и уж ничего не могли добавить более.

По всему уклону необъятной глазу Клязьминской луговицы словно бы раскиданы были кучами вразброс пестрые одежды, сброшенные бегущим множеством: так показывались издали тела убитых…

Сбивчивы и противоречивы были мысли великого князя Владимирского. Одна пересекала другую. На побоище взирал он спокойно: привык уж, – лаковая под солнцем, булькала, стекая в мутную Клязьму, кровь, застывала на земле красным студнем, – без содроганья взирал на сие князь. «Что ж, – думал он, – и моя кровка журчала бы тут же!»

Почему-то особенно знакомым показалось Андрею уже смертною синюхою удушья заливаемое лицо одного из поверженных на поле брани. Тяжко дышал он, хватая ртом воздух, силясь время от времени приподняться. И уж не туда, уж мимо людей смотрели большие тускнеющие глаза его на юном, чуть простоватом лице.

Андрей Ярославич осадил своего серого, в яблоках, спрыгнул наземь и склонился над умирающим. Тут он узнал его: это был тот самый воин, который перед битвой на вопрос князя: «Чей ты?» – зычно и бодро ответствовал: «Павшин… Михалева!..»

– Ну что, Павшин, друг мой? Тяжело, а?.. Испить, быть может, хочешь? – спросил Андрей Ярославич, становясь возле умирающего на одно колено и берясь за висевшую на боку серебряную питьевую лядунку с винтовым шурупцем, оболоченную в бархатное нагалище.

Умирающий как бы даже и не слыхал этих его слов. Свое, главное, быть может единственное, что еще оставалось для него на земле, владело сейчас всеми его помыслами. Видно, и он тоже узнал князя.

– Чтобы сказали там родителю моему… про меня… Что сами видали… – коснеющим языком проговорил он и строгим и как бы требующим взором глянул в лицо князю. – Тятенька мною доволен будет!..

Едва только взглядывал Андрей Ярославич на тот берег Клязьмы, как сквозь гордую радость несомненной победы в душу его проникал неодолимый страх.

На той стороне не было больше лесочков и перелесков – их съел неисчислимый, всепожирающий татарский конь; татары валили чернолесье, обрубали ветви и листвою кормили лошадей. Неврюй не считал даже нужным таить свои силы, да это было и невозможно. До черты неба досягало черное его воинство. В битву против русских введены были и подверглись разгрому только первые четыре тумена – около сорока тысяч, и еще более чем стотысячная армия здесь, под рукой Неврюя, ждала, когда ей освободится место для боя, да столько же, под водительством хана Алабуги, ушло окружать русских, обкладывать их широкой облавой за десять верст от места боя – так, чтобы не спасся никто.

Пятьдесят тысяч – пять туменов конницы, под начальством Бурджи-нойона, ушли на окруженье засадного русского полка. Известно было из донесенья мостового мытника, Чернобая Акиндина, что один полк русских, минуя мост, ушел вправо, тогда как все прочие – влево, и Неврюй вывел из того соответствующее истине заключенье, что один полк – засадный.

Только еще не был найден и не обложен этот полк!

Татар было столь много, что отплески разгрома первых четырех туменов не смогли еще проникнуть, докатиться до глубины татарской толщи. Волна стадного ужаса, распространяемая накатом бегущих, смогла перехлестнуть на татарский берег Клязьмы, но тут она расшиблась о тумены, сцементированные другим ужасом – ужасом кровавой дисциплины. Тут все были коренные монголы – с берегов Орхона и Керулена!

С тем же самым чувством надвигающейся опасности, которое охватило князя Андрея, взирал на поле победной битвы и воевода большого полка Жидислав. Он понимал одно: что до тех пор только и можно удерживать поле боя (с тем чтобы под покровом ночи уйти на север), доколе удается шеломить врага одною внезапностью за другой. Внезапностью оказалась для татар атака на них с трех сторон тотчас после переправы. Внезапностью оказался и удар самого князя во главе его охранной дружины. Ну а дальше что?! И старик воевода, сам не замечая того, стонал, перемежая напряженную думу свою о битве с молитвенными воплями к Богу. Он всматривался в поле битвы, всячески изыскивая пути и место для нанесения хотя бы еще одного, столь же внезапного и столь же сотрясающего удара.

Тот шум и смятенье, которые донеслись от ставки царевича до слуха хана Неврюя, были прямым следствием нового, третьего внезапного удара, который был нанесен Орде воеводою Жидиславом.

Старому воителю, когда он взвесил и выверил все, представился единственный путь для такого удара, а именно: скрытно подвести ударное войско вверх по Клязьме, перелеском сего берега, и ударить как раз напротив хорошо видных шатров с парчовым верхом, отблескивавших на солнце.

Броды были ведомы Жидиславу! И удар удался!.. Вот почему и примчался гонец от Чагана к Неврюю.

Чаган был захвачен врасплох. Юный хан благодушествовал в своем шатре, внимая музыке, неторопливо поглощая пилав из перепелок, монгольские шарики из сушеной саранчи, перемолотой с мукой на ручном жернове, и персики в сливках.

На огромном золотом блюде – из ризницы Владимирского Успенского собора – лежали ломти чарджуйской дыни, огромные, словно древко лука, наполняя медовым и свежим благоуханьем воздух шатра.

Сбоку царевича сидел на особом коврике и подушке его личный медик, травовед и астролог, из теленгутов, седенький безбородый старичок в черном китайском клобучке. В его обязанность, помимо всякого рода мелких услуг Чагану, входило и отведывание блюд, подаваемых царевичу, дабы показать, что ничего не отравлено.

Вход в шатер Чагана был закрыт шкурою тигра. В шатре было прохладно. Свет проникал сквозь верхний, отпахнутый, круг шатровой решетки.

Медик налил и подал Чагану золотую чашу с кумысом. Чаган велел пить и ему. Пили молча. Когда царевич закончил трапезу, он отер пальцы от жира большим чесучовым платком, бросил его и вскочил на ноги.

Ему не терпелось взглянуть на пятый шатер своих жен – шатер, приготовленный для Дубравки. Он запретил туда следовать за собою кому бы то ни было. Ему одному хотелось побыть в той кибитке, предвкушая мгновенье, когда Дубравка-хатунь, супруга ильбеги Владимирского, вступит в нее и закроет лицо от ужаса и стыда…

Едва Чаган вышел из шатра, как ему подвели белоснежного златосбруйного коня. Пусть всего два шага отделяют кибитку от кибитки – монгол не унизится до того, чтобы пешим пройти даже и этот путь!..

…В шатре, для Дубравки предназначенном, рабыни только что закончили все приготовления. У округло выгнутой стены кибитки, рядом с постелью, сложенной из шелковых, на гагачьем пуху, одеял, высился резной, из слоновой кости, туалетный столик со стальным, отлично отполированным зеркалом. Перед зеркалом разложены были: флакончики для ароматических веществ, щипчики для выщипыванья бровей, ногтечистки, копоушки и множество прочих мелких вещиц интимного обихода знатных китаянок и монголок – вещиц, на усвоение которых бедной Дубравке, вероятно, понадобилось бы некоторое время и привычка.

Не забыт был и новенький кожаный подойник для доенья кобыл, чем не пренебрегала и сама супруга Менгу, Котота-хатунь.

Свет солнца, проницая пыль, косым столбом упирался в ковры, постланные поверх войлока. В кибитке царил благоухающий полумрак.

И, глядя на этот столб света, Чаган невольно вспомнил, как по такому же вот столбу света в верхнее отверстие юрты к вдовствующей княгине Алтан-хатуни спустился некий златокудрый, прекрасного вида юноша, который затем, уходя, оборотился рыжим псом, и тогда произошло таинственное зачатие того, кто родился на свет с куском опеченевшей крови в руке, кто является и ему, Чагану, великим предком, – сам Священный воитель, чье имя не произносится!..

И Чаган запел.

Испуганный хорчи ворвался в шатер и упал на землю. Зная, как тяжко он провинился перед ханом, оруженосец, не вставая с земли, повернулся головою в сторону, где стоял Чаган, и распростерся перед ним.

– Чаган! – воскликнул он. – Смилуйся над рабом твоим! Но русские от шатров твоих менее чем на одно бле́янье барана!..

– Коня! – крикнул царевич.

Оруженосец ринулся из шатра. Еще раз окинув оком и высокую постель из пуховых одеял, и туалетный столик, и подойник для кобыльего молока, Чаган отпахнул завесу входа и почти с порога поставил ногу в стремя.

И едва он оказался в седле, как гладкое лицо его приняло выраженье спокойствия и суровой надменности.

Он глянул, прищурясь от солнца, в ту сторону, где уже прорвавшийся русский отряд рубился с его многочисленной охраной, состоящей почти сплошь из его родичей, и быстро охватил всю опасность положения.

Чаган глянул на шатры своих жен. Трое из его супруг-монголок уже сидели в седлах, разбирая поводья. Все они были в штанах для верховой езды. У одной из ханш за спиною, в заплечном мешке, виднелся ребенок с соской.

И только из четвертого шатра – шатра китаянки – все еще слышался злой визг и шлепанье: китаянка била нерасторопных рабынь.

– Поторопите! – сказал он шатерничему.

Но как раз в этот миг ханша-китаянка, сидя в крытых носилках, несомых на шестах двумя русскими рабынями, предстала перед очами своего повелителя, спешно дорумянивая щеки.

Чаган подал разрешительный знак, и, окруженные каждая своей свитой, рабами и рабынями, однако под общей охраной, ханши тронулись в путь.

Теперь он вздохнул свободнее. Руки его были развязаны! Он обозрел поле боя. Его личная гвардия отчаянно отстаивала взъем того самого бугра, на котором разбита была его ставка. Будь это во время вторженья в какую-либо новую страну, он счел бы делом чести нойона кинуться в битву лично. Но ильбеги Андрей в его глазах был только взбунтовавшийся данник, и ему, царевичу из дома Борджегинь, казалось зазорным погибнуть под саблей кого-либо из воинов этого данника. Было и еще одно обстоятельство, в силу которого Чаган решил на сей раз не рисковать жизнью: он ждал Дубравку. Он знал, что вся армия князя Андрея обложена широкой облавой, дуги которой уже сомкнулись далеко в тылу русских, и что вряд ли княжеской чете удастся вырваться из этой облоги. «Так было бы ниже разума умереть, не насладившись местью и торжеством над тою, что сочла, в день свадьбы своей, оскверненным воздух свадебного чертога моим присутствием!»

И, уверенный, что отборная охрана его скорее вся поляжет под мечами русских, чем пропустит прорваться их к его шатрам, Чаган громким голосом, чтобы донеслось до всех, надменно проговорил:

– Я поля эти превращу, кровью, в озеро Байкал! Стопа моя обрушит берега этой дрянной речонки Клязьмы так, что она кинется искать себе новое русло!.. Кровью станет течь, а не водою!.. Неврюя ко мне!.. – крикнул он.

И слуги подхватили слово из уст его.

Стоя перед Чаганом, сидящим в седле, хан Неврюй показывал все признаки раболепия и беспредельного послушанья, какие полагалось проявлять по отношению к старшему начальнику.

Юный хан потребовал, чтобы Неврюй немедленно ринул всю армию на тот берег, дабы раздавить русских. Гордость помешала ему потребовать подмогу, чтобы отбить русских от шатров. «Погоди же, старый прокаженный! – мысленно грозил он Неврюю. – Мы с тобой разочтемся после. Твоя старая шея будет еще синеть в петле!..»

Он отпустил военачальника.

Ему показалось, что прошло очень много времени. Выругавшись сквозь зубы, он отдал приказ сложить кибитки и отправить их дальше в тыл, вслед за женами.

Грозно орущий вал русских воинов вскатывался по взъему холма, подминая под себя охрану Чагана. Двое хорчи схватили под уздцы лошадь ордынского царевича и повлекли ее за собой. И, ломая гордость, Чаган не противился. Промедли он еще – и ему бы не миновать плена или бесславной гибели.

Как буря в пустыне Г оби, налетел царевич на Неврюя, но, как изваянье, иссеченное из дикого камня, над которым века проносятся, не оставляя следов, недвижно и безразлично встретил старый военачальник налет царевича.

Чаган грозил ему немедленной казнью. Только ухо белоснежной лошади Неврюя, обращенное к Чагану, чуть шевельнулось от его крика. Лицо же самого старого хана оставалось неподвижным:

«Кричи, молокосос, надрывай глотку! – думал сподвижник Батыя. – А если мне надоест слушать, я прикажу своим хорчи отрубить тебе голову. Только не хочется доставлять этим лишнюю неприятность Бату и твоему Менгу!..»

Однако, дав почувствовать Чагану, что он его не боится, старый хан счел за благо выразить внешнее почтение и сделал вид, будто слезает с коня, дабы стоя ответить ставленнику великого хана.

Но и Чаган был воспитанник той же самой ордынской школы политических ухищрений и вероломства: он с притворным простодушим, как погорячившийся напрасно, удержал Неврюя в седле.

– Почему ты не втопчешь этих русских в землю? – спросил он.

Неврюй молчал, вглядываясь в синюю даль противоположного берега.

– Я втопчу их в землю, – бесстрастным голосом отвечал он, – когда увижу, что настал час!..

Чаган, подчинясь невольно этой неколебимой уверенности старого полководца, стал смотреть в ту же сторону, куда и Неврюй.

Наконец глаза его усмотрели далеко, за правым крылом русского стана, высокий прямой столб дыма. Чаган искоса глянул на Неврюя. Маленькие глазки старого хана закрылись. Голова откинулась. Губы были закушены, словно от нестерпимого блаженства.

Столб дыма, отвесно подымавшийся в знойное небо, являлся условным знаком, которого давно уже дожидался Неврюй: он означал, что засадный полк русских наконец найден, окружен и уничтожается…

Теперь Неврюй ничего больше не страшился! Он, взбодрясь, глянул на Чагана.

– А теперь я втопчу их в землю! – прохрипел он.

Лицо его исказилось улыбкой, приоткрывшей темные корешки зубов. Он взмахнул рукой. И этот взмах повторили своим наклоном тысячи хвостатых разноцветных значков.

И вот все, что тяготило и попирало татарский берег Клязьмы, все эти многоязычные орды и толпища, вся эта конно-людская толща, сожравшая даже и леса на многие версты, – толща, привыкшая расхлестываться в тысячеверстных пустынях Азии, а здесь как бы даже выпиравшая за черту неба, – толща эта вдруг низринулась по всему своему многоверстному черному лбищу к извилистой, словно бы вдруг притихшей Клязьме и перекатилась через нее, словно через кнутик!..

Татары хлынули губить Землю…

– Князь, погинули!.. Сила нечеловеческая!.. Сейчас потопчут!.. Будем помирать, князь!.. Ох, окаянные, ох, проклятые, что творят!.. Господи, пошто ты им попускаешь!.. – в скорбном ужасе от всего, что открывалось его глазам на подступах к бору, где стоял великокняжеский стяг, воскликнул престарелый воевода Жидислав.

Андрей Ярославич промолчал. Да и что было сказать? Те отдельные, еще сопротивлявшиеся татарам, ощетинившиеся сталью рогатин, копий, мечей, островки русских, что раскиданы были там и сям по луговине Клязьмы, – они столь же мало могли задержать чудовищный навал стотысячной ордынской конницы, как десяток кольев, вбитых в морской берег, могут задержать накат океана…

Татары как бы стирали с земли один островок сопротивленья за другим. Разрозненные конные отряды русских отчаянно пробивались к бору, на опушке которого развевалась еще великокняжеская хоругвь.

Значит, верили еще, что там, под рукой верховного вождя, есть какая-то сила, прибереженная на последний час, способная ринуться на выручку! А уж не было – ни у князя, ни у воеводы Жидислава – после окруженья и гибели засадного войска – никого, кроме только сотни заонежских да вологодских стрелков, рассаженных на деревьях опушки, да остатков юной дружины, да еще всех тех, кто успел прибиться, с разных сторон, к великокняжескому стягу.

Андрей Ярославич опустил голову.

– Ну, Жидислав Андреевич, – обратился он к воеводе, – давай простимся перед смертью!

– Простимся, князь! – отвечал воевода.

И, приобняв друг друга о плечи, они троекратно облобызались последним смертным лобзаньем.

– А теперь!.. – вдруг воскликнул Андрей Ярославич, и как бы пламенем некоей бесшабашности обнялося вдруг его смуглое, резкое лицо. – А теперь!..

И князь уже выхватил свистнувшую о ножны саблю.

Но на мгновенье замедлился. Снова оборотился к воеводе, глянув через плечо. Во взгляде его была мольба, исполненная лютой тоски.

– Жидислав Андреевич!.. Последнее мое княжое слово, – тихо проговорил он. – Спасай княгиню… буде еще возможно.

И князь тронул шпорой коня.

– За мной!.. – крикнул он, вставая на стременах.

Но ему не дали опуститься снова в седло. По мановенью Жидислава двое конных телохранителей, обскакав с двух сторон князя Андрея, заградили дорогу его коню. Два других дюжих ратника вынули князя из седла, словно мальчика. Стремительно приняв его на руки, они окутали его огромным плащом – так, что он и пошевельнуться не мог, и, один – за плечи, другой – под колена, быстро понесли его к неглубокой, укрытой в кустах лощинке, где в нетерпенье, обрывая листву, всхрапывала и отфыркивалась от паутов рыжая тройка, впряженная в простую, на добрых стальных осях телегу. Неширокая, она заполнена была вся, вплоть до грядок, свежим сеном, поверх которого брошены были ковры.

Обо всем этом, еще до ратного сбора, жалеючи юную княгиню и не ожидая доброго конца, позаботился тайно воевода Жидислав.

Дубравка, жалкая, согбенная, смотрящая угрюмо в землю, была уже здесь, на телеге. В своем мужском одеянье она сидела, как сидят простолюдины, опустя ноги с тележной грядки.

Она даже не оборотилась, когда Андрея, уставшего угрожать, ругаться и барахтаться, почти кинули позади нее на телегу. Двое принесших его ратников вспрыгнули на грядки телеги: один – о головах, другой – в ногах князя, удерживая его; третий взметнулся на передок телеги – править лошадьми, – и рыжая тройка рванула, низвергаясь в лощину, и понеслась вдоль ее, круша и подминая кустарник и мелкий березняк, будто полынь…

– Хотя бы он зацепился за небо! – кричал Чаган. – Сорвите мне его и оттуда! Дайте мне его, этого злокозненного раба, именующего себя великим князем!

Шатры Чагана вновь были разбиты на прежнем месте. Неврюй и Чаган стали на костях! Уже прирезан был последний раненый русский воин. Уже шестая корзина, в которые жены татар у себя, в кочевьях, собирают аргал – сухой помет для костров, – уже шестая такая корзина стояла у входа в шатер Неврюя, до краев полная ушами, отрезанными у трупов. Голова Жидислава в отдельном просмоленном мешке, ибо ее предстояло отослать к Батыю, вернее – к Берке, валялась поодаль шатра. Страж придверья, изнемогающий от жары, лениво отгонял от нее голодных монгольских собак.

Нашествие самого Батыя, тринадцать лет тому назад, не было столь опустошительным и кровавым, как нашествие Неврюя, Алабуги и Укитьи.

Владимир сожжен был почти что до основанья. Дворцы разрушены. Храмы осквернены. Люди укрылись в лесах…

Но татары проходили насквозь владимирские и мещерские леса, сперва обложив намеченное место многоверстной перекидной облавой, и вырезывали пойманных, оставляя на угон только нужных для них ремесленников да молодых русских женщин, о которых недаром же возглашали татарские поэты, что жены русских – это как бы розы, брошенные на снег…

…Получив повеленьем Сартака, вслед за известием о восстании Андрея, ярлык на великое княженье Владимирское и золотую пайцзу от Менгу, данную ему через того же Сартака, – Александр Ярославич мчался, кровавя шпоры, губя без жалости сменных коней, к себе, на Владимирщину.

«Боже мой, боже мой! – обдаваемый ужасом уже где-то совершившегося, но еще не представшего взору, восклицал Александр в глубинах своего искровавленного сердца. – Что застану?! Кого еще удастся спасти?!»

И словно бы некий хохот всей необъятной Азии – то рожей Берке, то упитанной мордой Чагана – звучал в душу князю:

«Вот, вот он едет, великий князь Владимирский, – великий, князь над трупами и над пеплом!»

Солнце уже закатывалось над синим кремлем бора. Оно было багровым, словно бы его выкупали в крови.

А телега, уносившая с поля боя великого князя Владимирского и супругу его, все мчалась и мчалась. Но уж не тройка, а лишь двое рыжих коней мчали эту телегу. Третья лошадь пала. Андрей обрубил постромки. Теперь они были только вдвоем: дружинники, сопровождавшие их, один за другим, покинули великокняжескую чету, ибо не под силу стало коням; да и впятером труднее скрыться от погони, а ежели настигнут татары, то какая ж там защита – эти трое дружинников? И князь отпустил их. Он сам принял вожжи.

Никто не признал бы в беглецах великого князя Владимирского и княгиню его: оба они были одеты в сермяги, подпоясанные опоясками, в колпакатые шапки простолюдинов и в лапотки с хорошо навернутыми онучами. Дубравка рассмеялась сквозь слезу, когда час тому назад, остановившись в лесу, чтобы дать вздохнуть лошадям, Андрей Ярославич достал из-под ковра одеянье простолюдинов для себя и княгини, о котором сказал ему старший из дружинников, и сумрачно приказал ей переодеваться. На нее жалостно было смотреть, как стояла она, рассматривая с печальной усмешкой новенькие, быть может с какого-нибудь переславльского пастушка снятые, маленькие лапти.

Но Андрей прикрикнул на нее и помог ей переодеться.

И снова – по корням, по рытвинам, буеркам, сквозь хлест разверзаемых ветвей!.. Смотрящий со стороны подумал бы, что эта бешеная телега несется, преследуемая волками. Да и впрямь, уж не волк ли мчался, вываля красный язык, неотступно по оттиснутому на траве следу от тяжелых, стянутых стальным ободом колес?

Это была собака – та самая, которую в Берендееве Александр приручил к Дубравке – охранять княгиню, когда она уходила на озеро одна. Вслед за телегой ринулся и верный Волк – и никто не отважился преградить путь этому дикому северному псу ростом с годовалого теленка, с башкой матерого волка, с клыками, как граненый клинок.

Дорога неслась под гору, по зеленому горбатому мысу, как бы в конец зеленого клина, образованного впаденьем в Клязьму некоей другой речушки. Андрей беспокойно оглядывался: с того берега Клязьмы, высокого, мчащаяся по горбу зеленого клина их телега была видна как на ладони.

Вдруг как бы некая черная птица, мелькнув перед самым лицом князя, впилась в круп рыжей пристяжной. И в тот же миг Андрей Ярославич понял, что это – стрела. Пристяжная, взъяревшая от боли, взметнула задом, грянула копытыми в передок телеги и, забросив их за оглоблю коренника, рухнула.

Дубравку чуть не выбросило наземь… Андрей кинулся рубить постромки валька, распрягать коренного. «Только б не ударили сейчас!..» – мысленно восклицал он. Едва он высвободил пристяжную, как обезумевшее от боли животное ринулось прочь, хлеща и обдирая ремнями постромок листву прибрежного ивняка.

В отдалении, на широком основании клина, показались три всадника. Это были татары…

То бормоча обрывки молитв, то ругаясь, то крича на Дубравку, Андрей Ярославич с ее помощью перевернул телегу на ребро, колесами к себе – ради того, чтобы и они, эти колеса, до какой-то степени прикрывали его и Дубравку от стрел, пущенных сбоку.

Татарские всадники не торопились: они ехали, всматриваясь и время от времени перекидываясь словами.

Андрей Ярославич наладил стрелу и прицелился. Оттянутая до самого уха, спела дальнобойная тетива! На этом расстоянье – менее одного перестрела – Андрей не промахивался даже и в тетерку. Средний татарин рухнул с коня, прежде чем товарищи успели поддержать его. Прикрывшись лошадьми, двое других подползли к нему и, должно быть, убедясь, что он мертв, стали все так же, по-за конями, отбегать: один – вправо, другой – влево.

Дубравка хотела выглянуть из-за телеги, но Андрей, разозлясь, молча и с силой пригнул ее к земле. Сам он вел бой с предельной осторожностью, выцеливая и наблюдая татар в щель между грядкой и настилом телеги. Татарские стрелы так и стучали, одна за другою, в днище телеги, пробивая доски насквозь и расщепляя их. Скоро вся вогнутая сторона телеги стала как гвоздями утыкана: так выступают железные зубья в бороне…

Андрей Ярославич покачал головой.

– Ишь стрел, стрел-то у стервоядцев! – пробормотал он. – Дубрава! – негромко позвал он.

Дубравка прекратила устанавливать скатку из ковра между верхним и нижним колесами для защиты от боковых стрел.

Андрей одобрительно кивнул ей головою, увидев ее работу, которую она догадалась сделать сама.

– Молодец! – сказал он. – Доделаешь – глянь: сколько стрел у меня осталось в колчане.

Дубравка, установив ковер, осторожно сотрясая колчан, повыдвинула бородки стрел. Молчанье, которое длилось, пока она считала стрелы, показалось Андрею нестерпимо долгим.

– Ну? – нетерпеливо спросил он.

– Андрей!.. – словно бы ахнув от ужаса, произнесла Дубравка. – Все переломаны… целых – только две… Кто-то все стрелы перепортил тебе!..

– Полно! – угрюмо произнес он. – Никто не портил… Это – когда они рвали меня из седла да потом в телегу валили!.. Ну что ж, – заключил он, – стало быть, нельзя тратить зря!..

Невесело усмехнувшись, князь бережно положил обе стрелы на колесо слева, опереньем к себе.

– По стреле на рыло! – пошутил он, чтобы хоть немного ободрить Дубравку. – Вот что, Дубравка, – приказал он. – Припади за ковром и тихонько осматривай свою сторону и сзади, чтобы не обошли, собаки!.. Да возьми саблю мою!..

Сказав это, он отстегнул и уронил на траву свою дамасскую саблю.

Татары – тот и другой – крались по уреме́ берега, по-прежнему укрываясь за своими лошадьми. Они то и дело останавливались и принимались пускать в беглецов стрелы – с такой частотою, что одна стрела догоняла другую.

Андрей Ярославич как ни присматривался, а не мог высмотреть такого мгновенья, когда можно было бы поразить одного из них наверняка. Между тем надо было что-то немедленно предпринимать: оба противника стали близиться, пересекая зеленый клин и заходя в тыл. И Андрей Ярославич, выбрав миг, пустил стрелу в того татарина, что приближался справа. Он целил в плечо, которое на мгновенье высунулось из-за лошадиной морды. Стрела впилась в голову лошади. Лошадь вздыбилась. Татарин оторвался от повода, упал, а поднявшись, кинулся бежать в кусты.

Андрей Ярославич угрюмо покачал головою.

– Худо! – пробормотал он. – Остается одна стрела на двоих! Ну посмотрим!..

Он весь стал как сокол, выстораживающий мгновенье удара.

– Тесанем саблей, Дубрава, если что, – ободрил он княгиню. – Только, ради бога, не высовывайся!..

Он понимал, что надо кончать: каждое мгновенье могли нагрянуть новые…

Мысль работала на пределе какой-то небывалой в заурядье, как бы предсмертной ясности:

«Затаиться… Подпустить… Одного застрелю… другого – саблей… Только бы, только бы еще не наскочили! А тогда… ее – ножом в сердце!» – подумал он о Дубравке.

Оба татарина давно уж сообразили, что у князя вышли все стрелы. Они бы застрелили его, быть может, если бы не боялись нарушить приказ Чагана, который запретил убивать Андрея, но велел доставить его живьем. Им не возбранялось нанести ему раненье, чтобы лишить возможности сопротивляться, но только не убивать! И потому они подкрадывались все ближе – с тем чтобы целиться наверняка.

Одного из них уложил-таки Андрей последней оставшейся у него стрелой!

Но оставшийся в живых татарин успел забежать в тыл и с некоторого отдаленья стал нещадно, словно бы забыв о повеленье хана, осыпать стрелами обоих – и Андрея и Дубравку.

Гибель становилась неизбежной…

Вдруг татарин, только что начавший тщательно прицеливаться, взвизгнул, подпрыгнул, словно тарантулом укушенный, и выронил лук…

Огромная, похожая на волка собака, исходя пеной ярости, рвала в клочья бешмет и мясо татарина, дорываясь до горла.

Когда наконец, на миг отшибя осатаневшего пса, татарин взметнулся на лошадь и помчался прочь, Волк все еще метался на коня и всадника, выхватывая кровавые клочья из бедра татарина…

Андрей понял, что нельзя терять ни одного мгновенья. «Сейчас он еще приведет!» – мелькнуло у него. Он схватил Дубравку на руки и бросил ее на спину коренника.

– Скачи и не оглядывайся! – вскричал он. – Вон туда – на север, на север!..

– А ты?

– Ты меня погубишь и себя!.. Я тебе говорю!..

– Нет!.. – сказала Дубравка, покачав головой. – Где ты – там и я!..

И великая княгиня Владимирская уже готова была спрыгнуть на землю.

И тогда, вне себя от неистового гнева, Андрей Ярославич навесил ей такое словцо, которого годами не слыхивали от своего князя даже и доезжачие его и псари!

Выругавшись, он выхватил из-за голенища кривой засапожный ножик и подкольнул им коня, на котором сидела Дубравка.

– Держись! – крикнул он. – Держись крепче! И – на север, на север!..

Мгновенье – и на глазах князя рыжий конь, уносивший Дубравку, шумно ввергнулся в Клязьму. Еще мгновенье – и вот он уже там, по ту сторону, на пригорке! И вот – исчезнул в лесу!..

Андрей Ярославич, озираясь, кинулся к трупу татарина, чтобы снять с него колчан, полный стрел. Он уже и сделал это, как вдруг счастливая мысль осенила его. «Дело!» – глухо пробормотал он и, ухватя убитого за ворот бешмета, пригибаясь, быстро поволок тело в густой кустарник, окаймляющий Клязьму.

Он вышел оттуда одетый во все татарское. Не выходя уж больше на луговину, держась кустов, он татарским обычаем подсвистал коня, изловил и взметнулся в седло. Негромко гикнув над самым ухом лошади, он отдал поводья, и татарский конь помчал его к тому самому бору, где только что скрылась из глаз Дубравка.

Припадая на истерзанную собакой ногу, весь в кровавых лохмотьях, татарин рухнул плашмя перед Чаганом.

– Они пойманы, они пойманы оба – и князь и княгиня! – воскликнул татарин.

Полное надменное лицо Чагана обошла торжествующая улыбка.

– Хан! Они в горсти твоего преобладанья находятся, и тебе стоит только сжать эту горсть, чтобы схватить их!.. Мы нашли их…

И, все более обдаваемый ужасом предстоящего ему наказания, татарин, путаясь в рассказах, поведал Чагану все, начиная с того, как догнали они втроем Дубравку и Андрея, как двоих застрелил Андрей, и кончая нападеньем собаки и своим бегством.

– Собака! – вдруг взвизгнул Чаган. – Ты падаль, и потому псы едва и не растерзали тебя! Нет, нет, ты не монгол! Матерь твоя зачала тебя в блуде! Ты, ты…

И, внезапно бросившись на татарина, опрокинул его на спину и зубами схватил за горло. Татарин захрипел, но Чаган все же оторвался от поверженного. Встал на ноги. Глаза его были мутны. Лицо пожелтело. Он пнул лежавшего носком узорного сапога.

– Вставай, собака, и веди нас туда, где ты оставил их! – приказал он. – Все на коней!

Царевич опустился в седло. Тысяча всадников ринулась вслед за ним – на небывалую облаву, в загоне которой метались два человека: великий князь Владимирский и княгиня его…

«Нет, – мысленно, с угрюмым злорадством, восклицал Чаган, как бы вновь видя пред собою Дубравку в тот миг, когда она, гневная, в своей золотой диадиме на гладко причесанных волосах, в длинном, серебристого цвета платье, покидала свадебное застолье, оскорбленная его появленьем. – Хотя бы и крылатый конь уносит тебя, – все равно: эта вот рука схватит его под уздцы!..»

Чагану было неведомо, что уже схвачен был под уздцы рыжий конь, уносивший Дубравку, – схвачен волосатой рукой в засученном рукаве, тогда как другая, такая же рука перехватила руку Дубравки, стиснула и перекрутила так, что, вскрикнув, княгиня выронила короткий нож, занесенный ею над головой нападавшего…

Но это были русские руки.

Всю дорогу Невского обдавал и преследовал омерзительный, надолго въедавшийся в сукно одежды запах гари, остывших пожарищ и трупного тленья.

Навстречу гнали пленных. Женщины были связаны меж собой волосами – по четверо. Все они были в пропыленных лохмотьях, босы, и только у некоторых ноги обернуты были мешковиной или иной какой тряпкой и обвязаны веревочкой.

Лениво, вразвалку восседающий на своем косматом коне, монгол ехал позади пленниц, время от времени подгоняя отстающих длинной пикой. С мужчинами – кто отставал – поступали проще: их тут же, чуть отведя в сторонку, обезглавливали саблею, приказав для того стать на коленки и нагнуть шею. В толпе угоняемых женщин, как только поравнялся с ними Александр, вдруг произошло замешательство, и, вырвавшись из толпы, в седых пропыленных космах старуха кинулась было к его стремени. Двое монголов с ругательствами втащили ее обратно.

Только отъехав, Александр признал в этой изможденной и уж, по-видимому, лишившейся рассудка старухе боярыню Марфу – ту, что была постельничьей княгини Дубравки…

Невский погонял коня. Супились могучие его охранители – те, что были самим Александром и в землях Новгорода, и на Владимирщине «нарубаны», – рослые, удалые, не ведающие страха смерти, не верящие ни в чох, ни в сон.

– Срамно ехать! – ворчали иные из них, исподлобья взглядывая на человека, в которого у каждого из них был словно бы вложен кусок своего сердца. – Да что уж мы – не русские, что ли? На глазах нашего брата губят!.. Над женщинами охальничают, – а он едет себе!.. А говорили ведь, какую власть ему Сартак надо всей Землей дал!.. С пайцзой едет: все ему подчиниться должны!.. Вот те и с пайцзою!.. Вот те и подчиниться!.. Нет, когда бы оно так, дак разве бы Ярославич наш дозволил при себе творить такое?

Ошибались они: в любой миг Невский мог бы властно вмешаться и пресечь и эти казни, и эти душу цепенящие гнусности, что вытворяло окрест, у него на глазах, все это многоплеменное скопище, согнанное со всей Азии. Но тогда бы ему пришлось продвигаться к цели своей, то есть к ставке Чагана, черепашьим шагом. А это означало бы, что за одного спасаемого здесь, на глазах, многие тысячи таких же русских людей по всей Владимирщине будут преданы на позор, на истязанья, на смерть, ибо там сейчас, по всей Владимиро-Суздальской земле, в каждый бой сердца, в каждое дыханье его, гибнут, и корчатся, и воют в непереносимых мученьях, и повреждаются умом и мужчины и женщины, и стар и млад… Ведь приказано уничтожать «всякого, кто дорос до чеки тележной!..».

И Александр мчался на храпящем коне впереди тысячи богатырей, ибо в Орду он всегда, чего бы это ни стоило, ходил «в силе тяжкой, со множеством воев своих», – мчался, словно бы чугунными пластинами заслонив очи свои и справа и слева и утупясь в гриву коня.

«Эх, Андрей, Андрей!.. – гневно и скорбно говорил он мысленно брату своему. – Ведь этакую кровь людскую зря в землю отдать! Этакое проклятье людское навлечь на весь дом наш!.. И что было послушать тебе меня! А ныне и мои силы подсек… Теперь поди ж ты – удержи их, татаровей!.. Теперь уж влезут в Землю!.. Теперь и мое все, что успел завершить втайне, тоже отыщут, ведь войско – не иголка: хоть разбросай его по сотням, а все равно не укроешь, когда баскаки зарыщут по всей Земле!.. Ох, Андрей, Андрей! – все так же мысленно говорил он, хмурясь и стискивая зубы. – Не знаю, жив ты – не жив, а попадись ты мне, – душа не дрогнет! – не стану и слова ханского ждать: сам судья тебе буду смертный, немилостивый!..»

Андрей Иванович, некогда – дворский князя Даниила, а ныне – стоящий на челе дружины Невского, осадив коня, вытянулся на стременах и встревоженно стал всматриваться в пыльную даль.

– Беда, Александр Ярославич! – сказал он. – Сила несется на нас неслыханная!.. Подтянуть бы надо всех наших сюда!..

Они ехали с князем стремя в стремя, однако, углубленный в раздумье, Александр ничего не ответил. И воевода распорядился сам: по его знаку дружинники со всех сторон оградили князя.

Между тем полчище азиатской конницы, со сверкающими на солнце копьями, с хвостатыми белыми и черными значками, все вырастало и вырастало.

С далекого холма, окруженный своими нукерами и гонцами, взирал на все это царевич Чаган.

Он хорошо знал, что во главе дружины своей приближается Александр, возвращающийся из Донской ставки Сартака. И Чаган был рад этому! Сама судьба посылала ему сегодня, под сабли монгольских воинов, этого опасного гордеца! После можно будет отговориться, что русские первыми начали драку, понося имя великого хана… Да и кто же в Орде нелицемерно станет скорбеть о гибели Искандер-князя?! «Такого, – говорил на совете Берке, – безопаснее иметь открытым врагом, чем исправным данником».

Берке умнее их всех. Только слишком долго, как трус, ходит он вкруг престола Джучи, дожидаясь, когда полумертвец Батый опростает престол… Если бы он, Чаган, мог, безопасно для своей шеи, посоветовать Берке, он сказал бы: «Начни с Сартака! Когда ты с ним покончишь, недолго проживет и отец: ибо смерть любимого сына уложит в могилу и старого Бату…»

– Князь!.. Александр Ярославич! – тревожно вскричал Андрей-дворский. – Мчат прямо на нас!.. Высылал к ним трубача, махальных: махали белым, в трубу трубили, якобы не слышат, не видят – прут!.. Боюся, не пришлось бы их рубить!

Александр поднял голову. Прищурился. Азия – воющая, гикающая – окружала дружину со всех сторон. Дворский с мольбою и ожиданьем глядел на него.

– Рубить! – спокойно приказал Александр. Сам же он не сделал ни малейшего движенья. А уж как зудела рука! До чего истосковалась ладонь по сабельной теплой рукояти! «Развалить бы сейчас, хватить с продергом какого-нибудь дородного бека до самой до седельной подушки!.. Нельзя!.. Ну, пускай хоть воины потешатся!..»

– Обнажайте оружие! – звонко крикнул Андрей-дворский.

И тысяча сабель сверкнула в воздухе. Александр Ярославич давно уже счел нужным перевооружить дружину свою с мечей на сабли.

…И началась кровавая пластовня!.. Ошарашенные отпором, татары не выдержали. Сперва заметались на месте, потом опрокинулись и врассыпную и кучами понеслись вспять…

Александр воспретил преследованье.

– Уйми! – коротко сказал он Андрею Ивановичу – сказал не без тяжелого вздоха…

Глухо ворча, будто отлив моря, принужденного оставлять захваченную им сушу, отхлынули под свои хоругви дружинники Александра.

Как ни в чем не бывало Невский продолжал путь свой к шатру, сверкавшему на холме.

Чаган, потрясенный всем, что произошло у него на глазах, готовился было дать знак, чтобы бросить на Александра целый тумен. Однако другое чувство – жажда глумленья над этим ненавистным человеком – удержало ордынского царевича: «Пускай приблизится. Когда станет на колени, то не столь уж и высок покажется!» – подумал, усмехаясь, Чаган.

Он стал ожидать приближения Александра. Только одно странное обстоятельство удивляло Чагана: русский князь оставил позади всю свою дружину и приближался всего лишь в сопровождении трех знатнейших воевод, – и тем не менее взбудораженные донельзя толпы татарских всадников расступались перед ним, словно вода.

Вот уже какой-нибудь десяток сажен остался до встречи… кровь так сильно прихлынула к лицу Чагана, что ворот желтого бешмета, застегнутый жемчужинами, стал душить батыря; он откинул толстую шею и все-таки вынужден был расстегнуть верхнюю жемчужину. «Как? Да разве не в „Ясе“ Величайшего сказано, что князь-данник за сотню сажен должен спешиться, раньше чем предстать перед лицом повелевающего?!»

И лицо Чагана стало словно из зеленой меди.

Но в этот миг солнце сверкнуло в золотой пластине на груди Невского – и, не рассуждая, ордынский царевич спрыгнул на землю: «Пайцза повелителя!..»

Еще немного – и Чаган преклонил бы колени перед носителем этой золотой нагрудной дощечки, выше которой уж ничего не должно было существовать для монгола, да и не существовало. Что люди – целые царства повергались во прах пред этой золотой пластинкой величиною с ладонь, которая несла волю монгольского императора, воплощенную в изображении головы уссурийского тигра и в угловатых уйгурских письменах.

Однако Александр успел предотвратить коленопреклонение Чагана. Он сам спрыгнул наземь, быстро приблизился к Чагану и радушно-дружеским движеньем, слегка докоснувшись до плеч царевича, не допустил его склониться пред ним.

Однако свита Чагана и все, кто толпился вкруг него, опустились на колени и лбом коснулись земли.

«Имя Менгу да будет свято! Кто не послушается, тот потерпит ущерб, умрет…» – стояло на золотой пластине.

Андрей-дворский, уже успевший обежать покои берендеевской усадьбы Невского, усадьбы, разграбленной и всячески оскверненной, попытался было не допустить Александра Ярославича пройти в спальные покои, ибо там валялись поруганные тела его невестки, княгини Натальи, супруги Ярослава Ярославича, и ее двоих девочек, тела которых еще не успели опрятать.

Судьба самого Ярослава Ярославича была еще никому не известна – жив он или нет. Но если только он остался жив и попался в руки ордынцев, то лучше было бы ему умереть: ибо татары, конечно, знали, что Ярослав Ярославич прислал в подмогу своему брату Андрею три тысячи ратников. А тогда иглы, загоняемые под ногти, были бы еще самой легкой казнью!..

Александру стало уже известно, что сперва Неврюй намеревался обойти стороною личное поместье Невского, чтя охранную грамоту Батыя. Но какой-то наводчик из своих русских – предстояло еще дознаться, кто именно, – сообщил ханам, что в усадьбу Невского во время восстания стекались воины и свозилось оружие и что туда укрылось и семейство князя Ярослава Ярославича, который помогал Андрею в его злоумышлениях на Орду.

Тогда-то царевич Чаган, как представляющий в Золотоордынском улусе лицо самого великого хана, на свой риск и страх приказал Неврюю вторгнуться в тарханные владенья Александра и предать их мечу и пожару.

…Осколки цветных стекол, рассыпанные по выкладенному слоновой костью паркету, который был нагло загажен, а местами выгорел, ибо вторгшиеся раскладывали костры под котлами прямо во дворце, – осколки цветных стекол звонко лопались и хрустели, дробимые твердой поступью Александра.

Андрей-дворский перед самым порогом спальни еще раз забежал перед Александром, остановил его и сказал молящим голосом:

– Князь! Александр Ярославич! А не надо тебе ходить туда!.. Пошто будешь душу свою вередить, очи свои оскорблять? Зверски умерщвляли, проклятые!..

Невский отодвинул его со своего пути, распахнул дверь и вступил в свой спальный чертог…

…Когда Ярославич покидал оскверненный дворец, то не одни только сострадающие взоры чувствовал он у себя на лице. Воровские взгляды татарских соглядатаев из числа уцелевших бояр Андрея впивались в это грозно-непроницаемое лицо; подлое ухо татарских слухачей и доносчиков жадно обращено было в сторону князя: «А что-то сделает он теперь? Что скажет?»

Невский вышел сквозь обуглившуюся дверь на садовое крытое крыльцо. На мгновенье приостановился, глубоко вздохнул…

– Да-а!.. Похозяйничали!.. – сказал он. – Вот что, Андрей Иваныч, – обратился он вслед за тем к дворскому. – Хоронить будете без меня; все управишь тут и приедешь ко мне во Владимир… Да распорядись, чтобы кони были в седле!..

Отдав этот приказ, Невский сошел в сад, направляясь к озеру. И ни одна душа не посмела за ним последовать…

«…Все так же, все так же волны с тихостью брег целуют!» – вспомнилось ему из какой-то, давно прочитанной книги, когда он стоял на самом обрыве и, осыпая носком сапога комья земли, смотрел на лоснящуюся под солнцем гладь родного озера. «Все – то же, только вот паруса не видать ни единого… да, быть может, никогда уж и не взбелеет… Вот и березка, под которою сиживали мы, под которою испили из одного туеска с ней, с Дубравкой!.. А ее уже нет!.. Где она? Что с нею? Какой ордынец возглумился над нею, где валяется, задавленная сально-кровавыми пальцами татарина?.. Что в том, ежели и узнаешь! Видел ведь, только что, оскверненное и ножами исполосованное тело Натальи и ребятишек ее!.. Князь великий Владимирский!.. А может быть, и жива еще, быть может, среди прочих, так же связанная за волосы, серая от пыли, во вретище, не узнанная мной, попалась мне по дороге, когда я мчался сюда!.. А возможно, что этот толсторожий бугай Чаган таит ее где-либо в кибитке своей, – что-то уж очень он глумливо смотрел на меня, когда кумысничали у него в шатре!.. А может, он ее к Берке отправил в дар, – они же ведь в добрых с ним!»

И Александр содрогнулся, представив на миг нежно-розовое и такое трогательное в своей девической чистоте ушко Дубравки, в которое, среди кромешной войлочной тьмы кибитки, Берке, этот старый сквернавец, станет нашептывать свои ордынские мерзости…

…Уже давно, вдыхая полной грудью свежину озера, дабы хотя немного освежела душа, Александр стал чувствовать, сперва не очень беспокоивший его, тяжелый запах, изредка наносимый ветерком. Когда же он отошел от воды и захотел постоять возле фарфоровой березки, запах здесь стал ощутительнее, и теперь у него не оставалось никаких сомнений, что это – запах трупа.

Он заметил, что в ту же сторону густо летели и черные рои мух.

Князь сделал несколько шагов и раздвинул кусты. На лужайке, где было поместиться одному человеку, раскинуто было обезображенное, в клочьях окровавленного платья простолюдинки, тело пожилой женщины, уже подвергшееся тленью…

Князь отступил. Ветви кустов с шумом сдвинулись… И, зная, что здесь его не увидит никто, Александр, охватя огромный лоб свой, простонал, покачиваясь:

– Боже мой, боже мой!.. И за что столь тяжко меня наказуешь?..

Часть третья

Много воды утекло, а немало и крови! Стоял ноябрь 1257 года.

…Будто бор в непогодь, и шумит и ропщет Новгородское вече.

– Тише, господа новгородцы! – возвышает голос свой Александр. – Меня ведь все равно не перекричите!..

Умиротворяющим движеньем, подступя к самому краю вечевого помоста, князь подъемлет над необозримо-ревущим толпищем свою крепкую ладонь, жесткую от меча и поводьев.

Далеко слышимый голос его, перекрывающий даже ропот новгородского великовечья, прокатывается до грузных каменных башен и дубово-бревенчатых срубов, с засыпом из земли и щебня, из коих составлены могученепроломные стены новгородского детинца – кремля. Он ударяется, этот гласу боевой трубы подобный голос Невского, об исполинские белые полотнища стен храма Святой Софии, и они дают ему отзвук. Он даже и до слуха тех достигает, что толпятся на о́тшибе, у подножья кремлевской стены; да и на самой стене, под ее шатровой двухскатной крышей, да и на грудах щебня и на кладях свежеприпасенного красного кирпича, да и, наконец, на теремных островерхих и бочковидных крышах, так же как на кровлях всевозможных хозяйственных строений кремля. И кого-кого только здесь нет! Тут и вольный смерд – землепашец из сел и погостов, те, что тянут к городу; и пирожники, и сластенщики с горячим сбитнем; и гулящие женки-торговки с лагунами зеленого самогонного вина, приносимого из-под полы, ожидающие терпеливо своего часу, хотя и люто преследует их посадник и выслеживают вечевые подвойские и стража. Однако и добрые, заботные жены тоже пришли сюда, надеясь, быть может, углядеть в этом толпище своего и как-нибудь да пробиться к нему, а нет – так подослать продиристого в толпе сынишку, дабы рванул за рукав тятю – кормильца и поильца семьи – и как-нибудь уволок его отсюда, если, как нередко бывает, возгорится побоище.

Виднеются кое-где среди этой толпы и островерхие черные скуфейки монахов и послушников из Антоньевского и Юрьева монастырей.

Множество огольцов-ребятишек лепится на стенах, на кладях кирпича, на кровлях, и уже вечевая стража, дворники и подвойские, охрипнув, перестали их прогонять. «А и пес с ними! – решает один из биричей. – Пускай привыкают: добрые станут вечевники – робеть не станут перед князьями, перед боярами!..»

От голоса, проникнутого спокойствием, и от простертой руки Ярославича вече стихает.

– Ишь ты ведь! – полусердито-полулюбовно гудит, взирая на Александра, стоящий близ вечевых ступеней чернобородый, но уж с серебряной проволокой седины в бородище богатырь-новгородец в разодранном на груди кафтане, ибо уж кое-где хватались меж собою за грудки. – Ишь ты, ведь выкормили себе князя: уж и на самех на нас, на господина Великого Новгорода, навыкнул зыкати!..

Впервые на протяжении веков великий вольнолюбивый город и его князь – князь, которому и впрямь от младенчества этот город был как бы суровый и многоликий дядька-пестун, взрастивший и вскормивший его, – впервые они стояли под стать друг другу, и не только стояли вровень, но уж временами сильно начинал перебольшивать князь. И тогда, зачуяв это, яростно дыбился, и рычал, и обильно уливал кровью землю, раздирая когтями междоусобицы свое собственное тело, древний и грозный город – город-республиканец, многобуйные Афины Руси!..

Трудное будет сегодня вече. Давно уж не бывало такого. Мирно, видать, не разойдутся. Ибо неслыханное предстоит дело: самому на себя господину Великому Новгороду ярмо переписи ордынской взвалить, иго злой дани татарской надвинуть. С тем ведь и приехал Ярославич. Ну что ж! Пускай хоть и великий князь, пускай и с послами татарскими приехал, а ведь тою же дорогою и отъехать может, если только господину Великому Новгороду зазорно будет голову свою, доселе никому не поклонную, под ханский дефтерь подклонить. Боялись ли они хоть кого-либо на свете, господа новгородцы? Да никого! Только бы городу всему – и с пригородами, и с младшим братом Псковом – за одно сердце быть. Однако и сегодняшнее вече, как многие прежде того, «раздрася на ся», раскололось. И вот что диво: на сей раз бояре да купцы именитые – пояса золотые, – те не против князя, а на его руке, а те, кто, бывало, валом валил за него, меньши́е люди, простая чадь, – они и слышать не хотят, вопль подымают на князя, на татар.

Сермяги, полукафтанья, армяки, полушубки у всех накинуты на одно лишь плечо – на левое: древняя русичей привычка: правая рука чтоб к мечу, к бою – без помехи! Цветные нагрудные петли кафтанов – длинные, обоесторонние – у многих уже порасстегнуты: добрый молодец новгородский, да и крепкий мужик-подстарок, а короче сказать – любой матерой вечник, – он уж расправляет на всякий случай могутные свои плечушки!

Суконные шапки с косыми отворотами, пуховые шляпы, стеганые яркие колпаки, отороченные мехом, – у одних натянуты по самые уши, а у других даже за пазуху спрятаны: не потерять бы, когда по-доброму не уладятся. А где ж – по-доброму?! Уж слыхать в народе: богачины пузатые – они сегодня из-за того по князю по Александру велят кричать клевретам своим, что по нраву им татарская раскладка пришлась: татарин поголовную дань требует, одинаковую с любого – богатый ты или бедный: попал в перепись – и плати! – не по достатку! Вот они и согласны, купцы, бояре: себе – легко, а меньшим – зло!.. Тут им и господина Великого Новгорода не стало, ни дома Святой Софии, и нет от них крику, чтобы на татарина всем народом подняться: боятся животы свои разорить, над мошной трясутся!.. Переветники, изменники Великому Новгороду!

Несмотря на свежий ноябрьский ветер, дующий с Волхова, без шапки стоит, студя большое чело и возлысую, седую голову, посадник Михайла Степанович.

Да и все они, – кто сидит на уступчатых скамьях вечевого помоста, в своих лоснящихся на солнце меховых шапках: и тысяцкий Клим, и старые посадники, и княжие бояре, и бояре владычные, и старосты всех пяти концов новгородских, и купецкие старосты иванские, – все эти именитые господа, вящщие мужи новгородские, они с поклоном снимают головные уборы, как только выйти им на край помоста хотя бы и с кратким словом к господину Великому Новгороду.

Один только князь не сымает во время речи свою соболью, с парчовым золотым верхом, круглую шапочку: ну, так ведь князья – они ж народ пришлый, не свой, не новгородцы. Да и шапка соболья, златоверхая, – то́ им как бы вместо венца: такую князь, он и в церкви не сымает… Купечество, пояса золотые, – на скамьях же, с боярами наравне.

Вот Садко, гость богатый, повыставлял в толпе своих молодцов, во главе с ключником своим, городским, а сам как ни в чем не бывало, – будто и люди те не его, – сидит наравне с боярами на скамье вечевого помоста, сцепив руки, унизанные перстнями, смежив ресницы, и словно бы не слушает, что говорит князь. А между тем зорко всматривается из толпы ключник гордеца-купца, как сцепляются у хозяина пальцы, и зависимо от того подает знак своим – либо вопить и горланить, либо угомониться.

А вот и старый резоимец, кровавый нетопырь-кровопийца, ростовщик-боярин из роду Мирошкиничей – он тоже здесь, под защитою наемной своей ватаги – боярчат, прокутившихся и залезших к нему в неоплатные резы, или же купцов удалых, у которых товар пошел тупо и вдались ростовщику; под защитою, наконец, и бесчисленной челяди своей, да и всяких продажных горланов и проходимцев.

А те, что мятутся, вопят и ропщут пред ними, внизу, на вечевой площади, меж стеной кремля и храмом Святой Софии, – они как бы опутаны все незримою мотнею исполинского невода и мечутся, влекомые ею, а им кажется, что своей собственной волей. И крылья этого огромного незримого невода – они там, на помосте, в этих боярских да купеческих, унизанных перстнями неторопливых и умелых руках.

Однако бывает, что и затрещит, что и лопнет вдруг эта народообъемлющая мотня боярского невода, и ринется оттуда народ, и тогда – горе, горе владыкам великого города, а беда и самому городу!

Правда, не только по боярам, по верховодам, по золотым поясам стаивали на вечах. Каждое вече расстанавливалось по-разному: глядя по тому, какое дело вершилось, в какую сторону качнулся народ.

Выстраивались: Торговая, Заречная сторона, онполовцы, против Софийской или Владычной стороны, и тогда казалось, будто и самые души, самые помыслы новгородцев навеки развалил на два стана этот желтый, широкий, даже и на взгляд-то студеный Волхов.

Выстраивался и конец против конца, хотя бы и одной стороны, одного берега они были. Стаивали друг против друга и по улицам, и по цехам. Сплошь и рядом, даже и не враждуя, особым станом становились на вече: мельники и хлебопеки, кожевники и сапожники, плотники и краснодеревцы, серебряники и алмазники, каменные здатели и живописцы, плиточники и ваятели-гончары, корабельники, грузчики, портные и суконщики, железники и кузнецы, бронники и оружейники, рудокопы и доменщики, мыльники и салотопы, вощаники и медовары.

Бывало, что одни улицы стояли против князя, а другие – на князя. Бывало, что ежели не переставали дожди на жатву, на уборку хлебов и хлеб гнил на корню, то всем Новгородом спохватывались, что ведь архиепископ-то, владыка, поставлен неправедно, на мзде, – знать, за это и наказует Господь дождями, – и тогда целым вечем валили на владычный двор, и схватывали архиепископа, и низводили с престола, и выдворяли куда-либо в дальний монастырь, «пхающе за ворот, аки злодея», а на его место возводили другого.

Хаживали, вздымались не только улица на улицу, конец на конец, бедные против богатых, а и целых два веча схватывались между собою, и валили оба на Великий мост, в доспехах, при оружии и под стягом. Тут и решали, чья большина!

…Жили на юру, видимые ото всех концов мира. Торговали. Переваливали непостигаемое умом количество грузов между Индией и Европой. Завистное око немца, шведа, датчанина пялилось в кровавой слезе на неисчислимые богатства Новгородской боярской республики. Но уж сколько раз отшибали новгородцы хищную лапу, тянувшуюся с Запада. Сорок тысяч конницы, сто тысяч пехоты подымались одним ударом вечевого невеликого колокола, одним зовом посадника!.. А потом, отразив нападенье, распускали войска, и опять вольнолюбивый и многобуйный город начинал жить своей обычной жизнью.

Мирная, трудовая, торговая, зодческая и книголюбивая жизнь прерывалась то и дело заурядными набегами и походами новгородских ушкуйников – и на восток и на запад. Что норманны!.. Да разве когда-нибудь досягали эти прославленные викинги Севера до Оби и Тобола?! А новгородские молодцы и там возложили дань, и там рубили крепкие острожки, и оттуда волокли на санях и нартах соболя, горностая, песцов и лисицу!..

Вот молодцов новгородских порубали где-то в Дании. А вот в Хорезме сгинули, в Персии, в Армении – где-то у озера Ван. «Что ж, – решали отцы города, – без потерь не прожить! А молодым людям погулять потребно! Пускай привыкают! Чтобы имя господина Великого Новгорода стояло честно и грозно!»

Трудились, строили, торговали и вечевали, свергали с мостов, изгоняли князей и вновь зазывали… Выгорали пожарами – страшно и непрестанно, так что и по Волхову гуляло пламя, и лодки, и корабли сгорали; вымирали от голода, от чумы, строили скудельницы, наметывая их трупами доверху… С пеной у рта рядились о каждой мелочи, о каждом шаге с призываемым князем: «А на низу тебе, княже, новгородца не судити… а медовара и осетринника тебе, княже, на Ладогу слать, как пошло… а свиней диких тебе, княже, бить за шестьдесят верст от Новгорода…» – и прочее, и прочее, и прочее!.. Рубили города по Шелони, по Нарве, по Неве и на Ладоге – против шведа и финна. Рыскали парусом и по Балтике, и по Студеному Дышащему морю… Подписывали миры, заключали договора: целовали крест и привешивали свои «пецяти» – от всех пяти концов, и от «всего Великого Новгорода». На изменников, на переветников клали «мертвые грамоты» в ларь Святой Софии, и уж не было тогда такой силы на всей земле, которая спасла бы приговоренного!..

Страшно было жить в Новгороде, когда недобром кончалось большое вече и начинала бушевать внутригородская усобица. Замирал в страхе, хотя и знал, что безопасен под сенью торговых договоров, какой-нибудь Тилька Нибрюгге или Винька Клинкрод, когда мимо острожного забора готского или немецкого двора в Заречье с ревом, с посвистом неслось усобное полчище к Волхову.

И все – и свои и чужие – вздыхали облегченно, когда наконец в мятеже, в распрях, а то и в крови рождалась вечевая грамота:

«По благословенью владыки… (имярек) се покончаша посадники ноугороцкие, и тысяцкие ноугороцкие, и бояре, и житьи люди, и купцы, и черные люди, все пять концов, весь государь Великий Новгород, на вече, на Ярославлем дворе…»

Город, город! Быть может, и Афины, и Рим, и Спарта, эти древние республики-города, и могли бы поспорить с тобой, но только где ж, в каком городе-государстве был еще столь гордый, на полях сражений в лицо врагам кидаемый возглас:

– Кто против Бога и Великого Новгорода?!

Сперва Невского слушали, не перебивая, не подбрасывая ему встречных и задиристых слов. Только все больше теснились и напирали. Теперь вечевой помост из свежего теса, – где сидели посадники: степенный, то есть ныне правящий Новгородом – Михайла Степанович, и все старые, затем – старосты концов и всевозможные «лучшие люди», и, наконец, где стоял князь, – помост этот в необозримом море толпы казался словно льдина, носимая морем. Вот-вот, казалось, хрупнет и рассыплется на мелкие иверни эта льдина. И уже то там, то сям зловеще потрескивала она под все нарастающим напором.

– Господа новгородцы! – заключал свое слово князь. – Послы татарские – здесь, на Ярославлем дворе. Послы ждут… Гражда́не новгородские, придется ятися по дань. Позора в том нет! Не одним нам! Вся Русская Земля понесла сие бремя… Гневом Господним, распрею нашею!.. Тому станем радоваться: Новгород и тут возвеличен: по всей Русской Земле татарские волостели наставлены, баскаки, – своею рукою во всякое дело влезают, своею рукою и дани – выходы – емлют, а к нам в Новгород царь Берке и великий царь Кублай – они оба согласны баскаков вовсе не слать… Сами новгородцы, с посадником, с тысяцким, с кончанскими старостами своими… с послом царевым дома свои перепишете!..

Грозный ропот, глухие невнятные выкрики словно бы только очнувшегося исполина послышались из недр неисчислимого толпища. Сильнее затрещали столбы и козла помоста.

– Чего, чего он молвит?! – послышались гневно-недоуменные возгласы, обращаемые друг к другу. – Кто это станет нас на мелок брать?!

– Ишь ты! Поганая татарская лапа станет нам ворота чертить!..

– Ну князь, ну князь, – довел до ручки, скоро на паперти стоять будет господин Великий Новгород!.. Скоро мешок на загорбок, да и разбредемся, господа новгородцы, по всем – городам – корочки собирать!.. Э-эх! – взвизгнул кто-то и ударил шапкой о землю.

Очи Невского зорко выхватывали из гущи народа малейший порыв недовольства. Но не только глаза, а и сердце князя видело сейчас и слышало всякое движенье, всякий возглас последнего, захудалого смерда среди этого готового взбушевать скопища.

– Гражда́не новгородские! – голосом, словно вечевой колокол, воззвал Александр.

И снова все стихло.

– Друзья мои! – продолжал он скорбно и задушевно. – Да разве мне с вами не больно?! Или я – не новгородец?..

И видит Александр, что коснулся он самых задушевных струн людского сердца, когда сказал, что и он – тоже новгородец, и вот уж, кажется, не надо больше убеждений и речей, остается только закрепить достигнутое.

– Господа новгородцы! – говорит он. – Я Святой Софией и гробом отца моего клянусь, что ни в Новгороде, ни в областях новгородских баскаков не будет, ни иных татарских бояр!

– Ты сам – баскак великий Владимирский!.. Баскачество держишь, а не княженье!.. – раздается вдруг звонкий, дышащий непримиримой враждой голос.

– Улусник!.. – немедленно подхватывает другой.

Будто исполинской кувалдой грянул кто-то в голову всего веча. Оно застыло – ошеломленное.

И на мгновенье Александр растерялся. Случалось – разное выметывало ему из бушующих своих пучин тысячеголовое вече: грозили смертью, кричали «Вон!», попрекали насильничеством и своекорыстием, кидались тут же избивать, да и убивали его сторонников, но столь непереносимое оскорбленье – «баскак Владимирский!» – оскорбленье, нацеленное без промаха, – оно оледенило душу Александра. Тысячи слов рвались с его мужественных уст, но все они умирали беззвучно в его душе, ибо он сам чувствовал немощность их против нанесенного ему оскорбленья. Лучше было молчать…

Еще немного, и все бы погибло. Уж там и сям раздались громкие крики:

– А что в самом деле?! Эка ведь подумаешь: послы царевы! Да пускай он тебе царь будет да владимирским твоим, а нам, новгородцам, он пес, а не царь, татарин поганой! А коли завтра нам косички татарские заплетут, по-ихнему, да в свое войско погонят, – тоже соглашаться велишь?!

– Граждане! – послышался чей-то голос. – Да что там смотреть на них, на татар?! Схватаем их за ногу поганую, да и об камень башкой!..

– Ишь защитник татарский! – кричали из толпы Александру. – Знаем, чего ты хочешь: суздальским твоим платить стало тяжко, раскладку хочешь сделать на всех!..

– Державец!

– Самовластец!

– Мы тебе не лапотники!..

– И нам шею под татарина ломишь?!

Если бы еще немного промолчал князь, тогда бы все вече неудержимо выплеснулось вон из кремля и хлынуло бы обоими мостами, и на плотах, на лодках, на Заречную сторону, на Ярославль двор, к дворцу Александра – убивать ордынских послов…

И в этот миг вдруг явственно представилось Александру другое такое же вече, здесь же колыхавшееся и ревевшее, много лет тому назад, в самый разгар батыевщины, в сорок первом году. Немцы тогда взяли Псков, и Тесово, и Лугу, и Саблю. И господам новгородцам подперло к самому горлу! И подобно тому, как боярин Твердило отдал Псков немцам, а сам стал бургомистром, – так и среди новгородцев пузатые переветники, ради торговли своей с немцами, мутили и застращивали народ и склоняли отпереть ворота магистру. Александра не было на тот час в Новгороде: его незадолго перед тем новгородцы изгнали, показали ему путь от себя, чуть не на другой день после Невской победы, заспорив с князем из-за сенокосов – вечный и по сие время спор; худо с сеном у Новгорода: болота, кочкарник, сенокосов нет добрых, а то понять не в силах, что не на чем князю и конницы держать, коли так!..

И вот, когда уже весь народ новгородский взвыл, и закричал Александра, и стал грозить владыке, боярам, – тогда вымолили послы новгородские, во главе с владыкою Спиридоном, сызнова Александра к себе на княженье.

И тогда тоже, перед походом на немцев, зазвенел вечевой колокол – колыхалось и ревело тысячеголовое Новгородское вече… Но разве так, как сейчас?

На радостях первой встречи новгородцы тогда, словно дети, выкрикивали своему князю все свои жалобы, обиды, поношения и ущербы, претерпенные за это время от немцев.

– Подперли – коня выгнать негде! – кричали ему.

– В тридцати верстах купцов разбивают!..

– Бургомистров наставили!..

– Женок позорят!

– Церкви облупили!

– Гайтан с шеи рвут!

– Со крестом вместе!

– А и с головой!..

И наконец, как бы в завершенье всех этих жалоб, послышался тогда укоризненно-ласковый, словно бы ото всего веча раздавшийся голос:

– Что долго не шел?!

– Да ведь, господа новгородцы… сами ж вы меня… – начал было он, смущаясь.

Но и договорить тогда не дали: бурей негодующих и пристыженных голосов крикнули в ответ:

– Того не вспоминай, Ярославич!..

– Забудь!.. Тому всему – погрёб!

…Так было в то вече, здесь же, у этих же исполинских белых полотнищ храма Софии! Так было, когда он был нужен им до зарезу, ибо бронированное рыло немецкой свиньи за малым не соткнулось со злою мордой татарского коня вот здесь, на берегах Волхова!.. Уж хрипел белым горлом господин Великий Новгород, ибо шведский герцог с финского берега, а рыцари Марии, упершись стопой в Юрьев, круто затягивали на этом горле петлю, да и затянули бы, когда бы он, Александр, не обрубил – и вместе с лапой, с когтями!.. Иное неслось тогда к нему с этой площади, когда стало ведомо, что магистр рижский уж и фохта Новгороду подыскал из ратманов здешних, и что вечу не быть, и посаднику не быть, и что колокол вечевой будет звенеть на кирке немецкой, что Святую Софию либо развалят на кирпичи, либо снимут верхи и переделают в ратушу!..

Помнят ли они, как, отталкивая друг друга, иные из этих же вот самых новгородцев тянулись тогда к нему, чтобы хоть только до плаща княжеского коснуться?! Нет! Не помнят ничего! Все забыто.

Александр гордо поднял голову. И сам собою пришел столь долго не находимый ответ.

– Да-а… немало и я утер поту за Великий Новгород! Немало ратного труда положил за вас, за детей ваших!.. Должны сами помнить!.. И вот – выслужил!.. Ведь экое слово изрыгнул на меня некто от вас… стыжуся и повторить! Что ж, стало быть, заслужил!.. С тем и прощайте, господа новгородцы!.. Спокоен вас оставляю: ни от севера на вас, ни от запада не дует!.. Не поминайте лихом!..

И, произнесши эти слова, Невский твердо пошел к боковому спуску вечевого помоста.

Все вече, словно ударом бури, накачнулось к помосту. А те, что стояли поближе, ринулись преградить ему путь.

С вечевых скамей поднялись в тревоге и степенный посадник, и старые все посадники, и тысяцкий.

Посадник Михаил Степанович, поворотясь к народу, как бы в беспомощном призыве простер обе руки свои. Затем он повел ими в сторону уходившего князя: дескать, граждане новгородские, – да что ж это такое, да помогайте же!.. Седая борода его тряслась; казалось, он не в силах был слова произнести.

Из толпы, подступившей к боковому крылечку, послышались крики:

– Княже! Господь с тобою! Что удумал?..

– Не пустим, князь!

– Нет на то нашей воли!..

– Кто князя обидел?! Камень тому мерзавцу на шею, да и в Волхов.

– Вернись, Олександра Ярославич!.. Нет тебе ворогов!..

Александр, нагнув голову, не слушая ничего, приближался к ступеням, чтобы сойти на землю. Вот он поставил ногу на первую ступень, на вторую… еще немного, и ступит на землю…

– Ребята! – вдруг выкрикнул отчаянно мужик в белой свитке, без шапки. – Пускай по головам нашим ступает, коли так!..

И, вскричав это, он кинулся под нижнюю ступеньку и лег, лицом вверх, раскинув руки.

Александр остановился: ему надо было или наступить на лицо, на грудь этого человека, или перешагнуть через него.

Прямо перед собой он видел яростно молящие лица других – таких же, как тот, что кинулся ему под ноги.

И он услыхал за собою голос посадника:

– Князь, Олександр Ярославич!.. Да ведь то какой-то безумец вскричал… безумному прости!..

Обойдя Александра и опустясь на нижний приступок, посадник оборотился к Невскому, снял шапку и, низко поклонясь, громко и торжественно произнес:

– Ото всего господина Великого Новгорода: князь, отдай нам гнев свой!..

Сперва, по возвращении князя на вечевой помост, его слушали, не перебивая. И с неотвратимой явственностью Александр представил затихшему вечу всю неизбежность и ордынской переписи в Новгороде, и ордынской дани. Закончил он так:

– Господа новгородцы, дань в Орду – неминучая!.. Зачем кичиться станем своею силой чрезмерно? Вспомните, какие царства ложились под стопою завоевателей! В пять дней Владимир взяли. Да и Суздаль – в те же самые дни. За один февраль месяц – помните? – одних городов только четырнадцать захлестнули!.. Сквозь Польшу проломились. В немецкую державу вторглись, рыцарей поразили. А в Мадьярии? И войско и ополченье, чуть не во сто тысячей, истребили все, до единого. Короля Бэлу хорваты укрыли. После побоища под Лигницей – ведь слыхали, – где Генрих пал… Не худые воины были. И кованой рати, конницы панцирной было там не тысяча и не две!.. А что же? – после побоища того Батыю девять мешков рыцарских ушей привезено было!.. И не оба уха у мертвецов отрезали, но только правое одно: для счету!..

Александр остановил речь. Падали редкие влажные хлопья снега. Народ молчал… И вот опять тот же звонкий и дерзкий голос выкрикнул:

– Ничего!.. Пускай!.. У нас в Новгороде лишних ушей довольно – клевретов твоих!..

Александр кинул оком в толпу. Теперь он рассмотрел крикуна: хрупкий, но подсадистого сложенья, желтоволосый и кудреватый добрый молодец, в валяной шляпе пирожком, стоял в толпе, откинув голову, и, прищурясь, дерзко смотрел на князя, окруженный своими сторонниками, которые, как сразу определил князь, даже и подступиться не дали бы никому чужому к своему вожаку.

Князь вспомнил, кто это был: это был Александр-Милонег, из роду Роговичей, староста гончаров и ваятелей, работавших на владычном дворе и в прочих церквах.

У владыки Далмата он его и застал однажды, когда художник, почтительно склонив голову, принимал указанья архиепископа касательно выкладки мозаикой новой иконы…

Александр Ярославич простер руку в сторону старосты гончаров и, глядя на него, сурово ответил:

– Нет, Рогович, ты ошибаешься! Зачем мне, новгородцу, клевретами в своем городе обставляться? А вот ты зачем – новгородец же! – подголосков своих этакое количество с собою приволок на вече?

И едва произнес он эти слова, как сразу они отдались довольным, радостным гулом среди сторонников князя. Особенно радели, на этот раз за князя, Неревский конец, где больше – купцы, а также Торговая сторона, заречники. Купцы – особенно те, что с Востоком торговали, – еще при дедах и прадедах Ярославича постигли на своем горьком опыте, сколь опасно дразнить и гневать суздальского великого князя: чуть что – сейчас перехватит Волгу, Тверцу, закроет доступ и низовскому, и булгарскому, и сибирскому, и китайскому, и кабульскому гостю; да и купцов самих новгородских переловит – и по Суздальщине, и по волокам, и в Торжке, да и в темницу помечет с земляным засыпом. Нет, уж лучше ладить с ними, самовластцами суздальскими!.. И ныне ведь чего этот хочет Ярославич? – да только чтобы от разоренья татарского малой данью город спасти!.. Так чего ж тут супорствовать, чего ж тут против князя кричать купцу или боярину?! Другое дело те вон: голота, босота, да худые мужики – вечники, да ремесленники, да пригородный смерд – огородник, да неприкаянные ушкуйники! Им что терять!.. Пожитков немного!.. А головы им не жалко. Эти и на татар подымутся! А ведь слыхать, что верхних людей – купцов, бояр – татары в живых не оставляют, а ремесленнику – ему и в Орде хорошо… как попу: убивать их не велено…

И Торговая сторона, Неревский конец весь – они шибко кричать стали за князя.

Однако и простой люд сильно подвигнулся за Ярославича после того, когда не раз и не два он зычным голосом возвестил:

– Друзья новгородцы!.. Да ведь то́ возьмем во вниманье: сие – не порабощенье нам, но только – откуп!.. Не порабощенье, а откуп!

В толпище доброжелательно загудели. Однако выкрикивали и другое.

– И без того нало́га тяжкая на товары! – крикнул опытный горлан-вечник, со спиною как деревянная лопата, нескладный мужик, именем – Афоня Заграба. – Каждый, кому не лень, берет с товаров!.. И владыке – от торгу десятая доля, и от всякого суда – десятую векшу, и на князя! Всем надо, всем надо: кому что тре́бит, тот то и тере́бит с работного человека, с ремесленника, – горестно и насмешливо воскликнул он. – А тут еще татары станут каждый товар тамжити!..

Толпа зашумела.

Александр Ярославич понял, что надо вмешаться, и нашелся ответить шуткою, до которой столь охоч был новгородский вечник.

– Что говорить! – сказал князь. – Добро там жити, где некому тамжити!..

Послышался одобрительный смех.

– Верно! Верно!.. – раздались голоса.

Александр добавил:

– Знаю: тяжко. Налоги, дани, поборы – лучше бы без того. А только где ж, какая держава стоит без того? Не слыхивал!..

И княжое слово опять взяло верх.

Но и противники его не унимались. Опять все чаще и чаще стали раздаваться из толпы выкрики и жалобы:

– Пошто хлеба не даешь новгородцам с Низовья? Слыхать, в Татары весь хлеб гонишь!..

– Голодуем, княже! Обезножели, оцинжели!.. Ребятишки в брюхо растут!..

– К соли подступу нет – за две головажни куну отдай! Куда это годится?

– А хлеб? Осьминка ржи до гривны скоро дойдет!

– Богатинам пузатым – им что? Не чутко!.. Купцы да бояре – большие люди – оборони Господь!

– Ты бы так сделал, как при Михайле-князе, при посаднике Водовике: тогда селянину добро было. На пять лет льгота была смердам не платить!..

Невский нахмурился: этот выкрик о сопернике его отца, о князе Михайле Черниговском, и о посаднике Водовике мало того что был ему крайне неприятен – он показывал, что враждебные ему силы – сторонники князей Смоленских, Черниговских, а и купцы западной торговли – опять осмелели.

Насторожились и посадник и тысяцкий. Расторопнее задвигались, беспокойно засмотрели и вечевые служители – биричи, и управлявшие ими – подвойские.

Вечевой дьяк со своими двумя помощниками, вечевыми писарями, устроившимися на ременчатых складных стульях под рукой посадника Михайлы, тоже принял какие-то свои чрезвычайные меры, дабы встретить надвигающуюся бурю во всеоружии. Он что-то шепчет на ухо и тому и другому из писарей.

На коленях как того, так и другого писаря поставлен прикрывающий колени невысокий, из некрашеного дерева, крытый ящик, с покатой кпереди столешницей. В этой столешнице, на верхней кромке, врезана чернильница – глиняный поливной кувшинчик. В правом углу, на той же кромке, из круглого отверстия белеется усатый пух гусиных перьев, очиненных для писания. Перед лицом каждого из писарей, упираясь нижним обрезом в кромочку на доске, лежит по тетради из выбеленной, как бумага, телячьей кожи, – пергамент, телятинка.

Ни тот ни другой писец не смеют занести что-либо в тетрадку, покуда вечевой дьяк не скажет, что́ именно. Телятинка до того дорога, что сплошь и рядом предпочитают соскоблить старую запись, чтобы нанести новую. А потом и эту соскоблят, когда придет час еще что-нибудь записать…

Однако тот, что сидит поближе к посаднику, – писарь, в синей скуфейке, сильно выцветшей, в стеганом, ватном подряснике, длинноволосый, – не дожидаясь дьяка, заносит в свою тетрадку какие-то записи.

Его все знают в Новгороде: это пономарь церкви Святого Иакова, Тимофей Локоток, уже более десяти лет – самочинный, без благословенья владыки, как бы непризнанный летописец великого города. Ему и пергамента не дают – покупает за свой счет, принимая иной раз за это жестокую трепку от своей пономарихи. Чтобы подработать на телятинку, он взялся быть вечевым писарем.

Придя домой, он впишет в свою большую, в досках, покрытых кожей, пергаментную летопись и сегодняшнюю затаенную запись:

«Безвестные проходимцы смущают народ. Народ мятется, что рыба в мотне. Ох, ох, Александр наш Ярославич, бедной… да покинул бы он нас! Что тогда станем делать?! Сыроядцы, детогубцы, татары проклятые дани требуют. Народ вопит на князя великого, на Александра. Александр Рогович, а мирски – Милонег, который горнчар, иконник у владыки, а и на потребу людскую горшки делает, кувшины, сильную злобу в людях подымает на князя на Александра. Ох, да и увы нам, грешным! А видно, опять быть крови пролитию: вчерась плакала Богородица в Людине конце!..»

…Вече клубилось!.. И самые крики, казалось, тоже как бы схлестывались, переплетались, дрались и рушились книзу в сизом ноябрьском воздухе – и сызнова подымались. Уж трудно было понять стороннему, что здесь происходит и кто чего добивается. Однако сами хозяева – те прекрасно разбирались, кто чего хочет и кто за кого тянет.

– Господа новгородцы, тише! Хочу речь к вам держать! – восклицает во весь голос посадник Михайла Степанович и слегка поднимает посадничий жезл свой с короткой, слегка изогнутой рукоятью. Седая борода глушит его голос. – Господа новгородцы, вы все хорошо знаете, кто я и какого кореня! Кто еще в Новгороде за меньших, за весь господин Великий Новгород, столько пострадал, как покойный родитель мой?! А и меня помнят не последним в битвах те, кто пути военные деял с князем!..

Слева от помоста, где сбился люд во главе с Александром Роговичем, раздается один крик, потом другой, третий:

– Ты нечестно посадництво принял!

– Нашего выбора на тебе нет! Князь Олександр тебя ставил!..

– Ты пошто под Ананьей копал?

– Мы мертвую грамоту на тебя положим!..

Старик пытается отойти шуткою:

– Да уж знаю, господа новгородцы! – говорит он. – И сам ведь был молод – шумливал на вече: известно, посадник – всему миру досадник!..

Но его уже не слушают. Крики Гончарского конца (а он же – и Людин конец) перекидываются на Александра.

– Князь! – орут ему. – Ты пошто посадника Ананью лишил? Ты нам хрест целовал: без вины мужа не лишать!..

– Хуже его вины нет! – мрачно возражает Александр. – Город русский от Русской Земли хотел отколоть! С мейстером рижским пересылаться задумал!.. Да я бы его и казни предал, да только чести вашей уважил – что посадник новгородский!..

– Самодержец! – несутся в ответ ему, и все из того же края веча, неистовые возгласы.

– Обсажался приятельми своими!.. Кого – хлебцем владимирским, кого – землицей, кого – серебром!..

В ответ кто-то из неистовых сторонников князя оглашает студеный воздух пронзительным вскриком:

– Да здравствует Александр Ярославич!..

Невский улыбнулся.

– Экий вопило! – добродушно и слегка насмешливо говорит он.

И это производит благотворное действие на всех, кто внизу вечевого помоста, – даже и на врагов. А из стана друзей вырывается дружное и уже многоголосое:

– Братья, потягнем по князе!..

– Александр Ярославич на худое не поведет!..

– Суздальские – такие же русски, да взялися по дань!

– Верно. Головою повалим за князя, за Святую Софию!..

Вече начинает перекачиваться на сторону князя Александра.

Однако не этого алчет Александр Рогович со своими. Быстро подходит он к самому краю помоста, на котором стоит Невский и сидят на своих скамьях старейшины Новгорода. Его молодцы проламываются следом за ним и останавливаются крыльями – справа и слева от главаря.

И, вызывающе подняв голову, гончар бросает князю:

– Ты зачем в наши грамоты торговые с немецкими городами вступаешься? Пошто ты грамоты наши любецкие, а и рижские подрал? Не ошибись, князь! С немецким берегом торговля не при тебе стала – не тебе ее рушить! Ты Юрьев у немцев хочешь отвоевать, Нарву, а торговлю нашу в мешок завязал! Кто ты тут есть? Не ты наш князь, а сын твой!..

И это упоминанье о шестнадцатилетнем сыне Александра, о юном Василии Александровиче, словно бы исполинскими кузнечными мехами дунуло в костер вечевой распри. Уже третьи сутки грозный отец-государь держал своего сына в заточении, в земляном порубе. Василий изобличен был в заговоре против отца. Гордый юноша не хотел и помыслить о том, чтобы в его княжение Новгород согласился платить дань татарам. Но отец в этом был непреклонен. И Василий замыслил, вместе с другими роптавшими на Александра боярами и горожанами новгородскими, убить татарских послов, а князя Александра изгнать. Однако Невский вовремя раскрыл заговор сына. И, как всегда, был скор на расправу с изменниками и беспощаден.

– Где наш князь Василей? Куда ты его дел, сына своего? – кричали Невскому из толпы.

– Поставь его перед нами!..

– В темнице он у него! – выкрикнул чей-то голос. – В железа забит князь наш Новгородский!.. Вон он как с нами!..

– Ударил еси пятою Новгород!.. – взревели гневные и грозные голоса.

– Где он? Выведи к нам Василья!.. Отдай нашего князя! Самовластец!..

Александр Ярославич с гневным прищуром глянул вниз на требующий ответа народ.

– Отцу перед единым Богом за сына своего ответ держать надлежит – ни перед кем иным! – отвечает князь.

– Тебе он – сын, а нам – князь!.. – послышался возмущенный голос.

С мгновенье времени Невский молчал. Затем ответил – и сурово и громко, во услышанье всего веча:

– Вашему суду предан будет! Зане против Новгорода измену умыслил!.. А меня знаете: от меня – пощада плохая: что сын, что брат, а топора от ихней шеи отводить не стану, коли заслужили!.. Скоро сами судить будете своего Василья…

Помолчав, добавил – уже другим голосом: величественным и спокойным:

– Великий князь Владимирский – за всю Землю ответчик!.. А Новгород – не неметчина, не Литва!..

И эти последние слова князя – о предстоящем над Васильем суде и о том, что князь великий Владимирский – ответчик за всю Русскую Землю, словно бы тяжелая плита, легли поверх всего этого вздыбившегося вопля, криков и прекословий и как бы сломали хребтовину сопротивленья.

Александр Ярославич с чувством торжества кинул взор на это необозримое толпище, чьей границей были дальние стены кремля: вече было на его стороне.

Вечевой дьяк с выражением благоговенья на лице, поклонясь, уже протягивал посаднику Михайле заранее заготовленную грамоту, в которой «весь господин Великий Новгород и младший брат его Псков» изъявляли согласие обязаться уплатою ежегодной дани ордынскому царю.

Княгиня Васса вспыхнула всем своим бледным византийским ликом от внезапного счастья, что в этот поздний час боготворимый ее государь-супруг пришел к ней, на ее половину терема. Она порывисто двигалась по своей опочивальне, берясь то за одно, то за другое, не зная, что ей надо сперва делать.

Наконец она усадила мужа в его обычное кресло, насовала ему за спину и под затылок маленьких расшитых подушек, взяла своими белыми длинноперстыми руками его ноги и уложила их на подножной скамейке, поверх ковровой подушки.

– Ну полно тебе хлопотать вкруг меня, посиди ты хоть немножко! – улыбаясь, проговорил Александр.

Оставив мужа, княгиня Васса зажгла высокий четырехсвещник и вновь подошла к супругу.

– Как я истосковалась по тебе!.. – сказала она и застыдилась.

Зажженные ею свечи лишь немного прибавили света в ее спальне, похожей скорее на келью игуменьи, ибо в комнате и без того было светло от множества больших и малых лампадок, теплившихся перед иконами большого углового кивота.

Большими глазами княгиня украдкой, словно девчонка, взглядывала на супруга, прижимала обе стиснутые руки к груди, слегка прикусывала алые губы и медленно покачивала головою, как бы бессильно осуждая в себе греховное чувство неутихающей, страстной любви к мужу.

Александр отдыхал, вытянув ноги на скамейку, откинувшись в кресле, закрыв глаза. Перед его внутренним зреньем все еще мреяли и метались возбужденные лица только что отбушевавшего веча. Приехав из Новгорода к себе, на Рюриково Городище, сразу после веча, уже ночью, при свете факелов, князь почувствовал себя настолько усталым, почти больным, что не принял вечерних докладчиков, приказал не беспокоить его и прошел на половину княгини.

Сейчас это веянье монастырской кельи, которое прежде раздражало его, было ему даже приятно.

Александр знал, что княгиня его слывет едва ли не святою в народе, подобно высокородной землячке и сроднице своей, Евфросинье Полоцкой.

Княжна Евфросинья приходилась ей бабкою-теткою по отцу. В семье хранился ее молитвенник, и крест, и четки. Еще живы были старцы-монахи, которые видывали княжну Евфросинью, помнили, как отбывала она из Полоцка в Иерусалим, через Константинополь, где она изумляла и услаждала своею беседою патриарха. Еще живы были в Полоцке воспоминанья о глубокой учености княжны, об ее прениях о вере с латынским епископом, коего она посрамила в том диспуте; о том, как трудилась Евфросинья над переводами с греческого и над списанием святоотческих книг. В Полоцке в дни отрочества Вассы еще не разрушены были странноприимный дом, убежище для калечных и больница, созидательницей коих была Евфросинья.

И девочке больше всего на свете хотелось стать такой же святой и милосердной, как тетка. Она возмечтала о монастыре. Но ее на четырнадцатом году выдали замуж за Александра, которому только что исполнилось тогда девятнадцать лет.

Ярослав не скрыл от сына, что город Полоцк – это щит Новгорода и что не беда, если этот щит держат руки Смоленского князя, но поистине бедою обернется дело, если из некрепких этих рук город-щит вырвут руки тевтонского магистра или же Миндовга. Надо было подтянуть Полоцк к Новгороду.

И Александр не противился намереньям и уговорам отца. Свадьбу сыграли в Торопце, но трехдневный пир задан был и всему Великому Новгороду, а иначе новгородцы обиделись бы. «Первую кашу в Торопце чинил, а другую – в Новгороде», – заботливо отметил в день свадьбы князя Александра новгородский летописец…

Первые годы, несмотря на то что брак их был чисто династическим, он любил свою княгиню. Ее строгая красота затмевала полнокровную красоту новгородских боярынь.

Княгиня нарожала ему добрых детей. Сперва – дочку Евдокию (теперь уже второй год замужествует за Константином Смоленским), потом – сынов: Василия, Дмитрия… Васса была хозяйственной и рукодельной; супруга своего она любила страстно, и если бы Господь еще умудрил ее войти в державные заботы мужа, то его любовь к ней вряд ли бы иссякла. Ибо, против обычая и нравов других князей, Невский был строг в семейной жизни и глубоко убежден был, что государь, первее всех своих подданных, должен хранить брак честен и ложе нескверно.

Но к несчастью, Васса оказалась неспособной разделить бремя державных трудов своего супруга. Она признавала это сама, в простоте душевной сетуя на невысокий, не воспаряющий ум свой. Новгорода она боялась. В дни усобиц и побоищ на мосту, в дни грабежей и пожаров она уходила в дальние комнаты двухъярусного терема своего, хотя от буйного города их поместье в Рюриковом Городище отдалено было расстоянием в целых две версты.

Первые юные годы она, бывало, с плачем начинала просить Сашу, чтобы он перебрался совсем в свой тихий Переславль. Особенно когда новгородцы принимались в очередной раз прогонять Александра, показывать ему путь от себя.

– Вот видишь, вот видишь, Саша, – говаривала тогда она юному супругу, пылающему гневом на неблагодарный и строптивый город. – А ты за них жизнь кладешь!.. Да брось ты их совсем: ведь во Владимире тебя ждут не дождутся, на руках будут носить…

– Дура!.. – вырывалось у Александра. Но, увидав ее слезы, он горько каялся в несдержанности своей и принимался утешать ее и оцеловывать от слез ее большие черные глаза. – Ну, полно, полно, не плачь!.. Успокойся: ведь знаешь, какой я!..

И – в который раз! – Александр принимался растолковывать ей, почему для великого князя Владимирского никак нельзя попуститься Новгорода, что такое Новгород для Русской Земли и как худо будет, если немцы, датчаны, шведы совсем оттиснут новгородцев от моря:

– А пока я стою одною пятою на Клязьме, а другою здесь – на Волхове, – не отсадят они меня от моря! Николи!

Неоднократно в такие минуты княгиня Васса грустно говаривала мужу:

– Нет, Саша, разве тебе такая нужна, как я?.. Я разве помощница тебе!.. Только деток твоих лелеять да помолиться о тебе!.. Другому жена нужна, а тебе… царица!

– Ну, пошла, пошла!.. – неодобрительно прерывал ее Александр. – Да полно тебе!.. А вот что замолишься ты да запостишься когда-нибудь до смерти, то это вот верно… Княгиня ведь, не монахиня!..

Его тоска по настоящей государыне-супруге и явилась там, в Переславле, быть может, истинной основой вспыхнувшей в его сердце любви к Дубравке.

Почти с первой же встречи, когда Дубравка покинула свадебный пир, оскорбленная появленьем Чагана, открылась ему в ней прирожденная супруга властителя. «Да! Это не то что моя Васса!..» – думалось ему, как ни стыдился он этих мыслей, как ни боролся с ними.

Александра Ярославича и сейчас раздражала Васса тем, что, любовно хлопоча вкруг него, ради того, чтобы отдохнуть ему телесно, она совсем не полюбопытствовала, откуда он только что приехал, и совсем не заметила, что супруг ее ныне приходит к ней победителем – и победителем из такой битвы с буйным городом, которая еще вряд ли когда прежде выпадала на его долю. А он-то шел к ней – и отдохнуть у нее, и рассказать ей, какое страшное вече сегодня переборол он!

И Александру захотелось, в раздражении на Вассу, сказать ей что-либо неприятное и осуждающее.

– Вот что, княгиня, – суровым голосом, которого она страшилась больше всего на свете, молвил он. – Давно собираюсь тебе сказать, да все забываю. Распустила ты этих паломников своих, ходебщиков по святым местам, пилигримов, что дальше некуда! У тебя ведь все – святенькие. Доверчива ты очень. И многие из них и не монахи, не попы. И ни в каком Ерусалиме они и в жизнь свою не бывали. Беглые. От оброка скрываются. От боярина своего бегают. Я вот велю Андрею Иванычу как-нибудь всех их перебрать, кто чем дышит, – эти твои богомольщики, ходебщики – не сидится им дома!

Княгиня Васса смиренно опустила голову.

– Хорошо, Саша, – отвечала она. – Скажу Арефию-ключнику, чтобы строго проверил всех…

Она придвинула к его креслу маленький восьмиугольный столик, накрыла его белым как снег полотенцем и поставила взятые из погребца и для него припасенные курицу и кувшин с кахетинским, и его любимую большую чару, из которой пил в день свадьбы, уж почти скоро двадцать лет тому назад, и которую она свято берегла на эти его приходы.

– А ты? – спросил он, готовясь приняться за еду.

Она покачала головой и смутилась. Он понял.

– Ну понятно, – сказал он, улыбаясь, – ведь пост сегодня… Ну, не осуди!

– Да что ты, Саша!.. Где ж тебе посты соблюдать!.. То – на войне, то – в дороге, то – у татар!.. Да с тебя и сам Бог не спросит!..

Александр, как бы в сомненье, покачнул головою.

– Ну не знаю!.. – сказал он. – Хотя на днях Кирилл-митрополит говорил мне: дорожному, да недужному, да в чуждых странах обретающемуся пост не надлежит!..

Тем временем княгиня устроилась на подлокотнике его кресла, взяла блюдо и принялась бережно отделять от костей куски куриного мяса – белые, длинные, волокнистые – и кормить ими Александра и время от времени подносить к его устам чашу с вином.

Он снисходительно-ласково потрепал ее белоснежную узкую руку.

– Да у тебя здесь чудесно!.. – сказал он. – Однако дайкось я сам: люблю с косточки кушать.

Он взял из ее рук остатки курицы и, разламывая и разворачивая своими сильными пальцами сочно похрустывающие косточки, принялся есть с той отрадной для глаза мужественной жадностью, с какою вкушает свою заслуженную трапезу пахарь и воин.

Горячая слеза капнула на щеку Александра. Княгиня, державшая чашу с вином, поспешила поставить ее на место.

Александр перестал есть, поспешно отер пальцы о полотенце на столике и обеспокоенно повернулся к ней:

– Что с тобой?

Она склонилась молча к его голове и плакала. Когда же он стал отымать ее лицо от своего плеча, чтобы заглянуть ей в глаза, она выпрямилась, стряхнула слезы, и у нее стоном горлинки, терзаемой ястребом, вдруг вырвалось:

– Господи!.. А что же Вася-то наш кушает – там, в темнице в твоей, в порубе? – И она зарыдала.

Невский вздрогнул от неожиданности. Он полагал, что ей, матери, ничего еще не известно о заточении сына. Он запретил ей что-либо сказывать. Сам же он хотел сказать, что Василий отбыл на время во Псков.

Стужей пахнуло на княгиню от слов, которыми он ответил на ее жалобный возглас:

– А право, не знаю, чем их там кормят! – сказал он. – Не любопытствовал!.. Да надо полагать, курятинкою не балуют, вином не поят… Приказывал я, чтоб хлеб-вода дадены были…

– Господи! – опять скорбно воскликнула княгиня, глядя молитвенно на иконы. – Да как помыслю, что он, Васенька мой, отрок еще, – и в темнице, с убийцами… и на земле спит, на соломе гнилой, – сердце кровью подплывает! Да что же это такое? – выкрикнула она и заломила над головой сплетенные руки и завыла, как воют простые бабы над покойниками.

Невский вскочил на ноги.

– Чего запричитала? – крикнул он. – «Васенька, Васенька»! А с кем же ему сидеть, как не с убийцами, головниками? А кто он сам-то есть?.. Да он сто крат хуже убийцы. Знаешь ли ты, что сей сынок твой, отрок твой умыслил?.. Нет? Так слушай: Василий ладил послов татарских убить, новгородцев напустить на них. Меня хотел в город не допустить! Ведомо ему было, мерзавцу, что я без полков здесь, да и что дружины при мне не много… Хорош отрок!.. На соломе, говоришь, на земле сырой спит?.. Ничего! В земле ему будет постель постлана… с которой не подымаются!..

При этих неистовых словах князя слезы княгини словно бы враз высохли, рыданья пресеклись. Теперь это была царица, но царица-мать!

– Будет мне плакать! – вскричала гневно она. – У тебя разве сердце?! То жернов! И кто под него попадет, тому не быть живому!.. Да и будь он проклят, этот Новгород твой!..

– Княгиня!

В дверь постучали. Александр подошел и открыл. Сквозь распахнутую дверь к нему поспешно подошел Андрей-дворский. Он был одет по-уличному и запыхался.

Приветствовав князя, он проговорил:

– Беда, Олександр Ярославич, – опять мятутся, окаянные!

– Сюда ступай, Андрей Иваныч, – здесь скажешь! – прервал его Невский и втянул за рукав через порог и захлопнул двери.

Он не дал даже перекреститься Андрею Ивановичу на иконы и приветствовать княгиню.

– Ну, что там опять стряслося? – сразу преображаясь, словно взявшийся за гриву коня, готовый вскочить в седло, спросил он.

– Ох, княже! – воскликнул Андрей-дворский. – Опять вече созвонили, другое!.. Повалили все на Торговую сторону, с факелами, – боюсь, сожгут город!.. И все – при оружии, а кто – с дрекольем. Крови не миновать!.. Стражников я укрепил, добавил, сколько мог… а не знаю, удержат ли! Кричат: «Василья-князя отдайте нам!» На посадника, на Михайлу, самосудом грозятся: вышел он уговаривать. Боюсь, Олександр Ярославич, не убили бы старика!.. Сильно ропщет народ!

– Подожди, сейчас выйду, – сказал Александр.

И дворский вышел, закрыв за собою дверь.

Князь обернулся к супруге:

– Вот, вот он, отрок твой, Васенька твой!.. – грозно-угрюмым голосом, в котором, однако, слышались слезы, выкрикнул он вне себя, и прекрасное лицо его исказилось.

Второе вече, в Неревском конце, у церкви Святого Иакова, – вече крамольное – созвонил Александр Рогович – гончар. Да и какое там вече! «Вечити» не давали никому. Не было тут ни посадника, ни тысяцкого, ни дьяка, ни подьячего, ни сотских, ни подвойских, ни биричей: это было диковечье, это было восстание!

– Тут – наше вече! – кричали. – Теперь спуску не дадим!

Сперва, еще в сумерках, народ на князя и на посадника Михайлу копили не здесь, а во дворе усадьбы Роговича. А когда уже столько скопилось, что и забор повалили, то Александр Рогович велел своей дружине перегонять народ на другое место, к церкви, и там бить в колокол.

Слугам и дружине своей велел возжечь факелы, быть при оружии и в доспехах. А кричать велел так: «Бояре себе творят легко, а меньшим – зло!», «Каждый норовит в свою мошну!», «Князь татарам Новгород продал!..», «Дань по достатку надо раскладывать, а не по дворам!», «Посадник измену творит Новгороду, перевет с князем Александром держит!..».

Это и кричали в народе на разные голоса.

Площадь церковная не вмещала людей, а улицы со всех четырех сторон все накачивали и накачивали новые оравы и толпы.

Страшен мятеж людской!..

Сперва взбулгачили чуть не всех своим колоколом. Натекло народу и такого сперва немало, у которого и в мыслях не было супротив самих себя идти: ведь только что отвечили и грамоты вечевые князь-Александру выдали, так чего же уснуть не дают хрестьянам?!

Разузнав, чего домогается Рогович, одни стали заворачивать обратно, сшибаясь на возвратном пути с теми, кто приваливал к Роговичу, а другие и в драку ввязались. Жерди, колья, мечи, сабли, буздыганы и копья – все пошло в ход!

Завзятый вечник – небогатый мужичонка Рукосуй Иван ввертелся в толпу с диким воплем, показывая всем разодранную и окровавленную на груди рубаху:

– Вот, православны, глядите: ударили стрелою в пазуху!..

– Кто тебя ударил?

– Приятели княжеские, клевреты!.. Милостивцы Олександровы! Предатели наши!..

– Бей их!..

На крыльцо церкви вскочил Александр Рогович. Двое рослых дружинников стали рядом с ним с дымно клубящимися и кидающими огненные брызги факелами.

Староста гончаров был в кольчуге и в шлеме. Сбоку, на поясе, висел его неизменный чекан. Шлем был застегнут. Он снял его. Толпа притихла.

– Господа новгородцы!.. Гражда́не новгородские! – воззвал Рогович. – Дело большое зачинаем! Либо свободу себе возворотим, либо костью падем! Кричите: ставить ли щит против великого князя Олександра, против татар, для которых он дани требует?

– Ставить щит!.. – закричали единым криком зыбившиеся перед ним толпы.

– Нас не охомутают!.. Владимиру святому дань – и то не стали возить, и ничего не сделал, а тут – поганому татарину, скверноядцу, покоряйся?!

– Что это за князь, да еще и великий?! Оборонить Новгород не может!.. Тогда нам и князей не надо!..

– И дедам нашим такое не в память!.. Нам дань платят, а не мы!..

– Ставить щит!..

– Ты нас веди, Рогович!.. Умеешь!.. Человек военный!..

– Тебе веруем!..

– Ишь ты! – послышался опять злобный крик против Ярославича. – О татарах пекется… Как бы не обедняли!..

– На нем будет крови пролитие! А мы с себя сымаем!..

– А посаднику Михайле – самосуд!..

– За Святую Софию!..

– За Великий Новгород!..

Рогович Милонег прислушался: явственно доносился звон клинков о доспехи, хрясканье жердей. Слышно было, как вышатывают колья из ча́стоколов и плетней.

Кто-то из толпы выкрикнул весело:

– Драча! Пружане с козьмодемьянцами схватилися!..

Из маленькой каменной сторожки, приоткрыв дверь, высунул голову летописец-пономарь. Он тут же и проживал, при церкви Иакова, близ которой ревело дикое вече. Он испуганно перекрестился, увидав, что творится. Некоторое время он, превозмогая страх, вслушивался. Вдруг обнаженная по локоть сухая женская рука схватила его сзади за ременный поясок подрясничка и рывком втянула обратно, в сторожку. Это была пономариха. Большие дутые посеребренные серьги ее качались от гнева.

Пономарь, слегка прикрывая голову – на всякий случай, если рослой супруге вздумается ударить его, – проследовал бочком к своему налою для писанья, на котором раскрыта была его летопись.

Трое пономарят, белоголовые, от десяти до четырех годочков, кушали просяную жидкую кашу, обильно политую зеленым конопляным маслом. Четвертый ребенок лежал еще в зыбке, почмокивая соскою на коровьем роге.

Пономариха, закинув крючок двери, принялась отчитывать мужа. А он уже обмакнул перо и вносил в свою тетрадку все, чему стал свидетель. Он лишь с пятого на десятое, как говорится, слышал слова, которыми его честила супруга.

– Окаянный! – бранилась пономариха. – Ровно бы и детям своим не отец! Вот ударили бы тебя колом по голове твоей дурной, ну куда я тогда с ними? Много ты мне добра оставишь? И мое-то все прожил, которое в приданое принесла.

– Не гневи бога, Агаша! – ответствовал пономарь. – Коровка есть… порошята… курочки, утки, гуси!.. У других и этого нету.

Пономариха только головой покачала.

А пономарь Тимофей, время от времени успевая кинуть ответное словцо супруге, продолжал писать свою летопись, произнося вполголоса то, что записывал.

– «О Боже всесильный! – и вычерчивал на пергаменте, и произносил он. – Что сотворим? Раздрася весь город на ся! Во́сстань велика в людях. Голк и мятеж!.. Александр Рогович, окаянный строптивец, иконник, горнчар, злую воздымает прю на князя Олександра!.. И чего ему надо? Всего у злоокаянного много: и чести от людей, и животов!.. Несть ли в Деяниях: „Князю людей твоих да не речеши зла! Начальствующего в народе твоем не злословь!..“ Ох, ох, творящие непотребное! Полно вам складывать вину на князя! Ну да ведь солнышка свет сажей не зачернишь! „Александр“ же эллински означает „защита мужей“!.. Добрый страдалец за Русскую Землю, как деды и отцы его!..»

Летописец вздохнул. Печально усмехнувшись, пробормотал:

– Злая жена – хуже лихоманки: трясца – та потрясет, да и отпустит, а злая жена и до́ веку сушит!..

– И пишет, и пишет, только добро переводит!.. – со злостью отвечала ему супруга.

Этого не мог снести пономарь.

– А не твоего ума дела!.. – огрызнулся он. – Труд мой потомки благословят!..

– Ну как же! – воскликнула пономариха. – Дожидайся! Вон ходил ко князю со своей книгой, у самого владыки, у Кирилла, побывал, а здорово он тебя благословил!..

Это напоминанье было одним из самых больных для пономаря. Он и впрямь представлял Невскому летописание свое, ища пособия, ибо дорог был пергамент и киноварь, а и тем наче – золото, растворенное для заставиц. Однако Александру Ярославичу было не до того, он передал дееписание пономаря владыке Кириллу, а тот, прочитав ли или же только просмотрев, сказал с грустной и снисходительной улыбкой, когда князь спросил его, есть ли что дельное в труде пономаря Тимофея:

– Что́ может простец сей потомству поведать о тебе? Сам невежда и умом грубый поселянин. Дееписание его токмо повредить может. Ты сам посуди, государь: пишет сей простец: «Взяли князь Олександр, и Василей, и вси новгородцы мир с дворянами рижскими, и с бискупом латынским, и с князем-мейстером на всей воли своей». И тут же, в одном ряду и того же дня, означено у него: «Буренушка наша отелилась. Теля доброе. Ребятки радуются: молочка прибыло. И – Огафья…»

Владыка рассмеялся.

– Нет, князь, – сказал он вслед за тем с глубоким убежденьем. – Не сочти сие лестью. Деяниям твоим – Иосиф Флавий… Георгий Ама́ртол… Псеел-философ… А из древле живших – Иродот, Плутарх!..

И пономарь Тимофей получил вместо ожидаемого пособия суровый выговор от владыки.

– Советую тебе престати, – сказал Кирилл. – Не посягай на неподсильное тебе. А жить тяжело, то готовься: велю поставить тебя в попы!..

Молчал пономарь. Крепился. Зане́ – владыка всея Руси глаголет. А потом не выдержал и, поклонясь, ответствовал:

– Прости, владыка святый, но где ж мне худоумному – в попы: я ведь только буквам учился!.. Риторским астрономиям не учен…

Владыка долго смотрел на него. Наконец сказал:

– А и горд же ты, пономарь! Ступай!..

И вот сейчас злой попрек жены разбередил больное место у непризнанного летописца. Он, всегда столь робкий с женою, взорвался, отбросил плохо очиненное или уже задравшееся перо:

– Вот и примется стругать, вот и примется стругать!.. И ведь экая дура: мужа стружет! А нет чтобы перьев мужу настругати!.. Эх, добро было Нестеру-летописцу: зане́ монах был, неженатый… никто его не стругал!..

Посадник Михайла, услыхав звон колокола и смятенье в народе, выехал верхом в сопровождении одного лишь слуги усовестить и уговорить восставших. Но его не стали слушать, сразу сорвали с седла и принялись бить. Слуга ускакал.

– Побейте его, побейте!.. – кричали вокруг растерявшегося, ошеломленного старца. – Переветник!.. Изменник!

Были и такие, которых ужаснуло это святотатство – поднять руку на человека, в коем веками воплощались для каждого новгородца и честь, и воля, и власть, и могущество великого города.

– Не убивайте!.. Что вы, братья? – кричали эти. – Посадника?! Разве можно?! Давайте пощадим старика!

– Хватит с него и посадництво снять!.. Пошто его убивать? – старой!

Но их отшибли – тех, кто кинулся выручать старца.

– Какой он нам посадник? – грозно заорали те, кто волок старика на Большой мост. – Кто его ставил? Топить его всем Великим Новгородом! Изменник!..

И в продымленном свете факелов, метавшихся на сыром ветру, то́лпище, валившее к Большому мосту, к Волхову, ринулось с горы, что перед челом кремля, – прямо туда, вниз, где хлестался и взбеливал барашками уже тяжелый от стужи, словно бы ртутью текущий, Волхов.

С посадника сбили шапку. Седые волосы трепал ветер. Его били в лицо. Он плохо видел сквозь кровавую пелену, застилавшую глаза, да и плохо уж соображал, что с ним и куда его волокут.

– Ох, братцы, куда меня ведут? – спрашивал он, словно бы выискивая кого-то в толпе.

Ответом ему был грубый, торжествующий голос:

– Куда? До батюшки Волхова: личико обмыть тебе белобоярское – ишь искровенился как!..

Жалевшие его и хотевшие как-нибудь спасти советовали ему:

– Кайся, старик, кричи: «Виновен Богу и Великому Новгороду!..»

Михайла Степанович гордо поднял голову:

– Нет! Не знаю за собой вины никоторой!..

Кем-то пущенный камень величиною с кулак ударился в его большое возлысое чело. Посадник был убит…

Толпа охнула, и стали разбегаться: кто в гору, а кто – вдоль берега.

А на берегу Волхова, озаряемый факелами, уже близ самого въезда на мост, показался исполинского роста всадник. Сверкал от пламени его шлем, реял красный плащ…

Это был Невский.

Беспощадно расправился с мятежом князь Александр. Он решил карать без милости. Целый месяц держался в городе со своею дружиною и с теми, кто привалил к нему, Александр-Милонег Рогович. Было время, что и не знал народ, за кем суждено остаться Новгороду: или за князем, или за гончаром? Бояре, купцы да и всякий зажиточный устали уже перевозиться со своим скарбом то на одну, то на другую сторону Волхова да хоронить свое рухлишко то при одной церкви, то при другой!

А отчаявшийся в спасенье и уж решивший, видно, что семь бед – один ответ, черный люд новгородский, пошедший за гончаром, кинулся на бояр, на купцов богатых, чтобы хоть напоследок усладить свою душу страхом и трепетом вековечных своих врагов и хоть перед смертью неминучей, а наступить им на горло.

– Пускай знают вдругорядь! Горлоеды! Бояре, купцы… только то и знают, что гортань свой услаждать!.. Трудимся на их!.. По́том нашим жиреют!..

И, чуя неизбежность скорой княжой расправы, новгородцы подбадривали друг друга:

– Один за одного умереть. Не надо нам князя, никакого! У нас лен – князь.

– Пускай казнит, вешает: Адам привычен к бедам!..

– А мы татарам не данники!

– Головою своею повалим за Великий Новгород!..

– Зажигайте дворы боярски!..

И зажигали. Но худо горело: осень поздняя, дождь, снег, мокреть – тес намокнул. Да и в богатых домах было чем заливать: из Волхова трубами деревянными, а где и свинцовыми, вода проведена чуть не в каждый боярский дом!.. Да и Александр-гончар сам пресекал поджоги. Двоих, кого с кресалом да с кремешком захватили под сенками, тут же на воротах и повесили. А все же таки успели – пожгли некоторых. Ну да ведь это что?! Не видать, где и сожжено. Ведь двенадцать тысяч дворов в Великом Новгороде!.. Зато крови столько пролилось, что хватило бы и не такой пожар затушить!..

«От грозы тоя страшныя, от восстания людского, – так записывал в свою летопись пономарь, – вострясеся град весь, и нападе страх на обе стороны: на Торговую, а и на нашу. И от сей от лютой брани, и усобного губительства начатша и бояре, и купцы, и житьи люди животы свои носити в церкви. Ох, ох, не пользует, видно, имущество в дни ярости… Плакала Богородица вечорась у нас, здеся, в нашей церкви, у Святого Иакова в Неревском конце!..»

В городе начался голод: кадь ржи – сорок гривен, кадушка овса – пять гривен! Невский пресек пути. Низовской хлеб не шел. Торговля упала. Чужестранный гость – немчин, готянин, литвин спешили утянуть ноги. Оба двора торговых – и Немецкий и Готский, – каждый во главе с ольдерманом своим, всячески вооруженные, затворились за крепким острожным тыном, обставились кнехтами – сторожами, спускали на ночь лютых огромных собак, не кормя их…

Александр Ярославич и от себя тоже выставил им охрану – и на Ярославлем дворе, и вдоль берега: не учинили бы обиды купцу-зарубежнику, – греха тогда и сраму не оберешься!

Донесенья из-за границы поступали тревожные. Уж далеко пронеслась и в западные страны лихая весть, что Новгород отложился, князь великий Владимирский, Александр, не может, дескать, пробиться в город, сидит на Городище, а вот-вот и оттуда выбьют! Князя Василья восставшие добыли-де из поруба – убежал от отца в Псков. Бурграфа новгородского, Михайлу, сами же новгородцы убили. Сеньор епископ новгородский бежал. Такие толки шли среди рыцарей. Невскому стало известно, что магистр рижский копит силы и в Юрьеве, в Мемельбурге, и в Амботене, и в Добине…

Татар Невский едва спас. Ордынские послы хотя и трясясь от страха, а все ж таки визжали и ярились на князя, грозили смертью. Александр выслушал их и спокойно сказал:

– Чернь мятется!.. Я в том не виновен!

Он вывел их на сени и дал им глянуть. Возвратясь с ними, устрашенными, в комнаты, сказал:

– На вас, князья, уповаю: на ваше предстательство перед ханом!

На это послы ордынские, приободрясь, отвечали надменно и многозначительно:

– Голоса́ черни никогда не досягают ушей нашего хана! Он велит ячмень посеять на том месте, где был Новгород!.. Поспеши карою сам, – тогда, быть может, гнев Берке будет и не столь всепоедающим.

– Останьтесь! – возразил Александр. – Увидите сами, покрыты ли будут от меня милостью мятежники!

Однако послы предпочли уехать. Александр богато одарил их. Еще более щедрые подарки с письмом, объяснявшим все, что произошло, отправил он хану Берке и верховной супруге его Тахтагань-хатуни, его любимым женам – и Джидже-хатуни и Кехар-хатуни.

Андрей-дворский вывез ночью послов из города, вместе с женами их, под прикрытием дружины.

Рогович, теряя улицу за улицей, стягивал свои последние силы в Гончарский конец. Эти стояли за него крепко! Он все еще ждал, что мужики окрестных селений и погостов подымутся и пришлют ему помощь. Он рассылал дружинников своих и клевретов далече от Новгорода, чуть не до Волока и до Торжка. Сулил деревенским неслыханные льготы! «Братья! Помогайте нам на князя и на злодеев!..» Ответ был нерадостный:

– А!.. как тесно стало вам, господа новгородцы, тогда и мы у вас людьми стали!.. Нет! Нам с вами – врозь: у нас – сапоги лычные, а у вас – хозовые. Вы – люди городские, вольные, а мы – тягари, земледельцы!..

…И наконец настал неизбежный день: вождь восстания, израненный, в разодранном полушубке, однако с гордо вскинутой головой, предстал перед князем.

Едва приподняв голову от стола, заваленного свитками хартий, Невский глянул на главаря мятежников и сказал начальнику стражи:

– Человек владыки: горнчар, иконник!.. На увещанье его – к митрополиту!..

И Роговича увели.

Тем временем прочих, захваченных с оружием в руках, предавали казни немедля. Кто успел явиться с повинной еще до конца восстания, тех пощадили.

Побросавшие же оружие слишком поздно, те знали, что им нечего и молить о пощаде.

Владыка Кирилл, погруженный якобы в чтение книги, разогнутой перед ним на покатом налойце, долго не подымал глаз на узника, введенного к нему. Владыка сидел сильно внаклон, так что Роговичу видно было лишь круглое, плоское донце митрополичьего белоснежного клобука с белыми открылками по плечам.

Гончару надоело стоять, переминаясь с ноги на ногу, – он звякнул оковами-наручниками и откашлялся.

Митрополит поднял голову и откинулся в кресле. Рогович заметил, что за этот год, как не видал он его, митрополит сильно постарел. Усохли виски. Заострился нос. Черную бороду перевила седина. Глубже в глазницы ушли огромные, черные, пронизывающие глаза.

– Так, – промолвил наконец владыка. – Владычный мастер!.. Церковный человек!.. Художник, над иконным писанием труждающийся! Нечего сказать, потрудился!.. За добрые, видно, труды в сих узах предстаешь ныне предо мною!.. О, как стыдно было мне за тебя, моего церковного человека, ныне перед князем!.. А ведь когда-то прославлен был ты, Рогович, прославлен, аки Веселиил Новгородский!..

Гончар взметнул бровью.

– Трудов моих и на Страшном суде не постыжуся! – гордо сказал он. – Вот и сия амфора, что слева пред тобою высится, – моих рук творенье.

Он слегка повел скованными руками на огромную цветную, с птицами и цветами, фарфоровую вазу, едва ли не в рост человека.

Митрополит покачал головою.

– Разве за это – оковы? – укоризненно произнес он. – И ты не каешься зла своего?

– Нет, не каюсь!

– В гордого бо сердце дьявол сидит!..

– Мне не от чего гордеть! Я – глиномес. Мы – люди темные, простецы… Меся глину да обжигая, мудр не станешь…

– Отстань высокоумия своего! Вспомни будущего судилища ужас!..

– Я с тобою, владыко, недостоин разговаривать. Я помолчу. Только то скажу, что вы и на этом свете поспеваете, да и на том. А и там то же, что здесь: верхнее небо, да среднее, да нижнее. Уж и темниц там настроили для нашего брата… Не из своих мечтаний я это взял, а чел в книге Еноха праведного!..

Митрополит, услышав это имя из уст гончара, только презрительно усмехнулся.

– Вижу, ты преизлиха насытился ложных басен! Нахватался книг отреченных! Не дьявол ли суемудрия подвигнул тебя восстать на князя, на господина своего?

– А он мне не господин! Господин мне – Великий Новгород.

Выражение презрительной скуки появилось на лице митрополита. Он даже слегка и позевнул, призакрыв рот белой выхоленной рукой.

– Экий афинянин, подумаешь!

Рогович вспыхнул от гнева. И в то же время искра озорства и насмешки сверкнула в его глазах.

– Не Демокрит ли сказал, святый владыка: «Бедность в демократии лучше благоденствия при царях, свобода лучше рабства»? – И Александр-Милонег повторил по-гречески то, что сказал по-русски.

На этот раз самообладание изменило владыке.

– Так вот ты какой! – произнес он гневно. – И со стола эллинских лжеучителей подобрал крохи?.. Не станем ли с тобою риторские прения здесь открывать?.. Но где ж мне в этом состязаться с тобою?.. Аз – мних недостойный. Мне подобает токмо от Евангелия и апостол святых глаголати. И ты бы в святые книги почаще б заглядывал, христианин был бы, а не крамолою пышущий изувер. Не сказал ли апостол: «Не бо без ума князь меч носит: божий бо слуга есть, отмститель во гнев злое творящим»?

Старейшина гончаров новгородских угрюмо кивал головою на слова владыки. Хотя и скованы были его руки, но казалось, что для духовной, для мысленной битвы засучает он рукава.

И едва окончил говорить архипастырь, гончар ответил ему:

– А разве это не того же самого апостола речение: «Наша брань – не против крови и плоти, но против начальств, и против князей, против мироправителей тьмы века сего»?

Владыка не сразу доискался должного слова.

– Да ты – аки терние изверженное! – сказал он изумленно. – До тебя и докоснуться голой ладонью нельзя! Но кривотолкуеши, чадо! – зло усмехнувшись, продолжал он. – «Воздайте убо всем должная: ему же убо урок – урок; а ему же убо дань – дань, ему же страх – страх, и ему же честь – честь!..»

– Вот, вот, – отвечал Рогович. – То-то вы за ханов татарских и в церквах молитесь, и победы им просите у Господа!.. Обесстыдели совсем!.. Раньше цесарь у вас один только грецкий царь был, зане́ – православия, говорили, хранитель, а ныне уже и татарина цезарем именуете!.. Нет, – выкрикнул Рогович, потрясая кулаками в цепях. – Церковь – вы, да только не Христова!.. Разве так подобает инокам жить Христовым, как ты живешь?.. Вам, монахам, вам, иерархам церковным, подобает питаться от своих праведных трудов и своею прямою потною силою, а не хрестьянскими слезами!.. Во вретищах и власяницах подобает ходить, а не в этом шелку, что на тебе!..

Глаза гончара налились кровью. Он дышал тяжело. Гневен был и владыка! Несколько раз он хватался рукою за цепочку, на которой висела на его груди панагия. Дождавшись, когда Милонег замолчал, он, зло прищурившись, сказал:

– Уймись немного. Вижу – распалился ты гневом, как вавилонская пещь. К чему это отрыгание словес? Афедрон гуслям не замена! Изыди, крамолующий на Господа!..

Владыка поднялся и указал рукой на дверь. Служка-дверник поспешно распахнул ее и поклоном пригласил войти стоявшего за дверью воина.

…В тот же вечер митрополит Кирилл говорил Невскому, весь в дрожи негодования:

– Злой мятежник сей творец сосудов скудельных!.. Не увещателен!.. И дышит от него ересью болгарского попа Богумила. Отступаюсь и в руки твои предаю!..

– Ну, удача добрый мо́лодец, что говорить станем? – такими словами начал князь Александр Ярославич свою беседу с Роговичем, введенным в его княжескую судебню.

– Когда бы удача был, не сидел бы у тебя в по́рубе! – послышался в ответ насмешливый голос мятежника.

Князь вглядывался в Роговича. Этот – в кандалах, исхудалый, землистого лица, обросший рыжею бородою, глядящий исподлобья – узник приводил на память князю нечто далекое. Что он видел его, этого художника и ваятеля, однажды в покоях архиепископа, – это было не то! Где-то еще он видел его и даже разговаривал с ним… Вот только голос тогда был у него другой – ясный и звонкий, а теперь – с каким-то носовым при́звуком. Ну, ясно же: он, этот изможденный человек в кандалах, был с ним там, на болотах Ижоры, воевал под его рукою со шведами, на Неве!.. Вот он сейчас как бы снова видит этого рыжекудрого человека, тогда совсем еще юношу, наметывающего копыта своего скакуна на толпы рыцарей и кнехтов, которых он грудит к воде, к их высоким и многопарусным кораблям. Облако толкущейся мошкары, пронизанное багровыми лучами солнца, неотступно следует за его сверкающим шлемом.

«А лихо бьется парень!» – подумалось тогда Невскому.

После битвы он отыскал сего воина. Узналось: Рогович Александр-Милонег, иконописец, художник, гончар, мусией кладет иконы. Староста гончарской братчины. А эти, что с ним, – его ученики, подмастерья… На шведов сам захотел пойти: «Душно нам от них, новгородцам».

Князь тогда похвалил его за доброе ратоборство, помянув его перед всем ратным строем. И вот этот самый человек стоит сейчас перед ним, повинный в лютом кровопролитии, в мятеже, закованный в кандалы… В тот день, после Невской битвы, он весело тряхнул рыжими кудрями в ответ на похвалу князя, рассмеялся и отвечал: «Твоего чекана люди, Александр Ярославич!..»

«Плохой же я чеканщик…» – подумал Невский, глядя сейчас на стоявшего перед ним понуро гончара. Он решил пока не устрашать вождя мятежников, а вызвать его на откровенную беседу, – кто знает, если раскается чистосердечно, то и добиться для него помилованья – перед посадником, владыкой и перед всем советом.

Князь ступил несколько шагов к гончару.

– Ну, тезка, оказывается, мы с тобой в одной каше паевали. Я тебя помню… – спокойно и даже доброжелательно сказал он.

– И я тебя помню! – угрюмо отвечал Рогович. – Паевали в одной бра́тчине – верно! – в одном котле, да только пай вынули разный: тебя уж Невским зовут в народе, а меня… в земляном по́рубе гноят, да, должно быть, и на глаголь скоро вздернут!..

Александр Ярославич не ожидал такого ответа.

– Не торопись на глаголь! Успеешь! Оттуда ведь редко кто срывается. Пенька в Новгороде, сам знаешь, добрая – веревка не порвется!.. Да только я так мыслю: не для веревки такие шеи, как твоя!.. Видел тебя доблестным!.. И как это тебя угораздило? Когда я услышал о тебе, то сперва не поверил. Художник, думаю, добрый, изограф, горнчар!.. Нет, не поверил.

И Александр, расхаживавший по комнате, остановился и развел руками.

– Зря не поверил!.. Что сделал, то сделал: того не отрекаюсь! – ответил Рогович.

Он опять произнес эти слова с каким-то странным носовым призвуком, словно бы у него был тяжелый насморк, не дающий дышать.

– Подойди! – приказал Александр.

Рогович не двигался.

Тогда Невский, в два шага, сам вплотную приблизился к нему. Рогович быстро отдернул голову. Страшное подозрение мелькнуло в голове князя.

– Тебя били, что ли, в по́рубе? – спросил Александр.

– Нет, блинами потчевали! – отвечал Рогович.

И тогда только заметил Александр багровые припухлости и кровоподтеки на лице пленника.

Князь был неприятно смущен. Он как-то не думал никогда о своих заключенных и о том, каково им приходится. «Брошен в по́руб – стало быть, виновен! – рассуждал Невский. – Что ж думать о них? И добрых людей всех не обдумаешь!..» И все, что совершалось в княжеских тюрьмах ужасного, ничуть не возмущало его: даже верховные иерархи церкви признавали преступников и злоумышленников достойными казней. Но вот что такого человека, как Рогович, – и художника, и кровь свою не щадившего в битвах под его вождением – били у него, у Александра, в темнице, – это вызвало смущение в душе Невского. Он подошел вплотную к художнику и движением крепких, как тиски, крупных своих пальцев развел толстые медные пластины на́ручней, словно они были из сыромятного ремня сделаны: сперва – одну, потом – другую. Развел их и швырнул на пол.

Дверь открылась, и, обеспокоенный резким звяком оков, дверник судебной палаты, с длинным топором на плече, всунулся в комнату.

Александр махнул на него рукой, и голова дверника скрылась.

Гончар тем временем стоял, поворачивая перед глазами замлевшие кисти рук и осматривая их. Потом поднял глаза на Александра и, усмехнувшись, спросил:

– Не боишься, что убегу? Ведь я же отчаянный!.. Али вот хвачу тебя ножиком!..

– Что отчаянный, знаю, – спокойно возразил Александр. – Зарезать ты меня не зарежешь: не пакостник!.. А бежать… зачем тебе бежать, когда, быть может, я и так тебя отпущу. Покайся – дарую тебе пощаду!..

– Уж как ты добр до меня! – насмешливо ответил Рогович.

Это был поединок! Кровавым потом души давался и тому и другому каждый удар, каждый натиск на противника. Невский сознательно дал полную волю выкричать себя этому измученному, озлобленному человеку. Он слушал его, стиснув зубы. Никто и никогда, даже самое вече Новгородское не дерзало швырять ему прямо в лицо все то, что выкрикивал сейчас – то ярясь, как безумный, то затихая и глумливо покорствуя – этот человек, полураздавленный пораженьем и уж обреченный смерти.

Но иногда князь терял хладнокровие и грозно возвышал голос.

– В чем зло? – кричал Невский. – А вот – эти ваши сходьбища, да пиры, да братчины, да восстания!.. А ведь на татар, на Берке, вечем своим не зыкнете: на версту вас, не далее, слышно от Новгорода, когда орете!..

– Ошибся, князь, малость! – возражал сквозь напускное смиренье гончар. – И зачем нам орать? Господин Великий Новгород, когда и шепотком на вече словцо скажет, так его и за Рейном слышат, и на Тоболе, и на Студеном Дышащем море, и до горы Арарат!.. А уж тебе, на Городище твоем, завсегда слышно будет!.. Смотри, Ярославич! – предостерегающе сказал Рогович. – Вот этак же давний дед твой, Владимирич Ярослав, порубал наших новгородцев – что ни лучших мужей, – а потом не он ли всячески себя клял, да чуть не ногтями готов был их из могилы выцарапывать, да чуть не в ногах валялся у господина Великого Новгорода: «Помогите, спасите!..» Смотри, как бы и с тобою того не было! Ныне, страха ради татарского, всех нас готов переказнить, что не хочем дани платить проклятым. А там, как надоест самому с поклонной шеей в кибитках ихних стоять, да вздумаешь клич кликнуть, ан глядь: и нету с тобой мужиков новгородских!.. Я ведь – не за себя!..

– И я – не за себя! – угрюмо отвечал Невский.

Помолчали. Первым на этот раз начал гончар. Голос его проникнут был тоской и предсмертной задушевностью.

– Вот что, Александр Ярославич, – сказал он, глядя на Невского исступленными глазами, из которых один, левый, заплыл нависающей багровой бровью. – Я ведь у́ смерти стою – чего мне лгать?! Ты меня послушай: ведь если бы воеводу нам такого, как ты, воеводу, а не князя! – да мы бы все, и с детьми, за тебя головою повалили!.. Ведь нас в одном Новгороде Великом близко двухсот тысяч живет!.. Али не выстоим против татар?! Ведь все за тебя вдадимся, когда отстанешь от своего насилья. Разве я не вижу, что и тебя с души воротит!.. Разве я поверю, будто ты на весь век свой шею под татарское ярмо подклонил?!

Невский прошелся по комнате, от стены к стене. Затем остановился перед Роговичем и спросил приглушенным, но сурово требующим голосом:

– А зачем же ты тогда велел кричать в народе, что я татарам Новгород продал?

– А чем же было иначе народ на тебя подвигнуть? – откровенно признался гончар. – Того ради и сделано!.. Да что ты меня пытаешь? Успеешь еще! Кто ты мне? – Он снова поднял голос до крика. – Пришелец ты нам!.. Кесарем хочешь быть надо всей Русской Землей… через ярлык татарский!.. Ну и цесарствуй на Владимирщине своей, а к нам не лезь!.. Нам Новгород – кесарь! Уж как-нибудь отстоим!.. С тобою пути разошлися, тогда другие государи помогут, те, которые татар не трепещут!.. Нам, Великому Новгороду, только свистнуть! – любой князь кинется на княженье к нам. И уж по нашим грамотам станет ходить, нашу волю творить, а не то что ты… Ты нам свободу застишь! Где она, прежняя наша свобода? Душно нам от тебя, новгородцам! Ты погляди, что творишь! Новгород в мыле, что конь загнан!.. Бока в кровь разодраны… Кровью харчет!..

– Ты лжешь все! – опаляя его неистовым, но еще управляемым гневом своим, вскричал князь. – Ты лжешь и клевещешь, аки Сатанаил!.. Мира и тишины хочу на Русской Земле!..

– Да уж на что тише! – язвительно ответил гончар. – На вече только одного тебя и слыхать!.. Где оно, вече наше? В мешке у тебя! Да и завязано! От дедов твоих пошло насилье! Дед твой Всеволод тридцать лет нас мучил!.. У вашей семейки, суздальской, горстище, что беремище!..

Ярославич вспыхнул и поднял над головою пленника сжатый кулак: еще немного, и Александр раздробил бы ему череп.

Рогович даже и не подумал отстраниться.

– Убить хочешь? Ну что ж!.. Новгород Великий без меня стоять будет: листьев у дуба много… Да и без тебя тоже простоит!

Он смолк и смотрел, что станет делать Ярославич.

А Ярославич, тяжело дыша, опустил руку и отошел к окну.

Как бы чуя в недобром молчании князя, что сейчас будет положен предел всему тому, что здесь совершалось, Рогович торопился всадить в гордое княжеское сердце как можно больше своих отравленных стрел.

– Вы на что ставлены?.. – кричал он. – Чтобы за вашей рукою княжеской, за щитом да за мечом вашим Земле быть сбереженной!.. А вы?! У тебя во Владимире Неврюй, как свинья рылом гряду огородную, так и он все испроверг и разрыл… Где дворцы ваши белокаменные, дедов твоих? Где пречудных и дивных мастеров изодчество? А что – в церквах, в соборах, где сам мастер Петр, и Микула, и Абрам труждалися?! Все испохаблено, осрамлено, расхищено!.. Да разве стоило для вас, для князей, нам, художникам, зодчим, после того трудиться?! Да на что вы и нужны после этого? Воевали мы, новгородцы, и без вас, без князей, не худо! – выкрикивал он. – До Оби, до Тобола дошли!.. И там наша хоругвь, новгородская, возвеяла!..

– Ты сам себе произнес ныне осуждение, да и крамольным товарищам своим… в бесстыдной злобе своей, когда о других государях помянул! – сказал Невский, подавляя клокочущий в нем гнев. – Знаю: давно на западные страны блудное око свое косите!.. Торговцы!.. Барышники!.. Что́ вам Земли родной искровавленная пазуха?! Что́ вам и Новгород? Вам торговать бы только со всем светом, да кичиться, да надмеваться в гордыне своей: «Мы – господин Великий Новгород!.. Мы, дескать, не данники никому!..» А сами дальше перстов своих не видите!.. Стыда в вас нет! Кровь мою, за вас пролитую, попрали и поношенью предаете: «За себя-де трудился… за княженье – не за отечество!..» Разве Низовские полки мои, что здесь погибли, не за ваш господин Великий Новгород стояли?.. А и – за всю Землю, за все хрестьянство!.. А разве новгородцы – те, что со мною были на Озере, на льдах, – разве они за то в битве сгинули, чтобы купцам чужеземным, гостю летнему и зимнему, путь был чист в Новгород – и берегом и водою?! Нет, не за это они сгинули!.. И услыхал бы кто из них, из богатырей моих, как ихнего князя поносят!.. Да они бы тебя…

Но Рогович перебил князя.

– А что ж такого, что – князь! – насмешливо проговорил он. – Все из одной глины слеплены! Что в моих жилах кровь, что в твоих – одинака!..

– Молчи! – во весь голос заорал Ярославич, у которого в этот миг свет помутился в глазах от гнева. – Да знаешь ли ты, что в этих жилах – кровь Владимира Святого, кровь Владимира Мономаха, кровь кесарей византийских?! А ты – смерд!.. – Вне себя от ярости, он схватил за грудь Роговича, и все, что было надето на теле узника, затрещало и разорвалось.

Рогович захрипел. Но даже и тут, с трудом хватая воздух грудью, он шепотом выкрикнул:

– Меня… задушить… можешь: я – не Новгород!..

Ярославич отбросил его от себя.

– Дьявол – в тебе!.. – Невский отошел к столу и стоял некоторое время молча, тяжело дыша.

Наконец, смотря в упор на противника, спросил его угрюмо и торжественно:

– Коли отпущу, опять за то же примешься?

– А то – нет?!. – Рогович тоже поднял глаза, и взоры их встретились.

– Ну, тогда не пеняй на меня Господу! – обрекающим голосом сказал Невский.

Часть четвертая

Дубравка возросла, раздобрела, вошла в лета. Статная, высокая, с гибким станом и царственными движеньями расцветшего тела, уже изведавшего материнство, – ибо там, в изгнании, у княгини Аглаи был младенец, – Дубравка вызывала сейчас даже и со стороны княгини Вассы невольные похвалы.

– Какою же ты стала красавицей, Аглая! – в присутствии Александра, который нередко теперь заходил к ним, на женскую половину, воскликнула однажды княгиня Васса, ласково оглаживая упругое тело невестки. – Экая телица Господня!.. Куда тебе вдоветь, повдовела – и хватит!.. Саша, – обратилась она к мужу, – а ведь правда, мы не отпустим ее к Данилу Романовичу, а замуж здесь отдадим? Я ей и жениха нашла…

Ярославич через силу усмехнулся. Неприятным показалось Ярославичу чуждое его княгине, столь свойственное прочим боярыням, касание до чужой брачной жизни, до чужих замужеств и женитьб: «Не к лицу ей это!..»

– Не думал я, что монашенка моя, яже во святых, княгиня Васса, свахою может быть, да и доброй! – сказал Невский.

Княгиня Васса Брячиславна была до крайности разобижена:

– Что же, даже среди родных я не могу и шутки себе позволить? Или я не человек, как все?

– Ну полно! – стал уговаривать ее Александр. – Прости. Пошутил… Так за кого же придумала ты отдать Дубраву нашу? – совсем по-другому спросил Ярославич.

– Глебушка ей жених, Василькович! – сказала, перестав сердиться, княгиня Васса. – Зачем же будем красавицу такую, дитя наше, в чужой род отдавать? Вот вернется Глеб из Большой Орды, от Каневичей, – и поженим. Тебе он помощник верный. Ты его любишь. Будут они с Дубравкой в своем Белоозере жить, а мы – во Владимире. Ездить будем друг к дружке. И как будет хорошо!

– Это какой Глеб? – изумилась Дубравка. – Тот юнец, что на свадьбе нашей со свечою шел?

Княгиня Васса улыбнулась:

– Так разве одна только ты выросла? Ведь уже семь лет, подумать страшно, как привезли тебя к нам, во Владимир. Тебе двадцать три, ну и Глебушке около того…

Вмешался Невский.

– Нет, мать, – насмешливо сказал он. – Незадачливая ты сваха!.. Я велел Глебушке в Орде жениться, когда все ладно там пойдет у него…

– В Орде?! У поганых? На татарке? – воскликнула княгиня Васса.

Александр пожал плечами.

– А что ж тут такого? Они хороши, княжны ихние! Ясно, что окрестим вперед. И они этого не прочь. У самого Менгу покойная царица была христианка, православная. Ежели оженится Глебушка в Орде, то лишь новую юницу введем в стадо Христово… Нет, видно, другого жениха будешь присматривать для нее! – закончил он снисходительно. А потом, осмотрев Дубравку с ног и до головы, покачал в раздумии головой и проговорил: – Эх, время, время… летит – и не видим! Семь лет!.. А и впрямь, как возросла!.. Вот только косички у тебя не выросли, Дубравка, – пошутил он и слегка докоснулся до золотых косичек Дубравки, забранных венчиком под золотой кораблик с кисейным наголовничком.

Дубравка смутилась. Вмешалась Васса:

– Саша, да оставь ты ее, в краску вогнал!..

От проницательного, хотя и постоянно долу опущенного взора княгини Вассы не укрылась радость, которая вспыхнула в глазах Александра, когда, вернувшись под вечер из Новгорода к себе на Городище и войдя на половину княгини, он увидал, что у нее сидит Дубравка, хотя приезд княгини Аглаи не был для него неожиданностью.

Невский знал и узнал своевременно, то есть вскоре же, как возвратился в Переславль от Сартака, что брат Андрей и Дубравка спаслись от татар, что они бежали сперва в Новгород, потом в Псков, затем в Ревель, к датчанам, потом в Ригу, к магистру Поппе фон Остерна; узнал, что там они разделились: Дубравка, воспользовавшись пребыванием у рыцарей Марии посольства отца своего, отбыла с посольством этим в Галич, а князь Андрей – в Швецию. Затем, когда Александр выхлопотал для Андрея прощенье и оба они, князь и княгиня, возвращались через Ливонию, то здесь, при весьма смутных обстоятельствах, князь Андрей Ярославич убит был в схватке, завязавшейся между немецкими рыцарями и отрядом эстонцев…

«Ведь вот брата убили, – подумала княгиня Васса, наблюдая при первой встрече с Дубравкой лицо мужа, – ничего еще расспросить не успел ее о том, а у самого на лице только радость, что видит ее!.. Видно, коли любишь, так не скроешь! Стало быть, верно доносили мне тогда!..»

А доносили тогда княгине Вассе, оставшейся в Новгороде, некие тайные доброжелатели, что якобы супруг ее потому лишь зажился в своем Берендееве, что там гостят у него невестка с мужем, и что галичанка очень по душе пришлась старшему Ярославичу, и что добрые люди уже поговаривают, не было бы и между Ярославичами-братьями чего худого, как промежду Владимиром да Ярополком из-за жены Ярополковой, гречанки…

И немало тогда одиноких ночей, у окошечка над Волховом, проплакала супруга Невского! А когда свиделись, то не смогла она утаить от Саши своего ни слез этих, ни страданий своих, ни того, что уж надумала проситься у него на постриженье, чтобы уйти в монастырь.

– Полно, голубка! – сказал ей тогда Александр. – Мало ли, что злые люди сплетут? Им бы только раздор между мужем и женою посеять, да и в меня лишний комок грязи метнуть!

Что же касается мыслей княгини насчет ухода в монастырь, то он пошутил тогда, поведя рукою на опочивальню ее, озаренную светом лампад:

– Зачем из монастыря да в монастырь?

…И вот снова упорная мысль о монашестве, о постриге – мысль, зародившаяся на измоченных слезами подушках, стала все больше и больше одолевать княгиню вскоре после возвращения Дубравки из-за границы.

И княгиня Васса решила испросить благословения у митрополита Кирилла.

– Вот, владыка святый, затем и прибыла к тебе, – сказала в конце беседы своей с владыкой супруга Невского. – От юности была у меня мысль на постриженье, не токмо теперь! А ныне что ж я? Ведь разве я не вижу – государь он великий… несть ему равных в государях! А я… Нет, не такая ему супруга нужна!.. Нет, не государыня я!.. – прошептала она, как бы сама на себя осуждающе покачивая головою…

Владыка молча внимал ей.

– Да и разве я добрая оказалась матерь сынам своим? – продолжала княгиня. – И сынов-то покорных не сумела воспитать ему!.. Отрок еще, а уж отцу своему сердце уклюнул! – скорбно воскликнула она.

И митрополит Кирилл понял, что она говорит о князе Василии, который как раз в это время задержан был в Пскове при попытке бежать в Юрьев, к рыцарям, дабы укрыться там от гнева отца.

– А потом, владыка святый, – закончила слово свое княгиня, еще ниже опустя голову и сжимая четки, – ведь я – как на духу… любит он ее, княгиню Аглаю…

Кирилл долго молчал.

Потом вздохнул и пристально посмотрел на супругу Невского.

– Княгиня! Дщерь моя о Христе! – проникновенно и строго сказал он. – Не мне отгоняти от дверей одну из овечек стада Господня, стремящуюся укрыться от треволнений суетного и маловременного века сего в пристанище Господнем!.. Благословляю намерения твои. Но, однако, ежели бы и жена простолюдина пришла ко мне просить меня о том, о чем просишь, то даже и ей я сказал бы: «Принеси мне сперва отпущения от мужа твоего на сей постриг, а без сего даже и я, митрополит всея Руси, ничто не могу сотворити!..» А что же князь? Он согласен? – спросил он резко и прямо.

Княгиня Васса долго не отвечала ему. Она, бедняжка, силилась переждать, пока утихнет нестерпимая, остановившая ее дыханье, лютая боль от ножа, который повернул сейчас в ее сердце митрополит своим вопросом.

– Я… я хочу с мольбою припасть к стопам его, и он… не отвергнет… – тихо произнесла княгиня.

И как раз в то же самое время княгиня Дубравка, изнемогши душою и отбросив прочь сломленную гордость, опустилась у ног Александра и, зарыдав, обняла его колени.

Они были одни – у него. Только что до этого Дубравка объясняла деверю своему новое затаение, которое привезла она от родителя своего, и они вдвоем, склонясь над большим столом, чело о чело, разобрали, не без труда, письмо Даниила Романовича и его любительную грамоту Невскому. Потом княгиня стала рассказывать деверю своему о том, чего насмотрелась она и наслышалась там, в скитаниях своих – и в Швеции, и у датчан, и у магистра, – и Александр опять подивился ее державному разуму и уменью увидать в чужих странах и при чужих королевских дворах как раз то, ради чего и засылаются послы.

– Как там тебя все ненавидят, Саша, как боятся, как все они смерти твоей жаждут! – вырвалось у нее среди рассказа.

– Ну полно, – в некотором смущении возразил Невский. – Да уж и кто там из них этак чтит особу мою?

– Кто? – воскликнула Аглая и, остановись перед ним, назвала, по пальцам пересчитала всех, кто вожделел смерти Невского. – Епископ абоский у финнов, и сам герцог, – так назвала она Биргера, – и Андре Фельфен, тот, что гостил у тебя когда-то, да и фон Остерна… Как хотелось им, чтобы брат твой, а мой супруг, позвал их на тебя… отымать престол Владимирский!.. А ты знаешь, что сказал мне рыцарь Депансье́ на пиру у епископа рижского? «Мы ждем, – сказал он, – мы ждем не дождемся, когда ваш бофре́р, этот, в гордыне своей посмевший противиться велениям римского апостолического престола и орифламме Святой Марии, король Александр примет из рук татарской царицы такую же чашу, как принял когда-то его отец!» Господи! – выкрикнула Дубравка. – Да я чуть в лицо ему тогда вино из своей чаши не выплеснула. Саша, любимый мой, милый! Никогда не езди больше в Орду!.. Боже мой, как мы тебя оскорбили тогда – я и Андрей, что не повиновались тебе! Как я кляну себя!.. Ведь я же все поняла, когда пожила там, среди них, среди этих волков в рясах, в панцирях, в мантиях!.. Нет, в руке твоей быть… без оглядки повиноваться… у твоих колен умереть!.. Ведь я же ради того только, чтобы еще раз увидеть лицо твое, вернулась сюда, чтобы ты простил меня!..

Как безумная, прижалась она к его колену, залившись слезами…

Бережно и ласково отстранил Александр голову Дубравки от своих колен, поднялся с кресла и поднял за локти ее.

Они стояли теперь столь близко, что его ладони как бы сами собою легли позади ее плеч. Нагнетающий стук его сердца пошатывал их обоих… Было совсем как тогда, на их озере, возле их березки!..

Он, медленно и противясь непреоборимому искушенью, склонялся к ее распылавшимся губам. Еще мгновенье – и беспощадный, как смерть, греховный брак соединил бы их…

Запах драгоценных ароматов, веявший от ее одежд, лица и волос, вошел в его ноздри, расширяя их, заставляя вдохнуть.

И вдруг этот сладостно-благовонный запах вызвал в его памяти тот сладковатый запах трупного тленья, которым нанесло на него тогда, в страшный день его возвращенья после Неврюя, там, возле березки, у синего озера… Вот он раздвигает и тотчас же вновь, с шумом, дает сомкнуться кустам, едва только увидал обезображенное, и поруганное, и уже тронутое тленьем тело пожилой женщины, умерщвленной татарами простолюдинки, в разодранной посконной юбке…

…Александр молча отшатнулся от Дубравки…

И это было их последним свиданьем.

На Карпаты, к отцу, Дубравку сопровождал Андрей-дворский с дружиной. Он сам вызвался сопровождать на Галичину дочь свого государя. И не одна была к тому причина у Андрея Ивановича!

Во-первых, то, что суздальское окружение Ярославича с неприязнью, все больше и больше разраставшейся, взирало на пришлого, на галичанина, да еще из простых, который столь близко стал возле ихнего князя. «Не стало ему своих, здешних доброродных бояр!» – ворчали суздальские придворные Александра.

Другою причиною были не перестающие весь год мятежи и жестоко разящие мятежников казни в Новгороде.

«Силен государь, силен Олександр Ярославич и великомудр, – наедине с собою размышлял Андрей Иванович. – Ну а только Данило Романович мой до людей помякше!.. Али уж и весь народ здешний, сиверной, посуровше нашего, галицкого? И то может быть!» – решал он, вспоминая и доныне горькое для него обстоятельство, что на суде, в покоях владыки, где решалась участь Роговича и участь других вожаков мятежа, – на. этом суде только три голоса – его, да еще новгородца Пинещинича, да еще нового посадника, Михайла Федоровича, – и прозвучали за помилованье, все же остальные поданы были за казнь, в том числе и голос владыки Кирилла, и архиепископа Далмата, и, наконец, голос самого Александра Ярославича.

Дворский, ожидавший, чем разверзнутся над провинившимся грозные уста князя, – после того как все высказались за казнь, затаив дыхание взирал на том совете на Александра.

– Ну что ж, – промолвил Невский скорбно и глухо, – и я свой голос прилагаю.

Еще мутны были глаза Ярославича и не в полное око подымались ресницы, но уже заметно было, что обильное кровопусканье из локтевой вены прояснило его сознание. Доктор Абрагам не страшился более рокового исхода.

Голова Александра покоилась на высокой стопе белоснежных подушек. Он отдыхал и время от времени вступал в неторопливый разговор со своим врачом.

– Одного я не пойму, доктор Абрагам, как та же самая кровь, в которой жизнь и душа наша, как может она стать губительна в болезни, так что вам, врачам, приходится сбрасывать ее? – спросил Александр.

Старец покачал головою:

– Вслед за Гиппократом Косским полагаю и я, государь, что душа – не в крови, но в мозгу. Не всегда хорошо сбрасывать кровь. Но тебе угрожало воспаление мозга. Блоны, одевающие це́ребрум, были переполнены разгоряченной сверх меры кровью…

– Пустое! А просто просквозило меня! – перебил доктора Александр. – Места здесь такие, что без ветру и дня не бывает. Тут тебе Волхов, тут Ильмень…

Они еще поговорили о том о сем, и вдруг Абрагам сказал:

– Государь! Прости, что не в другое какое время начинаю разговор свой!.. Но ведь только восставим тебя, то и не увидим: умчишься!.. А я уж не смогу последовать за тобой, как прежде… Я отважусь тебе напомнить обещание твое: отпустить меня на покой, когда стану дряхл и старческими недугами скорбен…

– Тебе ли – врачу из врачей – говорить так?

– Государь! Медицина могущественна, но еще не всесильна! – печально усмехнувшись, отвечал доктор Абрагам. – Всякий день, пробуждаясь, я начинаю с того, что хладеющими перстами своими осязаю пульсус на своей иссохшей руке. И он говорит мне, чтобы я, старый Абрагам, поторапливался. Плоть моя обветшала. И я не могу быть больше твоим медиком, государь.

Александр неодобрительно покачал головой.

– На кого же ты, хотел бы я знать, оставляешь меня и семейство мое, доктор Абрагам?

На лице старого доктора изобразилось глубокое огорчение. Он приложил руку к груди и от самых глубин сердца сказал:

– Государь, попрек твой раздирает мне душу!.. Или я забуду когда-нибудь, что ты спас мне жизнь в Литве? Но ведь доктор Бертольд из Марбурга просился к тебе. Это ученый муж и добрый и осторожный врачеватель… И ты сказал мне, государь: «Я подумаю».

Невский улыбнулся.

– Я и подумал, – отвечал он. – И велел отказать сему доктору Бертольду: у меня слишком много незавершенного, чтобы я решился вверить жизнь и здоровье свое иноземцу!..

Абрагам рассмеялся.

– Как радостно мне слышать решенье твое, государь! Тогда всем сердцем своим, всей совестью и клятвою врача я заложусь пред тобою за того лекаря, в котором найдешь ты не только мудрого врачевателя, но и единокровного тебе, сиречь русской крови, который сердце свое даст обратить в порошок, если узнает, что сим порошком тебе, государю своему, приносит исцеленье!.. Он еще юн, но мне, старому доктору Абрагаму, уже нечего открывать ему из тайн нашей школы. Он – прирожденный врачеватель!..

– Боже мой! – воскликнул, даже приподымаясь слегка на подушках, Александр. – Так неужто это Настасьин?.. Ты изволил пошутить, доктор Абрагам!

Старик покачал головою.

– Нет! – отвечал он. – Ты был без сознанья, государь, и не знаешь… Но струя драгоценной крови твоей под его острием брызнула сегодня в этот серебряный сосуд!.. Я уже не посмел доверить этого своей одряхлевшей руке. Он же, мой доктор Григорий, положил и повязку на руку твою. Ему же приказал я изготовить и целебное питье на красном вине…

– Да-a, чудно́, чудно́! – проговорил Невский. – Гринька Настасьин – тот, что с расшибленным носом гундел передо мною на мосту… и вдруг – лекарь…

– Так, государь! – подтвердил Абрагам. – Секира времени посекает корни одних, а другим она только отымает дикорастущие ветви! Но ежели ты сомневаешься, государь, то я устрою для него коллоквиум и приглашу, с твоего изволения, и доктора Франца из немецкого подворья, и доктора Татенау – от готян… И мы выдадим ему, Настасьину, диплому, и скрепим своими печатями… Кстати, вот слышу его шаги…

Вошел Настасьин. В руках юноши была залоченая чаша, прикрытая сверху белым. Невский сквозь опущенные ресницы с любопытством рассматривал его.

Григорий, думая, что князь дремлет, тотчас поднялся на цыпочки, чтобы ступать неслышнее; он закусил губу, лицо его вытянулось…

Невский не выдержал и рассмеялся. Чаша с вином дрогнула в руке юноши. Его румяное, круглое, ясноглазое лицо владимирского паренька и русая широкая скобка надо лбом не очень-то вязались с черным, строгим одеяньем докторского ученика.

Григорий поспешил поставить чашу.

– Ну, доктор Грегориус, – пошутил Александр, – что ж это ты у своего князя столь крови повыцедил, да и за один раз? Немцы из меня, пожалуй, и за все битвы столько не взяли!..

Григорий испуганно оглянулся на своего учителя. Тот хранил непроницаемое спокойствие.

– Князь, может быть, беспокоит рука?.. Плохо перевязал я? – спросил юноша, весь вспыхнув, и опустился на колени, чтобы осмотреть повязку.

– Да нет, чудесно перевязал! – возразил ему Александр и пошевелил рукою.

Юноша благоговейно приник к руке Невского.

– Ох ты… Настасьин… – растроганно произнес Александр, взъерошив ему светлую челку.

Армянские купцы с пряностями Сирии и Леванта, с парчою и клинками, нефтью и лошадьми, с хлопком и ртутью, коврами и шелком, винами и плодами из благодатной и солнцем усыновленной Грузии, – вездесущие эти купцы не один и не два раза в течение лета посещали новгородского князя в его загородном излюбленном обиталище, что на Городищенском острове, между Волховом, Волховцом и Жилотугом. А излюбленным это обиталище было потому для всякого новгородского князя, что здесь не то что на ярославском дворище: князь здесь был избавлен от придирчивого и докучливого дозора со стороны новгородцев.

Здесь любой корабль с товарами – лишь бы только князь не вздумал потом перепродавать их в городе через подставных лиц, – любой корабль мог остановиться на собственной Городищенской пристани князя, и тогда либо он сам, по приглашенью гостей, посещал со свитою их корабль и выбирал, что ему было надобно – для себя, для княгини, для двора и для челяди, а либо приглашенные им купцы привозили образцы и подарки ему на дом.

Вот почему никого из новгородских соглядатаев не удивило бы, что в сумерки одного летнего, звенящего комарами вечера трое верховых, в бурках и высоких косматых шапках, проследовали к Городищу. За последним из всадников тянулась поводом, прикрепленная к его седлу, вьючная коренастая лошадь с бурдюками вина.

Присмотрелись новгородцы и к грузинским и к армянским купцам и знают: новгородский человек – без калача в торбе, а грузинский купец без вина в бурдюке в путь-дорогу не тронутся: словно бы кровь свою жаркую водой боятся разбавить.

Но удивился бы соглядатай, когда бы увидал вскоре этих купцов, уже в светлых, пиршественных ризах, золотом затканных, с чашами в руках восседавших за избранною трапезою вместе с Невским и с владыкою Кириллом в тайном чертоге князя. И уже князьями именуют их – и митрополит всея Руси, и великий князь Александр.

Да и впрямь – князья!..

Не простых послов прислали северному витязю и государю – оплоту православия и его надежде – оба грузинских царя – и старший, Давид, и младший. Старший, Давид, сын Георгия Лаши, тот, что прозван у татар Улу-Давидом, – он прислал не кого-либо иного, а самого князя Джакели, того самого, что в своем скалистом гнезде и всего лишь с восемью тысячами грузин – картвелов – отстоял добрую треть страны от непрерывно накатывавшихся на нее монгольских полчищ; отстоял – и от Субедея, и от Берке, а ныне уж и от иранского ильхана Хулагу.

Там, у самой оконечности гор, прижатые спиною к скалам Сванетии, лицом оборотившись к врагам, стояли последние витязи Карталинии, стоял Джакели, а с ним – и азнауры его, и виноградари, и пастухи.

Орда вхлестывалась в глухие каменные щеки утесов и отступала. И вновь натискивала и отваливала обратно в ропоте и в крови…

Подобно тому как стиснутый в опрокинутом под водою кубке воздух может противостоять целому океану, так Саргис Джакели со своими людьми противостоял натиску ордынских полчищ в дебрях и скалах Сванетии и Хевсуретии. Таков был тот человек, которого прислал к Невскому со своим тайным словом старший из царей Грузии Улу-Давид.

Джакели был уже не молод – лет около шестидесяти. Чуть помоложе был второй спутник – посол Давида-младшего – Бедиан Джуаншеридзе.

Оба грузинских посла и видом одежды, и строгим расчесом длинных, с проседью, вьющихся по концам волос, и горделивостью осанки напоминали знатнейших наших бояр – ближе всего бояр новгородских, но по́шиб Византии, повадки двора Ангелов и Комне́нов сквозили в каждом их движении. Сдержанный пафос речи, цветистое и радушное велеречие, без которого, как без соли трапеза, немыслим знатный грузин, и оплавленность, и горделивость жестов – все говорило об их знатном происхождении.

Лица их были смуглы. И оттого еще более сверкали великолепные зубы, обнажаемые в замедленной улыбке под густыми с проседью усами.

Горы, на которых тысячелетиями клюет и терзает Прометееву печень клювастый Зевесов орел; горы, на которых тоже тысячи лет выклевывали и раздирали и самое сердце великому народу Грузии всевозможные хищники: от орлов Рима до серого кречета – Чингиз-хана, – эти грозные горы как бы отложили свой отпечаток в резкости очертаний лица того и другого грузина.

У старшего, у Джакели, лицо было более грозным и, пожалуй, более грубым и носило следы сабельных ударов. Его усы, опущенные книзу, потом выгнутые, были толсты, напоминая собою турьи рога. Подбородок – выбрит.

Его спутник – Бедиан Джуаншеридзе – выглядел несравненно изящнее и тоньше – и лицом, и складом, и речью. Да оно и не удивительно: от младых ногтей это был и философ, и ритор, и законовед. Еще при жизни царицы Русудан – этой ничтожной дщери великой матери[38] – князь Бедиан блистательно закончил свое образование в Константинополе и вернулся на родину, в Сакартвело, полагая, что он везет народу своему бесценные сокровища, что станет помощником царей в борьбе с лихоимством, и неправосудием, и запутанностью законов и обычного права.

Но по прибытии его в Грузию выяснилось, что не перед кем испытать юноше ни красноречия своего, ни искусства струить склады своей тоги, ни своих, перед зеркалом разработанных, рукодвижений судебного ходатая и оратора!

Орды Субедея, пройдя Хорезм и Иран, громили Сакартвело. Татарин-кентавр – народ, сросшийся с лошадью, покрыл сплошь благословенные, ущедренные солнцем холмы Грузии. Дыша грабежом и убийством, монголы текли по стране, уничтожая не только все дышащее, но и все зеленеющее.

После первого поражения грузинских войск, которыми предводительствовал верховный атабек Иванэ – кичливый фантаст, задумавший одно время остановить татар с помощью крестного хода, – ужас и отчаянье овладели и рядовым дворянством Грузии, и эриставами княжеств и областей, а в первую очередь само́й несчастной царицей Русудан.

Она металась между Тбилиси и Кутаиси, пока не укрылась в Сванетии. Татары же, как во всякой не покорившейся сразу стране, принялись уничтожать непокорную грузинскую знать, военное сословие, порабощать и грабить виноградаря и скотовода, угонять в плен ремесленников.

Народ поголовно взялся за оружие. Картли, Имеретия, Мингрелия, Гурия, Сванетия и Абхазия восстали единодушно. И тогда-то во главе наспех собранных азнаурских дружин встал Джакели.

Его отряды обрастали ополчением народа, который, заслышав зов бранной трубы, волна за волною, выливался из своей извечной скалистой цитадели – Сванетских гор – на покинутые им родные холмы и долины и устремлялся на татар.

Армия Субедея, пробираясь с невероятными усилиями сквозь каменные жабры ущелий, имея прямо перед собою заоблачную стену Кавказского хребта, рвясь к просторам южнорусских степей, вдруг получила внезапную кровавую потылицу от грузин, которых не ведавший поражений Субедей считал уже давно либо истребленными, либо подклонившими свои гордые выи под деревянный многопудовый хомут наплечной колодки.

В стремленье вырваться из гулкого каменного бурдюка, где уже Тереком текла татарская кровь, разъяренный хан приказал громоздить, наваливать в пропасти и ущелья все, что только могло хоть на вершок поднять колеса монгольских а́роб. Китайские пленные инженеры пытались бурить скалы, дабы взорвать их заложенным в скважины порохом, однако вскоре Субедей отменил свой приказ, когда увидел, что гибель армии придет прежде, чем инженеры успеют хоть чего-либо достигнуть.

Он велел валить в ущелье глыбы, камни, деревья и хворост; наконец, сгруживали в пропасть, наезжая конями, тысячи гонимых перед собою рабов и толпы захваченного окрест населения, не беря даже труда предварительно умертвить кладомых в те плотины людей: зачем? – умрут и так, когда тысячи конских копыт пройдут по этим завалам.

На дно последней стремнины, уж перед самым хребтом, приказано было ринуть шатры, кибитки, тюки награбленного сукна и ковров! Тщетно: все так же в недосягаемой выси стояла бессмертная иерархия снеговых исполинов! Казалось, они были совсем рядом, но еще неделю ползли, еще неделю клали кровавую борозду по ущельям и осыпям татары, карабкаясь к этим бессмертно блистающим снеговым исполинам, и они оставались все столь же недосягаемо близкими…

Монголам Субедея там, впереди, грозила голодная гибель, позади – Джакели.

И если бы случайно захваченная татарами кучка предателей-беглецов не вывела армию Субедея вправо – на путь Каспийских ворот, – то… не было бы битвы на Калке…

Весть о первой победе над татарами пронеслась звуком длинной медной трубы и столбами дымных костров от вершины к вершине. И до самого Рима, до слуха папы Григория, донеслась эта весть.

Верховный совет, дидебулы Грузии, вместе с царицею Русудан воззвали к «наместнику Христа» о срочной подмоге, о том, чтобы повелел рыцарям, залегшим в Константинополе, устроившим герцогство Афинское и склады товаров в Парфеноне, захватившим половину Балкан, двинуться в истинный крестовый поход против монгольских орд.

На грамоту Русудан, в которой она извещала римского первосвященника о победе над татарами, об их поспешном уходе в южнорусские степи, папа не дал ответа. Однако легаты – явные и тайные – вымогали у народа и правителей Грузии отступничества от православия, отказа от союза с Ласкарисом, императором греков, и требовали, чтобы грузины признали папское владычество.

Послана была наконец и папская ответная булла царице Русудан… с двадцатилетним опозданьем, когда иго Азии уже налегло и на Русскую Землю.

Уже баскак Батыя сидел в Тбилиси – оскверненном, загаженном, опустевшем. Ненадолго хватило грузинского единства, которое подымало на смерть, на подвиг: неистовая грызня и поножовщина знатных; два царя в одной Грузии; выпрашиванье ярлыков ханских; доносы и политическая подножка друг другу в Орде… Для народа же – захлестнутый на горле волосяной аркан налогов и податей, которым уже и самый счет был потерян. Из деревень народ разбегался в горы.

Но еще более страшная дань – дань кровью грузинских юношей – воинская повинность Орде – тяготела над народом Сакартвело: один боец с девяти дворов – девяносто тысяч бойцов со всей Грузии уходило в любой из походов хана.

В Египте – а за что неведомо – лилась грузинская кровь. Грузин гнали на русских, русских собирались гнать на грузин…

…Бедиану Джуаншеридзе, перед лицом татарских сборщиков дани, не очень-то пригодились его юридические познания, его тончайшие ораторские жесты со свитком пергамента, изящество и красота его рук с миндалеобразными обточенными ногтями, окрашенными в розовый цвет, и знанье налоговых законов и крючкотворства. Фискальная практика монголов была до чрезвычайности проста.

Однажды в долго осаждаемый город вторглись воины Джагатая. Шла резня. Одна старуха, стремясь хоть сколько-нибудь отсрочить свою гибель, крикнула монгольскому военачальнику, что она проглотила драгоценный алмаз, пусть не убивают ее. Нойон приказал не убивать, но велел распороть ей живот и обыскать внутренности. Так и было сделано. Камень был найден. Вслед за тем приказано было вспороть животы и у всех трупов, которые еще не успели предать земле…

Пребывая с Невским в застолье, князь Джуаншеридзе, незаметно для Александра Ярославича, успел перехватить устремленный на свои ногти его взгляд – взгляд, как бы вздрогнувший от внезапного чувства жалости.

Сколько раз приходилось ему, Джуаншеридзе, подмечать этот взгляд у людей, впервые увидавших его!

Переждав некоторое время – за беседою, вином и взаимными здравицами, князь Джуаншеридзе произнес, выбрав мгновенье, когда это пришлось кстати:

– Пью за твое здоровье, государь, да будешь благословен в роды и в роды – ты и священно чтимое семейство твое, и дом твой, и все деянья твои!.. Мне ли слышать о себе восхваленья из уст твоих? Столько славных из народа моего жизнь свою сложили за отечество. Я же чем пожертвовал? Разве только… вот ногтями своими! – закончил он, оглядывая на левой руке свои кучковатые, изъеденные ногти, вернее – корешки от них…

Переводчик обоих послов – третий их спутник – тотчас же перевел эти слова Джуаншеридзе на русский язык.

Князь Джакели укоризненно поморщился.

– Ай, князь Бедиан! – сказал он и покачал головою. – Государь, – обратился он к Невскому, – в этом не надо верить ему!.. Каждый из его ногтей, что потерял он, нам, грузинам, следовало бы вправить в золотой ковчежец, как сделали католики с ногтем святого Петра!..

Джуаншеридзе смутился и возмущенно проговорил по-грузински что-то своему товарищу, очевидно запрещая ему рассказывать. Однако его товарищ пренебрег этим. Рассказ его был прост и ужасен.

Когда в Грузии борьба против монголов сменилась данничеством, Джуаншеридзе во время пиров и застолий стал время от времени произносить зажигательные речи, в которых, под видом прозрачных иносказаний, укорял дворянство Грузии в том, что оно предает отчизну своими распрями, своекорыстием и беспечностью. Призывал последовать примеру Джакели, который ушел в горы, накапливал там народ и нависал страхом над ханскими дорогами, истребляя нойонов, сборщиков податей и даже целые татарские гарнизоны.

И тогда его, грузинского владетельного князя Джуаншеридзе, обладавшего к тому же титулом византийского патриция, схватили, как простого пастуха, и представили перед кровавые очи верховного баскака Грузии – хана Аргуна.

От Бедиана потребовали, чтобы он выдал всех, кто оказался отзывчив на его мятежные укоризны. Джуаншеридзе рассмеялся в лицо баскаку.

Тогда его подвергли любимой пытке Орды: стали, не торопясь и время от времени возобновляя допрос, загонять иголки под ногти, вплоть до ногтевого ложа.

Князь перенес все эти пытки, и ни одно чужое имя не сорвалось с его уст. Он много раз лишался сознанья и наконец был брошен неподалеку от сакли, ибо его сочли мертвым.

Люди подняли его и едва вернули к жизни. Он унесен был в горы – в львиное логово Джакели… Долгое время считали, что он навеки лишился рассудка. Однако не у того отымает родина рассудок, божественный свет мысли, кто отдает свою жизнь за нее, но – у предателей!

Вместо ногтей выросли у князя Бедиана безобразные роговые комочки-горбики…

…Таков был этот второй посол царей Грузии – посол Давида-младшего.

Послы грузинские пили неторопливо и понемногу. Однако чеканные стопы и кубки не усыхали. Беседа становилась все теплее и задушевнее. Хозяева и гости нравились друг другу. Вскоре, после первых же взглядов глаза в глаза и первых приветствий и здравиц, перестали опасаться: русские – грузин, грузины – русских, хозяева – гостей, а гости – хозяев… Они перестали подкрадываться словами друг к другу, как всегда это бывает в таких посольских встречах. Надо было верить друг другу! И без того, если до Берке дойдет, что это за купцы из страны георгианов, то есть грузин, приехали к Александру и о чем беседовали они с великим князем Владимирским и с «главным попом» русских, то и тем и другим, быть может, придется сделать неминуемый выбор между отравленной чашей из рук какой-нибудь ханши Берке и тетивою вкруг шеи.

Но и пора было начинать. Пора было привзмахнуть наконец и северным и южным крылом исполинского восстания против Орды, которое замышлял Ярославич на своем севере, а оба царя Сакартвело – на юге.

И промолвил митрополит:

– Византия – и вам и нам – есть общая матерь. Хотя и есть различие кое в чем между нашими церквами, однако велико ли оно?

– Не толще шелухи луковой! – подтвердил Джуаншеридзе.

– Воистину, – согласился митрополит.

Джакели весомо опустил свой огромный кубок на стол и немного уже повышенным голосом, как будто кто его оспаривал, настойчиво произнес:

– И оно было бы еще меньше, это различие церквей наших, если бы не греки. Усом своим клянусь! Вот этим усом!..

Он обхватил и огладил свой мощный ус, слегка выворачивая руку.

Разговор их стремительно обегал полмира. Великий хан Кублай и папа Александр; Миндовг и калиф Египта; император Латинской империи Генрих и выгнанный крестоносцами Ласкарис; герцог Биргер и хан Берке; Плано-Карпини и полномочный баскак императора Монголии и Китая – Улавчий, приехавший исчислить Русскую Землю; посол Людовика французского к монголам – Рюисбрэк, и англичан – тамплиер Джон, родом из Лондона, именуемый татарами Пэта, который, после позорного своего пораженья и плененья в Чехии был отставлен от вожденья татарских армий и ныне вместе с немцем Штумпенхаузеном числился при дворе Берке советником по делам Запада и Руси.

Помянули все еще длящуюся после смерти Горенштауфена смуту и всенародную распрю в Тевтонии; помянули кровавое междуцарствие в Дании.

От купцов новгородских, что ездили торговать в Гамбург, Невский получал достоверные известия: кнехты немецкие уж не валят валом, как прежде, в набеги на Псковщину, – предпочитают грабить у себя по дорогам, в Германии.

– Да уж, – проворчал Невский, – если этот miles germanicus – воин германский – начнет грабить, то и татарину за ним не поспеть!..

– Ты прав, государь! – подтвердил Джакели, пристукнув кружкой, словно бы готовый ринуться в бой за истину этих слов, которых никто и не думал оспаривать. – Это они осквернили и ограбили Святую Софию константинопольскую, немцы!..

Александр наклонил голову.

– Добирались и до нашей… до Новгородской Софии, – сказал он. – Да только не вышло!..

Кирилл-владыка сурово промолвил:

– Растлились нравы… Ведь что в Дании делается?.. Короля отравляют причастием!.. Помыслить страшно!

Вспомнили братоубийцу – датского принца Авеля.

Джуаншеридзе мрачно пошутил:

– Видно, и впрямь последние времена: Авель Каина убивает!..

Кирилл широко осенил себя крестным знаменьем. Оба посла грузинских перекрестились вслед за ним.

Длилась беседа… Александр изъяснил послам грузинским всю сложность внешнеполитических задач, перед ним стоявших.

– Порознь одолеем и немца и татарина, – сказал он. – Веревку от тарана татарского из руки господина папы надо вырвать… чтобы не натравливал татар противу нас!.. А то как нарочно: татары – на нас, и эти тоже на нас, воины Христовы… рыцари… Пускай сами столкнутся лоб в лоб!.. Привыкли за озерами крови русской скрываться!.. Уж довольно бы народу нашему щит держать над всем прочим христианством!

Изысканно и от всего сердца расточали одна сторона другой похвалы – и народу, и государям, и духовенству.

Александр Ярославич горько сетовал на разномыслие и непослушанье князей.

– У нас то же самое, – мрачно сказал Джакели.

– Знаю – и у вас не лучше, – подтвердил Александр. – Всяк атабек – на свой побег!.. Однако я уверен: картвелы постоят за себя! Рымлян перебороли, персов перебороли… арабов… грекам не поддались… Турков отразили…

Митрополит Кирилл присоединился к словам князя.

– Тамарь-царица, – сказал он, – не только венец носила царский, но и мечом была опоясана!

И снова Невский:

– Да и не чужие мы! Дядя мой, Юрий Андреевич, на вашей царице Тамаре был женат! – Он слегка поклонился послам. Улыбнувшись, вспомнил: – Витязь был добрый. Только не в меру горяч. Да и за третью чару далеко переступал… Афродите и Вакху служил сверх меры. За то и прогнан был ею, Тамарою…

Помолчал и, лукаво переглянувшись с князем Бедианом, добавил:

– Может быть, и еще в чем-либо прогрешил… В своего родителя ндравом был, в Андрея Юрьича: самовластец!..

Бор – будто подземелье: сыр и темен. Пробившийся сквозь хвойную крышу луч солнца казался зеленым. Глухо! Даже конский ступ заглушен. Позвякивают медные наборы уздечек. Стукнет конь копытом о корень, ударит клювом в дерево черный дятел, и опять все стихнет. Парит, как в бане. Коням тяжело. Всадники то и дело огребают краем ладони со лба крупный пот.

Но Александр Ярославич не разрешает снимать ни шлема, ни панциря.

– Самая глухомань, – сказал он. – Сюда и топор не хаживал. Места Перуньи. Быть готову!

И впрямь, не Перун ли, не Чернобог ли или богиня Мо́кош переместили сюда свои требища, будучи изгнаны из городов? Откуда этот дуб среди сосен? Откуда эти алые ленты, подвязанные к ветвям? Заглянули в большое дупло, а там теплится желтого воску большая и уже догорающая свеча…

– Мордва! Своим богам молятся! – пояснил Ярославич.

Ближе к закату дохнул ветер. Зашушукались меж собою, будто замышляя недоброе, большие лохматые ели, словно куделею обвешанные. Вот все больше, все больше начинают зыбиться кругами, очерчивая небо, вершины исполинских деревьев. И вот, уже будто вече, заволновался, зашумел весь бор…

Стало еще темнее.

– Опознаться не могу, князь, прости, должно, заблудились, – сказал старый дружинник, слезая с коня.

Александр покачал неодобрительно головою. Глянул на Михайлу Пинещинича, с которым ехал стремя в стремя.

Кудробородый, смуглый новгородец вполголоса ругнул старика и тотчас же обратился к Невскому:

– Потянем, пока наши кони дюжат! А там – заночуем, – отвечал он. – Оно безопаснее, чем ехать. Идешь в малой дружине, князь. А земля здесь глухая, лешая! Народ по лесам распуган от татар. Одичал. Ватагами сбивается. Купцов проезжих бьют. Слыхать, Гасило какой-то здесь орудует. Зверь! Татары и те его боятся – меньше как сотней не ездят.

– Ох, боюсь, боюсь, словно лист осиновый! – пошутил Александр.

– Да я разве к тому, что боишься, князь, а вот что без опаски ездишь!..

– Большим народом ездить, ты сам знаешь, нельзя! След широк будем класть! – сказал Невский.

Эта поездка Ярославича только с полдюжиною отборных телохранителей, да еще с Михайлой Пинещиничем, имеющим тайные полномочия от посадника новгородского, – эта поездка была лишь одной из тех сугубо тайных северных поездок князя, во время которых Невский, не объявляясь народу, проверял боевую готовность своих затаенных дружин и отрядов, которые он вот уже целые десять лет насаждал по всему северу, как во владимирских, так и в новгородских владениях.

В своей семье помогали ему в этом деле князья Глеб и Борис Васильковичи, а в Новгороде – посадник Михайла, да еще вечевой воротила Пинещинич, в котором души не чаяли новгородцы, несмотря на то что он был предан Ярославичу и отнюдь того не скрывал от сограждан.

Больше никого из князей, из бояр не подпускал к тому тайному делу Ярославич.

Худо пришлось Александру с тайными его дружинами после несчастного восстания князя Андрея и после карательного нашествия Неврюя, Укитьи и Алабуги. Татары вынюхивали все. Повсюду сели баскаки. Приходилось изворачиваться. Мимоездом из Владимира в Новгород, из Новгорода во Владимир Невский всякий раз давал большую дугу к северу и ухитрился-таки распрятать, рассовать по глухим северным острожкам и селам свои дружины и отряды.

Они обучались там воинскому делу под видом рыболовных, звероловных ватаг, под видом медоваров и смологонов. Невский сажал их по озерам и рекам, чтобы, когда придет час, быстро могли бы двинуться к югу – во владимирские и поволжские города.

Было двенадцать таких гнездовий: на озерах – Онежском, Белом, Кубенском и на озере Лача; на реках – Мологе, Онеге, Чагодоще, на Сити, Сухоне, на Двине и на реке Юг. В городе Великий Устюг было главное из потаенных воеводств князя.

Случалось, заскакивали в эти гнездовья баскаки. «Кто вы такие?» – «Ловим рыбу на князя: осетринники княжие». – «А вы?» – «А мы – борти держим княжеские да меда варим на княжий двор». – «Ладно. А вы?» – «А мы соболя да горностая ищем. Прими, хан, от нас – в почтенье, во здравие!..» И вот – и медом стоялым потчуют татарина, и осетров, что бревна, мороженых целые возы увозит с собою баскак, и – собольком по сердцу!..

С тем и отъезжали татарские баскаки.

Невский строго требовал от своих дружин, засаженных в глухомань, чтобы не только военное дело проходили, учились владеть оружием, понимать татарскую хитрость, но и чтобы впрямь стояли – каждая дружина на своем промысле. Ватага – ловецкая, ватага – зверовая, а те – смологоны, а те – медовары.

– Мне бы только хмель, бродило, сухим до поры до времени додержать!.. А чему бродить – найдется!.. – говаривал Александр, беседуя с теми немногими, кого он держал возле сердца.

А уж вряд ли среди дворян князя и среди дружинников его кто-либо ближайший сердцу Александра, чем новый лейб-медик, сменивший доктора Абрагама, Григорий Настасьин!

Юноша и теперь сопровождал Невского.

– Да, Настасьин, пора, друг, пора! Время пришло ударить на ханов! – говорил Невский своему юному спутнику, слегка натягивая поводья и переводя коня на шаг. То же сделал и его спутник.

Лесная тропа становилась все теснее и теснее, так что стремя одного из всадников время от времени позвякивало о стремя другого.

Прежнего Гриньку Настасьина было бы трудно узнать сейчас тому, кто видывал его мальчонкой на мосту через Клязьму. До чего возмужал и похорошел парень! Это был статный, красивый юноша. Нежный пушок первоусья оттенял его уста, гордые и мужественные. Только вот румянец на крепких яблоках щек был уж очень прозрачно-алый, словно девичий…

Они поехали рядом, конь о́ конь. Юноша с трепетом сердца слушал князя. Уж давно не бывал Ярославич столь радостен, светел, давно не наслаждался так Настасьин высоким полетом его прозорливого ума, исполненного отваги!

– Да, Настасьин! – говорил Александр. – Наконец-то и у них в Орде началось то же самое, что и нас погубило: брат брату ножик между ребер сажает! Сколько лет, бываючи у Батыя и у этого гнуса, у Берке, я жадно – ох как жадно! – всматривался: где бы ту расщелину отыскать, в которую бы хороший лом заложить, дабы этим ломом расшатать, развалить скорей державное их строение, кочевое их, дикое царство! И вот он пришел, этот час! Скоро, на днях, хан Берке двинет все полки свои на братца своего, на Хулагу. А тот уже послов мне засылал: помощи просит на волжского братца. Что ж, помогу. Не умедлю. Пускай не сомневается!.. – И Александр Ярославич многозначительно засмеялся. – Татарином татарина бить! – добавил он.

От Настасьина не было у него тайн.

Рассмеялся и Григорий. Грудь его задышала глубоко, он гордо расправил плечи.

– Но только и свою, русскую руку дай же мне приложить, государь! – полушутливо взмолился он к Ярославичу. – Еще на того, на Чагана, рука у меня горела!

– Ну, уж то-то был ты богатырь – Илья Муромец – в ту пору. Как сейчас, тебя помню тогдашнего. Ох, время, время!

Невский погрузился в раздумье.

Некоторое время ехали молча. Еловый лес – сырой, темный, с космами зеленого мха на деревьях – был как погреб…

Слышалось посапывание лошадей. Глухой топот копыт. Позвякивание сбруи…

И снова заговорил Невский:

– Нет, Гриша, твоя битва не мечевая! Твоя битва – со смертью. Ты врач, целитель. Такого где мне сыскать? Нет, я уж тебя поберегу!

Он лукаво прищурился на юношу и не без намека проговорил, подражая ребячьему голосу:

– Я с тобой хочу!

…Александр с Настасьиным и четверо телохранителей ехали гуськом – один вслед другому. Вдруг откуда-то с дерева с шумом низринулась метко брошенная петля, и в следующее мгновение один из воинов, сорванный ею с седла, уже лежал навзничь.

В лесу раздался разбойничий посвист.

Настасьин выхватил меч. Охрана мигом нацелилась стрелами в чью-то ногу в лапте, видневшуюся на суку.

Лишь один Ярославич остался спокоен. Он даже и руку не оторвал от повода. Он только взглядом рассерженного хозяина повел по деревьям, и вот громоподобный голос его, заглушавший бурю битв и шум Новгородского веча, зычно прокатился по бору:

– Эй! Кто там озорует?!

На миг все смолкло. А затем могучий седой бородач в помятом татарском шлеме вышел на дорогу. Сильной рукой, обнаженной по локоть, он схватил под уздцы княжеского коня.

– Но-но!.. – предостерегающе зыкнул на него Александр.

Тот выпустил повод, вгляделся в лицо всадника и хотел упасть на колени. Невский удержал его.

– Осударь? Олександр Ярославич? Прости! – проговорил старик.

Тут и Александр узнал предводителя лесных жителей.

– Да это никак Мирон? Мирон Федорович? – воскликнул он изумленно.

Мирон отвечал с какой-то торжественной скорбью:

– И звали, и величали – и Мирон, и Федорович! А ныне Гасилой кличут. Теперь стал Гасило, как принялся татар проклятых вот этим самым гасить! У нас попросту, по-хрестьянски, это орудие гасилом зовут.

На правой руке Мирона висел на сыромятном ремне тяжелый, с шипами железный шар.

– Кистень, – сказал Невский, – вещь в бою добрая! Но я ведь тебя пахарем добрым в давние годы знавал. Видно, большая же беда над тобою стряслась, коли с земли, с пашни тебя сорвала?

– Ох, князь, и не говори! – глухо и словно бы сквозь рыдание вырвалось у старика.

Здесь, в лесном мужицком стану, не было никаких разбойничьих землянок, а стояли по-доброму срубленные избы, хотя и небольшие. Были даже и пригоны для коров и лошадей, крытые по-летнему.

– А зачем ее рыть, землянку? Дороже будет! – говорил Невскому Гасило. – Да и народ по избе затоскует. А так – будто в починке живем, в маленьком… Только церквы нету, а так все есть!

И впрямь, даже в баньку наутро позвал князя Мирон.

– Осмелился, велел баньку истопить… попарься, Олександр Ярославич.

После бани беседовали на завалинке избы.

– А если и сюда досочатся татары, тогда что? – спросил Невский.

Мирон Федорович ответил спокойно:

– Уйдем глубже. Только и всего. И опять же свое станем делать: губить их, стервь полевскую!.. Набег сделаем – и к себе домой: пахать. А как же, Олександр Ярославич, ведь вся земля лежит впусте, не пахана, не боронована!.. В страдно время половину людей с женками дома оставляю, а половину в засаду беру. Пахать да боронить – денечка не обронить!.. Пахарю в весну – не до сну!..

– Чем воюете? – спросил Невский.

– А кто – копьем, кто – мечом, кто – топорком, кто – рогатиной, словом, кто чем. Иные луком владеют. А я гасило предпочитаю…

Невский любовался могучим стариком и недоумевал: Мирону Федоровичу минуло уже семь десятков, а он будто бы еще крепче стал, чем в первую их встречу на глухой заимке.

Да и здесь была у него та же заимка. То и дело слышались властные, хозяйственные окрики старика:

– Делай с умом! Не успеваете? А надо с курами ложиться, с петухами вставать!.. Тогда успеете!.. А вы отправляйтесь дерн резать! – распоряжался он, поименовывая с десяток человек.

И все безропотно ему подчинялись.

Забегал в кузницу, крытую дерновиной, торопил ковку лемеха, колесных ободьев, копий и стрельных наконечников.

Навстречу ему попалась молодая женщина. Старик напустился на нее:

– И где ты летала, летава! Робенок твой себя перекричал! Кто за тебя сосить робенка станет? Я, что ли?

А когда женщина, заспешив, прошла к зыбке, подвешенной на суку, Гасило с гордостью кивнул в ее сторону и сказал князю:

– Намедни, как в засаду ходили, троих татар обушком перелобанила!.. Ненавидит она их – у-у! – зубами скрипит, когда морду татарскую увидит!..

И тогда Невский спросил его, где его младшая сноха – Настя.

Старик помрачнел.

– В живых ее нету, Олександр Ярославич, – ответил он. – Упокой Господи ее душеньку светлую!.. А с нами же ушла… И вот не хуже этой, – он кивнул на женщину, кормившую ребенка, – поганых уничтожала… Уж пощады от нее татарин не вымолит!.. Ну и они ее не пощадили… Тяжело помирала: стрелою ей легкое прошибли… вынуть – где ж тут!! Шибко мучилась… А ведь вот до чего ты запал ей в памяти – ласка твоя – на одре смертном и то про твой подарок, про сережки те, вспоминала. Сама, своей рученькой, через силу-то сняла их, подержала на ладони, да и отдает мне! «Ты, – говорит, – тятенька, может быть, еще и увидаешь его когда, – отдай ему сережки эти. Скажи: старалась не худая быть, чтобы не тускнели они на мне. Помнила, от кого ношу… И как, – говорит, – я ему сказала тогда, что только с мертвой с меня сымут, вот так и есть!..»

Старик, отвернувшись, расстегнул ворот рубахи, распорол холщовую ладанку, в которой носил он на груди Настины серьги, и отдал их князю.

Из рассказа Мирона Федоровича Невский узнал следующее: татары Неврюя дохлынули и до заимки Мирона. Дома были в то время сам старик да старший сын Тимофей с женой. Младший, Олеша, с Настей работали на дальней пашне.

Когда принялись грабить, Мирон Федорович, не устрашась, поднялся за свое добро. Его ударили с седла плетью-свинчаткой по голове и проломили череп. Старик упал замертво.

Тогда Тимофей с оглоблей кинулся на татар. Двоим размозжил черепа, сшиб с коня. Долго не подпускал к себе. Но его одолели-таки и скрутили волосяною веревкою. Милаву подвергли надругательствам и умертвили. Потом снова принялись за Тимофея.

– Его к березе стали привязывать… А он этак осмотрелся через плечо, – соседи после рассказывали, – а веревка срамная, грязная… Он у меня брезгливой был до нечистого!.. Свалил ее плечиком, веревку, да и говорит им: «Я, – говорит, – русской, гады вы проклятые, звери вы полевские! Пошто вяжете? Али я смерти испужался?.. Да я вот так на ее, на смертыньку, этак гляжу!..»

И прямо-то глянул поверх их: «Стреляйте!..»

Они, проклятые, луки свои изладили – нацелились.

Тут старшой ихний… батырь… сказал по-ихнему, по-татарски, ну, словом, запретил убивать сразу, велел другие стрелы, тупые, накладывать: мученья чтобы больше принял… Но Тимофей мой Мироныч, упокой Господь его душеньку, он и с места не рванулся, и оком своим соколиным перед погаными – от стрел их – не дрогнул, ресницей не сморгнул!.. Всего исстреляли… Последняя стрела в горло… Захлебнулся кровушкой своей… Тут его и не стало…

Долго сидели молча…

Наконец Ярославич вздохнул и от всей глубины души горестно и любовно глянул в скорбные отцовские очи.

– От доброго кореня добрая и отрасль!.. – сказал он.

…Перед сном Гасило пришел в избу, где расположился Александр Ярославич. Он пришел предупредить князя, чтобы тот ночью не встревожился, если услышит ненадолго крики и звон оружия близ лесного их обиталища.

– Поганые хочут этим лесом ехать с награбленным русским добром – баскаки татарские. Разведали молодцы наши… Так вот, хочем встретить злодеев! – сказал старик.

– В час добрый! – отвечал Александр. – А сон у меня крепок: не тревожься, старина.

Однако известие, принесенное Мироном, встревожило Гришу Настасьина. Он поделился тревогой своей с начальником стражи, и тот на всякий случай усилил сторожевую охрану и велел держать коней под седлом.

Григорий лег в эту ночь в одежде и при оружии. И когда сквозь чуткую дремоту донеслись до его слуха отдаленные крики и звон оружия, Григорий осторожно, чтобы не разбудить князя, вышел из избы. С крылечка виден был сквозь деревья свет берестяных факелов. Настасьин сел на коня. Начальник стражи послал с ним одного из воинов.

Ехать пришлось недолго. Густой, частый лес преграждал дорогу всадникам. Они спешились, привязали коней и пошли прямо на свет. Уж попахивало горьким дымком. Лязг и звон оружия и крики боевой схватки слышались совсем близко.

Но когда Настасьин и сопровождавший его воин продрались наконец сквозь лесную чащу и выбежали на озаренную багровым светом поляну, то все уже было кончено. Сопротивление татарского отряда прекратилось. Захваченные в плен каратели сгрудились, окруженные мужиками, и похожи были на отару испуганных овец.

Один только их предводитель глядел на русских гордо и озлобленно. Это был молодой, надменный, с жирным, лоснящимся лицом татарин в роскошной одежде. Но оружие у него было уже отнято и валялось в общей куче при дороге. Рядом лежали груды награбленного татарами добра.

Из татарского отряда было убито несколько человек. А из нападавших гасиловцев один рослый и могучий парень лежал навзничь, раскинув руки, и без сознания. На голове у него сквозь русые кудри виднелся темный кровоподтек.

Настасьин, едва только оглядел место боя, сразу же быстрым шагом подошел к поверженному воину и опустился возле него на колени.

Старик Гасило молча посмотрел на княжего лекаря и затем властно приказал:

– Огня дайте поближе… боярину!

Один из лесных бойцов тотчас же подбежал с пылающим факелом и стал светить Настасьину. Григорий взял безжизненно лежавшую могучую руку молодого воина и нащупал пульс.

– Жив, – сказал он. – Только зашиблен. Надо кровь пустить, а то худо будет.

С этими словами он поднялся на ноги и направился к своему коню. Здесь он раскрыл свои заседельные кожаные сумки и достал узенький ножичек в кожаном чехле.

Снова склонился над бесчувственным телом воина. У того уже кровавая пена стала выступать на губах. Грудь вздымалась с хриплым и тяжелым дыханием…

Теперь все, кто стоял на поляне, даже и пленные татары, смотрели на Григория.

Настасьин обнажил выше локтя мощную руку воина и перетянул ее тесьмой – синие кровеносные жилы взбухли на руке.

Григорий вынул из чехла узенький ножичек и одним неуловимым движением проколол набухшую вену. Брызнула кровь… Он подставил под струйку крови бронзовую чашечку. Кто-то из воинов удивился этому.

– К чему такое? В чашку-то зачем? – протяжно, неодобрительным голосом сказал он. – Землица все примет!

На него сурово прикрикнул старик Мирон:

– Мы не татары – хрестьянскую кровь по земле расплескивать! Боярин молодой правильно делает! Умен!

Григорий услыхал это, ему сначала захотелось поправить Мирона, сказать, что и не боярин он, а такой же мужицкий сын, как и все они, но затем решил, что ни к чему это, и смолчал.

Поверженный воин тем временем открыл глаза. Григорий Настасьин тотчас же с помощью чистой тряпицы унял у него кровь и наложил повязку.

Раненый улыбнулся и, опираясь здоровой рукой о дерево, хотел было встать. Настасьин строго запретил ему.

– Нет, нет, – сказал он, – вставать погоди! – А затем, обратясь к Мирону, распорядился: – Домой на пологу его отнесите!

– Стало быть, жив будет? – спросил он Григория.

– Будет жив, – уверенно отвечал юный лекарь.

– Это добро! Всю жизнь будет про тебя помнить! – одобрительно произнес старик. – Большая же, юнош, наука у тебя в руках: почитай, мертвого воскресил! А это вон тот его звезданул по голове, татарин толсторожий! – чуть не скрипнув зубами от злобы и гнева, добавил Гасило и указал при этом на предводителя татар.

Настасьин взглянул на татарина и вдруг узнал его: это был царевич Чаган – тот самый, что с такой наглостью ворвался на свадебный пир Дубравки и Андрея.

Гасило повел рукою на груды награбленного русского добра, отнятого у татар.

– Ишь ты, сколько награбили, сыроядцы! – ворчал Гасило. – Меха… Чаши серебряны… Книги… Застежки золотые – видать, с книг содраны… Шитва золотая… Опять же книга: крышки в серебре кованом!.. Ох, проклятые!

И, все более и более разъяряясь, старик приказал подвести к нему предводителя татар. Но Чаган уже и сам рвался объясниться с Мироном. Татарин был вне себя от гнева. Видно было, что этот жирнолицый молодой татарский вельможа привык повелевать. Когда его со связанными позади руками поставили перед Гасилой, он так закричал на старика, словно тот был ему раб или слуга.

Чаган кричал, что он кость царева и кровь царева и что за каждый волос, упавший с его головы, виновные понесут лютые пытки и казнь. Он требовал, чтобы его и охрану его мужики тотчас же отпустили, вернули все отнятое, а сами у хвоста татарских коней последовали бы в Суздаль на грозный суд верховного баскака хана Китата.

– Я племянник его! Я царевич! – кричал он злым и надменным голосом.

Гасило угрюмо слушал его угрозы и только гневно щурился.

– Так… так… ну что еще повелит нам кость царева? – спросил он, еле сдерживая свой гнев.

– Видели мы этого царевича, как своими руками он мальчонку русского зарезал! Видели мы этого царевича, как он живых людей в избах велел сжигать! – закричали, вглядевшись в лицо татарина, мужики.

Старик Гасило побагровел от гнева.

– Вот что: довольно тебе вякать, кость царева! – заорал он. – Тут, в лесу, наша правда, наш суд! Зверь ты, хитник, и звериная тебе участь! Что нам твой царь?! Придет время – мы и до царя вашего доберемся. А ты хватит, повеличался!

И, шагнув к татарскому предводителю, Гасило изо всех сил ударил его кистенем в голову. Чаган упал…

Тяжело дыша, страшно сверкая глазами из-под седых косматых бровей, Мирон сказал, обращаясь к Настасьину:

– Этого уж и твоя сила, лекарь, не поднимет: богатырска рука двожды не бьет!

…Утром, беседуя с Невским, Мирон-Гасило похвалил перед ним врачебное искусство Настасьина.

– Да-а… – сказал он со вздохом. – Нам бы такого лекаря, в лесной наш стан. А то ведь, Александр Ярославич, сам знаешь, какие мы здеся пахари: когда сохой пашешь, а когда и рогатиной, когда топором тешешь, а когда и мечом!

…Невскому подвели коня. Олеша, младший сын Гасилы, отпущен был сопровождать князя, чтобы не заплутались в лесу.

Уже взявшись левой рукой за гриву коня, но еще стоя лицом к старику Мирону, Александр готов был произнести прощальное слово хозяину и сесть в седло. Старик рухнул перед ним на колени. Белая бородища Гасилы простерлась на мхах. Вот он поднял глаза и воззвал, как бы в рыданьях:

– Осударь! Олександр Ярославич!.. Одним нам ничего не сделать. Без тебя погибнем… Ото всея Земли молюся: возвей над нами стяг свой!..

Полуденные отроги Полесья. Ленивые, полноводные, неторопливо текущие реки в низких берегах. Синие чаши озер в малахитовой зелени замшелых болот. Мачтовые сосновые боры, в которых всадник чувствует себя словно бы муравей, ползущий в жаркой зеленой сени конопляников…

Белые прорези ослепительных и словно бы исполинским ситом просеянных песков – зеркально-светлых в струящемся над ними знойном мареве. Поросшие кудрявой травкой проселки. Белесый, перекатывающийся лоск, блистанье и шорох волнуемой нивы… Волынь!..

И волынянин истый – и лицом и одеждою – неторопливо влачится верхом на крепком карем коньке по одному из таких проселков, идущему в междулесье, на о́гибь большого полноводного озера, что стоит вровень с зеленой рамой своею, стоит не дыша, словно бы оно боится выкатиться из нее.

Возрастом волынянин не молод – подстарок скорее; седенькая узкая бородка тяпкою, ростом невелик; в белой сермяге, в старой войлочной шляпе, – всадник, видать, не из богатых, а потому, видно, и не страшится ехать такими местами… Народ давно здесь не ездит, так что и дорога заколодела: сюда, в болота, в дебри, внезапным ударом полков князя Даниила были забиты уцелевшие клочья татарской армии хана Маучи, потерпевшей разгром у Возвягля.

Здесь они и осели, обложив оброком и данью окрестное населенье. Сперва ждали выручки от хана Бурундая, посланного самим Берке. Бурундай был новый главнокомандующий всех юго-западных армий татар. Он только что сменил хана Куремсу – беспечного и слабодушного, который, будучи разбит Даниилом, кинул свое войско на произвол врагов и убежал на Волгу, в столицу Золотой Орды. Там ему набили колчан навозом, обрядили в женское платье и, после целого дня глумленья на базарной площади Сарая, удавили тетивой…

Бурундай не пришел на спасенье отрядов, загнанных в Полесье. И теперь остатки войск хана Маучи, – русские звали его Могуче́й – медленно просачивались на восток.

Всадник в белой свитке благополучно миновал две татарские заставы. Что было с него взять? Правда, набрасывались, стаскивали с коня, грозились убить. Лезли в перекидные заседельные сумы. Они доверху были заполнены глиняными свистульками-жаворонками.

Татары схватывали каждый сперва по одной, потом, посвистев и усладив слух свой, снова запускали руку и захватывали каждый столько игрушек, сколько было потребно ему для всех его ребятишек от всех его жен. Потом, дав человеку в белой свитке крепкого тумака в спину, отпускали его…

А он, когда отъезжал от них на изрядное расстояние, крестился, сняв шляпенку, и произносил, покачивая головою:

– Ну, еще разок пронесло! И ведь до чего же угодил на их душеньку этими свистульками!.. Вот Данило Романович будут смеяться!.. Ох, орда, ох, орда!.. Одним словом – варвы.

Всадник в белой свитке, видно, и сам захотел поразвлечься свистулькой. Он привстал на стременах, зорко осмотрелся и затем, достав глиняного жаворонка, стал громко посвистывать в него, то зажимая дырочки-лады, то вновь их отпуская.

В кусте, выросшем из-под огромного серого валуна, лежащего поодаль дороги, послышался шорох. Светловолосая голова подростка показалась из-за камня и вновь спряталась. Послышался писк черного дятла. Всадник еще раз огляделся, свернул с дороги и, подъехав к самому валуну, спешился. Не привязывая и не придерживая свою смирную лошадку, он сел спиной к камню и принялся ножиком, вынутым из-за голенища, выцарапывать на глиняной свистульке угловатые буквы. Видно было, что трудится малограмотный: он громко шептал слово, которое выцарапывал на игрушке, морщил брови и считал пальцем левой руки каждую начертанную букву. Наконец детским, перекошенным уставом вывел одно только слово:

УСЬПЕШНО

Не оглядываясь, он сунул руку с глиняным жаворонком позади себя, обок валуна, и тотчас же цепкая маленькая рука схватилась за игрушку. Выпустив ее из своей руки, человек в белой свитке успел-таки ласково взъерошить голову мальчугана, затаившегося в кусте.

– Самому князю, Данилу Романовичу… а либо – Льву Даниловичу. Слышишь? – сказал он тихонько и не оборачиваясь.

– Слышу…

Человек в белой свитке встал и, даже не оглянувшись на куст, вскочил в седло. Уж кто-кто, а он-то – Андрей-дворский, воевода князя Галицкого, хорошо знал татар и все их повадки! Быть может, где-либо за другим валуном, а нет – так на сосне притаился татарский соглядатай! А еще не завершил он, Андрей-дворский, дела, взятого на себя перед князем: проехать насквозь, прошить самолично вдоль и поперек всю, десятиверстную в поперечнике полосу, вдоль которой просачивались остатки армии Маучи на восток. Надо было срочно определить и количество и способность к бою этих отрядов. Даниил Романович, который стремительно рванулся на Киев, как только от Невского пришла весть, что он начинает, – Даниил Романович должен был срочно решить вопрос: выслать ли войско на перехват бегущих татар хана Маучи или же выставить против них небольшой заслон и продолжать наступленье на Киев, как если бы этих и вовсе не было?

…На третьей заставе Андрей Иванович был снова стащен с коня. Опять его трясли за шиворот, подымали над его головою кулаки и ножи; допрашивали и по-русски и по-татарски, лезли в переметные сумы.

Опять он кротко увещал нападавших, разводил руками и жаловался на бедственное положенье свое.

– Что вы, что вы, князья? – восклицал он, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону. – Убить? Да ведь убить долго ли человека! Вы – люди военные!.. А я – какой же вам супротивник?.. Торговлишкой только и живу… только от рукомесла своего и питаюсь!.. Коли не велите здесь ездить – я ведь могу и в сторонку свернуть. Скажите только, где проехать можно, где я не обеспокою вас?.. А мне все равно ведь… Возьмите весь товаришко за себя – тогда мне и в Мельники ехать не надо…

Свистульки-жаворонки, разошедшиеся по рукам батырей, свистали вразноголосицу, издавая необычайные трели. Татары хохотали и озорничали, как подростки, стараясь пересвистеть один другого, извлечь из глиняной птицы звуки посильней и как можно необычайнее.

Отирали рукавом халата обильно обслюненный кончик свистка и опять принимались дудеть.

Никто и не подумал заплатить ему за расхватанный товар хотя бы одною монетою.

Однако не это обеспокоило дворского, обеспокоило его то, что на этой заставе нашелся-таки человек среди татар, которого не потянуло к его глиняным раскрашенным птицам.

По-видимому, старшой между ними – быть может, сотник – дородный татарин, лет под сорок, не вмешиваясь ни во что, упорно всматривался в дворского.

«Пронес бы Господь!» – подумал Андрей Иванович. И как раз в это время татарский сотник надменно поманил его к себе пальцем. Дворский поспешно подошел, снял шапку, поклонился.

Загадочно усмехнувшись, татарин спросил на искалеченном русском языке:

– Твоя наша узнал?

– Нет, господин… нет, ба́тырь, никак не могу признать! – ответил дворский. Да он и впрямь не мог припомнить, где и когда видел он этого татарина. Мало ли он перевидал их за последние годы! «Все – на один болван! Словно бы из одной плашки тесаны!» – любил говорить он о татарах.

Татарский сотник сорвал со своей бритой головы шапку и сунул ее чуть не в самое лицо дворскому.

– Эту узнай! – заорал он. – Ты дарил!..

Шапка, отороченная соболем, была сильно заношена: бархатная тулья лоснилась от грязи, мех повытерся.

Но узнал он, узнал эту шапку дворский – воевода князя Галицкого! Узнал этого надменного батыря и понял, что перед ним – смерть.

Мгновенно увиделось ему, внутренним оком, все, что связано было и с этой шапкой, и с этим человеком.

…На ступенях высокого княжеского крыльца стоит молодой наглый татарин-гонец в запыленной одежде и, показывая пайцзу, кричит и рвется в хоромы. Дворский осаживает и пристыжает его: поношением для князя, для Даниила Романовича, будет, если ханский гонец предстанет перед его светлые очи, не переодевшись с дороги!.. И сколько ни кричал, как ни ломился батырь, а таки заставили его переодеться, переобуться и шапку и кафтан принять в подарок!..

Дворский признал эту шапку.

«Ведь вот же судьба где погибнуть!» – подумал дворский.

Татарин ударил его сперва шапкою по лицу, затем изо всей силы кулаком.

Дворский закрылся руками и, обливаясь кровью, упал. Когда он поднялся, пошатываясь, то уже целая толпа татар стояла вкруг него.

Батырь подал знак, и несколько человек бросились на Андрея-дворского, свалили его на землю и принялись сдирать с него одежду и сапоги. Другие принялись свистать над ним в глиняные свистки.

Сотник приказал не только обыскать одежду дворского, но и распороть его сапоги, срезать и расслоить подошвы. Искали потаенные грамоты…

Не нашли. Стали пытать… А уж и кого было пытать? Сквозь окровавленную разодранную сорочку порывисто вздымалась худая, ребристая грудь старика с седыми кустиками волос, с присохшею на них кровью…

Трудно дышал дворский. И плохо стал видеть. Но еще все, что кричали ему, понимал.

Сотник требовал от него, чтобы он указал, где стоит князь Данило со своим войском, чтобы довел их туда…

– Ведь и сам ты воинский человек! – с трудом ответил старик. – А как да тебя самого в плен возьмут – да эдак же вот и от тебя станут требовать… срамного такого, постыдного дела? И ты поди, скажешь: «Лучше убейте меня». А я ведь – русской!..

Татарин осатанел от этих слов дворского. Он стал хлестать его плетью по голове, по лицу, норовя выхлестнуть глаз; стал пинать носком сапога в голову и в лицо.

И теперь дворский желал от них только одного: чтобы поскорее убили. Ради этого он и выкрикнул в лицо татарину несколько оскорбительнейших татарских слов, когда-то узнанных им в Орде.

Татарин с ругательствами выхватил нож, опустился на колени, схватил старика за горло и рванул на его груди и без того уже растерзанную рубаху.

Увидя над собой занесенный нож, дворский понял, что произойдет через мгновенье.

– А хотя бы и сердце на нож взяли, – из последних сил проговорил Андрей Иванович. – Русско сердце увидите!.. Погибнуть вам, окаянные, царство глухое вы и скверное!..

И они взяли на нож его сердце…

Часть пятая

В конце июля 1262 года Невский получил наконец то самое долгожданное известие, о котором он говорил Настасьину: хан Золотой Орды Берке понес на реке Куре неслыханное поражение от хана Персидской орды Хулагу.

Одновременно двинулись на войско Берке грузины и отряд греков, пришедший им на помощь.

Берке едва спасся. Опомнившись от разгрома и позора у себя на Волге, старый хан собрал новую, трехсоттысячную армию и вновь ринулся на Кавказ.

Великому князю Владимирскому, Александру, Берке послал грозное требование: «Дай мне русских воинов в мое войско!»

Народ русский содрогнулся от гнева и ужаса: на такое еще ни разу не посягала Орда! Другие народы давали своих сынов в татарское войско, но русских татары боялись ожесточить до предела.

– Пора! – сказал Александр.

Восстание поднялось одновременно во множестве городов, от севера до юга.

Будто одна исполинская рука разом рванула за тысячеверстную веревку, привязанную к чугунным, тяжким и давно уже закоснелым языкам медногорлых вечевых колоколов. В один день ударил вечевой колокол и на Устюге Великом, и в Угличе, и в Ростове, и в Суздале, и в Ярославле, и в Переславле, и во Владимире, и в Рязани, и в Муроме, и в Нижнем Новгороде.

И горожане, и пригородные землеробы дружно потекли на давно уже забвенное вече, и – все вооруженные кто чего добыл, припрятал, а многие и в доспехах!

Городские власти кой-где будто бы попытались оказать сопротивление самочинному вечу. Это заранее предусмотрено было Александром, входило в его расчет. Но одним только дыхом своим народное движение сдунуло все противящиеся ему власти, подобно тому как ветер отвеивает мякину из золотого потока полновесного зерна, которое перелопачивает на бугре крестьянин.

Народ дорвался до татар!..

Захваченные врасплох, баскаки ползали в ногах у разъяренных мужиков. Их тут же, на месте, убивали.

Карательные татарские отряды, расставленные по городам, были уничтожены.

– Ишь, сыроядцы, кровопивцы, разъелися, что хомяки!.. От крови от нашей рожа треснуть хочет! – кричали смерды и горожане, выволакивая татар на казнь.

– Ишь чего захотел: русский воюй за них!..

– Нет, не пустим робят! Сам за себя пускай хан ваш воюет! Довольно ему, псу проклятому, нашу кровь лакать!.. Нет ему от нас воина!.. Худо, видно, пришлося!.. Бей их, робята, губи!.. Князь велит!.. А что бояре? – не глядите на их! Страшатся богатины пузатые!.. Им простого народа не жалко. Боярского сына татары на войну не погонят: отец богатой, кун много – откупит!.. Стойте крепче! Лучше на своей земле умереть!.. Мы кровь русскую внаймы не отдаем!..

Восстание ширилось… Вместе с татарами были уничтожены и предатели, слуги татарские из числа русских, позарившиеся на баранины кус. В Ярославле, над обрывом Волги, псы долго влачили в пыли обглоданные останки некоего Зосимы, монаха, перешедшего в магометанство и служившего наводчиком для сборщиков податей. Слышно стало, что владимирцы повесили возле моста через Клязьму мостовщика Чернобая и утопили с жерновком на шее коневого лекаря и волшбита Чегодаша…

В столице Золотой Орды царило смятенье. Распространился слух, будто Александр решил воспользоваться беззащитностью татарской столицы и захватить ее. Этого же, впрочем, с часу на час ожидали от Александра и потаенные воеводы восстания.

Неожиданно в Ростов Великий прибыло трое полномочных послов из Орды – для встречи и переговоров с Невским. Двое из них были от самого императора, великого хана Хубилая: Китат, ведавший всеми сборами с чужих народов в пользу великоханской казны, и Улавчий, главный баскак Хубилая на Русской Земле. Третьим был князь правой руки – Елдегай, управляющий всей канцелярией хана Берке, перешедшей к нему по наследству от Батыя.

Ордынским послам пришлось несколько дней ожидать Невского. Им сказали, что великий князь, не доехав до Новгорода, повернул обратно и спешит изо всех сил в Низовские земли, ибо чрезвычайный гонец от князя Бориса Ростовского известил его о восстании и о том, что народ избивает татар и откупщиков дани.

Скоро князь прибыл. При первой же встрече он изъявил татарским послам свою глубокую скорбь по поводу всего, что произошло. Всю вину за восстание он слагал на жестокую в отношении русских политику хана Берке.

Невский на сей раз оставил ордынское дипломатическое велеречие и говорил с послами прямо и грубо.

– Вы же сами видите, князья, – говорил он, – что вся чернь восстала. Бояр убивают, своих, которые с вами, и на князей грозятся! До самого днища взбаламучен народ!..

Он говорил, что и не мыслит усмирить волнение, если не огласить народу от имени самого великого хана отмену призыва русской молодежи в войска Берке.

– А нет, так костьми лягут. В северные леса уйдут, в Страну Мрака. Пожгут жилища свои и все рухло свое, но под чужим стягом кровь свою лить не станут! Уж я ли не знаю людей своих? Вам же хуже будет: кем кормиться станете? Доселе и сам великий хан, и Берке верили мне. Поэтому и спокойно взимали дани свои, и полнили сокровищницы свои. А вас, князья, разве не чтил я всячески? И светлейших супруг ваших?.. Просите же, князья, грамоту, чтобы до веку никакой владетель ордынский не мог бы народа русского гнать с собою на войну. Только тогда смогу я что-либо сделать с народом!..

Татары слушали, время от времени закрывая глаза, чтобы князь ничего не мог прочесть на их лицах, но уж Александра ли было им обмануть? Он явственно видел, что послы великого хана Хубилая враждебны Берке. Да иначе и не могло быть, ибо как раз 1262 год, год восстания, был временем междоусобицы между великим ханом Хубилаем и ханом Арик-Бугою, родным братом его. Берке же двурушничал: внешне он являл раболепное повиновение Хубилаю, а втайне оказывал всяческую поддержку хотя и не прямо самому Арик-Буге, но его сильнейшему союзнику и злейшему врагу Хубилая – князю Хайду.

Старый Елдегай – посол Берке – не хотел соглашаться на отмену, да еще и вечную, призыва русских в золотоордынское войско.

– Ведь Берке-хан, – сказал он, – может и другому князю передать ярлык твой на великое княженье, если ты немощен справиться с черной костью!

Его заявление оскорбило полномочных представителей Хубилая: они обменялись между собою мгновенным взглядом. Ярлык на великое княженье Владимирское выдавался не от имени золотоордынского хана, но от имени великого хана всех монголов, каковым являлся Хубилай.

И Александр поспешил подбросить горючего в тлевшее под пеплом пламя междуордынской вражды. Он прибегнул к своей излюбленной угрозе – угрозе крестовым походом Европы против татар. Он указал посольству на то, что двухсоттысячное крестоносное ополчение, изгнанное только что из Константинополя Михаилом Палеологом и ханом Ногаем, а с Балканского полуострова – болгарами, сербами и албанцами, – ополчение, привыкшее к грабежу и убийству, конечно, кинется на призыв папы в новый крестовый поход, на этот раз против татар.

– Допустим, вы истребите полностью весь народ наш или он уйдет в Страну Мрака, покинув пашни свои, – что приобретет Кублай? Что приобретет Берке? Тогда все народы Европы поневоле сплотятся, в ужасе перед вашим народом. Я не бессмертен, – продолжал Невский, – и я знаю, что еще когда я пребывал в Каракоруме, дабы просветить свои очи лицезрением Менгу-хана, то в его уши влагали совет умертвить меня…

Послы сидели над своими чашами вина с закрытыми глазами, лица их были недвижны…

И Александр закончил так:

– Кублай есть светило и средоточие мудрости, и он поймет: большой палец на руке воина-лучника не такая уж жизненно необходимая часть, ибо прекрасно можно прожить и без него. Но… отсеки себе этот палец воин-лучник, и трудно станет ему натягивать тетиву, и криво полетит его стрела, и далеко упадет от подножия королей, императоров и царей, коих захотел бы он поразить!..

Послы Хубилая, открыв тяжелые вежды, переглянулись и одобрительно закивали головами.

Посол Берке сидел все так же недвижно.

Наконец старший баскак великого хана, Улавчий, сказал, глядя на Александра:

– Ты мудр, как всегда, Искандер… Мы здесь – лицо повелителя, имя его да будет свято!.. Я – держатель малой его печати… Ты получишь для народа твоего просимое. Отныне и ввеки, никогда ни один русский не будет взят в войско!.. Сегодня же я напишу тебе эту грамоту!.. И ты можешь, именем самого Хубилая, обнародовать ее.

Заговорил Китат:

– Я – лицо повелителя, – да будет имя его благословенно! Но в моей власти только счет и раскладка даней его… Купцы из народов Хойтэ не будут больше взимать дани в царскую нашу казну с народа твоего. Я убедился, что эти сборщики податей больше радеют для себя, чем для повелителя, и что бессмысленно народ твой ожесточают. Ты сам хотел взимать эти дани и своими людьми доставлять их? Пусть будет так. Я сегодня же велю написать об этом грамоту, с приложением печати повелителя всех людей. И ее также ты можешь объявить народу твоему.

«Ишь какие сговорчивые стали!» – подумал Александр. Ему стоило великих усилий скрыть свою радость.

«Значит, – подумал он, – им ничего еще не известно!..»

Да, им еще неизвестно было, что никакой крестовый поход Европы под главенством папы не угрожает монголам: одна из последних булл папы к христианским князьям и государям отменяла этот поход против татар и объявляла заменой ему другой крестовый поход – против русских, Литвы и Эстонии – на защиту Тевтонского ордена.

Папа Александр обращался с призывом ко всем христианским государям – покарать отступника Миндовга, ибо мало того что сей вероломный литвин отвергся католичества, оставя, однако, за собою королевскую корону, которою короновал его легат, но еще и истребил в битве под Дурбаном цвет Ливонского ордена, во главе с прецептором Литвы – Горнхаузеном.

Всех захваченных в плен рыцарей приказал сжигать на кострах, в седле и в полном панцирном вооружении, предварительно связав ноги рыцарскому коню и подперев его железными кольями. Одного только Сильверта Шиворда успела предупредить королева Марфа, и резидент Тевтонского ордена при дворе литовского владыки успел спастись…

Римской курии стало известно, что возвратившийся к язычеству Миндовг пересылался с Невским, зовя его и всех русских князей к совместному удару на Юрьев и Ригу, дабы ниспровергнуть немецкий орден.

Великий магистр ордена, Анно фон Зангерсхаузен, взывал о крестовом походе против Новгорода и Пскова; против эстов, снова ввергшихся в язычество и перебивших у себя католическое духовенство.

Невский перехватил и держал в тайном заточении послов Тевтонского ордена к Берке. Еще не найден был ключ к затаенью, которым написана была грамота магистра, отнятая у послов, переодетых купцами, еще недосуг было допросить их самому Александру, однако Невский нисколько не сомневался, что речь идет о союзе Рима с татарами против Руси; не того ли ради посылаем был в Татары, в Каракорум, и Плано-Карпини и Рубрук?

…Невскому стало известно, но, видно, еще не успели о том узнать татары, что Миндовг под Юрьевом не дождался прихода русских войск, возглавляемых братом и сыном Александра, а, позагоняв братьев-рыцарей за стены орденских замков и обогатившись несметной добычей, вдруг со всеми князьями своими, со своими кентаврами-литвинами, вросшими в седла, одетыми в звериные шкуры, кинулся на владения Даниила и вышел ему в тыл вблизи Волковыска.

Данило Романович, который гнал уже на восток остатки разбитых им туменов хана Куремсы и хана Маучи, вынужден был попятиться перед Бурундаем, ибо страшился вступить в битву с татарами в то время, как с севера нависал Миндовг.

«Вот тебе и сваты!.. Вот тебе и двойное родство!.. Страшен становится сей рыжебородый литовский Аларих!.. И надо сломить ему рог гордыни, пока не поздно, а то уже и над Смоленском лапу заносит!.. А там и на Киев кинется!..» – думалось Александру.

Даниил Романович, горько скорбя и отчаиваясь, извещал через гонца брата Александра, что теперь нечего и думать о возвращении от татар Киева, надо спешно уходить на Галичину, затворять крепости. Если же – так писал он – брат Александр уже занес десницу свою над татарами, то пускай удержит!..

И еще не успели узнать ордынские послы, а то бы не только не спешили свидеться с Невским, а и вовсе бы он их не дождался, – не знали они, что в степях за Воронежем в ставку Берке неожиданно явилось торжественное посольство от Хулагу с щедрыми дарами и с предложением мира.

«Голова имеет два глаза, а зрение у нее одно, – писал в своей грамоте золотоордынскому хану хан Персидской орды. – Мы с тобою – два глаза одной головы. Почему же у нас нет единого зрения? – тебя, дорогой и высокочтимый и светломудрый брат мой, я спрашиваю…»

Перемирие между враждующими братьями уже подписано.

Об этом уведомляла Невского ханша Баракчина, вдова покойного Батыя, ныне – одна из жен Берке. Баракчина всей душой ненавидела своего нового супруга. Во-первых, за то, что он держал ее, вдову самого Батыя, среди своих многочисленных жен, а во-вторых, и за то, что он отравил ее старшего сына – Сартака…

И, охваченная жаждою мести, а кроме того, и щедро одаряемая Невским, ханша Баракчина готова была помогать и Хулагу, и Александру, и всякому, кого она считала врагом Берке…

…Невский делал вид, что ему совершенно все равно, когда вздумают послы Кублая подписать грамоты, а между тем считал уже и мгновенья: ведь чего же еще можно было желать народу русскому в таком страшном стечении обстоятельств? Уберут баскаков и бессерменов. Ни один воин русский, ни один юноша не будет взят в татарское войско!..

«Хоть бы подписали скорее!» – размышлял Александр. Ведь в любое мгновенье и до них может донестись что-либо из того, что сделалось известным ему. И тогда трехсоттысячная татарская конница может очутиться под Владимиром и Ростовом.

Надо как можно больше добрых здешних полков угнать из-под удара Орды. Пускай копятся войска в Новгороде… Там – нужнее!.. Да и ему, великому князю Владимирскому, будет легче изъясняться в Орде: «Если бы я хотел подымать мятеж против тебя, Берке, то зачем бы я отослал на немцев лучшие полки свои, а с ними и сына своего, и брата своего, и зятя? Кто замышляет худое, отваживаясь на мятеж, тот станет ли удалять от себя лучшие силы свои и лучших помощников своих?..»

Настасьину Невский не таясь признался, что окончательно рухнул его великий замысел – поднять народ русский на татар.

– Худо, Настасьин, худо!.. Лучше бы я живым в могилу лег. Все пропало. Теперь только как-нибудь людей русских спасти от резни, от расправы, – говорил Невский.

Еще никогда верный друг и воспитанник Невского не видел его в таком глубоком, черном отчаянии.

И даже ему, Настасьину, страшно было в тот первый миг подступиться к Александру Ярославичу с каким бы то ни было словом.

Тяжкие думы терзали Александра. Он понимал, что теперь, когда орды хана Берке и хана Хулагу объединились, война против татар будет не под силу истерзанной, опустошенной Руси. Удельные князья воевали между собою. Татары подстрекали их друг против друга. Александр знал, что и под него творят всяческие подкопы в Орде его двоюродные братья, сыновья дяди Святослава Всеволодича. Они уже давно сидели в Орде и добивались, чтобы ярлык на великое княжение был отобран у Александра и отдан одному из них. Святославичи клялись хану Берке, что они двинут свои дружины против Невского вместе с татарским войском.

На западе и севере снова зашевелились немцы и шведы. Снова вместе с татарами они готовились вторгнуться на Русскую Землю.

Нет! Никакой надежды не было устоять в столь неравной борьбе! Невский понимал, что даже и его полководческое искусство, и самоотверженная отвага тех, кто станет под его знамя, на этот раз будут бессильны спасти от гибели русский народ…

«Что же остается делать? – размышлял Невский. – Послать кого-либо из своих верных, испытанных советников с богатыми дарами в Орду, к хану Берке, чтобы отвести беду, успокоить хана? Нет! Не поверит теперь Берке никакому посольству, никаким хитрым речам, не примет никакую повинную. „А почему, – скажет, – сам князь Александр не прибыл ко мне с повинной?! Ведь, – скажет, – он отвечает за народ свой. А почему, – скажет, – князь Александр лучшее войско свое держит в Новгороде?!“»

И чем больше размышлял Александр, тем яснее становилось ему, что если сейчас бессилен меч, то вся надежда остается на его собственное государственное разумение, на его умение беседовать как должно с татарскими ханами и умиротворять их.

Никто другой, кроме него самого, не сможет отвратить на сей раз новое татарское нашествие. «И детей вырежут, кто дорос до чеки тележной!.. – скорбно подумал Невский, и сердце его облилось кровью. – Да! Уж тогда и вовек не подняться Руси! По всем городам татарских баскаков насажают заместо русских князей! А другую половину рыцари да шведы захватят!.. К чему же тогда народ русский трудился – и мечом и сохою?!»

И Александр Ярославич принял крутое решение.

– Еду! – сказал он. – Еду перехватить Берке – там, в степях, на Дону. Опять хитрить, молить да задаривать! А когда уже сюда нагрянут, то тогда будет поздно. Тогда сколько ни вали даров в черную эту ордынскую прорву, не поможет, покуда кровью русской досыта не упьются!.. Ну а если уж суждено мне и вовсе не вернуться оттуда, то… что ж! Авось смертью моей и утолятся, а народ не тронут!..

И едва только Александр дождался вожделенных грамот с печатями великого хана и Елдегая, как тотчас же устроил торжественное чествование послов, щедро одарил их. А наутро, едва татары отоспались после пира, Невский объявил им, что он решил лично проследовать в ставку хана Берке, хотя бы и до хребтов Кавказских, чтобы почтить и поблагодарить хана за его отеческое и мудрое попечение…

С приехавшим в Орду Невским на этот раз обошлись как с преступником, чья вина еще не расследована. Его томили и томили в Орде, не разрешая отъехать на Русь.

В первом порыве злобного неистовства хан Берке хотел предать смерти Невского тотчас же, как только тот прибыл в его кочевую ставку.

Был собран совет нойонов.

У Берке был обычай Чингиз-хана: красить щеки жирной красной свечой из плода уджир, который применяли женщины. В его положении это не было лишь пустым подражанием странностям великого деда, но вызывалось необходимостью: лицо повелителя сорока народов без отвращения могла созерцать, пожалуй, только одна его бывшая кормилица Кокачина, да и то, быть может, потому, что ей было уже далеко за семьдесят и она уже не способна была всмотреться в лицо своего былого питомца.

Берке не любил яркого света. В походном войлочном шатре его, несмотря на то что снаружи блистал степной полдень, было трудно, не приглядевшись, рассмотреть всех присутствующих.

На престоле с низкой округлой спинкой входящий видел сперва мутно белевшие лица самого хана и старшей ханши его, сидевшей по левую руку от него и чуть пониже. Бросалось в глаза сверканье драгоценной большой серьги, оттягивавшей левое ухо Берке, блистанье одежд и украшений ханши.

Берке был одет в шелковый стеганый халат зеленого цвета с блестками; на голове был парчового верха колпак с широкой бобровой опушкой. Ноги хана в красных козловых туфлях были поставлены на бархатную подушечку на подножной скамейке: Берке страдал давней ломотой в ногах и незаживающими язвами голеней, от которых новый медик его, теленгут, именем Тогрул, назначил ему недавно ножные ванны из подогретого женского молока. «Ванну из молока пленных русских пэри в течение месяца или двух, государь, – сказал медик, – и ты будешь здоров, и зуд в твоих богоносимых ногах исчезнет. – Подумав и помолчав, теленгут низко наклонил старческую, наголо обритую голову и добавил: – Но и рабыни из числа франкских, или немецких женщин, или гречанки также могут быть взяты для этой цели…»

Кравчему приказано было отобрать пленниц из числа кормящих матерей. От младенцев же избавились очень просто: головенкою о камень. А матерям, чтобы молоко в их грудях не усохло от горя, говорили, что детей им вернут, как только излечится хан…

…Собрание нойонов, изъяснителей Корана – хасидов и законоведов, без коих ныне уже и шагу не ступал ревностный в делах мусульманства Берке, сегодня было собрано по случаю приезда Александра. Прибытие его поставило в тупик не одного только Берке. О восстании в землях Александра и о том, как завершилось оно, сделалось известно в ставке Берке почти одновременно с приездом князя. Узнали о том, что послы великого хана Хубилая, а с ними и Елдегай, сами посетили Невского и выдали ему от имени Хубилая чрезвычайные грамоты. Против этих грамот бессилен был хан Золотой Орды. Не мог же он, имея плохо замиренным врагом Хулагу, поднять еще против себя великого хана Хубилая. Вот почему Берке и впал в неистовство.

Это было похоже на приступ падучей. В тот же день в походный стан Александра, разбитый верстах в двух от ставки хана (отдаленность была знаком немилости!), гуртовщики-монголы, пригонявшие баранов для продажи русским, принесли известия об этом припадке хана. Они долго и в подробностях описывали поварам Александра этот припадок Берке, словно бы сами были тому свидетели.

Невский спросил об этом своего врача – Григория Настасьина.

– Может быть, сдохнет… поторопились мы с тобою приехать, Настасьин, а? – угрюмой шуткой спросил Александр своего лейб-медика.

Юноша подумал, насупя свои белесые брови, румяные щеки его еще больше раскраснелись, как всегда, если князь обращался к нему. Молодой врач, покачав головою, ответил:

– Нет, государь, оживет он, это его темная бьет… эпилепсия, – пояснил он.

– Да что ж это такое? – и Невский рассмеялся и развел руками. – Хулагу, слыхать, темная бьет, теперь этого тоже, Берку!.. Поистине татарская какая-то болезнь! Ах, Настасьин, – продолжал он, положив руку ему на плечо, – а жалко, что ты у меня не звездочетец!.. Медик должен быть звездочет, астролог!..

Настасьин, увидев, что князь шутит, отважился на возраженье:

– И у Берки-хана – медик отдельно, а предсказатель отдельно.

– Жаль, – сказал, улыбнувшись, Александр, – а то провещал бы ты мне, долго ли они будут мне, князю твоему, душеньку здесь выматывать!..

Совещание нойонов и советников длилось уже много времени. Берке закончил свое предваряющее слово.

– И вот сей всемирный воитель, – сказал он, – сам подставил голову в силок! Что заставляет его поступить так?.. Прошу вас: думайте об этом!..

Старая ханша – Тахтагань-хатунь, с большим и плоским лицом, с которого сыпались белила, уже с утра пьяная от водки из риса, ячменя и меду, именуемой бал, дала совет краткий и простой:

– Сделай ему тулуп из бараньих хвостов. Пусть он до самой смерти своей седлает тебе коня и отворяет дверь!

Она замолчала и протянула руку за чашею излюбленного своего напитка, подаваемого ей под видом кумыса в слегка подбеленном виде.

Ханшу поддержали двое старейших князей – Даур и Егу. Один из них, низко поклонясь, наименовал Тахтагань-хатунь лучеиспускающей свет и сотканной из перламутра, а другой назвал ее средоточием счастья и родником благодеяний.

– Тахтагань-хатунь говорит правильно, – закончил Даир. – Возложи ему на шею цепь повиновенья!..

А Егу, покачав головою, сказал:

– Когда премудрый дед твой, оставивший после себя непроизносимое имя, воздвиг в степях Демон-Болдока свой девятихвостый бунчук, то у него не было в обычае созывать улусный курултай ради того, чтобы наказать какого-нибудь мятежного ильбеги!..

И наконец, третий из говоривших – Чухурху, родной брат Субедея, из рода Хуань-хатань, – проворчал угрюмо:

– Когда мы подняли тебя на войлоке власти, мы не ожидали, что ты, Берке, столь дешево станешь ценить нашу кровь! Сотни отличных воинов, а быть может, и тысячи убиты русскими мятежниками во владениях этого Александра-князя… Дед твой приказал бы взять бурдюк русской крови за каждую каплю нашей крови!.. Ты же, видно, оставил путь деда твоего!.. А между тем не пора ли монголам снова сесть на коней и посмотреть, где конец мира? Нам нужен человек, в горсти которого было бы не тесно всем племенам земли!..

Большинство совета требовало жестокой расправы над Александром.

– Надо обить ему крылья! – прохрипел князь Бурсултай.

– Это не дело – дать ему возвратиться и злую вину его оставить, не покарав!..

– Ты посмотри, до чего дошел в вероломстве своем князь Данило!..

Берке нахмурился. Будучи в походе, он долго не получал вестей от Бурундая, и его беспокоила судьба посланной им на Даниила новой армии.

– А Данило и Александр – это два кулюка, два столпа народа русского! Нехорошо сделал брат твой, что позволил обмануть себя, и они оба вместе покрылись крышею родства и приязни, – закончил свое слово Биут-нойон.

Снова заговорил Берке:

– Чего вы хотите от меня? Чтобы я ожесточил окончательно этот затаенно думающий и многочисленный народ?.. Александр – не ильбеги! Он – царь народа, платящего дань… И что я могу с ним сделать?.. Войско свое, об этом вы знаете, он держит вне досягаемости нашей руки, в Новгороде… Если я убью его, то я положу этим пропасть вечной вражды между собою и народом русским. А тогда удастся ли нам дойти через эту страну до океана франков, как завещал дед мой, Великий Воитель? Я знаю, что он, Искандер, обманывает меня. Будем и мы его обманывать. Вы должны помнить: у нас, кроме собственной тени, нет друзей, опричь хвоста лошадиного, нет плети. Конечно, было бы лучше, если бы он отдал руку свою, вооруженную мечом, в распоряжение того, кто охраняет лицо всей земли, но, однако, пойдет в пользу нам и то серебро, которого столько саумов исправно и безотказно доставляет нам Искандер!.. Думайте дальше. Теперь – совет. Завтра – повиновенье! – закончил Берке.

– Не верь Искандеру, хан, – заговорил снова князь Егу. – То, что он садится перед тобою на колени уважения, не означает еще, что очистил сердце свое от помыслов против тебя. Ты говоришь: он привозит много серебра. Но это потому, что серебро не прозрачно и покрышкою из сереба хорошо скрывать свои подкопы.

– Он хочет, он ждет, когда станет подписывать наравне с тобою договорную грамоту. Не нравится ему служилая грамота!..

– Надо обить ему крылья!

– И вслед за тем нанести смертельный удар этому народу! – послышались голоса.

Берке взглянул вверх, на отверстие кибитки, откуда проникал свет, и закрыл свои вывернутые трахомой веки… Эти люди говорили по сердцу его!..

Тем неприятнее ему стало, когда послышался наконец голос и в защиту Невского – голос одного из старейших нойонов Орды, девяностолетнего Огелая.

– Государь! – прохрипел нойон. – Ты знаешь, что в день, когда родился дед твой, Священный Воитель, я ел мясо с пира его… – Берке чуть наклонил голову. Все прочие склонились едва ли не до ковров, на коих сидели. Огелай-нойон продолжал: – Искандер – Грозные Очи – человек, имеющий сильную страну, питающий войско и хорошо содержащий улус свой. Не мешай ему сокрушать враждебных государей!.. Дед твой никогда не убивал сильных государей, и, если только они признавали над собою силу его, он оказывал им почести… Он считал их драгоценными алмазами венца своего!..

Слова Огелая-нойона, священного для татар уже одним тем, что это был сподвижник Чингиз-хана, возымели большое действие. Казалось, многие из говоривших князей и нойонов устыдились всего того, что говорили они против русского князя.

Тогда снова заговорил Чухурху.

– Какие жалкие слова я слышу! – воскликнул он. – Словно бы старая баба говорила!.. Ты недостоин доить кобылицу, Огелай, – тебе корову доить!..

Послышался тихий смешок среди князей и нойонов. Царица обнажила свои крупные зубы, изображая улыбку. Берке закрыл глаза. А Чухурху продолжал гневно и беспощадно:

– Не верь Огелаю, Берке… такие советники расслабляют царство!.. Я воевал под началом брата твоего… Я умею с одного взгляда определять существо человека… Я дважды видел Александра-князя!.. Хорошо иметь сына такого!.. Но если он – не сын тебе, то такого лучше уничтожить, если не хочешь, чтобы он уничтожил тебя!.. Он повелителем смотрит!.. Не может быть двух ног в одном сапоге, не может быть двух государей на земле!..

Одобрительные возгласы послышались в шатре.

И, ободренный этим, Чухурху закончил:

– Тебя смущает, что Искандер-князь копит войска свои в Новгороде – в местности, якобы недоступной тебе. Да, это так, что касается весны, лета и осени. Но как только вода тамошних рек, и озер, и болот станет подобна камню и затвердеет на глубину дротика, наши кони легко пройдут туда, и ты возьмешь Новгород!.. А рыцари-немцы помогут тебе с запада!..

– Да! Мы поможем тебе, великий государь! – послышался голос с чужестранным выговором.

Многие взглянули в ту сторону. Рыжеватый, сухощавый нойон попросил у Берке разрешения говорить.

Это был Альфред фон Штумпенхаузен… Хан разрешил ему слово.

Штумпенхаузен глянул снизу вверх на другого рыжего человека, по виду также не монгола, но одетого в монгольский наряд, – исполина, с чудовищной нижней челюстью и с далеко залысевшим, как бы граненым лбом, с плешью на рыжем кудреватом затылке и с презрительно-полусонным выражением мясистого лица.

Гигант, почувствовав вопрошающий взгляд Штумпенхаузена, молча кивнул головой и закрыл глаза. Это был знаменитый Пэта, полководец Батыя, потерпевший некогда, еще в молодости, пораженье от чехов, плененный ими и за то отставленный от вождения войск, однако приобретший едва ли не большую власть в Орде – как советник по делам Руси и Европы.

И надо сказать, они со Штумпенхаузеном не напрасно ели ордынскую конину и баранину. Пэта, или, иначе, Урдюй, знал-таки европейские дела, ибо родом был англичанин из Лондона и не из последних рыцарей среди тамплиеров!

– Ты благоволил мне приказать говорить, – начал свою речь Штумпенхаузен. – Не скажут ли другие покоренные государи: «Этому Александру прощается все… почему бы и нам не пойти его стопами?» И не забудь, хан: в древности еще одного воителя звали Искандер!

Заметив, что при этих словах лицо хана передернулось, Альфред испугался.

– Ты благоволил мне приказать говорить, – повторил он.

Однако Берке и не думал гневаться.

– Александр осторожен и осмотрителен: он умеет ступать, не оставляя следов!.. Он чтит наши обычаи, как никто! – сказал хан.

– Да, он глубоко разведал Орду, как никто! – послышался медлительный и как бы свистяще-шипящий голос великана.

Эту смелость – перебить речь самого Берке – не позволил бы никто другой в Орде, кроме этого англичанина в монгольской одежде.

Все ждали, что сейчас гнев Берке обрушится на него. Но сэр Джон-Урдюй-Пэта оставался невозмутимо спокоен.

Берке часто-часто заморгал слезящимися веками, на лице его изобразилось любопытство. Разрешение говорить произнесла за него ханша.

– Говори, Урдюй! – благосклонно сказала она. – Ты хорошо знаешь этих русских и Александра. Что же ты посоветуешь нам? Чем должны мы почтить приезд этого князя?

– Колодка для столь могучей шеи – самое лучшее ожерелье! – ответил Урдюй. – Александр силен, как Самсон, о котором повествует наша священная книга – Библия. И если дать ему хорошую пару жерновов, то он намелет в день ячменной муки столько, что хватит для дневной потребы всего твоего двора!.. Он будет молоть спокойнее, если над ним сделать то же самое, что филистимляне сделали над Самсоном.

– А что они сделали над ним? – спросила ханша.

– Они ослепили его! – ответил сэр Джон-Урдюй.

Англичанин добавил:

– Братья-рыцари уведомили меня только что: Александр подымал на тебя грузин.

Лицо Берке пошло синими пятнами. Сэр Джон-Урдюй увидал, что отравленная стрела его попала в цель.

Берке сидел некоторое время молча. Затем, вздохнув, произнес, как бы обращаясь не к одному Джону-Урдюю, но и ко всем присутствующим:

– Было бы далеко от пути царственного гостеприимства, если бы государя чужой страны, прибывшего к нам с изъявлениями данничества и послушания, мы ослепили бы или предали бы иной какой казни!.. Это дурно отразилось бы на готовности прочих царей и владетелей безбоязненно приезжать к нам… Когда бы Искандер-князь оскорбил какое-либо из священных установлений наших и я поступил бы с ним, как поступают с тем, кто осмеливается попирать ногою порог шатра, – в этом случае я не был бы обсужден от людей благочестивых и мудрых!

– Потребуй от него совершить нечто такое, что возмутило бы в нем гордость! Поступи с ним так, чтобы он не стерпел! – сказал Джон-Урдюй.

До самой поздней осени 1262 года Невский и сопровождающая его дружина и придворные принуждены были следовать за кочующей ставкою Берке. Это было похоже на лишение свободы. Правда, в самом русском стане Александр не был стеснен ни в чем и поступал и действовал как вполне самостоятельный государь, чье стойбище на время прикочевало бы к стойбищу татарского царя. Невскому не препятствовали даже развлекаться соколиной охотой, творить над своими суд и расправу, принимать и отправлять гонцов, однако ему упорно не давали возможности увидеть хана и в то же время не отпускали домой.

Требовать свидания с ханом – это, по ордынским обычаям, было бы делом неслыханным: жди, когда позовут! Однако Александр пытался через своих приятелей в ставке хана, которых было у него немало, добиться аудиенции. Одни обещали помочь, другие лишь разводили руками.

За это время стан сторонников Александра в Орде понес большую потерю: суд нойонов приговорил царицу Баракчину к смерти через утопление в мешке, набитом камнями, что было и приведено в исполнение. Баракчину изобличили в тайных пересылках с ханом Хулагу. Был пойман гонец из числа ее личных подданных. При нем не нашли никаких тайных писем или сообщений, но только ханский халат без пояса и стрелу, у которой выдрано было оперение. Это означало: «Золотоордынский улус не подпоясан и плохо вооружен: стрелы его не могут летать прямо и далеко. Не бойся Берке!»

Александру Ярославичу почему-то до боли сердца сделалось жаль эту маленькую, кичливую, с птичьим голосом и лицом юного Будды монголку, некогда супругу Батыя, о которой они когда-то – о, как это было давно! – снисходительно посмеиваясь, беседовали с Даниилом в глухом возке, мчавшемся среди буранной ночи по льду Волги.

После этого убийства еще больше усилилась мучительная тоска, часто посещавшая Невского в последнее время. Ему представилось, что он сам словно бы с жерновом на шее опущен на самое дно монгольского океана и что уж не подняться ему оттуда вовек.

Выматывали душу незваные гости! Иные из них были явно подосланы, и Александр видел это. А что ж было делать? Не отказать же в приеме князю правой руки Егу или нойону Чухурху? Не выгнать же их! И вот часами сидели, уплетая баранину, выпивая по доброму меху вина. Русский кравчий за голову хватался: «Олександра Ярославич, ну съедят они нас… не напасешься!..» В поварском шатре роптали и ругались повара: «Ордынскую утробу – разве ее насытишь?»

Досадовал и Александр: отымали время! А потом, наверстывая, приходилось засиживаться за полночь со своими дьяками, сверяя свои ясашные книги со свитками ихних дефтерий, где записывались – и, увы, довольно-таки недобросовестно! – русские дани и выходы.

Китат уже несколько раз грозил Ярославичу:

– Народу у тебя много, а ясак мал привозишь. Укрываешь народ свой?..

И затихал на время, получив очередной слиток серебра, или шкурку соболя, или золотой перстень.

Любили подарки!..

И все эти князья правой и левой руки, батыри и нойоны, сидя за кумысом, бараниной и вином в теплом, зимнем шатре Александра (ибо уже осень стояла), соглядатайствуя и вымогая подарки, находили явное наслаждение в том, чтобы с таинственным видом сообщать Невскому о намерениях Берке – сегодня одно, а завтра другое и прямо противоположное.

– Ай, ай, князь! – говорил, к примеру, Чухурху. – Плохо твое дело – хочет приказать умереть тебе без пролития крови!..

Это означало, что Александра задушат тетивою лука.

Проходил день-другой, и тот же самый гость сообщал Александру, захватывая китайскими костяными палочками грудку плова и отправляя ее в рот:

– Все хорошо, Искандер, все хорошо: одной ногой ты вынес душу из бездны гибели на берег спасенья! В ряду царевичей будешь посажен.

А в следующее посещение Невский принужден был выслушивать рассказ о новом повороте своей судьбы:

– Царь решил не убивать тебя. Но ты будешь до конца дней своих молоть на жерновах с волосяной веревкою на шее…

И это один за другим, изо дня в день неделями и месяцами!

Но однажды в шатер Александра был впущен и заведомый друг: сын того самого девяностолетнего Огелая, который на чрезвычайном совете нойонов советовал хану как можно бережнее обойтись с Невским. Сыну Огелая было около семидесяти лет. Его послал к Невскому с предупреждением отец.

– Князь, – говорил участливо татарин, – повяжи себе на чресла пояс повиновенья… Злоумышляют на тебя!.. – Сын Огелая опасливо оглянулся на войлочные стены шатра, обтянутые шелком, с вытканными на нем птицами и цветами, и придвинулся к самому уху Александра. – А лучше всего, князь, – сказал он, – в момент благоприятного случая ударь плетью коня и гони, чтобы не догнали тебя!..

…Великое кочевье приближалось меж тем к пределам Сарая. Александру стало известно, что кочевой столице Орды предстоит великий выход хана и прием царей, владетелей и послов.

«Ну, значит, и меня приберегал, старый паршивец, для сего случая, чтобы похвалиться мною!» – подумал с горечью Александр.

Догадкой своей он близок был к истине.

У ордынских ханов существовал обычай, чтобы время от времени, на больших курултаях, дабы явить свою славу и для устрашенья народов, совершать восхождение на трон по согбенным спинам и головам побежденных царей. Стоя на коленях, каждый на своей ступеньке, они изображали как бы живой примосток к трону. Ставили шестерых – трое на трое – так, что супротивные друг другу соприкасались теменем низко склоненных голов.

Четвертая пара побежденных владетелей должна была лечь плашмя ничком, прямо на полу, дабы не пришлось хану высоко подымать свои ноги.

По обе стороны престола стояли грозные телохранители с обнаженными ятаганами. О таковых пела песнь: «Если колоть их в глаз – не моргнут. В щеку – не посторонятся!..»

Главный вазир ханского двора Есун-Тюэ, хрипящий от жира маленький татарин-мусульманин в большой чалме, явился к Невскому, в его шатер, и передал веленье хана, чтобы Александр занял место в живой лестнице перед троном. Но тщетно жирный вазир впивался глазами в лицо Александра: и ресница не дрогнула.

– Скажите хану, что его воля будет исполнена.

Берке с нетерпением ждал возврата Есун-Тюэ.

– А что сделал он? – спросил Берке.

– Ничего, государь, – отвечал вазир. – Он смотрел как голодный беркут, прикованный к рукавице охотника. Однако отвечал почтительно и сказал, что исполнит волю твою, государь.

Берке откинулся на спинку трона и закрыл в блаженстве глаза…

…И вот наконец настал для Александра страшный миг еще не слыханного в их роду, в роду Мономаха, униженья. Он – гроза тевтонов и шведов, тот, кто при жизни проименован – Невский! – он стоит на коленях, на самой первой от ханского трона ступеньке, и ощущает упругим касанием своих волос темя чьей-то склоненной головы, какого-то осетинского князька, приведенного к покорности.

Судя по тому затаенному шороху, который послышался вдруг в жарко надышанной огромной юрте приемов, хан уже выступил из своего спального шатра, сейчас выйдет в дверь и двинется к трону. Сейчас он, Александр, почувствует на затылке, на шее, подошву ханской туфли… Ворот кафтана становится тесен Невскому. Жар бьет в опущенное лицо. Узоры ковра плывут… «Ну, погоди ж ты, ишачий выкидыш! – думает, стиснув зубы, Александр. – Только бы вырваться, а будешь ты у меня лайно возить из-под мужиков новгородских».

Слышится громкий голос распорядителя шествий:

– Александр – князь русских! К тебе слово от господина соединения планет и времени и от повелителя сорока племен и народов, от Берке-хана: хан и нойоны его изъяснения твои касательно мятежа и злоумышлений в народе твоем порешили принять во внимание. Вину твою смягчаем. Будь гостем! Прошу тебя, выйди и займи твое место в ряду царевичей!..

Распорядитель шествий протягивает Невскому руку и помогает встать с колен. Мальчик-прислужник подносит Александру в золотой чаше кумыс. Это кумыс особый. Они именуют его кара-кумыс – это напиток господ и высоких гостей. Беднякам и незнатным не полагается его пить…

С молчаливым поклоном Александр принимает чашу… Между тем на его место в живой ступени уже поставлен кто-то другой из владетелей: очевидно, тот, чья шея, по выражению татар, оказалась чрезмерно упругой…

Истязующая бессонница. Тоска завела черную руку свою под сердце.

Наконец-то отпущен из этого недостойного балагана, наконец-то один он в войлочной тьме своего спального шатра! Одни и те же образы перед его остановившимся духовным взором, одни и те же думы, размалывающие душу, словно жернов… Князь лежит полуничком, обхватив подушку, прижав ее прохладною стороною, чтобы скорее уснуть.

Истязующая бессонница. Хочется дотянуться рукою до колокольчика и позвонить, чтобы отрок позвал Настасьина: дал бы чего-либо усыпляющего, – а меж тем недостает силы, чтобы поднять руку… Снаружи доносится упругий и все наддающий и наддающий шум проливного дождя о шатровую крышу. «Этак вот, верно, и с ума сходят! – подумалось Александру. – Надо, надо заснуть!.. Все ужасное еще впереди, это только цветочки!.. Сон – телу строитель!..»

Александр понимал, что его решили убить. Иначе разве осмелились бы подвергнуть его столь неслыханному глумленью?.. Только предопределив ему смертную участь, осмелились они так поступить с ним!..

…Тяжко прошла зима… Князь стал прихварывать. Однако на людях он показывался неизменно добрым, дышащим уверенностью и силой. Он ободрял своих:

– Ничего, ничего, ребятки! Тоску свою – под сапог! Уж как-нибудь уладимся с ханом… Скоро женушек, детушек своих обымете!.. Да смотрите, татарушками здесь не обзаведитеся! Знаю я вас, вы у меня народ удалой!

И не привыкшие к такой шутке князя дружинники смеялись:

– Ну, что ты, государь, что ты, Александр Ярославич!.. От русской женщины разве на чужестранных посмотришь?.. Да все равно как щепки под ногой: и видишь их и не видишь!..

…Однажды Александр, сидя на ложе своем, укутанный плащом на меху, придвинув к самой тахте стол, просматривал ясашные свитки. Настасьин подавал ему требуемые столбцы. Посредине кибитки тлел очаг. Время от времени юноша вставал и подбрасывал в пламя кусок сухого аргала.

– Да, – сказал князь, глядя через стол, как возится Григорий у очага, – полено увидал бы наше, русское, березовое, и то легче бы стало!.. Топят какой-то дрянью!.. И огонь не тот… не русский… не греет, все время зябну… И никогда со мной этого не бывало!..

Омыв руки из кружки над ведром, юноша возвратился к прерванному занятию. Несколько раз, украдкою от князя, он всматривался в его лицо. Затем, застыдившись немного, задал князю некий вопрос как врач.

Невский тоже несколько смутился.

– Вот ведь ты какой у меня, а? – удивленно и одобрительно произнес он. – Читаешь, как в книге. Третьего дня я и сам обратил внимание, будто бы чуть с кровью стал помачиваться…

И тогда в откровенной беседе юный медик высказал подозрение, что князя отравляют.

Александр Ярославич на мгновенье нахмурился, а потом спокойно сказал:

– Весьма возможно. У них это в ходу. Родителя моего зельем опоили… в Большой Орде… Правда, поварня у нас своя… но ведь корм, продовольствие – все у них покупаем. Не уследишь! Да и ведь то и дело у них приходится пить-есть… Не со своим же будешь к ним в гости ходить!.. А без того в Орде нельзя…

Приглушив голос, да и то не прямо, а иносказаньем, Настасьин отважился посоветовать князю бегство.

– Александр Ярославич… государь… – сказал он. – «Ко́монь во полночи Овлур свистнул за рекою: велит князю разумети: князю Игорю не быть!..» Александр Ярославич, – прижимая руки к груди и умоляюще глядя на князя, – беги, государь!.. Ведь тебя и народ заждался!..

Пламя гнева вспыхнуло в глазах Александра. Синие глаза его потемнели. Нет, нет! – то не человек, то Держава смотрела из его глаз!.. Юноша побледнел.

– Замолчи! – сказал Александр, – Не таким народ меня ждет – не наводчиком поганых!.. Чтобы я бежал?.. Да они только этого и ждут, татары! Еще след коня моего не остынет, а уж триста тысяч сих дьяволов начнут резню по всей Владимирщине!.. Что я на них кину, кого?.. Земля обезлюдела!.. Отборный народ погибнул, ратник!.. Десять лет тому назад нашелся один удалый… ну, да не тем будь помянут, покойник!.. А и доселе кровью, рабством платимся за то… Да что я с тобой говорю про это?.. – с досадою сказал князь. – Не твоего ума дело!.. Знай свое… врач – врачуй!..

Но уж этот ли врач не знал своего дела? Он вовремя заметил подпухлость подглазниц у Ярославича и сейчас же своим лекарством – отваром каких-то трав да еще порошком каким-то – вернул своему князю здоровье.

– Да ты прямо Иппократ! – ласково сказал Невский. – У меня и силы будто прибавилось… право!.. А то совсем занедужил!..

Настасьин взял с князя слово, что ежедневно – и утром и на ночь – Александр Ярославич станет принимать из его рук лекарство. А если князю предстоит выход – посетить кого-нибудь из нойонов и там принять угощенье, то чтобы из его же, Григорьевых, рук и в глубокой тайне князь принимал бы всякий раз предохранительные против отравы порошки и вдобавок какую-то пахнущую сырым белком яйца болтушку.

Порошки были черные, похожие на толченый, мелко просеянный уголь.

– А ведь похоже, дружок, что ты угольком меня угощаешь! – посмеялся Невский, рассматривая разболтанный в воде порошок.

Настасьин обиделся.

– Государь, – сказал он, – уж в моем-то деле дозволь мне…

– На шутку не обижайся, Гриша, – сказал Невский. – Я тобою сверх меры доволен!..

Однако в той же мере, в какой доволен был своим врачом великий князь Владимирский, был гневен на своего врача хан Золотой Орды.

Наедине, в спальном шатре своем, разъяренный хан схватил теленгута за его льняную бородку лопаточкой и рванул ее книзу.

– Ты лжец и самозванец!.. Ты бессильный и невежественный обманщик! – кричал он. – Ты говорил, что он через месяц не сможет сесть на коня! А вчера ему привели еще не знающего подков скакуна, и Александр-князь своею рукою укротил его!.. Я прогоню тебя!.. Я пастухом овец тебя сделаю!..

Голова теленгута моталась из стороны в сторону, вослед ханской руки.

Отпущенный, он горько восплакался.

– Хан! – говорил старый отравитель. – Я не обманывал тебя! Я видел сам, уже болезнь показала ему лицо свое… Но разве есть трава, против которой не было бы другой травы? Разве есть яды, на которые природа и мудрость медика не нашли бы противоядия?.. Его спасли. Возле него есть умудренный в нашей науке человек. Дозволь мне испытать еще одно средство…

Готовый к верховой вечерней прогулке перед сном и уже натянув длинные, вишневого цвета, ездовые кожаные перчатки с раструбом, Александр стоял перед серебряным полированным зеркалом, что держал перед ним отрок, и поправлял надетую слегка набекрень невысокую шапку с бобровым околышем и плоским верхом из котика.

Вошел Настасьин, обычно сопровождавший его на прогулках.

– Сейчас иду, – сказал Александр, думая, что его юный доктор пришел напомнить, что кони заседланы.

– Государь, – сказал Настасьин, – там опять у тебя двое ждут… бояр ихних!..

Невский выругался с досады:

– А пес бы их ел совсем! Покоя нету от них!.. Уже и на ночь глядя приходить стали!..

Он отложил выезд и проследовал в свой приемный шатер. Войдя, он не вдруг при слабом свете свечей рассмотрел, кто перед ним. Двое людей, один – огромного роста, другой – маленький, в больших татарских шапках и в стеганых тангутских халатах, поднялись при его появленье.

Он, слегка поклонясь, приветствовал их по-татарски, именуя князьями и прося их почтить его жилище гостьбою и приятием трапезы. И только тогда рассмотрел их: это были Альфред фон Штумпенхаузен и сэр Джон-Урдюй-Пэта.

На мгновенье оторопевший Невский поднял правую руку, как бы запрещая им садиться.

– О нет! – воскликнул он. – Для холуев ордынских у меня – там вон, возле поварни, корыто для объедков!.. Туда прошу!..

Александр слегка отступил в сторону и рукою в перчатке показал на дверь.

– И ряженых я тоже не звал – не Масленая неделя!.. Ну? – нетерпеливо вскричал он. – Вон отсюда!..

Штумпенхаузен мигом очутился у двери.

Рыжий гигант остался на месте.

– Меня не испугаешь, князь, – сказал он. – Я – Пэта!.. Ты радуешься, что ханский сапог не наступил на твой затылок, на твою русскую выю… Напрасно!.. Из ханской кладовой принесена уже добрая тетива, и, быть может, завтра же тебя удавят. Дай пройти!..

Джон-Урдюй толкнул князя кулаком в плечо.

– Ах ты, Иуда!.. паршивец!.. наемная собака татарская! – во весь голос заорал князь, уже не помня себя.

И рукою, от одного удара которой оседали на задние ноги могучие степные кони, Александр швырнул рыжего исполина на колени перед собой, скинул перчатку и, голой рукой взяв тамплиера за горло, сломал ему гортанные хрящи.

– Ну вот, – с тяжелым дыханьем сказал он, – и без тетивы!

Кровь пошатывала его!.. Он вышел из шатра. Вороной конь рвал копытами землю… Александр вскочил в седло и принял повод.

– В шатер не допускать никого! Я скоро буду здесь! – приказал он.

Невский сам решил уведомить ханского букаула, что проникший в его шатер рыцарь Пэта, посмевший оскорбить его, убит им на месте…

Тоскливый посвист ветра… Черная холодная степь… Кибитки, озаренные луной. Лай собак. Александр поднял голову, взглянул на небо. Вспомнились Переславль, Новгород, Дубравка… «Боже мой, как далеко все это… словно бы из темного колодца гляжу!..»

Слегка ущербленная с краю луна была словно татарская запрокинувшаяся башка в тюбетейке…

…Когда Александр, не застав букаула, вернулся в свой стан и вступил в шатер и глянул на то место, где распростерт был труп тамплиера-англичанина, то он так и оцепенел, окованный ужасом: труп исчез!..

Не мог ведь ожить он, не мог уползти сам: ощущенье, оставшееся на пальцах и в ладони Александра, слишком явственно убеждало в этом. Рыцарь, несомненно, был мертв. Но тогда кто же мог унести мертвое тело?

Александр позвал стражу: вошли два воина и с ними – шатерничий.

– Кто входил? – крикнул Александр.

Воины сперва стали клясться, что никого не впускали, но затем припомнили, что лекарь княжеский Григорий был впущен ими, ибо они знали, что он всегда вхож в спальный шатер князя, даже и в полночь…

Ужасная догадка мелькнула в мыслях князя.

– Боже мой, безумец мой милый, что ты наделал?.. – крикнул он и кинулся к боковине шатра: ну, так и есть, вот и снег, вброшенный ветром под плохо опущенную стенку шатра. Сюда, значит, и проволок его, мертвого Урдюя-Пэту, бедняга Настасьин. Увидя, что в шатре валяется труп знатного татарина, испугался за князя… А дальше все было ясно!..

Князь нарядил тотчас же во все стороны стана тайный поиск из самых надежных и молчаливых дружинников, во главе с Михайлой Пинещиничем, как человеком, показавшим неоднократно редкостную сообразительность и хладнокровие. Приказано было искать Настасьина. Приказано было, без малейшей огласки, во что бы то ни стало найти его…

Утром, один за другим, измученные и угрюмые воины вернулись ни с чем…

Но Гриша Настасьин в это время уже был схвачен в степи конным дозором татар. Его подстерегли и схватили как раз в тот самый миг, когда он приготовился сбросить в овраг тело убитого Пэты.

– Ты убил?! – закричал на него начальник ордынской стражи, когда Настасьина доставили к нему на допрос.

– Я, – спокойно отвечал юноша.

На дальнейшем допросе он рассказал, будто рыцаря он убил в запальчивости за то, что тот оскорбил его, Настасьина. А опомнившись, решил, дескать, скрыть следы своего преступления. На этом своем показании он стоял твердо.

Согласно законам Чингиз-хана, чужеземец, умертвивший ордынского вельможу, подлежал смертной казни немедленно. «Если, – гласил этот закон, – убийство было совершено после заката солнца, то убийца не должен увидать восхода его!»

Так бы все и произошло, но начальник ордынской стражи видал этого русского юношу в свите князя Александра и знал, что это личный врач князя. Поэтому решено было доложить обо всем самому хану Берке, вопреки строгому запрету беспокоить хана ночью.

Сперва разбуженный среди ночи Берке злобно заорал, затопал ногами на стражника, пришедшего будить хана, стал грозить ему всякими ужасами, но сразу же поутих, как только узнал, что преступник, приведенный на его суд, не кто иной, как лейб-медик Александра, тот самый медик, которого старый тангут сравнивал с Авиценной и против которого признавал свое бессилие…

…Хан Берке был неспособен перенести, чтобы у кого бы то ни было из окрестных государей, князей, владетелей был в их соколиной охоте сокол или кречет резвее, чем у него. И те, кто знал об этом и хотел угодить верховному хану Золотой Орды, приносили ему в дар своих лучших охотничьих птиц…

В ту памятную ночь, когда впавший в неистовую ярость Берке тряс за бороду своего тангута-отравителя и вырвал у него признание, что против Настасьина он бессилен, хану долго не спалось. Как?! У русского князя его личный медик бесконечно превышает познаниями прославленного медика, который обслуживает его самого, Берке?! Не есть ли это позор ханскому достоинству – такой же, как если бы чей-либо кречет взвивался выше и сильнее бил птицу, чем ханский кречет?!

И вот сейчас перед ним предстанет этот самый чудесный юноша-врач, предстанет как преступник, обреченный казни! И в злобной радости, в предвкушении полного торжества своего хан Берке немедленно приказал одеть себя, а затем ввести Настасьина.

Настасьина ввели в его шатер со связанными руками. Он молча поклонился хану, восседавшему на подушках, брошенных на ковер.

Берке отдал приказание после тщательного обыска развязать юношу. Рослые телохранители стояли по обе стороны шатерного входа и по обе стороны от Берке.

Настасьин спокойно оглядел хана. Берке был одет в шелковый стеганый халат зеленого цвета, с золотою прошвою. На голове шапка в виде колпака с бобровой опушкой. Ноги старого хана в мягких красного цвета туфлях покоились на бархатной подушке.

Настасьина поразило сегодня лицо Берке. Ему и раньше приходилось видеть хана, но это всегда происходило во время торжества и приемов, и щеки Берке, по обычаю, были тогда густо покрыты какой-то красной жирной помадой. А теперь дряблое лицо хана ужасало взгляд струпьями и рубцами.

Не дрогнув, повторил Настасьин перед ханом свое признание в убийстве.

– А знал ли ты, – прохрипел Берке, – что ты моего вельможу убил?

– Знал.

– А знал ли ты, что, будь это даже простой погонщик овец, ты за убийство его все равно подлежал бы смерти?

– Знал, – отвечал Настасьин.

Воцарилось молчание. Затем снова заговорил Берке.

– Ты юн, – сказал он, – и вся жизнь твоя впереди. Но я вижу, ты не показываешь на своем лице страха смерти. Быть может, ты на господина своего уповаешь – на князя Александра, что он вымолит у меня твою жизнь? Так знай же, что уши мои были бы закрыты для его слов. Да и закон наш не оставляет времени для его мольбы. Ты этой же ночью должен умереть, говорю тебе это, чтобы ты в душе своей не питал ложных надежд!

Настасьин в ответ презрительно усмехнулся.

Берке угрюмо проговорил что-то по-татарски.

Стража, что привела Настасьина, уже приготовилась снова скрутить ему руки за спиной и вывести из шатра по первому мановению хана. Но Берке решил иначе.

– Слушай, ты, вместивший в себе дерзость юных и мудрость старейших! – сказал старый хан, и голос его был полон волнения. – Я говорю тебе это, я, повелевающий сорока народами! В моей руке законы и царства. Слово мое – закон законов! Я могу даровать тебе жизнь. Мало этого! Я поставлю тебя столь высоко, что и вельможи мои будут страшиться твоего гнева и станут всячески ублажать тебя и класть к ногам твоим подарки! Оставь князя Александра!.. Над ним тяготеет судьба!.. Своими познаниями в болезнях ты заслуживаешь лучшей участи. Моим лекарем стань! И рука моя будет для тебя седалищем сокола. Я буду держать тебя возле моего сердца. Ты из одной чаши будешь со мной пить, из одного котла есть!..

Презрением и гневом сверкнули глаза юноши.

– А я брезгую, хан, из одной чаши с тобой пить, из одного котла есть! – воскликнул гордо Григорий Настасьин. – Ты кровопивец, ты кровь человеческую пьешь!

Он выпрямился и с презрением плюнул в сторону хана. Грудь его бурно дышала. Лицо пламенело.

Все, кто был в шатре, застыли от ужаса.

Берке в ярости привстал было, как бы готовясь ударить юношу кривым ножом, выхваченным из-за пояса халата. Но вслед за тем он отшатнулся, лицо его исказилось подавляемым гневом, и он произнес:

– Было бы вопреки разуму, если бы я своей рукой укоротил часы мучений, которые ты проведешь сегодня в ожидании неотвратимой смерти!.. Знай же: тебе уже не увидеть, как взойдет солнце!

Юноша вскинул голову:

– Я не увижу – народ мой увидит!

…Эта ночь была последней в жизни Настасьина.

Князь лежал, закинув руки под голову, тяжело дыша и вперяя очи во тьму.

Александру сильно недужилось.

С ним в шатре пребывал теперь неотлучно Михайла Пинещинич. Новгородец то и дело подходил к постели князя и спрашивал: не подать ли ему чего? Может быть, снегу набрать в ведро да холодную тряпицу поприкладывать к голове – жар отымает?!

– Спи ты, пожалуйста!.. Пройдет!.. – трудно и досадуя ответствовал князь.

Новгородец тяжело вздыхал…

Неладное творилось с Ярославичем: он чувствовал нарастающий жар, бред, понимал, что это болезнь, и не мог никак отделаться от чувства, будто пылающее жаром лихорадки тело его стало необъятно огромным… Шатер чудился ему как бы огромным, обитым кошмою гробом, в который велено было ему лечь, дабы примерить – по росту ли? Слова кружились все одни и те же:

«Гроб!.. Крышка пришлась. Как на Святогора. Не выйду… Гроб…»

Князь всю ночь не смежал очей. Под утро забылся. Солнце принесло облегченье. Взор стал снова ясен и тверд.

К полудню князю и вовсе полегчало. Он встал, обулся в легкие валенки, чтобы не дуло в ноги, поразмялся сперва по шатру и, откушав, сел за работу – за разбор грамот и донесений, а потом стал диктовать письма и распоряженья на Русь.

Посланный от хана Елдегай известил Невского, что ему надлежит явиться сегодня на прощальную аудиенцию к хану…

Срочно велено было готовить прощальные дары хану Берке и Елдегаю и достойные подарки четырем ханшам: тем, которые пребывали на точке полного уваженья; каждая получила по кафтану из черных соболей, а Тахтагань-хатунь – зимний халат из выдры и такую же шапку.

Михайла Пинещинич чуть не заплакал, видя, что этакое добро уходит из русской пушной казны – и на кого же!..

– Стоят они, суки, того! – сказал он. – По собачьему бы им полушубку подарить, да и за глаза довольно!

Невский похлопал его по плечу.

– Радуйся, Михайла, что живыми отпускают, – сказал он. – Давай-ка собирай ребят в путь-дорогу!.. Ведь на Русь едем! – сказал он бодро, стараясь придать радости окружающим.

Сам он не очень-то верил в добрые намеренья Берке. Знал он татар. Однако опасенья Невского оказались на сей раз напрасными. Правда, не обошлось без многозначительного назидательного велеречия, однако в целом прощальная аудиенция была весьма благодушной.

– Ну, Искандер, – сказал, вздохнув, Берке, – сегодня расстаемся. Не уноси в сердце своем зла против меня и против благословенных орд моих. Я мог бы утопить и тебя, и народ твой в море тленья. Ты знаешь: ночью у меня огней столько, сколько звезд. Я мог бы поднять на тебя сто тем[39] воинов. Ибо я управляю народом, который с большими трудами собрали отцы и деды мои… Я мог бы поступить с тобою, как поступаю с волосом в глазу или как с занозою. Вспомни, когда ты приехал, то еще не успела осесть пыль крамолы твоей. Но ты хорошо сделал, что приехал и дал объяснения!.. Ты оберег народ твой!.. Да и сам выносишь ныне ногу свою на берег спасенья… Я радостный отпускаю тебя: могущество руки моей возросло. Ты знаешь сам, что войска презренного Хулагу и сына его Абака и с ними войско картвелов уничтожены мною и рассеяны.

И еще многое в этом духе говорил хан, отпуская Ярославича. Что ж оставалось отвечать Александру на это? Ярославич склонил голову и во всеуслышанье ответил по-монгольски:

– Было бы далеко от здравого смысла пытаться противостать обвалу горы и приливу моря!..

И все присутствующие одобрили мудрое слово великого князя русских…

…Вечером того ж самого дня Берке, с глазу на глаз, грозил своему медику Тогрулу:

– Смотри же!.. Если только он доберется до Новгорода, то я велю зашить тебя в шкуру волка и затравить собаками!..

Медик смиренно поклонился.

– Нет, государь, – отвечал он. – Александр-князь успеет отъехать от черты благословенных орд твоих не далее, чем покойный отец его – от Каракорума!..

Новый приступ недуга, вызванного ордынской отравой, едва не свалил Александра в Нижнем Новгороде. Однако князь превозмог болезнь и продолжил путь свой. Был ноябрь. Волга не стала еще. Но снегу по берегам было уже много, установился санный путь, и князю легче было ехать полозом, в закрытом возке…

Возле Городца, что на Волге, заночевали в тихом белостенном монастыре на мысу, вдавшемся в Волгу. Игумен упросил Александра занять его покои. В прочих зданьях разместили дружину.

Александр, шатко ступая в своих оленьих унтах, разминал ноги, прохаживаясь по келье, и с наслажденьем осматривал беленные известью низкие своды.

– А ведь, поди, не чаяли и живы быть, – проговорил он, обращаясь к новгородцу Михайле и к двум другим дружинникам, ожидавшим от князя приказаний. – Вот видите, ребятки. Ничего, поратоборствуем еще с вами!

Вдруг лицо князя дрогнуло и исказилось от боли. Александр схватился руками за живот. Лоб у него мгновенно вспотел. Лицо потемнело. Боль была такая, как если бы лезвие бритвы скользнуло где-то глубоко, в недрах тела, располосовывая кишки… Невский застонал…

Бережно поддерживая и давая ему ступать, как только боль внутри чуть отпускала, его подвели к раскладной походной кровати, покрытой мехами, и уложили, не раздевая…

Александр старался перевести дыханье, как только боли стихали, и тогда лицо его прояснялось. А потом снова как бы чья-то незримая рука проводила внутри у него раскрытой бритвой, доколе не исторгала у князя стон, – и вновь отпускала…

Чтобы хоть немного утишить боль, Александр стал дышать открытым ртом… И вдруг не выдержал и опять застонал…

Михайла кинулся добывать какого-то монаха, который был сведущ во врачеванье…

Александр умирал. Тесная келья наполнялась иеромонахами в черных одеяниях. Его исповедали и причастили. Готовили государя к предсмертному постриженью в монашеский чин, к принятию схимы. И самая схима – черная длинная монашеская мантия, и наголовник – куколь – черный и островерхий, с нашитым спереди белым осьмиконечным крестом, были уже освящены и покоились наготове…

Старик-архимандрит, присевший на табурет возле одра умирающего и склонившийся над головою князя, дабы приуготовить его к спокойному принятию кончины через пастырское увещание, заговорил было о тленности суетного и маловременного жития века сего…

Невский, досадливо поморщась, запретительным движеньем приподнял исхудавшую руку и остановил монаха.

– Довольно, отец честны́й! – негромко произнес он. – Смерти я не страшусь, смерть – мужу покой! Всю жизнь с нею стремя в стремя ездил!.. Но о том досадую: разве время мне ныне покой принять? Нет мне настольника крепкого!..

Он замолк… Игумен сидел возле его постели, шепча молитвы…

…Могучие дружинники старались ступать неслышно, на цыпочках, прикусывая губу. Взглянув друг на друга, они молча сотрясали головами.

Александр увидал их. На устах его прошла тень отцовской улыбки. Затем лицо его стало опять суровым. Он угадывал, что архимандрит и другие монахи, с трудом скрывая свое нетерпение, ждут, когда же наконец можно будет приступить им к совершению предсмертного обряда, обязательного для царей.

– Отец честны́й, – снова тихим, но властным голосом обратился он к архимандриту, – повремените еще немного: скоро ваш буду!.. Дайте, в последнее, с моими витязями побыть… проститься… Пускай отцы святые выйдут на малое время… оставят нас одних…

Архимандрит подчинился.

В келье остались одни только воины, сомкнувшиеся скорбно вкруг умирающего вождя своего. Послышались тяжелые мужские рыданья.

Невский нахмурился.

– Кто это там? – слегка прикрикнул он на дружинников. – Зачем вы душу надрываете мне жалостью?.. Полно!..

Рыданья прекратились, и Александр Ярославич, то́т, кто еще при жизни своей был проименован от народа – Невский, – обратил к своим воинам предсмертное свое слово. Оно было простым и суровым.

Он звал их не щадить жизни и крови своей за отечество, не страшиться смерти, как не страшился ее и князь ихний.

– Об одном, орлята мои, скорблю, – сказал он, испросив прощенья у них за всякую обиду, буде когда причинил которому, и сам всякую им обиду прощая. – Об одном скорблю: борозда моя на Русской Земле не довершена. Раньше сроку плуг свой тяжкий покидаю!..

1944–1948

Notes

1

Гора и Горбы – древнерусские названия Карпат.

2

Дворский – чин древней Киевской Руси, едва ли не самый высший.

3

Рэкс – царь, король (лат.).

4

Разделяй и властвуй! (лат.)

5

Ать – пусть, пускай (др.-рус.).

6

Стряпати – медлить, мешкать (др.-рус.).

7

Сыновец – племянник (др.-рус.).

8

Уже в XII веке некоторых русских князей титуловали «царь».

9

Понизье – область в бассейне реки Южного Буга, в противоположность нагорной Галиции.

10

Доню – звательный падеж от древнерусского «доня» – дочь.

11

Туры – осадные башни.

12

Оже – если, ежели, когда… (др.-рус.)

13

Эрмэнинг – супруг (половецк.).

14

Батуха – древнерусское насмешливое прозвище Батыя.

15

Панагия – особая иконка на груди епископов (греч.).

16

Греческий путь – по Днепру, в Византию; Залозный шел, отклоняясь в область Дона; Соляной торговый путь (за солью) – одни полагают – в Коломыю (Галицкая Русь), другие – в Крым, к соленым озерам.

17

«Король Галиции и Лодомирии (Волыни)».

18

Палатин – средневековый высокий сан.

19

Украйна в летописях употребляется как название окраинных областей Руси.

20

Битакчи – начальник канцелярии Батыя.

21

Куманы – половцы.

22

По свидетельству арабских историков, хотя Батый в дни битвы на Калке был малолетен, однако номинально армия возглавлялась им.

23

Тумены – отряды, на которые делилась армия татар (около 10 тысяч).

24

Желвы – черепахи.

25

Универсалии – общие понятия. Спор об универсалиях – один из любимых в средневековых диспутах.

26

«Филиокве» – «И от Сына» (из католического «Символа веры») (лат.).

27

Кибить – древко лука.

28

Выпьем!

29

– О друг Роланд, пусть прозвучит ваш Олифант:

Услышит Карл – прикажет он заворотить большой полк.

30

Параманд – особый нагрудный плат с изображением креста (греч.).

31

Пошлый – то есть старинный, коренной.

32

Резоимствовать, брать резы (др.-рус.) – брать лихву, отдавать деньги под проценты.

33

Ильбеги – подвластный князь (тат.).

34

Смерть железою – то есть от чумы (др.-рус.).

35

Мяун-корень – в народной медицине название валерианы.

36

Ратай – пахарь.

37

Аер – воздух (лат.).

38

Русудан была дочерью царицы Тамары.

39

Сто тем – то есть миллион.

Content

Алексей Югов
Ратоборцы

Книга первая Даниил Галицкий

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Книга вторая Александр Невский

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Notes