Путь отмщения

Девицы! видя по сему,

Сколь трудно ложный шаг исправить,

Не верьте сердцу своему:

Оно вам сети может ставить.

Не всё то истина, что льстит;

Не всё то злато, что блестит.[1]

Томас Грей.

Ода на смерть любимой кошки,

утонувшей в чаше с золотыми рыбками

Глава первая

Не секрет, что па владел лучшим участком на всем Гранитном ручье, — бьюсь об заклад, потому его и убили.

Я стояла в воде, пытаясь заставить работать забитый грязью насос, когда увидел а дым. Он клубами вздымался над чахлыми деревьями, будто сигнал самому Богу. Затем я услышала резкие мужские выкрики: точно несколько ястребов скопом нападали на добычу. В небе метались вспугнутые вороны.

Я свистом подозвала Сильви, свою лошадь, и она прискакала ко мне от водопоя. Мы помчались к дому, как адские летучие мыши, но все равно прибыли слишком поздно. Потому и поднялся шум: дело уже было сделано. Пламя пожирало бревенчатый остов дома, а па с выпученными глазами болтался в петле на мескитовом дереве. К югу оседало облако пыли, поднятой копытами лошадей.

Я спрыгнула с Сильви, выхватила ружье из седельного чехла и упала на одно колено. Нашла глазами цель, взяла ее на мушку, глубоко вдохнула и на выдохе нажала на спусковой крючок. В точности как учил меня па. Как мы тренировались с ним год за годом. Одна темная тень свалилась с лошади. Остальные умчались без оглядки…

— Так кого ты, говорил, ищешь?

Я смотрю на пузатого бармена:

— Никого. Еще виски.

Подталкиваю к нему пустую стопку, и он недовольно морщится. Однако у меня есть монеты, я горю жаждой мести и могу сейчас перерезать глотку любому, кто вздумает мне перечить.

Бармен плещет виски на донышко, я делаю глоток. На вкус — жидкий огонь.

— Не рановато ли напиваться в воскресное утро, парень?

Хоть я и не парень, но одета совсем как мальчишка. Брюки, ботинки. Любимая фланелевая рубашка. На голове стетсон. Длинные волосы я забрала под шляпу, чтобы не выдать себя. Когда я вбежала в дом, пытаясь спасти хоть что-нибудь, волосы загорелись. Теперь, когда подпаленные концы спрятаны под стетсоном, я ничем не отличаюсь от любого из грязных усталых мужчин, стекшихся сюда, на Виски-роу, в поисках выпивки. Разве что выгляжу молокососом, поскольку растительности на лице у меня нет. Впрочем, я давно усвоила: джентльмены в подпитии не отличаются особой наблюдательностью. Жаль, бармен трезв.

— Сколько тебе лет? — не отстает он.

— Сколько надо.

И это правда. Восемнадцать мне стукнуло два дня назад, еще до смерти отца. Одного я никак не возьму в толк: почему они убили па и сбежали, ничего не взяв.

Я чешу ребра через фланелевую рубашку и поглядываю в мутное зеркало позади барной стойки, где отражается этот сукин сын. Он сидит в углу, крепко обхватив стопку грязной ладонью, а другую руку прижимает к животу. Время за полдень, жара как в аду, а он в шерстяной рубахе и длинном сюртуке. Глаз не видно из-под шляпы, низко надвинутой на лоб, но дышит поганец с трудом. Его бьет крупная дрожь. Даю ему час или два. От силы три. Когда я его подстрелила, он сильно грохнулся с лошади. Так не падают, если пуля просто задела плечо или оцарапала шею.

Я-то думала, что убила его, но, похоронив па и проехав верхом на Сильви по дороге на юг, не обнаружила ничего, кроме пыли, сорной травы и следов крови, ведущих в сторону Прескотта. Ублюдок был так тяжело ранен, что мне не составило труда проскакать все пять миль по его следам. В городе он сразу свернул на Виски-роу. Я нашла его лошадь на привязи у салуна «Кварц-Рок»: седло измазано кровью, дорожка капель на земле ведет внутрь.

В одном бармен прав: народу в салуне многовато для Господнего дня. Вот только толстяк, похоже, не понимает, что крепкий алкоголь отупляет душу не хуже молитвы. Дьявол, да я раз десять пролепетала «О боже!», когда нашла па в петле на дереве, но почему-то Бог не вернул его к жизни.

Когда я обрезала веревку, па свалился к ногам, как куль с зерном. Мне пришлось закрыть ему глаза и перекатить тело на живот — невыносимо было видеть лицо отца, синее от побоев и с разбитым в кровь носом. На лбу ему вырезали ножом какую-то завитушку, когда пытали неизвестно ради чего, а еще обчистили карманы и сняли кольт с пояса. Не револьвер — красавчик: гладкая белая рукоять, отполированное до блеска дуло с узорчатой гравировкой. У меня в кобуре второй такой же. Кольты были парные, и один па подарил мне, а теперь я даже не могу их воссоединить.

Нелегкая была работа — копать могилу. Ма лежит под тем же мескитовым деревом, на котором нашел свою смерть отец. Па объяснил мне, почему похоронил ее здесь: душа должна покоиться в таком месте, где сможет укрыться зимой от стужи, а летом от зноя.

Он называл этот уголок мирным, и я знаю, что он и сам хотел бы лежать здесь. Роя могилу, я взмокла как свинья, и меня не отпускала мысль, что мерзавцы гуляют на свободе, пока я тут кидаю лопатой землю. Но па заслужил настоящие похороны. Больше всех на свете заслужил, чтобы его память почтили как положено.

Когда я перекатила тело в яму, оно приземлилось на бок, а руки-ноги развернуло под неестественным углом, как у сломанной куклы, — но, по крайней мере, па лежал лицом к маме. Так он и будет спать целую вечность, не сводя с нее глаз. Я забросала его землей, потом соорудила деревянный крест. Перочинным ножом вырезала: «Генри Росс Томпсон, умер 6 июня 1877 года», потом лопатой вбила крест в землю и, ни разу не оглянувшись, поскакала в Прескотт.

— Еще? — спрашивает бармен, глядя на мою пустую стопку.

— Еще, — киваю я, но на этот раз не пью. Две первые порции притупили боль, но мозги мне еще понадобятся. У меня за спиной старатели жалуются друг другу на неуловимое золото и сетуют, как сложно нынче заполучить участок с богатой жилой. Справа пара вояк из форта Уиппл храбро костит апачей. И еще девицы — эти, вихляя бедрами, снуют между мужчинами, подбирают повыше юбки и вываливают грудь напоказ, наклоняясь над столами.

Я им почти завидую. Под тугой повязкой, которой я замотала себе грудь, чтобы не топорщилась под рубашкой, кожа зудит просто адски. Снова скребу ребра, понимая, что деваться все равно некуда. Мы с па каждую неделю приезжали в Прескотт за припасами. И хотя прежде и ноги моей не было в «Кварц-Роке», сегодня лучше не рисковать. Еще не хватало, чтобы меня признали, когда руки чешутся довершить задуманное.

Я проверяю отражение в зеркале.

К ублюдку направляется шлюха. Она наклоняется и что-то ему говорит, но слов не разобрать. Он недовольно ворчит. Шлюха хмурится, затем все равно обнимает его рукой за шею и втискивается подлечу на колени.

— Я же сказал, не интересуюсь! — рычит он и спихивает ее.

— Ой, да брось! Не будь злюкой! — Она заламывает парню шляпу на затылок, и я мельком вижу его глаза-бусинки: припаренные, злые, сияющие демоническим блеском. — Даже в воскресенье не грех повеселиться.

Девица тянется к лацканам его куртки, собираясь поднять ублюдка на ноги и увести в задние комнаты, но нечаянно задевает рукой рану на животе.

— У тебя кровь, — говорит она, глядя на испачканные красным пальцы. И снова поворачивается к нему: — Господи, да ты…

Он с размаху бьет шлюху по лицу тыльной стороной ладони, она отлетает и врезается в стол золотоискателей. Стаканы с грохотом сыплются на пол; игральные карты белыми лепестками кружат в воздухе. Мужчины видят след от удара на щеке девицы и вскакивают.

Бандит первым выхватывает револьвер. Золотоискатели застывают как вкопанные. Вояки в мундирах напряженно замирают. Неподвижность накрывает салун тугой волной, как жара в прериях, а я тем временем изо всех сил делаю вид, будто меня интересует только стопка, зажатая в кулаке.

Держа всех на прицеле, чертов сукин сын, хромая, отступает к дверям. Он не спускает глаз с мужчин, а те не решаются достать оружие. Выпивка в воскресный день — это одно, перестрелка — совсем другое.

Он выскальзывает на улицу. Как только замирают створки дверей, салун снова оживает. Шлюха поднимается с пола. Золотоискатели водружают стол на место.

Я бросаю монеты на стойку и выхожу за ублюдком.

— Будь осторожен, малец, — говорит мне вслед бармен.

Не проронив ни слова, я толкаю дверь салуна.

Жара тут же наваливается всей тяжестью, будто стремясь задушить; белая пыльная улица мерцает, точно лунная дорожка. Блики на стременах и сбруях лошадей, привязанных вдоль Виски-роу, подмигивают мне. Будто знают. Будто подначивают меня.

Я поворачиваю за угол вслед за сукиным сыном. Тот направляется к нужнику и скрывается внутри.

Во дворе тихо. Ни ветерка.

Осторожно подкрадываюсь ближе, еще ближе. И вот я уже могу разглядеть каждую трещину на хлипкой двери отхожего места. Готова поклясться, что чувствую запах пота и крови мерзавца по ту сторону двери.

Револьвер на поясе нашептывает мне: «Убей его, отомсти за па. Убей его, убей, убей».

Достаю кольт правой рукой, левой тянусь к двери. Делаю вдох и настежь распахиваю дверь. Не успевает она шваркнуть мне по плечу и снова захлопнуться, как я уже держу гада на прицеле. Он сидит на толчке, не спустив штанов, но расстегнув рубашку. Осматривает рану, тычет пальцами в кожу вокруг нее. Мне видно только кровавое месиво в левой части живота; кровь уже пропитала пояс штанов.

Он ныряет рукой к револьверу, но видит дуло, нацеленное ему в лоб, и понимает, что шансов нет. Тогда он замирает, выставив вперед раскрытые ладони. Они все в крови, и у меня мелькает мысль, что там есть и кровь отца.

— Очень медленно опусти руки, — говорю я, — и отстегни пояс с кобурой.

Он кривит губы, но исполняет приказание. Ремень брякается на доски скамьи, сколоченной над ямой. Я хватаю пояс и отбрасываю в пыль за дверь нужника.

— С кем ты был во время налета?

Он нечленораздельно рычит.

— Я спрашиваю, с кем, черт подери, ты был?

Молчание.

Я смотрю в его черные глаза и не вижу ни тени раскаяния. Па умер в одиночестве. Совсем один, загнанный в угол, в неравном противостоянии с целой бандой. Возможно, именно этот человек накинул ему на шею веревку, вздернул и оставил болтаться в петле. Кровь шумит у меня в ушах.

— Почему вы это сделали? — спрашиваю я. — Вы не взяли ничего, кроме револьвера. Просто убили моего отца и двинулись дальше, но ради чего?

— А ты не знаешь? — И сукин сын вдруг смеется мне в лицо. — Этот идиот всю жизнь хранил такую тайну и даже не посвятил в нее родного сына? Просто блеск!

— Твои приятели, — цежу я сквозь зубы, изо всех сил стараясь скрыть замешательство: я ведь понятия не имела, что у отца были тайны. — Куда они направляются?

— Тебе их не найти, — ухмыляется он, оскалив почерневшие зубы. — А если найдешь, они и тебя вздернут, как папашу.

Я пинаю его прямиком в раненый бок, и бандит издает вопль.

Это был не случайный налет. На отца охотились, его выслеживали.

— Как вы нас нашли? — спрашиваю я.

Мерзавец стонет.

— Я не буду повторять вопрос.

— Приказчик из «Голдуотерса», — отвечает он. — Сердечный такой малый. С улыбкой направил нас прямо к твоему па.

Моррис.

— Похоже, ты не единственный местный парнишка, кому невдомек, что творится в городке. — Ублюдок снова скалит гнилые зубы, и мне хочется вышибить их все до единого.

— А теперь слушай меня, и слушай внимательно, — говорю я. — Сейчас я отправлюсь в «Голдуотерс» и выведаю все, о чем ты умолчал. А потом пущусь в погоню за твоими приятелями, которых ждет та же участь, что и тебя. Клянусь, каждый трусливый мерзавец, который разъезжает по округе и вешает ни в чем не повинных людей, получит по заслугам.

— Золотые слова, мальчик! — говорит он. — А теперь ради бога убери проклятый револьвер.

— Ладно, — говорю я.

И убираю.

После того как всаживаю подлецу пулю в лоб.

Глава вторая

Я отпускаю дверь, она с треском захлопывается, но лицо бандита так и стоит у меня перед глазами: грубая, точно дубленая, кожа, черная борода и злые глаза, которые широко распахнулись в тот момент, когда он догадался о моих намерениях.

Я пинаю в сторону его ковбойский ремень и сплевываю под дверь нужника:

— Увидимся в аду, мистер.

Именно туда я и отправлюсь, как пить дать, потому что не чувствую ровным счетом ничего. Ни раскаяния. Ни вины. Ни тени сомнения. Он заслужил смерть, и я убила бы его еще раз, убила бы снова и снова. Что со мной неладно?

Прежде я никого не лишала жизни, и убийство не должно так легко даваться.

Я бегом бросаюсь к Сильви, мы едем вдоль Виски-роу на север, сворачиваем к востоку и минуем один квартал. На следующем углу я спешиваюсь и привязываю лошадь, а сама захожу в «Голдуотерс». Вот это, скажу я вам, магазин! Полки доверху забиты всем, чего только душа пожелает: мукой, специями, вяленым мясом, табаком, патронами, скобяным товаром. А еще в витрине стоит самодельное кресло-качалка из светлого, почти белого дерева, отполированного до мраморной гладкости. Обычно я качаюсь на нем, когда прихожу сюда, и сейчас у меня снова сводит живот от желания обладать этой совершенно бессмысленной вещью.

Моррис стоит за прилавком; накрахмаленная рубашка заправлена в брюки.

— Прекрасный молодой человек этот Моррис, — сказал мне па на прошлой неделе. Глаза его искрились лукавством: он не скрывал намека, как и в предыдущие двадцать раз, когда мы с ним пополняли припасы в городе.

— Хватит мне его навязывать, — проворчала я. — Не собираюсь я выходить замуж и бросать тебя одного.

Вот только теперь я сама осталась одна-одинешенька, и па уже никогда не благословит мой выбор и не проводит меня к алтарю. Знаю, он хотел как лучше, но меня полностью устраивал наш домашний уклад. Одна мысль о том, что я окажусь навсегда привязанной к городу — буду стоять за прилавком в магазине или сидеть дома, дожидаясь мужа с работы, — вызывала у меня приступ удушья. Каждый день одно и то же. Замужество исключительно ради безопасности. Но я стреляю из ружья не хуже мужчин, и, как выяснилось, мне и убийство по плечу. Не понимаю, зачем притворяться слабой дурочкой, лишь бы не злить людей.

Я сую руки в карманы. Виски все-таки ударил в голову. Не слишком твердо держась на ногах, огибаю полки с мукой и консервами. Моррис сразу же замечает меня и кивает. Обычно, отправляясь в город, я надеваю приталенную блузку, юбку понаряднее и шляпку. Волосы я чаще всего ношу распущенными — они у меня темные, шелковистые, длиной почти до пояса. Но если Морриса ни на миг не обманул мой сегодняшний вид, значит, и другие меня рано или поздно раскусят, а то и того хуже — опознают во мне парня из «Кварц-Рока».

Я оглядываюсь через плечо: в магазине никого, кроме старенькой леди, но она так тщательно изучает буковки на мешке с мукой, что вряд ли может похвастать острым зрением.

— Привет, Кэти, — говорит Моррис. — Экая ты сегодня… — Он косится на фланелевую рубашку. — Серьезная.

— Потому что я здесь по серьезному делу, — отвечаю я, не вдаваясь в подробности.

— Даже так?

— Кто-нибудь недавно расспрашивал о моем отце?

— Не далее чем вчера, — кивает он. — Интересовался тут один старым знакомым по имени Росс Генри Томпкинс.

Я спрашиваю: «Может, Генри Томпсон?» А он: «Да-да, он самый. Давно дело было, запамятовал». Ну я и объяснил ему, что вы живете выше по течению ручья, за фортом Уиппл.

— Он сказал, как его зовут?

— Нет.

— Как он выглядел?

Моррис морщит лоб.

— А в чем дело-то?

— Как он выглядел, Моррис?

— Сурово. Чапарахос[2] поверх штанов. Длинный черный сюртук. Шкура дубленая, будто всю жизнь пахал землю или перегонял скот. На вид около сорока или чуть побольше. Под правым глазом приметный шрам.

— Он был один?

— Нет, с ним ехало несколько всадников… вообще-то целый отряд. — Моррис делает паузу. — Никакие они не друзья твоего отца, да.

Револьвер у меня в кобуре снова затягивает свою песню: «Черт бы тебя побрал, Моррис. Ты все равно что убил па».

— Кэти. — Моррис наклоняется через прилавок и касается моей руки. — Что-то случилось?

Я отдергиваю руку. Нужно выметаться отсюда. И поскорее, пока я не засадила бедняге Моррису пулю промеж глаз.

— У тебя точно все хорошо? — не отстает он. Интересно, какой отреагирует, расскажи я ему правду. Наверняка предложит: «Поговори с Мулвеноном. Донеси о набеге в форт Уиппл». Но Мулвенон, как порядочный шериф, несколько дней назад отправился выслеживать конокрада, проехавшего через город, а солдаты форта Уиппл защищают оседлое население от набегов апачей, а не от внутренних разбирательств. Да и нет у меня времени ни на то, ни на другое. Чем дольше я мелю здесь языком, тем дальше к югу успеют убраться мерзавцы, а куда они направляются — и так одному дьяволу известно. Нужно вернуться домой и снарядить лошадей. Пуститься в погоню, пока след не остыл.

— Кэти, — снова говорит Моррис, — что-то случилось?

— Да нет, все великолепно.

Я даже покупаю патроны и припасы — просто чтобы Моррис наконец заткнулся.

* * *

В последних лучах заходящего солнца я роюсь на пепелище, оставшемся от моего дома. Угли еще теплые, часть мебели даже можно узнать. Наполовину обгоревшая рама моей кровати стоит до сих пор. Кухонный стол превратился в груду головешек, но сверху, как наседка на яйцах, красуется уцелевший чайник.

В развалинах отцовской спальни я нахожу то, за чем изначально ринулась в огонь: старую жестянку для бутербродов, в которой па держал ценные вещи. Он хранил ее под матрасом вместе с тетрадью в кожаной обложке, но та сгорела без следа. Могу поспорить, вспыхнула как факел.

Я выкапываю жестянку из пепла и бью по ней кочергой, пока погнутый замочек не отскакивает. Внутри лежит кожаный кисет с золотым песком. Па не любил рассказывать о своем прошлом, но я знаю, что в молодости он промышлял добычей золота где-то на юге, ближе к Уикенбергу, прежде чем они с мамой перебрались на север и обосновались под Прескоттом. Скромные сбережения пошли на постройку дома у ручья, а остатки, тут и думать нечего, он истратил, пытаясь вылечить ма от туберкулеза. Мне было почти четыре, когда ее не стало.

Я встряхиваю кисет, крупицы золота весело приплясывают. Похоже, тут и на полсотни долларов не наберется, но у меня и таких денег сроду не бывало. Я кладу мешочек в карман и вижу на дне жестянки фотографию: на ней па, ма и я — пока еще туго спеленутый младенец.

Глажу подушечкой большого пальца папино черно-белое лицо. Вся его поза выражает готовность защитить нас: одной рукой он обнимает ма за плечи, другую держит на рукояти револьвера. Я взяла от них самое лучшее: от матери — роскошные черные волосы, от отца — несколько лишних дюймов роста. Цвет кожи у меня не такой бледный, как у па, но и не золотисто-бронзовый, как у мамы. Она была мексиканкой, но жила в Тусоне, где па много лет назад перегонял скот. По его словам, во всей Территории[3] тогда не нашлось бы женщины красивее. Если честно, в Аризоне женщин и сейчас не густо, но ма и вправду была красавицей. Я еще раз смотрю на фотографию: пронзительный взгляд, точеные скулы и ощущение грозной силы пробуждают во мне гордость за мать.

В каком-то смысле даже лучше, что она умерла молодой. В последнее время в Прескотте не жалуют мексиканцев: выживают их из города, плюют им вслед на улицах. Теперь мексиканцев здесь намного меньше, чем в моем детстве, и трусиха во мне радуется, что я наполовину похожа на па. И что говорю без акцента, как и он.

Под фотографией в коробке только документы: свидетельство о праве собственности на участок, заверенное несколько лет назад согласно Гомстед-акту[4], бухгалтерские записи с подсчетами расходов за последние годы и сложенный пополам листок бумаги.

Я разворачиваю его и узнаю папин почерк: «Кэти, если ты это читаешь — прекрати. Ты знаешь, где должна быть. Седлай Сильви и скачи».

— Проклятье! — вырывается у меня.

Сильви, привязанная поодаль от пепелища, вздрагивает и прядает ушами. Я расправляю смятую в кулаке записку: «Если со мной что-то случится, поезжай в Уикенберг и разыщи Эйба».

Все мое детство па постоянно твердил одно и то же. Эйб из Уикенберга. К Эйбу в Уикенберг. Раз за разом, пока у меня чуть кровь не начинала идти из ушей. Я вызубрила наизусть имя и название города задолго до того, как научилась их правильно выговаривать.

— А что с тобой может случиться? — всегда спрашивала я.

— Суть не в этом, — отвечал отец.

И теперь я гадаю, не того ли па и боялся — что его выследят. Но кто и зачем, он ни намека не оставил. Боже упаси хоть что-нибудь объяснить дочери.

Я захлопываю крышку жестянки. Солнце садится, и до завтра все равно нет смысла дергаться. Только безумец отправится ночью на юг через горы. В темноте лошадь переломает ноги, а огонь привлечет внимание апачей, как маяк в ночи.

Я беру Сильви под уздцы и отвожу в сарай, который проклятые головорезы не спалили — и на том спасибо. Папина лошадь, Либби, так и стоит перед плугом — наполовину оседланная, растерянная, — и вот тут меня прорывает.

Потому что здесь его настигли. Здесь па понял, что ему конец.

Стойка для седла опрокинута. Земляной пол истоптан множеством ног; две борозды от ботинок там, где отца тащили. Несколько темных капель крови уже не отличить от засохшей грязи.

Виски давным-давно выветрился, но я завываю, как пьяная дура.

С воплем срываю с головы шляпу, швыряю ее через весь сарай и запускаю обе пятерни в волосы. Пальцы застревают в подпаленных концах, которые спеклись вместе. Тогда я хватаю нож и обрубаю волосы целыми прядями. Режу все выше и выше, до самого подбородка, пока не остается ни следа пожара. Потом разматываю повязку, набираю полную грудь воздуха и реву во весь голос.

Заливаясь слезами, я стягиваю с полки попоны для лошадей и одеяло для себя. Отвязываю Либби, отвожу в ее стойло, а потом, всхлипывая, сворачиваюсь калачиком у ног Сильви. И только когда она ложится рядом со мной, вместо того чтобы спать стоя, я понимаю: пора взять себя в руки. Куда это годится, если даже лошадь пытается меня утешить.

Считаю до десяти и перестаю реветь. Всё, со слезами покончено.

Когда я только начинала учиться стрелять, па объяснил мне, что главные сражения происходят у нас в голове. Если не верить в успех, ничего и не выйдет. А если верить, то рано или поздно все получится.

Мы расставляли бутылки на заборе, и па заставлял меня сбивать их из ружья. После каждого удачного выстрела надо было отступить на три шага назад. В конце концов дистанция сделалась нешуточной, и между двумя попаданиями проходили недели, а то и месяцы, но рано или поздно я била точно в цель. Всегда.

Но тут дело в физической сноровке, которую легко отточить. А вот чувства, предупреждал меня па, другое дело: они проникают в душу, отравляют ум. Такого я себе позволить не могу. Я дала слово тому ублюдку в чертовом нужнике. Если оно сгинет вместе с ним, будто и не бывало, то грош цена моим обещаниям. Но я ни за что не позволю банде убийц разъезжать на свободе.

Однако и волю па тоже исполню. Съезжу повидаться с Эйбом. Может, ему известно, чего боялся па и кто мои противники. Лучше пускаться в погоню хорошо подготовленной, а не вслепую.

Я заворачиваюсь в одеяло. С утра первым делом поеду к Эйбу. Но не задержусь там. Такого обещания па с меня не брал.

Лошади дремлют, а мне не спится. Всю ночь я держу ладонь на рукояти револьвера и напряженно прислушиваюсь. Но слышу только голос па у себя в голове: «Уикенберг, Уикенберг, Уикенберг. Если со мной что-то случится, поезжай в Уикенберг и разыщи Эйба».

Я уже ненавижу этого Эйба, хотя даже не знакома с ним.

Глава третья

На рассвете я выдвигаюсь на юг, не оглядываясь ни на сгоревший дом, ни на Гранитный ручей, ни на улицы Прескотта, которые остаются позади.

Вскоре я въезжаю в горы Брэдшоу, и мир вокруг окрашивается зеленым. Кусты становятся гуще, кроны деревьев — пышнее. По обеим сторонам пути вырастают сосны, и чем дальше я взбираюсь по тропе, тем выше и мощнее становятся их стволы, мешая увидеть, не подстерегает ли впереди опасность.

Этой тропой уже больше десятка лет пользуются золотоискатели и поселенцы, по ней же ездят почтовые дилижансы. Торговые караваны тоже обычно следуют через этот перевал, доставляя товары, которые сгружают с пароходов в крытые повозки на пристанях Колорадо. Я видела, как в город неповоротливой медлительной змеей вползают вереницы фургонов Мерфи, груженных бочонками виски и мешками муки и соли. С тех пор, как набеги апачей стали относительной редкостью, не припомню, чтобы торговцы лишались груза из-за нападения индейцев, но на всякий случай держу руку у пояса, готовясь быстро выхватить ружье или щестизарядник. На горной тропе не только апачи могут обобрать беспечного путника до нитки.

— Ты же предупредишь, если услышишь подозрительный шум раньше меня, да, девочка? — спрашиваю я Сильви и треплю ее по шее. Грудь у меня снова туго перетянута, и для случайного встречного я надеюсь сойти за парня. Не то чтобы с мальчишкой справиться труднее, чем с девчонкой, но одинокая девушка, едущая через перевал в горах Брэдшоу, привлечет гораздо больше ненужного внимания. Дьявол, да мне теперь безопаснее притворяться парнем до конца жизни. Фронтир не для слабых духом, а к женщинам здешние места особенно безжалостны. Иногда мне кажется, что весь мир против нас.

Я оглядываюсь на Либби: она трусит за нами, опустив голову. Лошадь уже немолода — па завел ее задолго до моего появления, — но я не собираюсь бросать ее на голодную смерть. К тому же они с Сильви неразлучны, как парочка старых дев. Если Либби сумеет одолеть перевал, на равнине ей, думаю, станет легче.

Извилистая тропа забирается все выше, и с середины дня пейзаж перед глазами почти не меняется: все те же освещенные солнцем южные склоны гор Брэдшоу и долина внизу. Река Хассаямпа ведет за собой, спрямляет путь сквозь заросли кустарников и ежевики; с высоты седла русло кажется полностью пересохшим, хотя мне известно, что вода уходит под землю намного дальше, почти у самого Уикенберга.

Хассаямпа. «Река, текущая вверх дном».

Мне не очень-то нравится ехать вдоль ее русла. Индейцы любят воду. Преступники любят воду. Вода притягивает неприятности. Чем скорее я окажусь в Уикенберге, тем лучше, а путь туда неблизкий даже верхом. Повезет, если к сумеркам доберусь до Уолнат-Грова.

И все же я не спешу погонять Сильви. Земля на тропе бугристая, ее пересекают корни деревьев, и если одна из лошадей оступится, я окажусь легкой добычей не только для четвероногих, но и для двуногих хищников.

Спуск с перевала дается тяжелее подъема. Жара усиливается, ландшафт становится суше. Сосны сменяются низкорослым колючим кустарником, а земля выглядит скорее выжженной, чем плодородной. Там, где тропа вплотную подступает к реке, каменистое русло в два раза шире жалкой струйки воды, бегущей к югу. Я отпускаю поводья и даю лошадям напиться, а сама перекусываю вяленым мясом из заплечного мешка, не слезая с седла.

Оглядываюсь на гору — и на тропе, готова поклясться, кто-то есть, но так далеко, что удается разглядеть только темный силуэт. Когда я тянусь за ружьем, человек вскакивает и с оленьей грацией исчезает в густых зарослях.

Я прищелкиваю языком, подзывая Либби, и разворачиваю Сильви к югу, а волосы у меня на загривке стоят дыбом. Давно этот индеец следит за мной? Преодолевая перевал, я не слышала ни звука, кроме цоканья подков и шума ветра в верхушках сосен.

Нужно уходить. Удирать без оглядки.

Я пришпориваю Сильви и надеюсь, что Либби не отстанет.

* * *

Уолнат-Гров — самый унылый городишко на свете. Весь центр состоит из нескольких зданий, два из которых — салуны. Там, где земля поровнее, с полдюжины переселенцев обустроили фермы, и только они здесь и радуют глаз. Впрочем, любая растительность в этих краях едва ли мне по пояс, да и обрабатывать такую землю — невеликое счастье. Сплошь песок и сухая глина.

А ведь когда-то здесь кипела жизнь. Впрочем, как и в других заброшенных шахтерских городках. Когда в Аризоне появились первые золотоискатели, они принялись копать и бурить каждую пядь земли в поисках драгоценных самородков. Затем, каким бы скудным ни оказалось месторождение, они столбили участок, перепродавали право на будущую шахту какому-нибудь небедному деляге из пионеров-переселенцев и отправлялись на поиски новой жилы. Вот только деляги довольно быстро раскусили, что не все месторождения одинаково прибыльны, некоторые даже не стоят времени, потраченного на разработку, и в итоге жалкие шахтерские поселки вроде Уолнат-Грова быстро обезлюдели. Первыми их покинули золотоискатели. С их оттоком общины мелели и пересыхали, как реки в пустыне, пока там не оставались лишь пропащие души — бедолаги, кому больше некуда податься. Выжили только те поселения, где были или богатые залежи золота, как в Уикенберге, или хорошая земля, как в Прескотте, который к тому же когда-то был столицей — и теперь снова ею стал.

Я привязываю Сильви и Либби к коновязи у того из двух салунов, который грязнее на вид, и толкаю входную дверь. Внутри только бармен и три посетителя: двое мужчин поперек себя шире и дамочка толще их обоих, вместе взятых. Она взгромоздилась на пианино, высоко поддернув юбку, так что видны подвязки на жирных ляжках. Один из мужчин колотит по клавишам, а женщина фальшиво распевает во весь голос. Я приподнимаю шляпу в ее сторону, раз уж прикидываюсь джентльменом, и подхожу к стойке.

— Чего изволите? — интересуется бармен, наливая себе виски.

— Я надеялся раздобыть кое-какие сведения.

Бармен отхлебывает виски, окуная в стакан развесистые усы, и становится похож пастушью собаку, вылезшую из реки.

— Я ищу одного человека в Уикенберге, — продолжаю я. — Его зовут Эйб. — На случай, если за па действительно следили, я решаю, что лучше расспросить про Эйба в Уолнат-Грове. Здесь, вероятнее всего, обойдется без последствий, а в густонаселенном Уикенберге повсюду лишние уши.

— Эйб? — повторяет бармен, как попугай. — Джози, ты ведь знаешь Эйба?

Толстуха обрывает пение, а ее компаньон перестает терзать клавиши.

— Не трать свое время на Эйба, малыш, — говорит она. — Лучше выпей и спой с нами. Знаешь «Розу Алабамы»? Клод, играй! Это моя любимая песня.

Клод снова ударяет по клавишам, и все трое начинают выть, как койоты.

— Я приехал в город не песни распевать, — говорю я. Точнее, ору, пытаясь перекричать их вопли. — Мне нужен Эйб.

Джози спрыгивает с пианино, и пол содрогается, как при небольшом землетрясении. Пока она неспешным шагом направляется ко мне, в голове проносится предательская мысль: если эта дамочка плюхнется ко мне на колени, задавит насмерть.

— Ты самый хорошенький мальчишка из всех, что проезжали через наш город за последние десять лет, — заявляет толстуха, оглядывая меня с головы до пят.

Я мысленно чертыхаюсь: для парня у меня слишком нежное лицо, и с этим срочно нужно что-то делать — скажем, вымазаться грязью или нанести парочку порезов, будто от бритья. А еще, замечаю я себе на будущее, нужно говорить низким глухим голосом.

— Если поцелуешь, может, я и вспомню, где живет Эйб. — И Джози подставляет мне щеку.

— А может, вы сильно переоцениваете мое желание его разыскать. — Я отворачиваюсь, и мужчины в углу радостно улюлюкают.

Джози смеется глубоким грудным смехом.

— Господи, мальчик, давненько мне не давали от ворот поворот.

— Вот теперь я, пожалуй, выпью, — говорю я бармену.

Он молча наливает. Похоже, обстановка накаляется.

— Как я слыхала, Эйб по-прежнему обретается на окраине Уикенберга, — говорит Джози. — У него ранчо прямо на въезде в город, не пропустишь. Клод! Эй, Клод! Давай сначала, — требует она и затягивает: — О, темнокожая Рози…

Клод подхватывает мелодию на пианино.

— Роза Алабамы… — пронзительно завывает трио.

— Да тут целый концерт для вас одного, — замечаю я бармену.

Он фыркает и опрокидывает в глотку еще порцию виски.

— Допустим, я пытаюсь нагнать знакомого, — осторожно начинаю я.

— Эйба. Мы уже поняли.

— Нет, другого. Скорее всего, он проезжал здесь вчера с компанией приятелей. У него еще шрам под правым глазом.

Клод берет фальшивую ноту, и песня у меня за спиной резко обрывается. Выражение лица у бармена становится таким кислым, будто я ткнула ему под нос револьвер. Он тянется рукой под стойку и достает дробовик, словно и правда увидал мой кольт.

— Давай-ка вон отсюда. — Он указывает дулом на дверь.

Я поднимаю руки вверх:

— Но я даже не расплатился за выпивку.

— Неважно. Катись. Здесь вашей братии не рады.

— Нашей братии?

— «Всадникам розы», — поясняет он. — А теперь считаю до десяти: или ты выходишь в эту дверь, или я угощу тебя свинцовой сливой.

Он начинает отсчет, и я пячусь к двери, сохраняя спокойствие. Приподнимаю шляпу и киваю Джози, которая таращится на меня из угла.

— Благодарю за концерт, мисс, — говорю я. Потом вылетаю из салуна и запрыгиваю в седло.

Бармен и певческое трио выходят на улицу проводить меня, и хотя в спину мне направлено дуло дробовика, я не могу сдержать торжествующей ухмылки.

Потому что мой так называемый друг проезжал этой дорогой, и теперь у банды появилось название.

Я еще на шаг ближе к тому, чтобы выследить трусливые задницы убийц па и отправить всю их компанию в преисподнюю.

* * *

Отъехав от Уолнат-Грова на пять миль, я понимаю, что дела мои плохи.

Небо на глазах бледнеет, теряя краски, а до Уикенберга еще миль двадцать. Ночевать придется под открытым небом.

Я еду верхом, пока не нахожу маленький овраг, со всех сторон окруженный зарослями кустарника и опунции. Увожу лошадей с тропы, обматываю поводья вокруг ветки низенького мескитового дерева, а сама бегом возвращаюсь назад и осматриваю место будущего привала с дороги. Белые уши Сильви все-таки торчат над зарослями, но кто взглянет в эту сторону ночью, в полной темноте? Я буду спать на земле, с дороги меня не увидят.

Развожу костерок, жую вяленое мясо и мысленно возвращаюсь к тому, что сказал бармен. «Всадники розы».

Видимо, это молодчики Уэйлана Роуза; дурная слава бежит впереди них еще с тех времен, когда они совершали налеты на почтовые дилижансы по всему Нью-Мексико. Когда в Аризоне тут и там начали появляться золотодобывающие шахты, банда перекочевала к западу и теперь моталась по дорогам между шахтерскими городками, выслеживая и грабя казенные дилижансы, которые перевозили золотую руду. Я однажды слышала, как Мулвенон жаловался на Роуза, хотя в Прескотте бум золотой лихорадки пришелся на прошлое десятилетие и давно закончился. Я тереблю нижнюю губу и раздумываю, что могло заставить Роуза бросить привычные маршруты и устремиться на север, к моему отцу.

Прежде чем улечься, я разбрасываю угли костра, чтобы они погасли задолго до темноты. К вечеру становится прохладно, и я, завернувшись в одеяло, наблюдаю, как летучие мыши, еле видимые в сумерках, расчерчивают своими полетами темное небо. Оно такое огромное, что в него можно нырнуть с головой.

Вокруг тихо, но это не та тишина, к которой я привыкла. Пока па был жив, его голос провожал меня каждый вечер. «Сладких снов, Кэти», — говорил он и закрывал скрипучую дверь моей спальни. После этого я всегда легко засыпала. Но без папиных слов меня окружает только пустота: огромное небо, огромные пространства и огромная, бесконечная прерия.

«Сладких снов, Кэти, — говорю я себе. — Сладких снов».

Потом накрываю лицо стетсоном и жду, пока придет забытье.

* * *

Я просыпаюсь от шороха в кустах.

Резко распахнув глаза, тянусь за ружьем, но оно запуталось в одеяле, и сразу его не вытащить. Я не хочу лишнего шума, поэтому тихонько достаю револьвер, изо всех сил напрягая слух. И снова те же звуки: кто-то ворчит и продирается сквозь кусты в нескольких шагах от меня. Я медленно сдвигаю шляпу на макушку и даю глазам привыкнуть к темноте.

Сильви и Либби тоже проснулись; в лунном свете мне отчетливо видны две пары настороженных ушей.

Я замечаю какое-то движение в кустах у дальнего края овражка, возле самого склона. Осторожно встаю, держа револьвер наготове, и тихо подкрадываюсь. Кто бы ни прятался в зарослях, он меня услышал и замер, потому что шорох прекратился.

— Я знаю, что ты там, — шепчу я и отодвигаю ветки рукой. — Выходи с поднятыми…

Темная тень бросается мне под ноги из кустов и визжит. Я падаю, больно приземляясь на копчик, и тут же меня кусают за лодыжку.

— Тьфу ты, черт! — Я поднимаю глаза и вижу удирающего пекари. — Глупая дикая свинья!

Крупный кабанчик сердито хрюкает на меня и присоединяется к сородичам, объедающим кактусы.

Хорошо, что на мне высокие ботинки. Кабану не прокусить толстую кожу, а то сейчас я, наверное, истекала бы кровью. Поднимаюсь на ноги и, продолжая ругать пекари на чем свет стоит, хромаю обратно в лагерь. Столкновение со свиньей настолько притупило мою бдительность, что я чуть не пропускаю настоящую опасность.

— Видишь, я же говорил, что мы найдем его лагерь!

Я замираю и резко пригибаюсь за кустами.

— Но где мальчишка? Клод сказал, он поедет этой дорогой.

— Откуда мне, черт возьми, знать? Давай просто спугнем лошадей и заберем оружие и вещи.

— И кто нам даст вознаграждение, если не предъявим тело?

— Мальцу только и останется вернуться в город пешком, придурок. Там мы его поймаем и порешим. Отвязывай поводья.

— Погоди. У него на седлах даже не выжжена роза. А ведь у них такой знак, разве нет?

— Может, у него потому и нет метки, что он не хочет себя выдать? Наверняка ему известно, что за голову Роуза обещано целое состояние, да и за любого из его бандитов хорошо заплатят.

— Том, у меня дурное предчувствие. Сдается мне, мальчишка прямо сейчас наблюдает за нами, того и гляди пристрелит.

А вот и нет. Стрелять я буду только в крайнем случае. Мои пули предназначены для тех, кто убил па, и все-таки я крепче сжимаю рукоять револьвера.

— Тогда иди покарауль, — предлагает Том напарнику.

— Покараулить? Если парень и правда из банды Роуза, против них не попрешь. — Тем не менее говоривший выбирается наверх и встает у края оврага, где они оставили своих лошадей; оттуда отлично виден мой лагерь.

Том отвязывает поводья Либби от дерева, тут же достает револьвер и стреляет ей под ноги. Лошадь вскидывается на дыбы, разворачивается и скачет на север.

Вот дьявол.

Я поспешно шарю под ногами, пока не нащупываю камень, который помещается в ладонь. И швыряю его в сторону тропы. Как только напарник Тома уходит проверить, что там за шум, я выпрыгиваю из-за кустов и наставляю на Тома револьвер.

— А ну-ка, стой смирно, — говорю я, держа его на прицеле.

Он отпускает поводья Сильви и поднимает руки вверх.

— Идите оба к своим лошадям и проваливайте отсюда, — продолжаю я. — Тогда я сделаю вид, что ничего не произошло.

— Ага, а потом поедешь дальше и вырежешь всю семью Эйба? — говорит он. — Вот уж вряд ли, сынок.

— Так ты об Эйбе беспокоишься? И вознаграждение тут совсем ни при чем?

— Ладно, подловил. Вознаграждение очень даже при чем.

Он так быстро выхватывает револьвер, что я едва успеваю среагировать, инстинктивно нажимая на спусковой крючок. Выстрелом Тома отбрасывает к мескитовому дереву, он сползает вниз и больше не двигается.

Господи, он мертв.

Я убила его.

Это совершенно не входило в мои планы, но он меня вынудил. Не будь у меня в руке револьвера, я сама была бы сейчас мертва. Сердце в груди колотится как сумасшедшее.

— Том! — кричит его приятель. — Ты отвязал вторую лошадь? Пора сматываться.

Я пригибаюсь за Сильви и вытягиваю руку с револьвером поверх ее крупа, чтобы, когда напарник Тома покажется на краю обрыва, сразу взять его на прицел.

— Считаю до трех и, если не уберешься, стреляю! — кричу я. — Один, два…

Он вскарабкивается на лошадь, хватает вторую за уздечку и скачет на север, исчезая в бледном облаке пыли.

Как только он скрывается из виду, я свистом зову Либби, хотя прекрасно понимаю, что она слишком далеко и вряд ли услышит. Она уже не вернется. Па владел этой лошадью больше двадцати лет, а я потеряла ее за один день. Опять я его подвела. В очередной раз. Ничего-то у меня не выходит.

— Идиот несчастный, — обращаюсь я к трупу под деревом. — Я не из банды Роуза. И не меньше твоего желаю их смерти. Зачем ты только влез? И меня оставил без лошади, и себя угробил.

Его широко раскрытые мертвые глаза смотрят прямо на меня, я вздрагиваю и чуть не роняю револьвер. Убираю кольт в кобуру. Нужно уезжать. Второй наверняка вернется, причем не один.

Я закидываю седло на спину Сильви, приторачиваю к нему сумки. Оглядываю вещи, которые везла Либби, и понимаю, что теперь о них придется забыть.

«Надеюсь, Эйб, ты стоишь моих потерь», — говорю я про себя, запрыгиваю на спину Сильви и пускаюсь вскачь. Мы летим по пустыне, точно серебряная пуля в лунном свете.

Глава четвертая

Участок Эйба появляется на горизонте вместе с рассветом. В животе у меня урчит, но за ночь я ни разу не остановилась, чтобы перекусить или попить воды. Не слишком умно с моей стороны: я взмокла от пота, корка пыли покрывает меня как вторая кожа, рубашка пахнет дымом от костра, лишний раз напоминая, что со вчерашнего вечера во рту у меня не было ни крошки.

Передо мной открывается вид на старую усадьбу — скромный дом в дальнем углу огороженного участка земли. А вот сарай совсем не выглядит старым. Он такой огромный, что вполне подошел бы для ранчо. Я почему-то думала, что в этих краях живут одни горняки — в конце концов, именно добычей золота и прославился Уикенберг, с тех пор как в шахте Стервятника больше десяти лет назад открыли богатую жилу, — но кто-то же должен снабжать народ мясом и молоком. Возможно, Эйб заключил с горожанами сделку и, в отличие от торговых караванов, которые часто задерживаются, регулярно поставляет продукты.

Я натягиваю поводья и останавливаю Сильви возле изгороди. У сарая развалился паршивого вида пастуший пес, там же двое парней — один моих лет, другой немного постарше — седлают коней. Оба тут же бросают работу и таращатся на меня. Я не двигаюсь с места, и ребята недолго спорят между собой, а потом старший направляется ко мне.

Он щурится, будто смотрит против солнца, хотя никакого солнца нет, и демонстративно расстегивает на ходу куртку, показывая мне револьвер на поясе. На шее небрежно повязан платок густого винного цвета; у па был похожий. Нижняя губа у меня предательски дрожит, и я прикусываю ее.

Не время. И не место.

— Заблудился, приятель? — спрашивает парень. Вблизи ему не дашь больше двадцати. На щеках темная поросль щетины, но лицо гладкое, только морщинки вокруг глаз. Да и тех бы не было, щурься он пореже. — Если ты в Уикенберг, то до него еще несколько миль в ту сторону. Ты правильно едешь. — И он показывает на дорогу, будто я сама не вижу.

— Мне нужен Эйб, — говорю я.

— Эйб умер.

— Что? Не может быть!

— Может. Лошадь ударила его копытом в висок два года назад, и в тот же день он скончался.

— Но мне надо с ним повидаться.

— Теперь это будет сложновато, тебе не кажется?

Я уже собираюсь обозвать парня грубияном, но замечаю в его взгляде скорбь.

— Соболезную вашей утрате, — сухо говорю я.

— Как и все остальные, за исключением Господа Бога, — отвечает он, протягивая мне руку через изгородь: — Джесси Колтон. Эйб был моим отцом.

Я наклоняюсь из седла и жму ему руку.

— Люди обычно представляются в ответ, — намекает он.

— Нат, — называю я первое попавшееся имя, которое почему-то приходит на ум. — Нат Томпсон.

— Томпсон? — Джесси еще сильнее прищуривается.

— Мне велели обратиться к Эйбу, если что случится с моим па. И вот оно случилось, поэтому я здесь.

Но Джесси меня уже не слушает. Он размахивает руками, как сумасшедший, который пытается остановить на ходу почтовый дилижанс, и кричит другому парню:

— Оставь коней! Встречаемся в доме.

Только время зря потеряла. Эйб мертв, и в Уикенберге мне делать нечего. Я щелкаю языком и трогаю с места, но Джесси перемахивает через изгородь и встает перед Сильви, выставив руки, чтобы задержать меня.

— Как звали твоего отца? — спрашивает он.

— Генри.

— Генри Томпсон?

— Я ведь так и сказал, разве нет?

Джесси трет ладонью челюсть.

— Давай-ка ты зайдешь в дом и немного передохнешь. Сара как раз печет лепешки, там на всех хватит.

— Некогда мне рассиживаться и лепешки есть, — возражаю я. — Раз уж Эйба здесь нет, меня ждут дела в другом месте.

— Нат, послушай. — Джесси берет Сильви под уздцы. — Эйб часто говорил, что однажды может явиться молодой Томпсон. У нас кое-что есть для тебя. Оно принадлежало твоему отцу, и мы хранили его все эти годы.

* * *

Внутри фермерского дома пахнет свежим хлебом и обжаренным кофе. На накрытом столе не найдется двух одинаковых тарелок и приборов и, кажется, ни одной чашки без щербинки.

Я намазываю лепешку медом и уминаю ее за обе щеки вместе с яичницей. Знаю, что набросилась на еду как дикарь, но не уверена, чем объясняется повисшее глубокое молчание — моими дурными манерами или самим фактом моего присутствия.

— Ты настоящий, — говорит мальчик, который сидит напротив. Он такой мелкий, что голова едва торчит над столом. На вид малышу лет пять. — А Билл говорил, это все дерьмо собачье.

— Джейк, следи за языком! — прикрикивает Сара и для убедительности отвешивает ребенку подзатыльник. Она хорошенькая: светлые волосы, белая матовая кожа; стройную шею подчеркивает воротничок застегнутого на все пуговки платья, голубенького, как барвинок. Точь-в-точь фарфоровая куколка. Наверное, жена Джесси, но нас толком не представили, и, если честно, мне глубоко плевать. Сейчас я поем, заберу вещь, которую для меня хранили, и отправлюсь в город. Стоит упустить время, как след мигом остынет.

— Пока Эйб был жив, поминал тебя чуть не каждую неделю, — говорит Сара извиняющимся тоном. — Вечно твердил: «Не забывайте, однажды объявится наследник Генри», хотя временами нам не верилось. Еще кофе? — Она подливает мне в кружку, прежде чем я успеваю ответить.

— Что теперь скажешь, Билл? — замечает Джесси, пихая локтем в бок парня, с которым раньше седлал лошадей. — Я был прав, как всегда.

— Когда ты наконец ошибешься, я буду припоминать тебе это следующие десять лет, — ворчит Билл.

У них похожи носы и нижняя часть лица, только Билл не щурится.

Маленький Джейк набивает полный рот лепешки и не сводит с меня глаз.

— Тебя не учили, что пялиться некрасиво? — спрашиваю я.

Мальчик утирает нос рукавом и продолжает таращиться.

— Пользуйся носовым платком, — наставляет его Джесси.

— Не нужно притворяться его отцом, — недовольно замечает Сара.

— Ладно, Сара, и когда же вернется Рой? Обещался приехать два дня назад, и по-прежнему ни слуху ни духу. Говорил же я тебе, что не доверяю этому шахтеру. Не понимаю, почему ты выскочила за него замуж.

— Ты никому не доверяешь, Джесси. Даже собственной сестре!

Значит, все-таки не жена.

Я продолжаю есть, не поднимая головы, пока они спорят о Рое и какой-то девице по имени Клара. Недосуг мне разбираться в их отношениях или следить за перебранкой.

Когда в разговоре возникает пауза, Билл вдруг спрашивает:

— Нат, а что случилось с твоим па?

— Его повесили.

— За конокрадство? Или утайку золота?

— Па не преступник, — возражаю я.

— Тогда почему его повесили?

— Это было убийство, и я как раз пытаюсь выяснить причину. Надеюсь, вещица Эйба мне поможет. — Я кладу вилку и вытираю губы. — Покажете, что он хранил для меня?

Джесси встает и приглашает последовать за ним.

В маленькой спальне он выдвигает ящик письменного стола и вываливает содержимое. Потом поддевает фальшивое дно, под которым обнаруживается потайное отделение. В нем лежит один-единственный конверт. Джесси протягивает его мне.

— Письмо? — недоверчиво переспрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— Оставлю тебя одного.

Я сажусь за письменный стол и верчу в руках конверт — пожелтевший от времени, без единой надписи. На нем нет даже имени, вообще ничего. Я поддеваю ногтем восковую печать и вскрываю письмо.

Из конверта выпадают тонкие хрупкие листы. Почерк у па строгий и элегантный — совсем не похожий на его голос.

Если ты это читаешь, значит, дурные люди добрались до меня, и мне очень жаль, что я так и не рассказал тебе правду, Кэти. Я все время собирался, ждал подходящего момента, но, похоже, он так и не настал. Наверное, я решил, что опасность миновала.

Если коротко, то, когда мы с твоей матерью были молодыми, мы нашли золото. Не здесь, в Уикенберге, а намного южнее, в долине Солт-Ривер. Там, в горах Суеверия, есть шахта и несколько тайников, без карты их не найдешь. Однажды мы случайно наткнулись на останки двух ослов, рядом лежали два человеческих скелета. Седельные сумки были доверху набиты золотом, но в черепах виднелись дыры от пуль, а среди костей валялся дневник. Толстый, в кожаном переплете. Тот самый, что я храню у себя под кроватью. В нем есть карты и подсказки. Ориентиры даны по солнцу, кактусам, форме скал в каньонах. Там описаны все подробности, Кэти, и мы с твоей мамой нашли один из тайников. Не саму шахту, правда, но золотишка и там хватало.

Уверен, что его кто-то припрятал. Вероятно, сами мертвецы или те, кто их убил, если только на них не напали индейцы. Я не хотел к нему прикасаться — меня одолевали дурные предчувствия, но Мария сказала, что с таким богатством мы заживем припеваючи. Мы взяли, сколько смогли унести, и больше никогда туда не возвращались.

Но, видишь ли, беда в том, что золото всегда оставляет след. Люди в Тусоне захотели узнать, где именно мы наткнулись на золотую жилу. Они задавали слишком много вопросов. Однажды кто-то даже залез ночью в дом, чтобы убить нас и забрать добычу. А потом родилась ты, и я понял, что пора уезжать.

В Уикенберге я изменил имя, и теперь меня звали не Росс Генри Томпкинс, а Генри Росс Томпсон. Несколько месяцев я притворялся старателем, и наконец мне «повезло». Мы забрали золото и переехали в Прескотт, где рассказывали всем, будто нашли его неподалеку от шахты Стервятника, хотя о точном количестве не распространялись. Даже Эйбу известна не вся история, а он честный человек и надежный друг. Он разрешил нам жить у него в амбаре все то время, пока мы притворялись, будто у нас нет денег на обзаведение собственным хозяйством.

Эйб — единственный, кому я доверяю в целом свете. Поезжай к нему, он обещал позаботиться о тебе не хуже родного отца. Возьми его фамилию и забудь о Прескотте. Никогда не возвращайся домой. Не вздумай пускаться в погоню за теми, кто придет за мной и за проклятым дневником. Золото превращает людей в чудовищ, и тебя могут убить за любую кроху сведений — даже за это письмо.

Оставайся с Эйбом в Уикенберге. Неважно, сколько тебе лет, когда ты это читаешь, останься у Эйба.

Я люблю тебя. Прости.

Я засовываю листки обратно в конверт. «Останься, — требует па. — Останься!»

Как будто он может мной командовать — теперь, когда его нет на свете, а вся наша жизнь на поверку оказалась сплошным обманом. Моего отца звали Росс, вовсе не Генри. Даже Томпсон — не настоящая фамилия!

Мне вспоминаются слова Морриса: Уэйлан Роуз в «Голдуотерсе» расспрашивал о Россе Генри Томпкинсе. Я хватаю шляпу и нахлобучиваю ее на голову. Интересно, сколько еще этим негодяям известно о моем отце такого, чего я сама не знаю?

Слышно, как за дверью Джесси с Сарой продолжают ругаться из-за Роя. Похоже, Джесси с Биллом собираются ехать в Тусон.

— А как же парнишка? — спрашивает Сара. — Нат?

— А при чем тут Нат?

— Ты хочешь бросить его на меня в придачу к Джейку? На ранчо и так трудно управляться, даже когда вы с Биллом оба здесь. Нужно вялить мясо, обрабатывать землю, доить коров…

— Значит, лишняя пара рук тебе не помешает, — замечает Джесси.

— С чего ты решил, что Нат останется?

— С того, что отец так говорил. Парень станет частью нашей семьи. И мы должны его принять как родного.

— Мне не прокормить столько ртов.

— Сара, ты определись: тебе на ранчо нужно больше людей или меньше?

— Ты каждое мое слово с ног на голову переворачиваешь.

— Так или иначе, мне нужно ехать в Тусон перегонять стадо. Если Рой не появится, Клару заберем мы с Биллом, раз уж мы все равно там будем.

Я услышала достаточно. Сара может не беспокоиться, я здесь не останусь. У меня есть четкий маршрут. «Всадники розы» поедут вдоль Хассаямпы по тропе Уокера на юг, в Финикс. Потом они вместе с Солт-Ривер повернут на восток и углубятся в горы, а уже там с помощью дневника па отыщут шахту. Потому что теперь я, черт возьми, почти уверена, что тетрадь не сгорела при пожаре.

Но зачем этим ублюдкам было вешать отца? Ну припугнули бы, избили, выпытали, где он прячет дневник, и скрылись бы с добычей. Зачем было отнимать у меня па?

Проклятое золото!

Отец прав: оно превращает людей в чудовищ. Не только мужчин, но и женщин. Потому что мне плевать на богатство, но я жажду отомстить Роузу с его молодчиками и не успокоюсь до тех пор, пока все они до последнего не сдохнут, как тот мерзкий ублюдок в нужнике. Мне известно, куда направляются «Всадники розы», и уж я позабочусь, чтобы там они нашли свою погибель.

Я сую письмо в карман, придвигаю стул к подоконнику и вылезаю наружу через окно, даже не оглянувшись.

Глава пятая

Я-то думала, в Прескотте жаркое лето, но в Уикенберге жара прямо-таки выжигает воздух из легких адским огнем.

В полдень, когда я въезжаю в город, солнце стоит прямо над головой и палит нещадно. К счастью, с ранчо Колтонов никто за мной не последовал. Земля здесь на улицах утоптанная, выжженная добела и твердая, как кость, — даже если пойдет дождь, вода скатается в пыльные шарики или соберется в лужи, но не впитается в землю. Я ослабляю узел платка на шее и верчусь в седле, оглядываясь кругом. Пот сочится из каждой поры, и хотя мне не привыкать к жаре, я никогда столько не ездила верхом под палящим солнцем и в мужской одежде. Повязка на груди промокла насквозь, скоро с нее потечет ручьем, и я страстно мечтаю, чтобы на мне была юбка — тогда ветерок хоть обдувал бы мне ноги.

Жизнь в городке бурлит. Женщины снуют из одной лавки в другую, покупают всякую всячину. Улицы полны деловых людей в солидных костюмах, некоторые даже прогуливаются с тросточками. Хотя, конечно, чаще всего в толпе попадаются горняки: их нетрудно отличить по изможденному виду. Я случайно подслушиваю разговор двух китайцев: первый жалуется на ничтожную плату и предлагает податься в Юму на строительство Южно-Тихоокеанской железной дороги, чтобы не убиваться в шахте. «Какая разница, нам в любом случае не заплатят и десятой доли того, что получают белые», — возражает второй.

Я проезжаю остановку дилижансов, снаружи ждут отправления великолепные фургоны — «конкорды», вспоминаю я. Па рассказывал, что они настолько прочные, что никогда не ломаются, только изнашиваются со временем. Если дилижансы прибыли в Уикенберг из самого Нью-Гэмпшира и при этом выглядят совершенно новыми — все такие же красивые и прочные, — то тут и спорить нечего.

Рядом универсальный магазин, я восполняю запасы, которые пришлось бросить, когда убежала Либби. Разоряюсь и на новую рубашку: та, что на мне, уже воняет, и еще неизвестно, когда удастся ее постирать. Расплачиваюсь я золотом из отцовских запасов.

— Где ты его взял, парень? — спрашивает меня приказчик с черными от табака зубами.

— Не украл, если вы об этом.

— Вот и славно. В здешних краях утаивание золота — серьезное преступление. Не ровен час, вздернут на висельном дереве возле шахты.

Мне не нравится, что под виселицу у них выделено особое дерево. Я забираю свои покупки.

— Говорю же, золото не краденое.

Приказчик с подозрением оглядывает меня и сплевывает в плевательницу. Табачная жижа льется через край. До чего же мерзкая привычка, отвратительно.

Я натянуто улыбаюсь и выхожу, всю дорогу ощущая затылком взгляд приказчика. Уж не отправил ли напарник Тома гонца в Уикенберг с весточкой — может, здесь уже ищут преступника, чьи приметы совпадают с моими? Я вспоминаю мертвые глаза Тома. Возможно, у него была семья, родные, которые на него рассчитывали. Возможно, где-то в Уолнат-Грове другая девушка теперь тоже осталась без отца. Раскаяние пронзает мне сердце.

Я спешу к Сильви и нагружаю ее покупками. По пути через Уикенберг замечаю в дальнем конце улицы облако пыли — оттуда появляются двое всадников и на всем скаку врываются в город. Они мчатся, не сбавляя ход и отчаянно выкликая кого-то. Я сильнее пришпориваю Сильви: не хочу попасть в случайную перестрелку — кто знает, как в шахтерском городке принято выяснять отношения и какое безумие может тут приключиться.

Когда раздается первый выстрел и пуля чиркает у копыт моей лошади, до меня вдруг доходит, что она предназначалась мне. Я выхватываю кольт и резко дергаю за поводья, но Сильви не хочет поворачиваться грудью к огню. Она испуганно вскидывается, и я чуть не вылетаю из седла, а потом силой заставляю лошадь опуститься на передние ноги, оборачиваюсь и целюсь через плечо.

Мои преследователи резко осаживают коней и пятятся задом.

— Эй, эй, полегче! — кричит мне Джесси.

— Чертов идиот! Ты зачем в меня стрелял?

— Так ведь ты не остановился. Неужто не слышал, как мы тебя зовем?

— Что?

— Нат! Мы орали «Нат!», когда въезжали в город, а ты проскакал мимо, будто глухой.

Но я и правда не слышала, а услышала бы — не отозвалась. В конце концов, меня зовут по-другому.

— Может, он и правда глухой, — предполагает Билл.

— Сам знаешь, что неправда. — А Джесси я говорю: — Ты же мог меня убить.

— Это был предупредительный выстрел, — возражает он, — хотя при желании я запросто сбил бы шляпу у тебя с головы.

— На полном скаку? Когда мы оба подпрыгиваем в седле? Очень сомневаюсь. — Я беру в руки поводья.

— Погоди! — Джесси подъезжает и останавливает коня бок о бок с Сильви. — Куда тебя, к дьяволу, несет?

— Не твое дело.

— А вот и мое, потому что ты должен был остаться на ранчо с Сарой.

— Я никому ничего не должен. У нас свободная страна.

— Грубиян и невежа, — встревает Билл.

— Помолчи, — осаживает его Джесси и добавляет, обращаясь ко мне: — Ты сбежал и никому ничего не сказал.

— У меня дела в другом месте.

— Это где, например?

— Дьявол, вот привязался! — Я останавливаюсь и бросаю на него гневный взгляд. — Если скажу, оставишь меня в покое?

Билл смеется, а Джесси щурит и без того узкие глаза.

— Возможно, — говорит он.

— «Возможно» меня не устраивает.

— Значит, мы едем с тобой. Нам надо в Тусон на перегон скота, а втроем путешествовать всяк безопаснее, чем вдвоем. Чем больше народу, тем лучше.

Тусон! Да они будут висеть у меня на хвосте до самой долины Солт-Ривер. Я пришпориваю Сильви, и та едва не спотыкается об их пастушью овчарку: видимо, пес тоже увязался за ними в поход через Аризону. Меня словно под конвой взяли.

— Я преследую тех, кто убил моего отца, — говорю я в надежде запугать парней: авось отвяжутся. — Вам лучше держаться от меня подальше.

— И тебе известно, кто это сделал? — спрашивает Джесси.

— Да. Они называют себя «Всадниками розы».

— Так это же Уэйлан Роуз и его молодчики! Нат, ты серьезно?

— Серьезнее трещотки гремучника.

Джесси качает головой:

— Нат, он же законченный мерзавец, другого такого на всей Территории не сыскать. Этот жадный боров нападает на караваны и грабит их подчистую. Никого не оставляет в живых, не щадит даже женщин и детей. Черт подери, куда тебе против него и целой банды взрослых головорезов? Ты всего лишь мальчишка.

— Мне восемнадцать, — огрызаюсь я.

— Хорош свистеть!

— Ты назвал меня лгуном?

— Да ты не волнуйся, Нат, — снова встревает Билл. — Еще возмужаешь, отпустишь усы и бороду. Может, ты просто из тех, кто поздно расцветает.

— Заткнись, Билл, — приказывает Джесси. — Не смущай ребенка.

— Я не ребенок, и смущение тут ни при чем! — Я почти срываюсь на крик. — Просто меня злит, что вы никак не даете мне мирно отправиться своей дорогой!

— Ну прости, мы будем поменьше болтать, — обещает Джесси.

— Поменьше болтать?

— Говорю же, мы направляемся в Тусон. И если ты не собираешься ехать обратно на ранчо, мы готовы составить тебе компанию.

— Не нужна мне компания!

— Какой-то он напряженный, — замечает Билл. — Может, стоит вернуться в Уикенберг и снять ему девчонку?

Я осаживаю его взглядом.

— Шлюха мне тоже не нужна.

— Любому нужна время от времени. Учти, что отсюда до Финикса ты увидишь только пустыню и пересохшие реки, никаких девчонок.

— Я уже сказал, обойдусь.

— А ты хоть раз был с женщиной?

— Я… ну конечно… — Боже всемогущий, умоляю, порази меня ударом молнии.

— Билл, отстань от него, — говорит Джесси. — Сказал, обойдется, — значит, обойдется.

— Как угодно, — пожимает плечами Билл.

— Да отвалите вы оба! — вспыхиваю я.

— Хорошо, так и сделаем — если расскажешь, какой у тебя план, — соглашается Джесси.

— План? Выследить их, догнать и всадить пулю Уэйлану Роузу между глаз. Какой еще может быть план?

— Значит, ты собираешься всю дорогу ехать по берегу реки? По проезжему тракту?

— Это самый короткий путь.

— И самый опасный. — Джесси скрещивает руки на груди. — А как ты собираешься караулить по ночам — тут у тебя тоже есть план? Или ты умеешь спать одним глазом, а другим следить за обстановкой?

Крыть мне нечем, и он это знает.

— Я считаю так: мы едем в одну сторону, и лучше держаться вместе. Чем больше народу, тем безопаснее в пути, и вдобавок твой па отправил тебя к нашему отцу, чтобы уберечь от неприятностей. А не для того, чтобы ты сбежал и тебя убили в ближайшие две недели.

Я невольно вспоминаю, каким провалом обернулась моя ночевка в пустыне неподалеку от Уолнат-Грова, — как я лишилась Либби и чуть не стала жертвой охотников за вознаграждением, которое даже не за меня назначено. Одна-единственная ночь, и я едва осталась в живых. А до Финикса по меньшей мере трое суток пути.

— Хорошо, — отвечаю я, проглотив гордость. — Поедем вместе, но только если будете держать рот на замке.

— А ведь мы ему одолжение делаем! — возмущается Билл.

Джесси улыбается и щурит глаза, глядя на пса:

— Как думаешь, Дворняга, сможем мы вести себя тихо?

Тот тявкает и убегает вперед, показывая дорогу.

Я как чувствовала, что поездка к Эйбу обернется сплошной головной болью.

* * *

Джесси направляет нас к широкой избитой тропе, ведущей к шахте Стервятника и дальше на юг.

По пути мы встречаем нескольких шахтеров — одни возвращаются с работы, другие, обгоняя нас, едут на смену. Входа в рудник мы так и не увидели, зато мескитовое дерево, которое используют в качестве виселицы, — огромное и раскидистое, чьи ветви клонятся под собственной тяжестью до самой земли, — рассмотрели во всех подробностях. На одном из верхних сучьев болталась веревка с пустой петлей, как будто дерево гордится доверенной ему миссией и напоминает о ней всем и каждому.

Когда мы продвигаемся к югу, оставив шахту позади, ландшафт начинает сглаживаться, как будто по земле прошлись тяжелым катком. Горные кряжи и скалистые уступы исчезают. Деревья делаются ниже и растут дальше друг от друга. Вскоре перед нами, насколько хватает глаз, расстилается одеялом долина Хассаямпы. Солнце печет голову даже сквозь шляпу. Я чувствую, как между стиснутых повязкой грудей скатывается капля пота, и все мое внимание оказывается приковано к ней — мне хочется сорвать с себя рубашку и повязку и окунуться в реку. Правда, сейчас особо не поплаваешь: похоже, вся вода давно ушла под землю.

Билл плюется табачной жвачкой в Дворнягу, пытаясь попасть точно в холку, Джесси проверяет направление по компасу. Он оглядывает простирающуюся перед нами бесконечную равнину в бинокль и кивает:

— Все чисто.

Вокруг до самого горизонта не видно ни единого облачка пыли, и я могла бы сказать то же самое без всякого бинокля, но придерживаю язык. Чем меньше разговоров, тем лучше. Не хочу, чтобы у братьев сложилось впечатление, будто мне приятно их присутствие.

— Так когда ты собираешься рассказать? — спрашивает Джесси, подъезжая вплотную ко мне на Бунтаре — так зовут его жеребца. Коня Билла зовут Рио. У пса тоже есть кличка — Бейли, но он откликается только на Дворнягу, поэтому обычно его так и зовут. Все это мне сообщил Джесси, хотя я его не просила. По-моему, он не затыкался ни на минуту от самого Уикенберга.

— Что именно?

— Почему банда Роуза повесила твоего па?

— Без понятия.

— Думаю, ты врешь.

— Думаю, ты суешь нос не в свое дело.

— Просто… Никак не могу понять, что «Всадники розы» забыли в Прескотте и чего ради им охотиться за одиноким фермером? Не похоже на их обычные налеты. Разве что твой отец перевозил золото для казны, но ты решил об этом умолчать.

Я ничего не отвечаю.

— Знаешь, я вот так же потерял ма. Только ее убила не банда налетчиков, а индейцы. Дело было давным-давно, но я очень долго страдал. Даже сейчас иногда накатывает. Но со временем боль утихает. Не исчезает совсем, нет, просто притупляется, делается не такой острой. Конечно, если не выберешь путь отмщения. У тебя благородные намерения, Нат, но мстить — все равно что сыпать соль на открытую рану. Так она никогда не заживет.

Боже всемогущий, я будто сижу в церкви на воскресной проповеди.

— Нат, — продолжает Джесси с серьезным видом, — иногда надо просто отпустить тех, кого мы любим.

— Ну еще бы, — бормочет Билл, — у тебя это особенно хорошо получается.

Я серьезно, Нат, — настаивает Джесси, не обращая внимания на брата.

Я смотрю на Джесси, и он отвечает мне по-настоящему обеспокоенным взглядом, будто я глупый заяц, скачущий прямиком в раскинутые силки. Тень от полей шляпы падает ему на глаза. А то я не знаю, что иногда нужно просто смириться с неизбежным, — но иногда еще важнее не опускать руки, пока все не исправишь. Но еще я знаю, что с проповедниками спорить бессмысленно. Они непоколебимо верят в изрекаемые ими истины.

Поэтому я хмурюсь и продолжаю молчать.

— Ты всегда такой разговорчивый? — интересуется Джесси.

— А зачем лишний раз напрягаться? Ты болтаешь за двоих. — Я вонзаю каблуки в бока Сильви и уезжаю вперед.

Позади слышится хохот младшего Колтона.

— Заткнись, Билл, — шипит Джесси.

— Вот уж нет, — смеется тот. — Похоже, Нат пытается намекнуть, что это тебе неплохо бы заткнуться.

Мы едем дальше. Джесси надулся и молчит, лишь изредка вздыхает. Я слушаю, как ветер шелестит в зарослях кустарников, как шуршит перекати-поле, как хрустит земля под копытами Сильви.

Наконец-то тишина.

Глава шестая

Мы останавливаемся на ночлег за час до заката.

Джесси кружит, высматривая подходящее место для лагеря, и наконец приводит нас к обломку скалы, рядом с которым растут два чахлых куста. Жалкое укрытие, нас мигом заметят, поэтому мы договариваемся по очереди караулить всю ночь. «На всякий случай», — поясняет Джесси.

Апачи предпочитают держаться ближе к горам, банда Роуза опередила нас не на один дневной переход. Прочие путешественники наверняка заняты тем же, чем мы сейчас, — устраиваются на ночлег, — но я не хочу спорить. Я устала, проголодалась, по спине ручьями течет пот. Я просто хочу, чтобы этот день закончился. К тому же чем скорее парни поедят, тем раньше лягут спать, и я смогу облегчиться в уединении, а не под их пристальными взглядами. Не думала, что придется столкнуться с такими сложностями, когда решила переодеться в мужскую одежду. Хотя кто же знал, что мне придется путешествовать с настоящими парнями?

Джесси достает флягу с молоком из седельной сумки, замешивает тесто и печет на огне лепешки. Они получаются слишком сухими, пресными и подгорелыми, но с вяленым мясом и беконом мы уминаем их за милую душу, пока лошади бродят неподалеку и щиплют траву. Ни за что в этом не сознаюсь, но мне приятно находиться в компании.

Наевшись до отвала, мы наблюдаем, как небо раскрашивает горизонт в прекрасные цвета заката, потом привязываем лошадей к кустам и расстилаем одеяла для ночлега. Мочевой пузырь у меня сейчас лопнет, но нас окружает плоская равнина, где всё как на ладони, и если я попытаюсь тайком улизнуть в сторонку, это вызовет подозрения.

— Ты едешь с нами до Тусона? — спрашивает Билл. — Или свернешь с полдороги в погоне за бандитами, хотя тебе все равно с ними не справиться?

— У Финикса наши пути расходятся, — отвечаю я.

— У Финикса? — уточняет Джесси. Он сидит напротив на раскатанной подстилке, положив на колено маленький блокнот, в котором чирикает карандашом. — Там же ничего нет, кроме кучки чокнутых поселенцев, которые пытаются выстроить оазис посреди пустыни.

— Именно туда направляется Роуз со своими парнями, — говорю я.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, и все.

— Мы не сумеем тебе помочь, Нат, если ты не посвятишь нас в подробности, — возражает Джесси и снова начинает писать в блокноте. Или, скорее, рисовать. Карандаш скользит по бумаге долгими и плавными штрихами — не похоже, что из-под него выходят слова.

— Напомни, когда я говорил, что нуждаюсь в вашей помощи?

Он пожимает плечами, захлопывает блокнот и растягивается на подстилке, надвинув шляпу на лицо.

— Джесси пристает к тебе не для того, чтобы позлить, — поясняет Билл. — Он беспокоится за всех — считает, что это его работа. К тому же он до сих пор дуется, что вчера я обыграл его в покер. Хотя, черт возьми, я каждый раз выигрываю! У меня здорово получается просчитывать ходы. — В глазах у него вспыхивает озорной блеск. — Видел бы ты, как мы подрались, когда он понял, что все эти годы я мухлевал! Я долго ходил с фонарем под глазом. Но Джесси все равно продолжает со мной играть. — Билл протягивает мне кисет с табаком, но я отказываюсь, мотая головой:

— Я не жую табак.

— Да брось ты! — Билл встряхивает кисет. — Язык у тебя есть, зубы тоже — что мешает?

— У твоего брата тоже все есть, но, в отличие от тебя, он почему-то не в восторге от этой привычки.

— Джесси предпочитает самокрутки. Говорит, ему противен вкус жевательного табака и от этого портятся зубы.

Я вспоминаю лавочника из Уикенберга.

— Тут я с ним согласен.

— Впервые, — замечает Билл.

— Все когда-то бывает впервые.

— Эй, я, вообще-то, пытаюсь заснуть, — не вставая, подает голос Джесси.

Билл с поразительной меткостью сплевывает табак на один из камней, которыми обложен костер.

— Ладно, девочки, ложитесь спать, а то пропустите сон красоты. Я, так и быть, покараулю первым.

Боюсь, мне придется потерпеть еще несколько часов.

* * *

К рассвету Сильви начинает беспокоиться. Я просыпаюсь от звяканья поводьев: лошадь хочет освободиться и упрямо бьет передним копытом в сухую землю.

— Хорошо-хорошо, — я кое-как отдираю себя от подстилки и иду к Сильви, — сейчас поедем.

К счастью, шум не потревожил парней, и мне удается сделать свои дела, прежде чем разбудить спутников. Похоже, я сама себя загнала в угол. Рано или поздно обман вскроется, это точно. Не смогу же я, выхлебав в пути целую флягу воды, терпеть весь день до самой ночи, когда придет моя очередь заступать в караул.

Наскоро позавтракав беконом, мы сворачиваем лагерь и навьючиваем лошадей. Я затягиваю подпруги седла, и Сильви, как обычно, ласково ржет, оглядываясь на меня.

— Свернем сегодня к востоку? — спрашиваю я. — Мы сбились с нужного направления.

— Не сбились, — возражает Джесси. — Мы просто едем параллельно Хассаямпе. Это значит…

— Я знаю, что такое «параллельно».

— Зачем же сразу вцепляться в горло! — Джесси вскидывает руки вверх, будто я нацелила на него кольт. — Я просто думал, что в Прескотте нет школы.

— Есть, и неплохая.

Понятное дело, я умалчиваю о том, что школу в Прескотте построили, когда мне исполнилось двенадцать, а к тому времени я уже и так знала все, что нужно. Па научил меня читать и писать. Он был сыном школьного учителя и вырос в Шарлотте; это позже они перебрались на Запад. Еще он питал слабость к поэзии и в детстве даже заставлял меня время от времени читать вслух стихи из маленького сборника. Хотя особого смысла я в поэзии не видела. От стихов урожай не созреет быстрее, они не защитят от набегов апачей. Это просто цветистые слова, которые при желании можно истолковать как угодно. Мне кажется, куда проще высказаться напрямую.

— И вообще, объясни, почему тебя так тянет к реке? — спрашивает Джесси.

— Из-за воды. Напоить лошадей. Помыться.

— Вот насчет последнего ты прав, Нат, — говорит Билл. — От тебя воняет еще хуже, чем от нас с Джесси, вместе взятых.

— Я дольше вас в дороге! — Щеки у меня вспыхивают, и я надвигаю шляпу на лоб, чтобы скрыть смущение. — Но и вы не розами пахнете.

Джесси хлопает Бунтаря по боку и запрыгивает в седло.

— Там, где мы сейчас находимся, Хассаямпа уже давно течет под землей, но я могу предложить кое-что получше.

— Получше реки?

— Не говори ему, Джесси, — предостерегает Билл. — Будет сюрпризом после долгого дневного перехода. Хотя там могло все пересохнуть, — добавляет он, скривив рот. — Дождей не было целую вечность.

— Я так понимаю, вы уже останавливались там прежде? — спрашиваю я.

Билл кивает:

— Это мое самое любимое место, лучше нет отсюда и до Тусона. Погоди, увидишь.

* * *

К середине дня поднимается ветер, но жару с собой не уносит. Мы пересекаем русло Хассаямпы в полдень, и злое солнце стоит прямо над головой. Равнины здесь широкие и бескрайние, они слегка понижаются к югу, куда нас ведет пересохшее русло реки. Где-то под этой бесплодной почвой река тоже пробивает путь на юг. К востоку от нас на горизонте возникает горная гряда, пурпурная в дрожащем мареве жаркого воздуха.

Джесси нервничает, из-за этого Бунтарь под ним начинает беспокоиться, а вслед за ним и Сильви норовит сорваться с места в карьер. Я позволяю ей выехать вперед: не хочу держаться слишком близко к братьям. Далеко к северу виднеется облачко пыли — дилижанс или грузовой фургон, — но оно уменьшается, значит, путники движутся в противоположную от нас сторону. Кроме них, вокруг никого, только плоская равнина — мы сразу заметим, если кто-то направится к нам.

Конечно, нам и самим негде будет скрыться в случае приближения опасности.

Может, поэтому Джесси так взвинчен.

За спиной у нас начинают собираться тучи. Похоже, надвигается гроза. Она объяснила бы усилившийся ветер, хотя все равно странно. В июне в Прескотте почти не бывает дождей, и сомневаюсь, что в пустыне их выпадает больше.

Мы продолжаем ехать вперед; Джесси каждые несколько минут подносит бинокль к глазам. Спустя несколько часов горная гряда уже не кажется такой маленькой. Но мой взгляд привлекает другое.

Впереди, примерно за милю от нас, над землей возвышается темный бугор. Сначала я решаю, что это огромный валун, гордо лежащий посреди пустыни, но он дымится. Как угли непогашенного костра.

— Вы это видите? — спрашивает Джесси, опуская бинокль.

Мы с Биллом киваем.

Пришпоривая лошадей, мы переходим на быструю рысь и спешим к странному предмету. Вскоре загадка разрешается.

Это обгоревший дилижанс: он лежит на боку, раскрытая дверца смотрит в небо, колеса праздно вращаются от дуновения ветра. В воздухе пахнет горелым деревом; тормозные колодки под брюхом дилижанса сломаны и перекручены; тяжелые кожаные шторы, призванные защищать от вездесущей пыли, съежились от огня. С сиденья кучера свисают брошенные поводья, но лошадей поблизости не видать.

Значит, кто-то обрезал постромки. Кто-то ушел отсюда живым.

С очередным порывом ветра до меня долетают новые запахи. Жареная плоть. Паленые волосы. Да, кому-то удалось скрыться, но нет сомнений, что другой — или другие? — не выбрался живым из этого ада.

И тут я вижу тело, валяющееся за фургоном: мужчина, на вид — возраста моего отца, с простреленной головой. Наверное, это кучер, но труп, как ни странно, не обгорел. Видимо, ужасная участь постигла только тех несчастных, кто находился внутри дилижанса. На лбу у кучера ножом вырезан символ — нечто вроде луковицы или бутона цветка.

«У него на седлах даже не выжжена роза. А ведь у них такой знак, разве нет?»

Я знаю, кто здесь побывал. Роза на седлах и такой же рисунок, вырезанный на лбу моего отца, — это их символ.

Дело рук «Всадников розы».

Я натягиваю узду и спешиваюсь с лошади. Когда дилижанс перевернулся, багаж свалился с крыши: рядом лежат разбитые сундуки, повсюду разбросаны вещи — книги, одежда. Один сундучок совершенно пуст — уверена, он был заполнен деньгами, пока бандиты не наложили на него лапу. Охота за золотом, долгие переходы в погоне за ним — предприятие не из дешевых. Сомневаюсь, что Роуз стал бы нарочно грабить дилижанс; скорее всего, их пути просто пересеклись, а он воспользовался удобным случаем.

Жар от тлеющего дилижанса становится невыносимым. Я отступаю назад и вдруг натыкаюсь взглядом на что-то белеющее в куче вещей. Детское платьице. А рядом — тряпичная кукла.

К горлу подкатывает тошнота, я подавляю рвотные позывы, запах горелого мяса и паленых волос забивает ноздри.

Это были не торговцы с товарами; не агентство Пинкертона, которое перевозит деньги с вооруженной охраной. В дилижансе ехала семья. Я задерживаю дыхание и подхожу ближе, морщась от жара. Сердце готово выпрыгнуть из груди, когда я заглядываю в дверь перевернутого фургона. Задернутые кожаные занавески покоробились от огня и растрескались, тронь — и развалятся. Дулом кольта я отодвигаю их в сторону.

Внутри только обгоревшие до костей тела, даже не тела — обугленные черные скелеты. Один из них маленький. Размером не больше Джейка.

Я отшатываюсь, пячусь, и меня рвет под ноги в сухую пыль.

* * *

— Нужно похоронить кучера, — говорю я. Отпиваю из фляжки, полощу горло, чтобы избавиться от привкуса желчи во рту, и сплевываю.

— Чтобы выкопать здесь могилу, целый день уйдет. — Билл топает каблуком по сухой земле.

— Нужно что-то придумать.

Джесси просто щурится на фургон, как будто, если посмотреть подольше, дилижанс вдруг перевернется и встанет на колеса и оттуда как ни в чем не бывало выйдут пассажиры.

— Вы же видите, что они творят! — выкрикиваю я. — «Всадников розы» заботят только деньги и золото. Они сожгли семью заживо, а первым делом, похоже, пристрелили кучера. — Я указываю на раскинувшийся звездой труп. — И могу поклясться, что цветок у него на лбу вырезали задолго до того, как он испустил дух. То же самое мерзавцы сделали с моим отцом.

Джесси резко поворачивается ко мне. Губы у него сжаты в узкую полоску, но он ничего не говорит.

Застонав от бессилия, я решительно направляюсь к погибшему кучеру. Может, его и не удастся похоронить, но он хотя бы не станет пищей для стервятников. Я втащу тело во все еще тлеющий дилижанс, и пусть огонь избавит бедолагу от страшной участи.

Когда я хватаю труп и тяну за руки, вес его внезапно уменьшается. Я поднимаю глаза и вижу, что Джесси взял кучера за лодыжки. Он молчит, пока мы переносим тело. Молчит, когда мы проталкиваем погибшего сквозь дверцу фургона внутрь, и когда подносит горящую спичку к его одежде.

Только когда огонь уже занялся, чтобы освободить душу несчастного от мертвой плоти, Джесси смотрит на восток и произносит:

— Мы слишком задержались.

Пока мы едем прочь, ветер завывает, как разгорающаяся у меня в груди ярость. Небо заволакивает мрачными тучами. Никто не разговаривает. Мы не оглядываемся назад. И не сводим глаз с линии горизонта и приближающейся горной гряды.

В наступившем молчании меня одолевают тяжкие раздумья. Мыслями я постоянно возвращаюсь к дилижансу, хотя расстояние между нами неуклонно увеличивается. Бьюсь об заклад, там и красть было нечего. Вряд ли бандиты озолотились. Скорее всего, обычное работящее семейство переезжало на новое место, но «Всадникам розы» было плевать на них. Как и на моего па, обычного фермера. Думаю, Уэйлан Роуз способен на любую низость.

Еще один сильный порыв ветра чуть не срывает у меня с головы стетсон. Я поворачиваюсь в седле, подхватывая шляпу, и замечаю у нас за спинами — там, откуда мы приехали, — нечто такое, от чего душа уходит в пятки.

— Джесси! — испуганно окликаю я.

С запада, наползая на равнину, на нас движется туча пыли. Не облачко, поднятое всадниками или проезжающим фургоном, а целая стена. В ширину она даже больше, чем в высоту, — тянется по всему горизонту, как горная цепь перед нами, — и приближается со сверхъестественной скоростью.

— Не отставай! — кричит Джесси, бьет Бунтаря пятками в бока и пускается в галоп.

Мне не нужно повторять дважды.

Мы летим на восток, пришпоривая лошадей изо всех сил. Раньше я ни разу не заставляла Сильви скакать с такой скоростью и не уверена, что она сможет долго выдержать столь бешеный темп. И все же я погоняю ее все яростнее и быстрее, снова и снова. Дворняге повезло, он заранее убежал далеко вперед, но теперь мы стремительно его нагоняем.

Каждый раз, когда я оглядываюсь через плечо, жуткая стена оказывается еще ближе, она движется в два раза быстрее нас. Теперь я ее слышу — рев загнанного чудовища. Ощущаю ее дыхание, обдающее затылок горячим ветром.

Земля становится неровной. То и дело приходится вихлять зигзагами, огибая кактусы, бугры и рытвины, низенькие кустарники. Но я погоняю Сильви, не сбавляя скорости. Даже когда ветер начинает свистеть в ушах.

Мы не успеем.

Мы у самого подножия гор, но не успеем в них скрыться. Пыль поглотит нас целиком.

Впереди Джесси догоняет Дворнягу, резко сворачивает направо и влетает в узкий каньон, который легко не заметить, если не знать, что он там есть. Билл следует за братом, пес наступает Рио на пятки.

Я дергаю Сильви за поводья, чтобы направить следом, но она в этот момент перепрыгивает через гору камней. Лошадь пугается, испуганно ржет, не успевая перегруппироваться в прыжке, и неловко приземляется. Меня чуть не выбрасывает из седла.

Мы с Сильви успеваем нырнуть в каньон за секунду до того, как налетает и с ревом проносится дальше стена пыли, но я теряю равновесие, заваливаюсь в седле и со всей силы прикладываюсь плечом о каменную стену каньона. Боль прошивает меня насквозь.

Сильви, запыхавшись, встает как вкопанная, и я похлопываю ее по шее.

— Молодец, Сильв, хорошая девочка, — приговариваю я. — Молодец, умница.

Джесси и Билл поджидают нас немного впереди, и у них, как и у коней, разгоряченный вид.

— Что, черт возьми, это было? — спрашиваю я, оглядываясь на выход из узкого ущелья. Громадные клубы пыли по-прежнему несутся параллельно земле, но в наше безопасное убежище ветер почти не залетает.

— Пыльная буря, — поясняет Джесси. — За стеной грязи следуют дождь и шторм, которые сносят все на своем пути.

— У нас в Прескотте не бывает таких бурь.

— В Уикенберге тоже, но я пару раз попадал в них между Финиксом и Тусоном. Хотя такой сильной бури, да еще так близко к дому, никогда не видел. Нам повезло. Если бы мы не оказались рядом с горами, страшно представить, чем бы все кончилось.

— Нам повезло, что ты у нас такой бдительный со своим биноклем, — замечает Билл, — а то пришлось бы полностью положиться на Ната с его невооруженным глазом, и как бы мы тогда спаслись?

— Заткнись, Билл.

Мне даже удается улыбнуться — настоящее чудо, если учесть события последних дней.

— И что теперь? — спрашиваю я.

— Временное прекращение огня. Переждем бурю, — говорит Джесси. — Устроим перекур, все равно делать нечего.

— А я думал, только у Билла есть дурные привычки.

— Дурачок, я имел в виду купание. Поехали. Покажу самую красивую ванну из всех, где тебе доводилось мыться.

Глава седьмая

Джесси разворачивает Бунтаря кругом и ведет нас за собой. Тропа в каньоне постепенно становится шире и полого взбирается на один из уступов, но даже на такой высоте скалы загораживают нас от летящей пыли.

Мы поднимаемся еще выше, и в какой-то момент нас накрывает ливень — короткий, но сильный: наверное, тот самый штормовой фронт, который гонит перед собой стену пыли. Дождь идет всего несколько минут и даже не успевает смыть с нас грязь и насквозь промочить волосы.

После недолгого перехода мы добираемся до цели нашего путешествия, и я не верю своим глазам. Посреди суровых камней и сухой земли раскинулся водоем с прозрачной водой. По белой, как кость, скале стекает дождевая вода от недавнего ливня и наполняет до краев небольшой бассейн у ее подножия. В самом глубоком месте, у стены, уровень, наверное, выше колена.

Дворняга запрыгивает в воду, жадно лакает и выскакивает обратно. С намокшей шерсти под брюхом течет, и пес отряхивается, обдавая нас брызгами.

— Добро пожаловать в Белую купальню, Нат, — говорит Джесси.

— Как вы вообще нашли это место?

— Нам о нем рассказал золотоискатель по имени Ди. Прежде чем объявиться в Уикенберге, он искал золото в здешних горах и рассказывал, что не нашел ничего, кроме нескольких миниатюрных водопадов и каскада белых каменных купален. А потом его прогнали отсюда индейцы.

Я тут же оглядываюсь через плечо.

— Мы ночевали здесь несколько раз и никогда никого не видели, — успокаивает меня Билл. — Должно быть, племя давно откочевало в другое место.

— Возможно, — неуверенно соглашаюсь я.

— Ладно, хватит болтать, пора мыться. — Джесси спрыгивает с Бунтаря и скидывает ботинки. — Кто последний, тот сегодня готовит! — И начинает расстегивать рубашку, прежде чем я успеваю сориентироваться.

Пока я хлопаю глазами, Джесси с Биллом раздеваются до подштанников. Я отворачиваюсь и слышу плеск воды — они уже нырнули в бассейн.

Боже милосердный, мне нужно срочно найти другое занятие. Нужно поскорее сбежать.

— Нат готовит ужин! — хохочет Билл.

Я рискую обернуться и взглянуть на них одним глазком.

Оба сидят, прислонившись спиной к скале и вытянув ноги; вода доходит им до пояса. К счастью, между ними стекает струйкой водопад, разбивая рябью поверхность воды, так что больше я ничего не вижу, и слава богу.

— Что? — Я притворяюсь, будто не расслышала, и стараюсь не разглядывать парней.

— Ты готовишь ужин! Оглох, что ли? Не слышал уговор?

— Наверное, пропустил мимо ушей.

— Думаю, он и вправду глуховат, — сообщает Билл Джесси.

Джесси только улыбается. Оба они широкоплечие, мускулистые — под рубашками это было не так заметно. Господи, я же таращусь на них во все глаза.

Прекрати пялиться.

Джесси сползает по стенке, будто собираясь улечься на дно. Он окунается с головой, выныривает и отряхивается, как Дворняга, — вода летит с мокрых волос во все стороны. В животе у меня возникает странное ощущение, словно сосет под ложечкой, но не от голода. Предстоящий ужин тут ни при чем.

— Ну что, — говорит Джесси, — так и будешь стоять и потеть или залезешь к нам?

— Мне… мне что-то нехорошо, — выдавливаю я и пячусь подальше от них. — Наверное, пойду прогуляюсь.

— Прогуляешься?

— Ага, — говорю я, спотыкаюсь о камень и чуть не падаю. — А потом, может, начну готовить ужин, раз уж проиграл.

— Ну как хочешь, — говорит Джесси.

* * *

Углубляться в горы мне не хочется — страшновато блуждать здесь одной, — но все же я удаляюсь на достаточное расстояние, чтобы справить нужду без посторонних глаз. Я еще немного брожу вокруг, но когда небо начинает темнеть, натыкаюсь на высеченные в скалах племенные знаки, разворачиваюсь и иду обратно в лагерь. Неловкие разговоры с братьями Колтонами я, пожалуй, предпочту индейским стрелам.

К моему возвращению парни уже вылезли из купальни и почти одеты. Джесси вытирает волосы насухо рубашкой, под загорелой кожей на руках и груди перекатываются тугие мускулы. Я не хочу его разглядывать, но на ферме мы жили вдвоем с па, и единственный парень моих лет, с которым мне случалось разговаривать, это Моррис. Интересно, он без рубашки выглядит так же?

Я отворачиваюсь и сосредоточенно развожу костер — какая мне разница, как выглядит Джесси? Или Билл, или Моррис, или вообще любой парень. Я здесь не для того, чтобы плескаться в горных купальнях и впустую тратить время, разглядывая тех, кто мне не больно-то нужен. У меня своя цель, и чем скорее мы тронемся в путь, тем быстрее разъедемся в разные стороны, каждый своей дорогой. Я должна выследить Роуза. И убить его, как и задумала.

Только я и Сильви, и к дьяволу всякую чепуху.

Только я и моя месть.

Костер наконец разгорается, и за это время я успеваю прийти в себя. Вытряхиваю в миску остатки муки и молока, добавляю щепотку соли — пусть сегодня у еды будет хоть какой-то вкус, надоела преснятина. Жарю лепешки и делю их на всех вместе с вяленой говядиной. Мы едим, Билл нахваливает мою готовку и шутит, что нужно назначить меня постоянным поваром, потому что у Джесси лепешки вечно получаются черствыми и горелыми.

Интересно, стал бы Билл шутить по этому поводу, узнай он, что я девчонка? Вообще-то, если правда откроется, Джесси, скорее всего, немедленно развернет коней и отконвоирует меня обратно на ранчо, к Саре.

Сама я им ни за что не расскажу. Никогда. Они не должны ничего знать.

Пока мы едим, лошади бродят вокруг: то подходят попить из купальни, то разбредаются, пощипывая кустики травы, растущие между камней. Оставшиеся лепешки я заворачиваю в тряпицу и прячу к себе в мешок. Они быстро зачерствеют, но всю следующую неделю мне и так придется питаться одним вяленым мясом.

Позже, раскладывая попону перед сном, я вдруг ловлю на себе взгляд Джесси: он рассматривает мои бедра. Я обмираю от ужаса — неужели догадался? Неужели моя тайна раскрыта?

— Это никелированные пластины? — спрашивает он.

— Что?

— Я про твой револьвер. Великолепный шестизарядник.

Хватаюсь за кольт, пристегнутый к бедру, и выдыхаю с облегчением:

— Ага, великолепный. Это парные револьверы, раньше оба принадлежали моему отцу, но па подарил мне один, когда я научился стрелять из ружья.

— Откуда у простого фермера из Прескотта кольты, отделанные никелированными пластинами?

«Оттуда, — думаю я, — что он купил их на золото из тайного клада в горах Суеверия». Но вслух ничего не говорю, только разглядываю кольт в кобуре.

— У нас обычные ремингтоны. Стальные, без всякой отделки, — говорит Джесси. — Но бьют точно и быстро перезаряжаются. Черт, я даже слышал, что ремингтон даст фору кольту, если придется отстреливаться ради самозащиты.

— В таких случаях я полагаюсь на ружье.

— Что?

— У меня винчестер. Я рассчитываю…

— Да нет, я понял. Просто удивился: ружье длинное, оно требует места для маневра. И что ты будешь делать, если вдруг парень в салуне за твоим столом затеет ссору со стрельбой? Или на тебя наставят револьвер посреди улицы?

— В Прескотте мне не доводилось с таким сталкиваться, — признаюсь я, и тут же на ум приходит Том из Уолнат-Грова. Он ведь чудом не опередил меня, хотя я уже держала револьвер в руке! Возможно, мне под силу сбить бутылку с изгороди, если опуститься на одно колено, приладить ружье поудобнее и не спеша прицелиться, но в скорострельности я пас.

— И насколько хорошо ты управляешься с кольтом? — ? спрашивает Джесси.

— Неплохо, — говорю я. В конце концов, я застрелила из него одного из «Всадников розы» в нужнике. И Тома. Бедняга Том. Никак не выкинуть его из головы. Эти широко распахнутые мертвые глаза… Когда долго трясешься в седле, слишком много времени остается на раздумья, и я тысячу раз прокрутила в мыслях тот случай, пытаясь представить другой, более мирный исход.

— Неплохо — значит, не идеально. Этого мало, — возражает Джесси. — Надо стрелять быстрее быстрого, молниеносно, лучше всех.

— А ты у нас кто — главный стрелок на всей Территории?

Джесси сводит брови к переносице.

— Нат, ты зачем-то гонишься за бандой безжалостных головорезов, хотя не раскрываешь своих настоящих целей. Только вспомни, как они расправились с людьми в том фургоне.

Я видела, как они расправились с моим отцом, но по-прежнему молчу.

— Ты должен стрелять как дышишь, не задумываясь, — добавляет Джесси, — и обладать орлиной зоркостью, чтобы бить без промаха. Пока мы едем вместе, я готов помочь. Можем потренироваться хоть на вот этом кактусе, если хочешь.

Он так на меня смотрит, что мне хочется пнуть проклятый кактус. На лице у Джесси написана жалость. Жалость! Как будто мне нельзя доверить серьезное дело. Как будто мне восемь, а не восемнадцать.

— Билл прав, — бормочу я. — Ты жаждешь помочь всем и каждому, но я уж как-нибудь обойдусь, Джесси. Обойдусь без твоих уроков, нотаций и твоего дурацкого мнения.

— Билл точно прав, — надув губы, кивает Джесси. — Такого глухого упрямца, как ты, еще поискать.

Он растягивается на одеяле и обиженно поворачивается ко мне спиной. Я пинаю в костер кусок щебня, и огонь злобно шипит.

— Знаешь, — говорит Билл, — если долго дразнить быка и тыкать в него палкой, однажды он развернется и взденет тебя на рога.

Я сажусь рядом с ним, и Билл, как и вчера, протягивает мне кисет с табаком. Я снова отказываюсь, качая головой.

— Хочешь сказать, мне стоит опасаться Джесси?

— Хочу сказать, что ты мелешь языком без разбору. И не каждый спустит тебе это с рук, будь ты хоть трижды крут. Некоторые во всем видят вызов, не принять который значит показать свою слабость.

— А разве нет?

— Нужно уметь выбирать свои битвы.

Билл сплевывает табак и попадает точнехонько в жука, ползающего возле костра. Я сквозь пламя смотрю туда, где лежит Джесси. Дворняга свернулся клубочком у него в руках, как младенец, и от этого я злюсь еще сильнее.

— Просто… я сам могу о себе позаботиться, — тихо говорю я Биллу. — Не нужно со мной нянчиться.

— И прекрасно, — улыбается Билл. — Не позволяй ему строить из себя вожака. Хочешь быть одиноким волком — будь им. Но постарайся вести себя спокойно, не принимай в штыки каждое слово. Джесси обещал присмотреть за мной и Сарой после смерти отца, и за тобой тоже — если ты явишься на ранчо. Для брата это не пустые слова, ведь ему уже случалось подвести человека.

Не знаю, намеренно или нет, но он пробудил мое любопытство.

— Кого? — спрашиваю я.

— Нашу маму, — отвечает Билл.

— Я думал, ее убили апачи.

— Так и есть.

Я молчу, Билл тоже ничего не говорит. Он сплевывает в костер и поворачивается ко мне лицом:

— Означает ли твое долгое терпеливое молчание, что ты хочешь услышать эту историю?

— Если ты хочешь ее рассказать.

Он сдержанно ухмыляется, совсем как Джесси: не размыкая губ и печально опустив уголки рта. Но, едва заговорив, меняется в лице, поддавшись гневу и скорби.

— Когда тот самый Уикенберг, в честь которого назван город, в конце шестьдесят третьего года нашел золотое месторождение, Джесси было шесть, Саре — восемь лет, а мне три. И хотя от нашего ранчо до города путь не близкий, па стал мотаться туда каждый день в надежде, что ему тоже повезет. А ма оставалась одна с тремя детьми и кучей работы по дому.

Не прошло и года, как город наводнили старатели. Один предприниматель выкупил участок, на котором находилась шахта Стервятника, как ее теперь называют, и люди стали наниматься рыть землю за деньги, утаивая найденное золото при каждом удобном случае. Думали, их не поймают. — Билл с усмешкой качает головой: мол, вот безумцы.

Я вспоминаю виселицу у входа в шахту и не могу с ним не согласиться.

— Па тоже работал на руднике — тогда у нас еще не было ранчо, — а ма снова ждала ребенка, примерно шестой месяц. Однажды у нее вдруг начались схватки, да такие сильные, что с ног валили. Она испугалась, что случатся преждевременные роды. Па был на работе, а Джесси хватило ума сообразить, что матери нужен врач, но сама она к нему не доедет. Поэтому брат запряг лошадь в телегу, велел Саре присматривать за мной и повез ма в город.

В тот день апачи совершили набег. Обычное дело в те дни: на востоке еще шла война, и туда стянули почти все войска. Думаю, племена сочли Уикенберг новой угрозой их безопасности: раньше поселенцы не задерживались на одном месте, перемещаясь дальше на запад, а теперь обосновались тут и принялись рыть шахты в их горах. Или апачи решили, что одолевают белых. Мы убивали их сотнями, грабили и разоряли стойбища, но когда федеральные войска перебросили на восток, чтобы отбить Нью-Мексико у конфедератов, для индейцев это выглядело как отступление. Как будто мы сдались и пришло время мстить. В общем, какова бы ни была причина, в тот день индейцы вихрем промчались по городу, уничтожая все на своем пути.

Билл ненадолго умолкает, сплевывает табак, а я ерзаю на подстилке, уже догадываясь о продолжении, но боясь его услышать.

— Как позже рассказывал Джесси, телега перевернулась во время паники и его прижало к земле. Думаю, он выжил и даже обошелся без переломов только потому, что был слишком мал. Но вылезти он не мог и только бессильно наблюдал, как мать потащили прочь за волосы, а она достала из-под подола дерринжер и застрелилась, сунув дуло пистолета в рот.

На лицо Билла набегает мрачная тень, глаза прячутся под нахмуренными бровями. Он будто пересказывает заученную историю, избегая всяких эмоций. Возможно, иначе он вообще не смог бы ее рассказать.

— Когда с ма было покончено, Джесси по-прежнему ничего не оставалось, кроме как лежать и смотреть. Поэтому он молчал и боялся даже заплакать, чтобы не привлечь внимания индейцев. Он видел, как они прочесывали улицы и убивали всех, кого найдут. Видел, как апачи утаскивали за собой белых женщин. Видел, как племя скрылось за горизонтом. И даже потом, когда уцелевшие жители стали выбираться из укрытий и искать выживших, он был не в силах позвать на помощь. Мне кажется, в тот день брат онемел от страха в буквальном смысле слова. Просто лежал, придавленный телегой и парализованный ужасом, и бессмысленно таращился на солнце.

Когда па прискакал в Уикенберг с севера, из шахты, он застал в городе полный хаос, а потом нашел Джесси. Тот обмочился и лежал, крепко зажмурившись то ли от солнца, то ли от увиденного. Или от всего сразу. — Билл смотрит на спящего брата. — С того дня Джесси изменился. Долго молчал, но со временем снова стал разговаривать и начал упражняться в стрельбе из папиного револьвера, пока не научился сбивать с дерева пулей намеченную ветку с приличного расстояния. К двенадцати годам он превратился в великолепного стрелка, которому никто не решится перейти дорогу. После этого он спрятал револьвер в кобуру и стал вести себя так, будто ничего не случилось. Стал другим человеком. Снова начал шутить и улыбаться. Хотя я уверен, что по большей части он притворяется. Он так и не простил па за то, что работу тот поставил превыше семьи. И хотя со временем па бросил шахту Стервятника, переделал наш участок под ранчо и стал находить другие способы заработка, чтобы больше времени проводить с детьми, Джесси всю жизнь винил его в смерти мамы. С тех пор он старается быть настоящим главой семьи и притворяется, будто примирился с утратой: думаю, ему так легче. Но призраки прошлого все равно преследуют его. Даже не сомневаюсь… Черт побери, он так и не избавился от привычки щурить глаза.

Билл снова плюет в жука, на этот раз с такой силой, что тот опрокидывается на спину. Насекомое беспомощно сучит лапками, пытаясь перевернуться обратно, а когда ему это удается, поспешно удирает.

Я снова кошусь на Джесси, спящего по другую сторону костра. Что он видел сегодня, когда смотрел на разбитый фургон: ту перевернутую телегу? смерть матери? кровавую резню?

— Мне жаль, — тихо говорю я, сама не знаю кому.

— Жизни нет дела до наших сожалений, — замечает Билл. — Беда всегда приходит, когда не ждешь, но не позволяй несчастьям ожесточить тебя. Ты не виноват в том, что случилось с твоим па, Нат, и уже ничего не исправишь, поэтому просто отпусти.

— Ты говоришь совсем как твой брат.

— Я нисколько на него не похож. У меня душа нараспашку, а он вечно скрытничает. Но Джесси не такой пессимист, как я. Даже потеряв Мэгги в прошлом году, он снова научился быть по-своему счастливым. Отличный пример того, что наша жизнь такова, какой мы сами ее делаем. Или, по крайней мере, пытаемся сделать.

— Мэгги? — переспрашиваю я.

— Наша ближайшая соседка. Они точно поженились бы, если бы она не умерла. Представляешь, из-за укуса пчелы. Разве это справедливо? Как ничтожное насекомое может убить человека?

— Жизнь вообще несправедлива, Билл. Уж что-что, а это я знаю наверняка. И потому буду преследовать банду Роуза до последнего. Допустим, Джесси помогают шутки, мирная жизнь и стрельба по мишеням, но я из другой породы. Меня притворство только разрушит, и я не успокоюсь, пока не закончу дело.

Билл откидывается назади устраивается на подстилке. — Да уж, ты точно глухой, — говорит он. — Но мне это нравится. Я тоже глухой. Вот почему мы с Джесси прекрасно ладим. Судьба у него такая: возиться с упрямыми засранцами, которые вечно выводят его из себя.

Глава восьмая

Небо едва начинает светлеть, когда я решаюсь бросить вахту. Скоро мы тронемся в путь, и нужно воспользоваться тем, что ребята пока спят. Я тихо встаю, достаю из мешка смену чистого белья и новую рубашку, купленную в Уикенберге. Завернувшись в одеяло, прокрадываюсь к купальне.

Пробую воду большим пальцем ноги. Не слишком теплая, но могло быть и хуже.

Я поскорее раздеваюсь, вхожу в воду и опускаюсь на колени. Вода обнимает меня точно шелк, смывая песок и пыль. Там, где грязь въелась в сгибы рук и ног и складки тела, я оттираю ее костяшками пальцев. Потом откидываюсь назад и ложусь на спину, погружаю голову под воду, прочесываю пряди пятерней. Они такие короткие, что я снова пугаюсь: никак не привыкну к их длине.

После купания тело вновь становится гладким; я будто змея, сбросившая старую кожу. А грудь, освобожденная от повязки, просто поет от счастья. Чертова тряпка лежит поверх кучки снятой одежды. За время нашего путешествия повязка начала натирать под мышками, а сейчас придется намотать ее заново, и настроение у меня стремительно портится.

Один из ребят громко всхрапывает во сне.

Я окунаюсь в последний раз, выхожу из купальни и наскоро вытираюсь одеялом. Кривясь и чуть ли не скуля, заново обматываюсь повязкой, пропуская полотнище подмышками, и стягиваю на груди, точно подседельник на лошади. С трудом натягиваю штаны — они липнут к влажной коже — и вдеваю руки в рукава чистой рубашки.

Я как раз застегиваю пуговицы, когда слышу за спиной хруст камней под чужими шагами. Судорожно стягиваю рубашку на груди и резко оборачиваюсь. Джесси.

— Ты меня до полусмерти напугал, — ворчу я.

— Я решил, что-то случилось. Ты ведь должен был караулить лагерь.

— Все в порядке. — Я отворачиваюсь и продеваю в петли остальные пуговицы. Чуть не попалась. Просто чудом не попалась. — Хотел помыться и подумал, что запросто послежу за обстановкой и отсюда.

Джесси зевает, и я вслед за ним.

— Кофе хочешь? — предлагает он. — Разведу костер.

— Джесси, подожди. Насчет вчерашнего. Прости, что вел себя…

— Как паршивая свинья?

— Я собирался сказать «грубо».

Он пожимает плечами.

— Не мое дело. Ты преследуешь банду Роуза. Я считаю, что они тебе не по зубам, но это уже не мои проблемы.

Я фыркаю в ответ на оскорбление и яростно топаю, вколачивая пятки в ботинки. Потом поднимаю ремень с кобурой, туго затягиваю его на талии.

— Тебе и вправду восемнадцать? — прищурившись, спрашивает Джесси.

— Клянусь могилой отца.

Он мотает головой.

— А выглядишь моложе.

— Сдается мне, кто угодно будет выглядеть моложе, когда смоет трехдневную грязь и пот. — Я нахлобучиваю шляпу на мокрую голову.

Он по-прежнему смотрит на меня с сомнением. Меня точно раскусят. Рано или поздно ребята обо всем догадаются, они же не тупые.

— Ты и правда быстро стреляешь? — пытаюсь я поскорее сменить тему.

— Что?

Я киваю на ремингтон у Джесси в кобуре:

— И насколько быстро?

Лукавая усмешка озаряет его лицо.

— Выбирай цель.

— Вон тот цветок. — Я тыкаю пальцем в желтый венчик опунции в двадцати шагах от нас.

Не успеваю я опустить руку, как Джесси выхватывает пистолет и стреляет.

— Что? Где? — Билл, не до конца проснувшись, резко садится на подстилке; револьвер уже у него в руке. — А ну выходи! — Он крутится на заднице, целясь сразу во все стороны.

Джесси хохочет в голос, а я, хлопая глазами, смотрю на облысевшую опунцию и желтые лепестки, которые, кружась, опадают на землю.

— Твоя очередь, — говорит Джесси. — Осилишь цель на таком же расстоянии?

— Бесполезно, — вздыхаю я. — Из револьвера мне ни за что не попасть в такую даль. Знаешь, а я согласен взять у тебя пару уроков.

— Билл! — весело кричит Джесси брату через плечо. — Не знаю, кто этот парень, но, похоже, наш Нат ночью утонул в купальне.

— И отлично. Нат жуткий злюка.

— И сейчас снова станет злюкой, — предупреждаю я Билла, повышая голос.

Тот перекатывается на бок и что-то бормочет себе под нос.

— Чтобы через десять минут встал, — говорит ему Джесси. — Пора ехать. — Потом поворачивается ко мне: — Первый урок будет коротким. Не стоит долго задерживаться на одном месте.

— Твоя правда, — говорю я, потому что действительно согласна с ним. Уже второй раз.

Он указывает на еще один цветок кактуса неподалеку от нас:

— Представь, что сбиваешь его выстрелом.

— Хорошо, — говорю я, потом оборачиваюсь и смотрю на Джесси.

— Представил?

— Невелика задача.

— Ладно, тогда расскажи, что ты видел.

— Я видел цветок, а потом представил, как он разлетается в клочья.

Джесси мотает головой.

— He-а, ты все делаешь неправильно. Важен не цветок и не кактус. Важен ты сам. Не пуля сшибает цветок, а ты. Надо прочувствовать каждую деталь: постановку ног, позу, осанку, вес револьвера в руке. Откуда дует ветер и с какой силой, сможет ли он отклонить пулю в сторону. Потом последовательно представь в уме каждое из своих действий: как ты достаешь револьвер, как целишься, как нажимаешь на спусковой крючок. Ты должен ясно увидеть, как ты это делаешь, прежде чем сделать, и тогда в момент выстрела уже не придется думать. Ты просто… поддашься инстинкту. Руки сами совершат необходимые действия без участия разума.

— Хочешь сказать, сначала все происходит в уме?

— А разве в остальном не так же?

Я закусываю губу. Вообще-то, па говорил мне почти то же самое, когда учил стрелять из ружья. Только сейчас все должно происходить в сто раз быстрее.

— Но как представить действие с такой скоростью? Ты сбил цветок, когда я и руку не успел опустить.

— А это второй и последний урок: тренируйся.

— Только два урока? — удивляюсь я. — Вот и вся наука? А зачем тогда мне учитель?

— Читать тебе нотации, когда отлыниваешь.

— Я не отлыниваю!

— А кто сегодня утром бросил пост?

— Фу, Джесси, ты как мескитовый шип в заднице.

— Такой же ядовитый? — ухмыляется он. — Сочту за комплимент.

— Такой же доставучий. Будто нарочно пытаешься меня взбесить.

— Я пытаюсь привить тебе упорство в достижении цели. — Он взмахом руки указывает на ближнюю опунцию. — Теперь представь свой выстрел.

Я демонстративно вздыхаю и мысленно беру цветок на прицел. Легкий ветерок шевелит лепестки, клоня их к западу, и на большом расстоянии пуля может сильно отклониться от заданной траектории, но я стою близко, поэтому вряд ли она уйдет в сторону. Я думаю о полете пули, о том, как она со свистом рассекает воздух; потом представляю, как жму на спусковой крючок, но сначала нужно прицелиться, и я чувствую тяжесть револьвера, который пока лежит в кобуре у меня на бедре. Передо мной словно разворачивается картина выстрела в обратном порядке, и внезапно меня озаряет предчувствие, как именно все будет. Я ощущаю, как вес тела давит на ноги, и расставляю их пошире для устойчивости. Вижу, как рука сама тянется к кобуре, достает револьвер, палец взводит курок, взгляд совмещает прорезь прицела, мушку и цель, а потом я делаю выдох и одновременно нажимаю на спусковой крючок — словно выдыхаю пулю, отправляя ее в полет. Вот она вырывается из ствола, мчится вперед и вспарывает лепестки цветка, и я полностью контролирую происходящее. Именно так все и случится. Только так и никак иначе. Ведь мне уже открылось будущее.

Я резко возвращаюсь в реальность.

Тянусь, достаю, направляю, целюсь, стреляю.

— Господи, да что с вами сегодня такое! — испуганно орет Билл, подпрыгивая на одеяле. Джесси снова смеется, а Билл встает и решительно топает к Рио.

— Мимо, — разочарованно говорю я, глядя на опунцию. Цветка там нет, но вместе с ним полностью оторвало мясистый округлый лист, на котором он рос. — Ничего не понимаю. Картинка в голове была такая ясная.

— Цветок — очень маленькая мишень, — утешает меня Джесси. — Будь на его месте человек, ты точно попал бы. Может, не прямо в сердце, если ты туда целился, но уж в корпус наверняка.

Я убираю кольт в кобуру.

— Ага, если не брать в расчет, что меня бы давно застрелили. Я на эту опунцию целую вечность таращился.

— Вот поэтому и нужно практиковаться, — говорит Джесси. — А ты думал, почему соперники перед поединком так долго меряют друг друга взглядами? В гляделки играют, кто кого пересмотрит? Нет, тут никто не торопится: каждый пытается представить свой победный выстрел. Нужна смелость, чтобы первым выхватить револьвер, и побеждает тот, кто стреляет быстрее.

— Быстрее быстрого, — припоминаю я его вчерашние слова. — Лучше всех.

— Знаешь, Нат, может, из тебя еще и выйдет толковый ученик.

— Еще бы, ведь я умею слушать, — поддразниваю я.

Джесси разражается хохотом:

— Нет, Билл, ты слыхал?

— Слыхал, — отзывается тот. Он седлает Рио и поглядывает на небо. Прямо над головой оно цвета индиго, но ближе к горизонту уже расцвечено ярко-розовой полоской зари. — Пора?

Джесси кивает:

— Похоже на то.

* * *

К середине дня становится ясно, что мытье было бессмысленной тратой времени. Сегодня еще жарче, чем вчера, и уже с полудня пот ручьями льет у меня по спине. Даже не поймешь, то ли волосы не высохли с утра, то ли взмокли от пота, который течет из-под шляпы непрерывным потоком.

— Остановимся у реки, пусть лошади отдохнут, — говорит Джесси.

Здешняя река называется Агуа-Фриа. Русло ведет почти строго на юг, а мы движемся на юго-восток, поэтому придется переправиться через реку, и в следующий раз мы увидим воду только у Финикса, где течет Солт-Ривер.

Лошадям действительно нужен отдых, да и я выхлебала почти всю воду, пора заново наполнить флягу. Впрочем, несмотря на жару, вынужденная проволочка меня злит. Вчерашняя пыльная буря и так стоила нам нескольких часов перехода, потому что пришлось разбить лагерь и остановиться на ночлег раньше положенного. Остается только надеяться, что Уэйлана Роуза и его банду буря тоже задержала.

Пока мы едем, я на ходу тренируюсь быстро доставать револьвер и целиться в кактусы. Джесси следует за мной как тень и комментирует каждое действие, но обращается при этом к Дворняге. Кажется, он изобрел способ высказывать критику, не задевая моих чувств. Мне даже нравится: я слышу его замечания, но мне никто не дышит в затылок.

— Вы действительно едете перегонять скот? — спрашиваю я, когда рука устает. — Или просто соврали, потому что Эйб наказал вам заботиться обо мне?

— Мы едем в Тусон перегонять скот, даю честное слово.

— Как два ковбоя управятся с целым стадом?

— Очень бережно, — встревает в разговор Билл.

— Ну еще бы, — киваю я. — Но как?

— С помощью молитвы, колдовства и тайного оружия: Дворняги. Он настоящий волшебник.

— Не мели чепухи, Билл, — одергивает его Джесси.

— Я правду говорю! — обижается Билл.

— Ага, как же, — возражает Джесси.

Билл плюется табаком в Дворнягу, но тот успевает увернуться и отбежать в сторону.

— Мы перегоняем стадо не одни, — объясняет Джесси. — От Тусона до Юмы короткий перегон, плевое дело, а мы всего лишь временные работники. Бенни каждый раз ворчит, что у него своих парней хватает и больше он нас не возьмет, если мы не согласимся стать у него постоянными табунщиками. Вот только чуть что, босс сразу же вызывает нас. — Он хитро улыбается. — А если все пройдет как надо, полдюжины голов мы отгоним к себе на ранчо. Уж с таким количеством коров мы с Биллом и Дворнягой как-нибудь справимся.

— А как же Клара?

— Клара? — повторяет Билл. — Ну и хитрый ты лис, Нат! Ты же вроде глухой?

— Он прикидывается глухим, когда ему выгодно, а в остальное время прекрасно слышит, — говорит Джесси.

— Ну и как насчет Клары? — настаиваю я.

Джесси хмурит брови, щурится и оглядывает горизонт.

— Полагаю, все зависит от того, будет ли Рой в Тусоне, когда мы туда приедем. В конце концов, Клара его сестра, он и должен был ее встретить. Но в последний раз, когда мы его видели, он спускал последние деньги за игровым столом в Уикенберге, налившись виски по самые зенки, и бубнил, что хочет попытать удачи в Юме.

— А Клара проделала долгое путешествие из самой Филадельфии, — говорит мне Билл, многозначительно поднимая брови. — Настоящая приличная леди. Джесси уверен, что она в обморок упадет, когда увидит наши края.

— Ничего такого я не говорил! — возмущается Джесси. — Я просто сказал, что не стоит ей путешествовать в одиночку, особенно если не по карману нанять дилижанс из Тусона. Хотя вчерашних бедолаг дилижанс не спас.

Мы дружно умолкаем при упоминании сгоревшего «конкорда», и я раскладываю новые факты по полочкам у себя в голове. Рой — муж Сары, то есть Клара ее золовка. Интересно, чем Клара собирается заняться на ранчо и как это согласуется с планами братьев Кол-тонов? Хозяйство у них не слишком большое, но даже скромный участок земли надо обрабатывать. Я представляю, как городская девица в капоре и с зонтиком от солнца выбивает половики и доит коров, и невольно хихикаю.

Перед рекой дорога чуть забирает вверх, и вот уж Агуа-Фриа прорезает долину перед нами. Правда, сейчас она больше похожа на ручей. Берега широкие и сухие; видно, в дождливые месяцы река сильно разливается. В самом глубоком месте русла, где бежит струйка воды, разбросаны огромные валуны, а между ними пробиваются пучки зеленой травы.

Сильви восторженно машет головой.

— Понимаю, девочка, — говорю я. — Ничего, еще немного, и мы будем там.

— Придержите лошадей, — вдруг приказывает Джесси, перегораживая путь вытянутой рукой. — Там кто-то есть.

— Где? — Я быстро оглядываю окрестности.

Он передает мне бинокль.

— Не у самой воды. Смотри прямо, на противоположном берегу, примерно на половине подъема.

Я гляжу в нужном направлении и наконец вижу, о чем говорит Джесси. Даже с биноклем не сразу заметишь, поскольку место укромное: два человека прячутся за огромным валуном, устроив нечто вроде временного привала. Точнее, я могу лишь предположить, что их двое. Мне видны только лошади, обе бледно-соловой масти, почти не различимые на фоне пустыни: они сливаются с пылью.

— Может, их застигла вчерашняя буря и они ранены? — предполагает Билл.

— А может, рассчитывают ранить нас, — возражает Джесси.

— Думаешь, это ловушка?

— Дело явно нечисто. Если кто решит сделать короткий привал, он остановится у воды. Разбивать основательный лагерь для ночевки слишком рано. И вообще, зачем устраивать лагерь на склоне? Никакой защиты.

— Зато им прекрасно видно тех, кто подъедет со стороны реки, — говорю я.

— Вот именно, — соглашается Джесси. — Такая позиция хороша только для одного: для засады.

— Что будем делать? — спрашивает Билл.

— Сейчас придумаю, — отвечает Джесси.

Я еще раз смотрю в бинокль и вдруг вижу то, чего не заметила в первый раз. Всадники сняли всю поклажу с лошадей, но седла оставили, и на них заметны эмблемы. Те самые, которые я уже дважды видела вырезанными на лбу у мертвецов.

— Это они, — говорю я. — Это «Всадники розы».

— Вовсе не они, — протестует Билл.

— У них на седлах выжжена роза.

— Это не они, — упорствует он.

— Заткнись, Билл! — обрывает его Джесси и спрашивает у меня: — Ты уверен?

Я еще раз поднимаю бинокль к глазам и вижу, как один из спрятавшихся встает и достает ружье. Он наклоняется вперед и укладывает ружье на валун, готовясь к выстрелу, и у меня нет ни малейших сомнений, в кого именно он целится.

В нас.

Глава девятая

— Ложись! — командую я, соскальзывая с лошади. — Они нас заметили, сейчас начнется стрельба.

Я насильно укладываю Сильви на землю. Это нелегкая задача, но мы представляем собой уж слишком удобную мишень, нужно стать как можно незаметнее. Ребята проделывают то же самое.

В следующее мгновение первая пуля взрывает пыль перед нами, всего в нескольких шагах от того места, где мы вжались в землю.

— Ты же говорил, что они в Финиксе! — вопит Билл, прячась за Рио.

— Отсюда до Финикса рукой подать, разве нет? — кричу я в ответ.

Но он прав. Если дневник у Роуза и головорезы ищут дорогу к золоту, то должны были нас опередить и не только добраться до Финикса, но и выехать оттуда дальше на восток, в горы. Как мне удалось так быстро их нагнать и почему они решили задержаться именно сегодня и как раз в этом месте? Допустим, их накрыла пыльная буря, как и предположил Джесси, но ведь бандитов всего двое. Может, пострадали их лошади или они сами? Тогда их могли бросить как лишнюю обузу, чтобы не задерживать остальных, и теперь эта парочка подстерегает случайных путников, чтобы отнять лошадей и догнать Роуза. Бандиты ведь не знают, что мы их преследуем.

— Думаю, они хотят отбить у нас лошадей, — говорю я. Рядом снова чиркает по земле пуля.

Я смотрю на Джесси, притаившегося за Бунтарем. Не похоже, что у парня и сейчас есть план. В сощуренных глазах плещется страх, а не упрямство, и мне это совсем не нравится.

В нескольких шагах справа на земле лежит большой плоский валун, за которым вполне укроется один человек. Я перегибаюсь через спину Сильви, вытягиваю ружье из седельного чехла и шлепаю лошадь по крупу, чтобы встала. Пока она неуклюже поднимается, я рывком бросаюсь за валун в надежде, что внимание бандитов привлечет лошадь, а мой маневр останется незамеченным.

Затем я кладу винчестер на камень и целюсь.

— Если попадешь в него, Нат, клянусь, больше ни разу в жизни не стану на тебя ворчать, — говорит Джесси. В его голосе слышны нотки сомнения, но теперь-то я не из револьвера стреляю. На таком расстоянии можно попасть в цель только из длинноствольного оружия. И надо же, какое совпадение: именно в этом я и упражнялась всю жизнь. Для меня ублюдок на другом берегу — все равно что очередная бутылка на изгороди. Он и так отнял у меня отца. Лошадь мою он точно не получит.

Я беру бандита на прицел. Проверяю, откуда дует ветер, держа ружье на изготовку.

— Попался, — шепчу я и нажимаю на курок.

Голова мерзавца откидывается назад, и он падает.

— Сума сойти! — бормочет Джесси.

Но мне даже некогда порадоваться его восхищению, потому что второй налетчик удирает со всех ног. Он бегом взбирается на противоположный берег, размахивая руками, и бахрома кожаной куртки хлопает на ветру, как крылья птицы, готовой взлететь.

Мигом вскакиваю, не желая упускать мерзавца.

Я достану его, па. Пристрелю его ради тебя.

— Нат, стой! — кричит мне Джесси, но ноги уже сами несут меня по каменистому склону вниз с нашего берега на середину русла, где между валунами тонким ручейком струится вода. Я почти успеваю укрыться за самой большой грудой камней, когда раздаются выстрелы и вода вскипает в нескольких шагах справа от меня. Вскидываю голову, но бандит по-прежнему карабкается вверх по склону спиной ко мне. Там же было всего две лошади. Две лошади, два всадника, если только…

Еще один выстрел, и вода взрывается фонтанчиком прямо у меня под ногами.

— Ложись, Нат! — истошно орет Джесси. — Ложись, черт бы тебя подрал!

Я оглядываюсь через плечо и вижу, что Джесси несется ко мне, на бегу выхватывая ремингтоны и целясь куда-то вниз по течению. Поворачиваю голову, чтобы проследить направление, и только теперь замечаю третью лошадь. Всадник в седле щурится, вскинув ружье. Беглец предупредил его. Запасной план, чтобы обхитрить нас.

Джесси и негодяй из банды Роуза стреляют синхронно, оба выстрела — револьверный и ружейный — сливаются в один, но я знаю, который из них меня задел.

Пошатнувшись, я спотыкаюсь и падаю навзничь, со всей силы приложившись затылком о валун. Перед глазами все плывет. В плечо словно ткнули раскаленной кочергой, так оно горит. Ощущение знакомое, потому что однажды я возилась в сарае, когда папа клеймил двух наших коров, запнулась и упала на раскаленное тавро. Боль выворачивает все нутро наизнанку, и кажется, будто небо обрушивается на меня сверху.

Мир взрывается ослепительной белизной и грохотом пальбы.

Когда наступает тишина, я слышу, как Джесси зовет Билла, а потом крепкие руки поднимают меня с земли.

— Посмотри, что у него с головой, — приказывает Джесси. — Разбита?

— Нет, но шишка здоровенная. Куда его ранило?

— Кажется, в плечо, но я не знаю, насколько серьезно. — Я чувствую, как он прикасается к локтю, осторожно ощупывает плечо. — Нужно снять рубашку и перебинтовать рану, чтобы остановить кровь.

«Нет! — хочу крикнуть я. — Не смей!»

Но пальцы Джесси уже проворно расстегивают пуговицы.

Он распахивает рубашку.

Билл чертыхается.

— Господи, Нат, — говорит Джесси. — Господи Иисусе.

И это последнее, что я слышу, прежде чем потерять сознание.

* * *

Склонившись над кухонным столом, я раскатываю тесто для пирога. Сегодня день рождения па. Он предложил приготовить что-нибудь новенькое, но я выбрала яблочный пирог. Па его обожает, а он верен своим привычкам. И не любит сюрпризов, чтобы ни говорил. Позже мы вместе едим пирог; сладкая начинка еще теплая. Фартук у меня обсыпан мукой, мука застряла даже в волосах.

— Ты выглядишь так, будто попала в метель, — замечает па.

— А ты похож на борова, извалявшегося в грязи.

Так и есть. Он расчищал оросительную канаву и принес на себе половину грязи из ручья.

— И этот боров сейчас на седьмом небе от счастья, — заявляет отец, доедая последний кусок и похлопывая себя по животу. — У меня самая расчудесная ферма с самой распрекрасной хозяюшкой на всем Юго-Западе.

— Ты так говоришь, потому что объелся сладкого.

— И тем не менее это правда.

Я расплываюсь в улыбке:

— Сдаем рождения, па!

— Да уж, праздник удался на славу.

* * *

От резкого рывка голова скатывается к раненому плечу. Вспышка боли. Сквозь опущенные веки мир представляется красным сгустком, но нет сил открыть глаза. Братья Колтоны яростно спорят о чем-то, срываясь на крик.

Меня снова дергают, меняют положение тела.

Похоже, мы едем на лошади.

Я пытаюсь пробиться сквозь беспамятство, но меня опять утягивает на дно.

* * *

— Какая разница, почему это важно. Важно, и все, — говорит па.

Мы сидим перед растопленной печкой, зимний ветер за окном стучит ставнями.

— Повтори, что я сказал, — требует па.

— Эйб, — послушно говорю я, но мне хочется играть с куклой. Мне примерно пять с половиной, ма умерла полтора года назад, и кукла в люльке напоминает мне ее. Прикована к постели. Почти неподвижна. Кажется, что не дышит. Па всегда выставлял меня из комнаты, прежде чем удавалось что-нибудь разглядеть. Мне нужно присматривать за куклой. Чтобы ей было тепло и уютно.

— Эйб откуда? — не отстает па.

— Из Уикенберга.

— Из Уикенберга.

— Угу.

— Кэти, — строго одергивает отец. Он редко говорит со мной в таком тоне, и я понимаю, что провинилась. — Это не игра.

— Но кто такой Эйб? — ною я. — И что с тобой может случиться? Ты же не болеешь, как ма.

— Это неважно, пойми, суть не в этом. — Па подкладывает в печь еще одно полено. Деревяшка треска-стен, от огня летят искры. — Просто пообещай, что запомнишь: Эйб из Уикенберга. Если со мной что-то случится, ты отправишься к Эйбу в Уикенберг. Повтори еще раз.

— Эйб из Уикенберга, — повторяю я. — К Эйбу в Уикенберг.

— Хорошо, — говорит отец и кладет кочергу, — хорошо.

* * *

Мне жарко, ужасно жарко, все тело горит. Я укрыта одеялом, но каждый раз, когда пытаюсь его скинуть, кто-то меня останавливает.

— Жар спадет.

— Не знаю, Джесси.

— Это просто шок.

— Ей нужен доктор.

— И где мы здесь его возьмем? — спрашивает Джесси. — Вокруг и жилья-то нет.

— Нужно ехать дальше.

— В Финикс? — уточняет Джесси.

— Ага, — соглашается Билл. — В Финикс.

— И тащить туда Ната с такой лихорадкой? Нужно подождать, пока жар спадет.

— Я почти уверен, что ее зовут не Нат.

— Заткнись, Билл. Как еще мне ее называть?

— А если жар не спадет? Что тогда будем делать?

— Погоди минуту, — велит Джесси. — Я думаю.

* * *

Одеяло натянуто до самого подбородка — жесткое, колючее. Горло изнутри как будто раздирает шипами мескитового дерева, я с трудом могу дышать. Па говорит, это просто сильная простуда, но я-то знаю, что умереть можно от любой болячки, особенно если не лечиться.

Наступил март, через три месяца мне стукнет восемнадцать, а я не встаю с постели уже несколько недель. Не знаю, где я подхватила эту заразу. Но хуже незнания полная беспомощность. Несамостоятельность.

— Я еду за доктором, — объявляет па.

— Само пройдет.

— Нет. У тебя сыпь. Красные пятна. Это скарлатина.

Я кашляю и дрожу, стуча зубами. Меня знобит и одновременно кидает в жар, я устала, но больше не могу лежать.

— Мне казалось, только дети болеют скарлатиной.

— Ты, конечно, не ребенок, но и не то чтобы взрослая. Постарайся продержаться, Кэти. Я привезу доктора.

— На какие деньги? — спрашиваю я.

В ответ па хмурится, глубокая морщина прорезает лоб между сдвинутыми бровями.

— Об этом не беспокойся. У меня есть средства.

Я слышу, как он шарит у себя в комнате, потом хлопает входная дверь. Вечером приезжает доктор и обращается со мной так, будто я главная драгоценность по эту сторону Миссисипи. Из кожи вон лезет, чтобы мне угодить, и ни на шаг не отходит от кровати. Меня поят микстурой, названия которой я даже не слышала. Спустя несколько дней мне значительно лучше, а когда доктор заезжает в очередной раз, я уже достаточно оправилась, чтобы пошутить:

— Чем, ради всего святого, он с вами расплатился? Золотыми самородками?

— Именно, — отвечает доктор. — А теперь отдыхайте, юная Кэти. Постарайтесь не перетруждать себя поначалу.

Я решаю, что он мне нравится. Ни разу не встречала доктора с таким отличным чувством юмора. Золотые самородки! Да если бы у па осталось золото со времен Уикенберга, мы бы потратили его прошлым летом, когда ударила засуха, или позапрошлой весной, когда ручей разлился и вода смыла половину наших посевов. Если бы у па осталось золото, ма до сих пор была бы жива, потому что для нее он сделал бы то же самое, что и для меня сейчас. Он бы спас ее. Ха! Золотые самородки…

* * *

Я моргаю, открываю глаза и вижу над собой незнакомый потолок. Ощупываю простыни возле бедра. Тоже незнакомые. И матрас. В ногах у меня спит, свернувшись клубком, Дворняга.

Я резко сажусь в постели, и комната начинает кружиться перед глазами.

— Не так быстро, — говорит Билл, сидящий напротив.

Поспешно ощупываю себя. Рубашка на мне застегнута.

— Мы в Финиксе, — говорит Билл, опережая мой вопрос. — Вчера остановились, не доехав до города несколько миль, но тебе становилось все хуже. Так что Джесси перекинул тебя поперек седла, и мы помчались к Эвелин. Она вызвала доктора, который заштопал тебя сегодня утром. Обошлось парой швов и каплей алкоголя. Царапина, но глубокая: пулей вырвало кусок мяса, хорошо хоть кость не задело. — Он указывает пальцем на мою руку. — Док говорит, ты больше пострадала из-за шока от кровопотери и удара головой. Эвелин божится, что тебя контузило.

— Она тоже доктор? — интересуюсь я.

— Нет, она шлюха, притом моя самая любимая. Скажи спасибо, что я позволил ей сначала обслужить тебя, а не меня. — Он ухмыляется, и я благодарна ему за шутливый тон, поскольку меня сводит с ума необходимость лежать перед ним в постели, хотя теперь он знает, что я вовсе не тот парень, которым притворялась.

— А где Джесси? — спрашиваю я.

— Только что вернулся. — Билл метко сплевывает табак в плевательницу на полу. — Гонялся за твоей лошадью. Она убежала, когда на реке началась стрельба, но он ее выследил и привел обратно.

Сильви! Я чуть ее не потеряла. На секунду я обмякаю от облегчения.

— Мне нужно его поблагодарить. Немедленно. — Я выпрямляюсь и хватаюсь за одеяло, но Билл энергично трясет головой:

— Не-не-не, дождись хотя бы, пока я выйду! Господи боже.

Я ерзаю на кровати, и тут до меня доходит. Ноги под одеялом голые. Быстро оглядываю комнату: брюки сложены на сундуке в изножье кровати, рядом стоят ботинки.

— У тебя был жар, — поясняет Билл.

У меня отваливается челюсть.

— Ой, только не выдумывай лишнего! Штаны с тебя сняла Эвелин.

Боже всемогущий, я готова провалиться сквозь землю. Мне хочется вычеркнуть из жизни все события последних нескольких дней.

— Тебе лучше выйти, — бормочу я, чувствуя себя голой.

Билл тяжело вздыхает, но не спорит. Как только он выходит, я выбираюсь из кровати. Все тело болит, я жутко устала, и вдобавок меня шатает. Раненое плечо туго забинтовано, я пытаюсь им пошевелить и дергаюсь от боли. Хорошо, что стреляю я не с этой руки. Но сильнее всего болит голова. Нащупываю на затылке огромную шишку. Проклятье, я здорово ударилась о камень.

Чертов мерзавец на чертовой лошади.

Я убью его. Его и всех остальных.

Хватаю штаны и, поочередно балансируя на одной ноге, натягиваю их — слава богу, несмотря на пульсирующую боль в висках, голова вроде бы не кружится. Когда я надеваю ботинки, раздается стук в дверь.

— Да! — отвечаю я.

Джесси ногой приоткрывает дверь.

— Ты встала, — произносит он, но смотрит не на меня, а скорее на кровать.

— Спасибо, что не бросил меня, — говорю я.

— Ну а как же. Я обещал отцу. — Внезапно его лицо искажается от ярости. — Черт бы тебя подрал, Нат, надо быть идиотом, чтобы бежать прямо под пули! Чем ты вообще думала? Тебя могли убить! Из-за тебя нас всех могли убить.

— Кэти, — перебиваю я.

— Что?

— Меня зовут Кэти.

— Ясно. — Джесси косится на меня и тут же переводит взгляд на комод. — Господи Иисусе, — медленно тянет он.

Я сижу на кровати, он стоит, по-прежнему уставившись на комод.

— Знаешь, теперь я припоминаю, что много лет назад вы с твоим па жили у нас в сарае. Если бы меня спросили, я бы поклялся, что у Генри дочка, но когда ты появился, я подумал: мало ли, может, память меня подводит. Каким же я был дураком, поверив тебе на слово! Хотя мы с братом рисковали шкурой, присоединившись к твоей погоне за бандой Роуза.

— Джесси, мне очень стыдно.

— Ну еще бы.

— Нет, правда, — говорю я. — Просто… ну кто всерьез воспримет девчонку? Я бы только привлекла лишнее внимание, а то и стала бы легкой мишенью…

— Так ты и стала чертовой мишенью там, на реке, Нат… Тьфу, черт, то есть Кэти.

— Да, но ведь иначе ты отправил бы меня обратно на ранчо! — Я почти кричу. — Велел бы оставаться с Сарой, если бы знал! А я должна отомстить, Джесси. Я не смогу дышать полной грудью, пока последний из этих мерзавцев не сдохнет, как тот, которого я пристрелила в Прескотте!

— Чего?!

Раз уж обмолвилась, придется выкладывать все начистоту. В конце концов, Джесси ведь спас мне жизнь, отыскал мою лошадь, доставил меня в Финикс. Я сдаюсь и рассказываю об убийстве в дворовом нужнике, о письме, которое хранил Эйб, о дневнике и золоте.

Выслушав меня, он долго молчит.

— Джесси?

— Проклятье, Кэти! Во что ты нас втянула?

— Ни во что. Это моя охота, не ваша.

— Да, если не принимать в расчет всадника, которому удалось сбежать. Я вроде его подстрелил, но мы с Биллом были слишком заняты твоей раной, чтобы проследить за ним. Теперь он знает нас троих в лицо и вдобавок знает, что мы путешествуем вместе. Ты втянула нас в войну из-за потерянного золота и пролитой крови, даже не спросив разрешения!

— А я предупреждала, что мне не нужна компания! Я говорила, что путешествую одна, но вы с Биллом сами навязались на мою голову. Вы даже меня не слушали.

— А если бы послушали, что изменилось бы? — рычит Джесси. — Ведь ты наврала почти обо всем!

— Ну так давай, проваливай! — предлагаю я. — Ты у меня с самого начала в печенках сидел. Убирайся!

— И уберусь! — заявляет он, выскакивая из комнаты. — С превеликим удовольствием!

Он так сильно хлопает дверью, что даже странно, как она не треснула.

Глава десятая

Я шумно сгребаю вещи с сундука, вспугнув Дворнягу. Он глухо ворчит, оскалив зубы.

— Ага, давай ты тоже порычи на меня, — говорю я и протягиваю к нему руку, чтобы погладить, но пес щелкает пастью, чуть не оттяпав мне пальцы. — Эй, я ведь тебе не враг!

Но Дворняга снова сворачивается клубком и зарывается носом в собственную шерсть. Похоже, он верен Джесси даже в его отсутствие.

Я застегиваю пояс с кобурой. Теперь, когда грудь не сдавлена повязкой, наклоняться и поворачиваться стало намного легче. Подбираю шляпу, нахлобучиваю на голову и вылетаю из комнаты.

Доски пола скрипят подо мной, когда я решительно топаю по скудно освещенному коридору. За дверью одной из комнат, которые приходится миновать, стонет парочка; снизу доносятся приглушенные голоса. Слов не разобрать, зато до меня долетает густой дух виски и сигарный дым. Свернув за угол, я чуть не сталкиваюсь с девушкой, которая направляется наверх. Мы исполняем неловкий танец, пытаясь уступить друг другу дорогу, и каждый раз делаем шаг в одну и ту же сторону, пока ей не удается наконец обойти меня.

— Значит, номер свободен? — спрашивает девушка, поглядывая на мое плечо. Она одна, без парня, поэтому, видимо, шла проведать меня.

— Эвелин? — догадываюсь я.

Она кивает, отчего темные кудряшки подпрыгивают. Она хорошенькая. Но была бы еще милее, если бы не обреталась в этом притоне.

— Спасибо за помощь, — говорю я. — И прости, что заняла твою комнату и ты не могла…

Она отмахивается:

— Ерунда. Вечер только начинается. Но если ты уходишь насовсем, было бы неплохо знать.

— Ага, — говорю я. — Ухожу.

И могу снова отправиться в погоню за Роузом.

— Вот и славно, — говорит Эвелин. — А то Колтон с утра мне проходу не дает, с тех самых пор, как вы приехали.

Тут же на лестнице раздается грохот ботинок и следом голос Билла:

— Эви?

— Да-да, — бросает она через плечо. — Поднимайся.

Билл взбегает по ступенькам, видит меня и подмигивает. Думаю, он замечает тень осуждения, мелькнувшую у меня во взгляде, потому что вдруг говорит:

— Эх, а я еще предлагал снять для тебя девчонку. — Качая головой, он поворачивается к Эвелин: — Я говорил тебе, что ты самая красивая девушка в Финиксе?

— Комплименты куда убедительнее, если подкреплены долларами. — Но Эвелин улыбается, а глаза у нее так и сияют. Я почти ничего не знаю о продажных женщинах, однако ни разу не видела, чтобы они с таким нескрываемым удовольствием брали клиента за руку.

Я протискиваюсь вдоль стены мимо Билла и сбегаю вниз по шаткой лестнице.

Зал заведения невелик и кажется набитым битком, поскольку повсюду сидит и гуляет народ. Мужчины развалились на потертых диванах, попивая виски и бурбон, а вокруг снуют девушки в ярких пышных платьях. Играет аккордеон, стучат костяные клавиши. Окна завешены темно-красными шторами с претензией на роскошь, которые заодно отвлекают внимание от грязного ковра под ногами.

Джесси стоит, прислонившись к жалкому подобию барной стойки. В зубах у него зажата самокрутка, а в руке он вертит стакан с виски. Увидев меня на лестнице, он выпрямляется и скользит взглядом по моей груди, скрытой под мужской рубашкой. Я почти слышу его голос у себя в голове: «Можешь больше не притворяться, никакой ты не парень».

Он опрокидывает виски одним махом, отворачивается и толкает пустой стакан по стойке к бармену, чтобы тот налил еще. А я распахиваю дверь на улицу и даже не оборачиваюсь.

Не ожидала, что сейчас так поздно. Солнце село, только на западе угасают остатки дня. Фонарь над крыльцом уже зажгли, и он ярко алеет в темноте.

Справа у коновязи меня ждет Сильви, поводья примотаны к кольцу на столбе. Она роет землю копытом и запрокидывает голову. Я думала, ее вид меня успокоит, но вместо этого в голове проносятся картинки, как Джесси выслеживает мою сбежавшую лошадь. Гоняется за ней по пустыне. Приводит обратно.

Вот зачем он такой благородный? Будь он больше похож на Билла, было бы проще его ненавидеть. Впрочем, Билл меня почему-то не раздражает, а вот Джесси я просто не выношу.

Проклятая погоня превратилась черт знает во что. А теперь мне никуда не двинуться до самого утра.

Я оглядываю быстро темнеющее небо и проклинаю все на свете. Надеюсь, Джесси накачается виски до беспамятства и отключится. Если я вернусь, а он по-прежнему будет щуриться на меня с осуждающим видом и дуться, я просто с ума сойду.

Шагаю по улице, топая ногами и размахивая руками, чтобы вытряхнуть из себя остатки раздражения и злости. Прохожу мимо нескольких салунов и банка и наконец вижу универсальный магазин наподобие «Голдуотерса». «Хэнкоке», если верить вывеске на фасаде. Магазин скоро закрывается, о чем владелец тут же сообщает, не успеваю я войти в дверь.

Я наспех набираю товар: побольше вяленого мяса, спички, патроны и все остальное, что может пригодиться мне в горах, потому что утром я уезжаю. Потом я долго стою на крыльце магазина, прислонившись спиной к стене и поставив покупки на землю между ног. В небе угасает последний вечерний свет. Вместе с темнотой на улице появляются сомнительные личности и расползаются по салунам. Мне не хочется возвращаться в бордель. Если постоять здесь подольше, возможно, Джесси успеет уснуть к моему приходу. Или мне удастся прокрасться в заведение ночью и убраться еще до рассвета, чтобы вовсе избежать встречи.

И тут мне приходит в голову, что я понятия не имею, где мы собирались ночевать. Комната Эвелин нужна ей самой. На первом этаже всего несколько диванов, которые наверняка будут заняты постоянными клиентами. Пожалуй, стоит поискать гостиницу.

Я наклоняюсь подобрать покупки, а мимо проходят двое в длиннополых сюртуках.

— …Не стоило здесь останавливаться, — слышу я обрывок фразы.

— Ты же знаешь босса. У него слабость к карточной игре, — отвечает второй. Я замираю на месте. — К тому же он сыграет всего несколько партий, да и Хэнк вроде упоминал, что шериф до завтра отбыл из города по делам.

Я изо всех сил напрягаю слух, но они уже отошли, и мне ничего не слышно, поэтому я решаю проследить за ними, держась на приличном расстоянии. Они двигаются уверенно, как хищники на охоте. Наконец заходят в салун под названием «Тигр». Заведение солидное, целых два этажа. Я подбираюсь ближе, и точно: вот их лошади. Я насчитала семь голов. Спокойно ждут, привязанные в ряд, и на каждом из седел выжжена роза.

За распашными дверцами салуна слышны громкая музыка и рев мужских голосов. Крики, ругань, девичье пение. Как так получается, что в маленьком городишке вроде Уолнат-Грова все знают о банде Уэйлана Роуза, а здесь никто будто не замечает этих дьявольских отродий, оскверняющих своим присутствием улицы?

Хотя, может, и замечают, но боятся высовываться в отсутствие шерифа. Тут ведь не один разбойник, а целая банда.

А может, Уэйлан Роуз и его молодчики действительно остались неузнанными. Когда я была маленькой, у нас в Прескотте несколько недель скрывался беглый преступник, и ни одна живая душа об этом не догадалась, хотя каждая стена в городе была обклеена объявлениями о его розыске. Но портрет оказался не слишком удачным: на нем беглец выглядел моложе, а лицо казалось более худым, чем на самом деле. К тому же разбойник назвался другим именем и держался настолько самоуверенно, что никто его не заподозрил.

Я поднимаюсь на крыльцо и заглядываю в окно салуна. Кто-то стоит к нему спиной и загораживает обзор. На секунду я почти решаюсь бросить покупки и ворваться внутрь с револьвером в руке. Но в перестрелке могут пострадать невинные, да и вряд ли получится ни с того ни с сего уложить на месте семерых, а потом, насвистывая, безнаказанно покинуть салун. Даже если мне чудом удастся сделать семь метких выстрелов и остаться в живых, Сильви должна ждать на выходе, чтобы сразу унести меня прочь.

Я разворачиваюсь и почти бегу к своей лошади. Но еще издали вижу, что седла на ней нет. Чертыхаясь на ходу, я понимаю, что можно заодно попрощаться и с остатками папиного золота в седельной сумке, кто бы его ни забрал.

Я влетаю в бордель.

Джесси все так же пьет возле бара — теперь уже вместе с Биллом — и даже не поднимает взгляда, когда я решительным шагом направляюсь к ним.

— Где оно? — без долгих предисловий спрашиваю я.

Джесси чиркает спичкой и закуривает самокрутку. Медленно выдыхает дым и обводит большим пальцем край стакана, делая вид, что не слышит меня.

— Джесси, где мое чертово седло?

— А что, куда-то собралась? — отрывисто бросает он, и я не могу понять: то ли ему мешает говорить сигарета, зажатая в зубах, то ли он просто пьян.

— Джесси, я не шучу. Я хочу забрать седло.

— А я хочу в долю.

— Чего?

Он так резко выпрямляется и надвигается на меня, что я понимаю: он нисколько не пьян.

— Мы тут с Биллом потолковали. Мы поможем тебе выследить Роуза, если поделишься с нами тем, что припрятано в горах.

— Ага, значит, мы пришли к соглашению? — перебивает Билл. Он крутит в руке покерную фишку, заставляя ее плясать между пальцев. — Потому что, помнится, мы как раз спорили о том, что это не самый умный план.

— Мне надоело каждый день сводить концы с концами, — говорит ему Джесси, — гадая, сможем ли мы прокормить Сару и вызвать доктора Джейку, когда он в очередной раз заболеет. Мне страшно бросать их одних без всякой защиты, когда мы нанимаемся перегонять скот. Мы провернем это дело и больше не будем нуждаться до конца жизни.

— И это, конечно, никак не связано с тем, что отцу не повезло найти золото, а вот ты, такой молодец, возьмешь и найдешь? И спасешь всю семью, раз уж па не сумел.

— Не смей, Билл! — Джесси сжимает кулаки.

— А то что? Ударишь меня за правду? — орет Билл. — Давай, бей, мистер Отпусти-Прошлое! Вперед!

— Стой! — кричу я, когда Джесси бросается на брата. Он останавливается и опускает занесенный кулак.

Я с самого начала не хотела ехать с братьями Колтонами, но до меня вдруг доходит, что они не так уж бесполезны. В банде Роуза семеро крепких мужчин, и два лишних ствола мне не помешают. Мы все только выиграем, ведь благодаря ребятам соотношение сил изменится в мою пользу.

— Меня золото вообще не интересует, — заявляю я. — И если вы серьезно, я готова пойти на сделку.

— Договорились, — откликается Джесси.

Мы пожимаем друг другу руки. Билл только хмурится.

— Роуз прямо сейчас здесь, в городе, — продолжаю я. — Собирается перекинуться в карты в салуне «Тигр». Можем покончить с бандой сегодня же, и если дело выгорит, я просто передам вам дневник, ребята, и дальше вы сами по себе.

— Погоди, — говорит Джесси. — Роуз в Финиксе?

— Я видела его людей. Шерифа нет в городе, и, похоже, парни настроены неплохо провести время.

— И как ты рассчитываешь с ними разобраться — просто ворваться в «Тигр» и перестрелять всех на месте?

— Не обязательно так безрассудно, но в целом да, — говорю я. — Войдем, сядем неподалеку, подождем подходящего случая и прикончим Роуза. Невероятная удача, что мы застали его в городе. Припрем подлеца в четырех стенах, а не посреди гор. Ему будет некуда деться.

— Так ведь и нам будет некуда деться. Он наверняка рассадил людей по периметру салуна. Роузу известно, что мы у него на хвосте: тот бандит, что был на реке, уже давно известил его об этом. Возможно, нас даже сочли охотниками за головами. В любом случае стрелок запросто нас узнает. То, что ты называешь удачей, Кэти, способно обернуться смертельной западней.

Доводы убедительные, тут не поспоришь, но я не в силах сидеть сложа руки. Вряд ли мне выпадет еще один такой шанс.

— Мне казалось, мы заключили сделку, — напоминаю я.

— Сделка в силе. Но не обязательно лезть на рожон.

— Тогда я поеду одна и обойдусь без седла, — бросаю я и разворачиваюсь, чтобы уйти.

Джесси хватает меня за руку:

— Постой, Кэти, просто выслушай меня.

— Отпусти! — ору я, но хватка у меня на запястье делается лишь крепче.

Я извиваюсь и выкручиваюсь, но Джесси намного сильнее, и внезапно у меня сердце заходится в панике, потому что он оттаскивает меня все дальше от выхода, куда я так стремлюсь.

— Черт бы тебя побрал, Джесси, отпусти меня! — Разозлившись, я бью его кулаком в грудь.

Он тут же выпускает мою руку, но не потому, что я причинила ему боль своим жалким ударом или переубедила. Освобожденное из захвата запястье ноет. Джесси смотрит, как я растираю его другой рукой, и в глазах у него на секунду мелькает что-то вроде смущения.

— Твое седло в комнате у Эвелин, — говорит он. — Но прошу тебя, Кэти, не пори горячку. Я готов помочь, мы оба с Биллом готовы. Только давай сначала придумаем план. И получше.

Эвелин спускается по лестнице, на ходу разглаживая складочки на платье. Она украдкой улыбается Биллу, и тот сияет в ответ, не сводя с нее глаз и рассеянно перекидывая между пальцами фишку. Я вспоминаю, как он хвастался, что вечно обдуривает Джесси в карты, и внезапно меня осеняет.

— Кажется, у меня есть идея, — говорю я.

Они слушают, а я излагаю детали. При некотором везении нам даже не придется стрелять в Роуза. За нас это сделают другие посетители салуна. Поскольку Билл умеет мухлевать с картами, он перетасует колоду, когда придет его очередь сдавать, и скинет Роузу хорошие карты, но для меня или для Джесси прибережет еще лучший расклад. Кроме этого, можно подкинуть пару козырей в карман Роузу, и тогда того примут за шулера, хотя на самом деле тузы в рукаве будут у нас.

За нечистую игру другие картежники в мгновение ока разорвут Роуза на части.

— Идея недурна, — признает Джесси. — Загвоздка лишь в том, что после заварушки у Агуа-Фриа Роуз будет высматривать троих парней, которые придут по его душу. — Он оценивающе осматривает короткие пряди, торчащие у меня из-под шляпы, потом переводит взгляд на Эвелин, которая вместе с товарками развлекает посетителей. — Хотя того, что в «Тигр» заявится девушка, он явно не ждет.

Билл, похоже, уже догадался, к чему клонит Джесси, потому что немедленно отлепляется от стойки бара и проталкивается через толпу. Он торопливо шепчет что-то на ушко Эвелин. Она снова разглаживает платье и косится на меня.

— Нет, — говорю я.

— Не упрямься, Кэти, — увещевает Джесси. — Одолжишь платье и сможешь смотреть Роузу прямо в глаза, а он ни о чем не догадается. Мы с Биллом прикроем тебе спину.

— Наверху ты говорил, что не желаешь вмешиваться.

— Дело не в моих желаниях. Я обещал отцу присмотреть за тобой. И сдержу обещание, даже если ты девчонка, выбравшая путь отмщения. Даже если ты лгунья. Потому что я-то не лгун. А поскольку ты настроена решительно и не отступишься, сколько тебя ни отговаривай, придется мне позаботиться, чтобы ты дожила до рассвета. К тому же, — добавляет он с улыбкой, — и золотишко не помешает.

Сначала он требует оставить Роуза в покое и забыть о прошлом. Теперь, узнав о тайной золотой шахте, сам жаждет пуститься в погоню. Оказывается, Джесси не просто проповедник, а еще и лицемер. Вот уж повезло.

Я хмурюсь, перевожу взгляд с него на Билла и обратно и наконец говорю:

Ладно.

Мы обсуждаем детали плана, пока не доводим его до совершенства Потом я отправляюсь наверх с Эвелин.

* * *

— В этом я никуда не пойду.

— Почему? — удивляется Эвелин. — Сидит на тебе как влитое.

— Потому что оно… — Я смотрю на себя в зеркало над комодом. — Оно слишком откровенное.

Платье выставляет напоказ буквально всё. Я слишком долго прятала грудь и почти забыла, что она у меня есть. А тут вырез такой глубокий, что даже мои скромные прелести выглядят соблазнительно, и такой широкий, что полностью открывает ключицы. У платья даже нет нормальных рукавов: куцые полоски ткани едва прикрывают плечи и верхнюю часть рук.

На рукава я тоже жалуюсь Эвелин, но она уверяет, что нам еще повезло: их ничтожной длины как раз хватает, чтобы скрыть повязку у меня на плече. Ей невдомек, как болит рана, сдавленная узкой проймой, — у рубашки рукава просторные, и я почти не чувствовала неудобства. Эвелин дает мне шаль — можно подумать, накинув на плечи эту тряпку, я буду чувствовать себя не такой голой. Но, похоже, выбора у меня нет. Приличные леди и носа не кажут в салуны, а мне сегодня вечером предстоит притворяться девушкой, зарабатывающей на жизнь тем же способом, что и Эвелин.

Впрочем, в одном она права: платье сидит идеально. Оно облегает меня в плечах, талии и в бедрах так, будто мы с Эвелин близняшки. Вот бы еще чертов корсет не сдавливал грудь, ведь я только-только вздохнула с облегчением, избавившись от повязки. Я провожу рукой по ткани — шелку цвета слоновой кости, вышитому черными розами. Мрачная ирония совпадения от меня не ускользает, хотя лучше бы розы были кроваво-красными, а не черными: тогда узор идеально подходил бы к случаю. Я заставлю «Всадников розы» расплатиться сполна. Пусть истекают кровью у меня под ногами, а я буду стоять и смотреть.

— Поверь моему опыту, платье откровенное, но не слишком, — заявляет Эвелин. — Как раз достаточно, чтобы у мужчин разыгралось воображение. Хотя им и меньшего хватает.

— Мне от этого не легче.

Она улыбается, искренне и широко, и во мне будто что-то надламывается. Кажется, мне уже не суждено улыбаться так открыто и просто. Проклятые «Всадники розы» отняли у меня отца, а вместе с ним — и все светлые и радостные чувства. Остались лишь бурлящая ярость и черная ненависть. Мне наплевать, что я убила двух человек: одного в отхожем месте, другого на реке. Я даже ничего не почувствовала, будто стреляла не по живым существам, а по бутылкам на изгороди. Будто у меня не осталось ни капли совести, чтобы помнить: пусть мерзавцы и получили по заслугам, они все равно люди. И когда-то тоже были чьими-то детьми. Если бы не горькое раскаяние, пронзающее меня при мысли о Томе из Уолнат-Грова, я бы решила, что и сама теперь ничем не лучше бессовестных преступников, за которыми гоняюсь.

— Готова? — спрашивает Эвелин.

Нет, но и потерять отца я тоже не была готова. И теперь должна поступить по совести.

Я нащупываю под платьем кольт, пристегнутый к бедру. Стягиваю на груди шаль и в последний раз смотрюсь в зеркало. Эвелин забрала мне волосы вверх и заколола шпильками: с такой длиной особо не разгуляешься. Несколько прядок выбились из прически, обрамляя лицо. Волосы у меня чистые, щеки нарумянены. Я не узнаю себя в отражении.

Эта девушка выглядит мягче той, что мне знакома, и вдобавок старше. И в ней не заметно ни следа жажды мести, которая сжигает мне нутро.

Эвелин открывает дверь:

— Жду вас через пару часов. И чтобы вернулись без единого пятнышка крови, — предупреждает она. — Особенно на моем красивом платье.

Думаю, таким манером она желает нам удачи.

Братья Колтоны торчат возле бара спиной ко мне. Билл первым замечает меня на лестнице.

— Господи, Кэти! — восклицает он, хитро улыбаясь. — Девчонка из тебя куда симпатичнее парня.

— Еще одно подобное замечание — и пожалеешь.

— А ведь я сделал ей комплимент, — жалуется Билл брату. — Она и вправду выглядит мило, скажи?

Джесси расплачивается за выпивку и оборачивается. Взгляд длится одно мгновение, но словно прожигает платье насквозь сверху донизу, от глубокого выреза до подола.

— Сойдет, — говорит он.

Сойдет?!

Это была его дурацкая идея! Когда я притворялась парнем, он хотя бы издевался только над моим стремлением расправиться с бандой Роуза и далекой от идеала стрельбой. А теперь, значит, и моя внешность не отвечает его запросам, а мне только и остается стоять столбом, утопая в десяти фунтах шелка!

Скорее бы покончить со всем этим — с Роузом, его молодчиками, проклятым платьем. Я отчаянно жалею, что заключила сделку с Колтонами.

Хочу домой.

Хочу больше никогда в жизни не видеть братьев Колтонов.

— Так мы идем или нет? — говорю я.

— Конечно, идем, — отвечает Джесси и направляется на улицу.

Глава одиннадцатая

Билл входит в салун первым, как мы и планировали. Немного позже появляемся мы с Джесси: я впереди, а он кричит мне в спину, чтобы было слышно всем и каждому:

— Сказал же, некогда мне тебя уговаривать!

Он хватает меня за руку и дергает, чтобы остановить. Не слишком сильно, но я морщусь, поскольку боль отдает в раненое плечо.

— Благодарю покорно, но я буду делать то, что захочу!

— Ты будешь делать то, что я тебе велю! — орет он. — Я честный клиент, заплатил деньги и выбрал тебя!

— А я занята, — огрызаюсь я. — У нас в заведении полно свободных девушек. А если у тебя ноги отвалятся туда дойти, то и здесь девиц хватает.

— Ах ты… — Джесси замахивается на меня, потом делает вид, что спохватывается, заметив косые взгляды посетителей. — Совсем сбрендила! — ревет он. — Даже если ты обыгрываешь в карты других девиц, никто тебя не пустит за стол к серьезным игрокам!

При этих словах мужчина за ближайшим столом навостряет уши. Мне достаточно одного взгляда на потертую кожаную куртку с бахромой, чтобы опознать бандита, который удирал от нас вверх по берегу Агуа-Фриа. Но он нас не узнал, в этом я уверена. Возможно, потому что я сейчас совсем не похожа на парня.

Потуже стянув шаль на груди, я гордо расправляю плечи и трясу перед носом у Джесси папиным кожаным кисетом, куда мы с братьями ссыпали почти все имеющиеся у нас деньги.

— Хочу сыграть, — заявляю я под звон монет. — Человеку с туго набитым кошельком никто не откажет, и какая разница, женщина я или нет?

— Займись лучше тем, что у тебя хорошо получается, — бурчит Джесси.

Но бандит уже попался на крючок. Глаза у него загораются, и он поднимается из-за стола. Наверняка уверен, что я стану легкой добычей для его босса. А чем больше денег в кармане у Роуза, тем больше перепадет и его парням.

— Леди желает сыграть, — говорит он Джесси, — так что не лезь — не наживешь проблем. — Он красноречиво кладет ладонь на рукоять револьвера.

Позади него еще несколько человек выпрямляются, отлипая от стены и отводя полы сюртуков, чтобы показать оружие. Быстро окидываю взглядом помещение: пока я насчитала пятерых… шестерых, если считать того, что рядом с нами.

Теперь мы знаем, где расположился каждый из бандитов. Не видно только самого Роуза. Возможно, он уже сидит за карточным столом. В салуне слишком много посетителей, не разберешь, что творится в дальнем конце. Не могу же я заглядывать в лицо всем подряд, пока не найду человека, чьи приметы совпадут с описанием Роуза. Тут нас мигом заподозрят.

Джесси наставляет на меня указательный палец и тычет его мне чуть ли не в нос.

— Пару кругов, не больше. Как только просалишь больше двух долларов, я хочу получить то, за чем пришел.

И хотя это часть разработанного нами плана, я мучительно краснею от смысла его реплики. К счастью, Джесси ничего не замечает и направляется за выпивкой.

Бар тут поистине королевский. Стойка из цельного полированного дуба; вместо зеркала на задней стене — деревянная панель с резьбой: в центре оскаленный тигр, по обеим сторонам медведи на задних лапах. Потолка на первом этаже нет, над головой перекрещиваются балки, отчего пространство кажется чересчур открытым. Комнаты второго этажа обрамляет галерея, нависающая над столами. Наверху толпятся девушки, облокотившись на перила; шали сползают с плеч, лица блестят в свете керосиновых ламп.

— Позвольте проводить вас к столу, за которым есть свободные места, мисс, — предлагает головорез в кожаной куртке. Он прикасается к моему локтю, и на секунду я всерьез задумываюсь, как было бы чудесно выхватить из-под юбки револьвер и выстрелить ему в сердце. Но удерживаю на лице невозмутимое выражение и позволяю отвести себя к игровому столу.

Стоит отойти от дверей, в нос шибает вонью застарелого пота. Каким бы роскошным ни казался салун, публика тут собирается не королевских кровей. По залу плавают облака табачного дыма, их раздвигают плечами мужчины всевозможных занятий: дельцы и фермеры, старатели и загонщики скота. Среди собравшихся не видно людей лишь одной профессии — представителей закона, что сегодня вечером всем только на руку.

Я спотыкаюсь и чуть не падаю — по счастью, бандит, который все еще придерживает мой локоть, успевает меня подхватить. Если бы не он, я рухнула бы ничком. Чертово платье.

Мой сопровождающий поворачивается и отвешивает пинка девчонке-апачи чуть помладше меня, которая ползает на четвереньках, отскребая грязь с досок пола; об нее я и запнулась. Она шипит, получив удар ботинком в живот.

— Ты должна мыть полы, а не ставить подножки людям, которые по ним ходят, — злобно бросает бандит. — Чертова краснокожая.

Девочка что-то бормочет вполголоса на своем языке — видимо, что-то недоброе. Похоже, и бандит приходит к тому же выводу, потому что пинает ее еще раз. Мужчины вокруг одобрительно фыркают. Забавно, что со мной они обращаются как с леди — несмотря на бесчестное занятие и сомнительную репутацию, — а индианку не считают даже за человека.

Бандит заносит ногу в третий раз, но я подставляю свою, и удар, предназначавшийся девчонке, приходится мне по голени.

— Думаю, она будет лучше работать, если ее не пинать.

Он недовольно ворчит, но машет рукой, предлагая следовать за ним. Проходя мимо девчонки, я натыкаюсь на ее взгляд, сконфуженный и подозрительный. Сама не знаю, почему вступилась за нее. Попади я в руки апачей, не видать мне доброго обращения; ручаюсь, что и юная индианка не ждет от нас ничего хорошего. Я иду, стараясь не морщиться от боли в ушибленной ноге. Наверняка по голени уже расплывается синяк.

В последний раз помогаю индейцам: даже спасибо не дождешься.

Вот и стол, за которым идет игра. Билл уже удобно устроился тут, вытянув ноги и жуя табак. От него требовалось вычислить Роуза и подсесть поближе. Если ничего не вышло, конец нашему плану.

Я заглядываю Биллу в глаза, ища намека, кто из игроков за столом и есть Роуз. Но прежде чем Билл успевает подать мне знак, мужчина слева от него оборачивается ко мне, и когда я вижу его лицо под полями шляпы, время будто застывает. Ноги у меня прирастают к полу. Кажется, я разучилась ходить.

Потому что это он. Уэйлан Роуз.

Шрам рассекает щеку надвое, начинаясь под глазом и спускаясь извилистой дорожкой к углу рта: бледный рубец на выдубленной солнцем и ветром коже. Роуз одет в длиннополый черный сюртук и кроваво-красную рубашку, а волосы у него совсем как у меня: темные, почти до подбородка. Он старше, чем я ожидала. А может, безжалостная пустыня и жизнь, полная убийств, избороздили лицо ранними морщинами. На губах у него играет улыбка, щеки покрыты отросшей щетиной, но больше всего меня поражают его глаза. Бесконечно живые. Яркие. Сияющие, будто он в жизни не ведал забот. Голубые и безоблачные, точно летнее небо.

Как человек, совершивший столько зла, может обладать глазами небесного цвета? Они должны быть темными и мутными. Должны гноиться.

Я заставляю себя передвигать ноги, и к тому времени, когда подхожу к единственному свободному месту — напротив Роуза, — ко мне возвращается дар речи.

— Здесь не занято? — спрашиваю я.

Роуз стряхивает пепел с сюртука и буравит меня острым, словно нож, взглядом.

— Как же продажная голубка набила руку в покере? Вам, девочкам, уже мало своих забав? — Голос у него под стать шраму: грубый, шершавый.

— А кто говорил, что я набила руку? Просто умею играть и хочу испытать удачу. Хотя нахваталась немало тонкостей то тут, то там, если угодно знать.

— Надеюсь, учителя были хорошие.

— А вот и поглядим, — говорю я.

Уэйлан Роуз закуривает и трясет спичкой, чтобы погасить огонь.

— Поглядим. — Он выдыхает дым мне в лицо с такой коварной ухмылкой, что кровь стынет в жилах. — Так или иначе, куколка, давай садись. Грабить женщин еще веселее, чем мужчин.

Я выдвигаю стул, радуясь про себя, что под длинным платьем Эвелин не видно, как дрожат у меня колени.

Колода вскрыта. Ставки сделаны. Карты сданы. Играющих немного: я, Роуз, Билл и еще трое, один из которых — приказчик из «Хэнкокса». Он сидит слева от Роуза и, похоже, не узнает меня в девичьем наряде. После пары раздач становится ясно, что он часто делает неоправданно смелые ставки. Мужчины по обеим сторонам от меня, наоборот, играют чересчур расчетливо и осторожно, что мне очень даже на руку. Можно сосредоточиться только на одном участнике.

Как мы и планировали, я проигрываю несколько раздач подряд, чтобы во мне не видели угрозу. Я делаю большие ставки при плохих картах на руках. Когда приходят хорошие карты, я их придерживаю. Потом выигрываю один круг, но не пытаюсь усилить преимущество, чтобы не выдать себя. Если ставить импульсивно и без всякой системы, другие участники не смогут просчитать мою обычную манеру игры. Па особенно упирал на это, когда обучал меня покеру в одну из зим. В тот год много долгих вечеров мы провели за картами, а фишками служили ружейные патроны. Я и думать не думала, что однажды мне пригодятся те уроки, но сейчас благодарна отцу как никогда.

Роуз сохраняет на лице бесстрастное выражение, но зорко следит за всеми участниками. Его взгляд постоянно блуждает, задерживаясь то на колоде, то на сброшенных картах, скользит по лицам играющих, останавливается на фишках. Он теребит уголки своих карт, аккуратно сложенных веером.

Пока идет игра, девчонка-апачи несколько раз подходит к нам, чтобы долить мужчинам виски и вытряхнуть пепельницы. Головорез, что провожал меня к столу, теперь развалился возле бара, но каждый раз, когда поломойка пытается прошмыгнуть мимо, плюет табачной жвачкой ей в спину. Если он не занят издевательствами над юной индианкой, то пялится на наш стол.

Я чувствую, что взгляды остальных бандитов тоже прикованы к нам. Они следят за игрой, рассредоточившись по всему салуну. Между Роузом и его молодчиками мне очень неуютно. Конечно, я и не думала, что будет легко.

И все же.

Примерно после двенадцатой раздачи мужчина слева от меня делает крупную ставку. Прежде он не высовывался; бьюсь об заклад, что у него собралась хорошая комбинация. Я тяну до конца торгов, просто чтобы подержать остальных в напряжении. Когда сосед повышает ставку, я пасую. Все тоже скидывают карты, кроме Роуза, который повышает еще раз. Парень слева задумчиво пересчитывает фишки.

— Друг, не советую идти против меня в этом раунде, — предупреждает Роуз.

Мой сосед смотрит на свои пять карт, на банк, снова на карты. Наконец сгребает все свои фишки и двигает в центр стола.

— Ва-банк, — объявляет он.

Роуз вскидывает брови в наигранном изумлении. Он нарочно неспешно затягивается. Трижды стучит о край пепельницы, стряхивая пепел. Выдыхает. Отсчитывает нужное количество фишек, чтобы уравнять ставки, и придвигает их к банку.

Парень слева раскрывает карты с победной улыбкой. У него фулл-хаус. Три дамы, два туза. Отличная комбинация.

— Какая жалость, — говорит Роуз.

Он медленно выпускает дым и переворачивает свои карты. У него тоже фулл-хаус с двумя тузами, но вместо дам три короля.

— Извини, приятель, — говорит он моему соседу. Пока Роуз сгребает банк к себе, проигравший вскакивает из-за стола и выхватывает револьвер. И каким-то образом Роуз — который секунду назад сидел, наклонившись вперед над столом и собирая выигрыш, — успевает распрямиться, достать оружие и выстрелить первым.

Мой сосед опрокидывается навзничь, увлекая за собой стул, — и умирает еще до того, как грохается об пол.

В салуне повисает гробовая тишина, лишь в воздухе трепещет последняя нота оборвавшейся фортепианной мелодии. Девушки на галерее мигом замолкают.

Все напряженно переглядываются, особенно мужчины за нашим столом. У приказчика из «Хэнкокса» рот раскрыт в беззвучном «О».

— Не люблю, когда не умеют достойно проигрывать, — поясняет Роуз. Он распахивает сюртук и демонстративно прячет оружие в кобуру под мышкой, но я успеваю заметить еще один револьвер у него за поясом. Светлый и блестящий. С гравировкой, которую я узнаю где угодно.

Ублюдок носит отцовский кольт не скрываясь, будто владеет им по праву. Будто Роуз не украл у моего отца и жизнь, и дневник, и даже револьвер из кобуры на ремне.

Однако мне остается только молча таращиться на кривую башенку фишек, поскольку наша задумка, боюсь, провалится. Роуз стреляет быстрее Джесси. Не понимаю, как он это делает, но даже если все пойдет по плану, вряд ли хоть один из присутствующих в салуне захочет поднять на него револьвер: все видели, как он расправился с моим соседом.

Но и сбежать я не могу. Только не после такого раунда. Сейчас очередь Билла сдавать карты, а все тузы, короли и дамы в открытую лежат на столе. Это наш шанс. Удобнее момента и нарочно не подгадаешь.

Билл небрежно сгребает карты, причем с таким невинным видом, что никто и не догадывается об уловке: он их пересчитывает, тасует колоду особым образом, подстраивает ловушку.

Девчонка-апачи возвращается к нашему столу, чтобы обменять пустые стаканы на полные. И очень кстати, потому что она отвлекает внимание от Билла. Тем не менее Роуз не спускает глаз с его рук, и мне становится страшно: вдруг он заметит, как Билл подкидывает лишние карты в колоду? Я поспешно завожу разговор с главарем:

— Что привело вас в Финикс, сэр?

Он отхлебывает виски.

— А с чего ты решила, что я не местный?

— Просто я вас раньше никогда здесь не видела, — говорю я, надеясь, что такой ответ сойдет.

Роуз надолго задерживает на мне взгляд, потом коротко бросает:

— Дела.

— Вот только вы не делом заняты, а в карты режетесь. Он со стуком ставит стакан на стол.

— Мы раньше не встречались? — Роуз склоняет голову набок: точь-в-точь койот, готовый к броску. — Уж больно лицо знакомое.

Сердце так громко колотится у меня в груди, что я начинаю опасаться, как бы его не услыхали соседи по столу. Неужели он разглядел во мне черты па? Может, глаза у меня похожи на отцовские?

— Я почти всю жизнь работаю в Финиксе, — вру я. — Так что вряд ли.

— Может, мы виделись в Прескотте? — Роуз вынимает из кобуры револьвер па и выкладывает его передо мной во всем сверкающем великолепии. Кольт притягивает взгляд. Я просто не могу оторваться. Судорожно сглотнув, заставляю себя поднять глаза на Роуза. Он точно меня признал. Или заподозрил. Ему что-то известно, иначе он не сунул бы мне под нос револьвер отца.

— В Прескотте? — лепечу я. — А что там такое?

— Да нет, ничего. — Роуз как ни в чем не бывало выдвигает обязательную ставку; сосед справа следует его примеру. Билл заканчивает раздачу, и я беру со стола свои карты.

Делаю глубокий вдох и заставляю себя сосредоточиться.

Билл сдал мне отличный набор: два туза, два короля и тройка. Если все вышло как надо, у Уэйлана сейчас на руках тоже две пули[5].

Я чешу ключицу левой рукой — это наш условный знак, — и Джесси отходит от стойки бара.

Все делают ставки, и когда очередь доходит до меня, я поднимаю на кругленькую сумму. Билл сбрасывает карты. Роуз пристально глядит на меня, как и приказчик из «Хэнкокса», и мой сосед справа.

Придвигаю тройку к Биллу рубашкой вверх. Уэйлан тоже обменивает одну карту. На остальных я даже не смотрю: это уже неважно.

Билл сдает нам обмен. Моя тройка превратилась в четверку.

И это тоже неважно, поскольку Джесси уже подошел к нам.

— Ну ладно, с тебя хватит, — заявляет он, нависая над столом.

— Но у меня хорошие карты.

— А хоть бы и флеш-рояль, мне плевать, — возражает Джесси. — Идем отсюда. Тут человека застрелили. Кто знает, чего еще можно дождаться. Я разрешил тебе поиграть, а ты только просадила мои денежки.

— Я выиграла один круг.

— Да какая разница. Теперь моя очередь веселиться. — Он хватает меня за руку, в которой я держу карты, вздергивает на ноги и резко притягивает к себе. Мы оказываемся в тесных объятиях, а рука с картами зажата между нашими телами. Лицо Джесси так близко, что я чувствую запах табака в его дыхании.

— Не устраивай сцен, — говорю я, вырывая руку. Пока мы делаем вид, что боремся, он вытряхивает из рукава карту и заменяет ею четверку. Мы заранее договорились, что ненужная карта будет первой справа. Теперь у меня расклад лучше, чем у Роуза, однако мой противник не сомневается в выигрыше и не собирается пасовать.

— Я бы не устраивал сцен, если бы ты сразу пошла со мной, как обещала, — злобно ворчит Джесси и тянет меня за собой.

— Никуда я не пойду! Эту раздачу я точно выиграю.

— Послушай, я заплатил тебе вперед и сыт по горло ожиданием. Если ты немедленно не пойдешь со мной, богом клянусь, я тебе…

Щелкает затвор.

Джесси делает шаг назад, и мы оба оглядываемся на Роуза. Тот сидит с прежним невозмутимым видом, поставив локти на стол, и держит Джесси на прицеле.

— Дамочка уже сделала ставку и должна сыграть. Отпусти ее.

Джесси с отвращением отбрасывает мою руку. Я демонстративно поправляю шаль и корчу недовольную мину.

Роуз машет револьвером в сторону бара:

— Отправляйся обратно к стойке.

— Позже ты за это заплатишь, — заявляет мне Джесси, тыча пальцем, и уходит с надутым видом.

Револьвер Роуза по-прежнему направлен ему в спину.

— Хочешь, пристрелю его? — любезно предлагает он.

— Нет! — вырывается у меня с большей горячностью, чем следовало бы.

Роуз пожимает плечами и убирает револьвер в кобуру:

— Что ж, сама себя хоронишь.

Я еле сдерживаю улыбку. Он купился! Поверил нашему представлению.

— Ва-банк. — Роуз выдвигает все свои фишки вперед. — Вообще-то, я даже собираюсь подсластить сделку. Вот это стоит всего банка, а то и намного больше. — Он сует руку под сюртук, достает что-то из-за пояса штанов сзади и кидает на стол. Толстая тетрадь глухо шлепается о столешницу, рассыпая фишки. Кровь застывает у меня в жилах. Корсет платья Эвелин внезапно становится тесен и врезается в ребра. Это дневник. Роуз убил па именно ради него, как я и подозревала.

Я не могу отвести от него взгляд. Он в точности такой, каким я его помню: мягкий, в потертой кожаной обложке. Посередине туго перетянут тесемкой; выгнутые страницы топорщатся. Неровно обрезанные бумажные края обтрепаны и сглажены временем. На обложке выцарапаны инициалы па.

— Тетрадь? — говорю я, старательно изображая разочарование. — Которая стоит дороже банка? Это каким же образом?

— Боюсь, придется поверить мне на слово.

— Хорошо, — соглашаюсь я, после того как якобы обдумываю предложение. — Ва-банк. — И придвигаю свои жалкие несколько фишек.

Роуз открывает карты. У него снова фулл-хаус. Два туза и три дамы.

Но у меня благодаря Джесси целых три туза. Сейчас я сорву банк, верну себе папин дневник и после этого влеплю пулю в лоб проклятому ублюдку.

— Интересно, сэр, — произношу я самым любезным тоном, — как это у вас оказалось два туза? — Я выкладываю карты на стол. — Ведь у меня их три.

Все замирают.

Девчонка-апачи, которая несла нам поднос с напитками, останавливается так резко, что стаканы съезжают на пол. Они разбиваются с жутким звоном, а игроки за нашим столом дружно вскакивают с мест и хватаются за оружие. Оба парня, сидевших справа, не вполне уверены, кто из нас шулер, но им, в общем-то, и наплевать, из-за кого они оказались в проигрыше. Билл притворяется, будто он в бешенстве. Револьвер Роуза нацелен на меня.

— Обыщите ее, — приказывает он, и двое его молодчиков отходят от стены. Я стою ни жива ни мертва и стараюсь не морщиться, пока чужие руки шарят по телу и хлопают по ногам. Бандиты неприлично долго задерживаются на груди, но я молчу, закусив губу. Они не находят ничего, кроме револьвера, заткнутого за подвязку на бедре, но женщины сомнительного поведения часто носят оружие для самообороны, тут нет ничего особенного. Их интересуют только карты.

— Возможно, мошенник здесь вы, — говорю я, пока с меня стаскивают ботинки, переворачивают и трясут их.

— Мне ни к чему мошенничать, — фыркает Роуз.

— Тогда вы не станете возражать, если мы и вас попросим вывернуть карманы, — говорит мой сосед справа. Ему сегодня не везло, он уже проиграл Роузу несколько кругов подряд и остался на мели.

Вздыхая, Роуз кладет револьвер, встряхивает сюртук и выворачивает карманы.

— Обувь тоже, — приказывает Билл.

Роуз снимает ботинки, по очереди переворачивает их.

Из правого вылетает одинокая карта и ложится на стол рубашкой вверх. Роуз смотрит на нее в недоумении.

Билл неуверенно, словно в замешательстве, протягивает к ней руку, хотя сам же ее и подбросил. Переворачивает картинкой вверх и открывает еще одного туза, бубнового. Второй такой же был у меня на руках.

Роуз резко меняется в лице, и мгновенно превращается в совсем другого человека. Голубые глаза больше не напоминают летнее небо. Они холодны как лед, тверды как сталь и сверкают дьявольской злобой. Ему-то известно, что он не мошенничал в игре. Ему известно, но остальным нет. Роуз жаждет крови, жаждет вырезать розу на лбу наглеца, который оставил его с носом.

— Я хочу получить обратно все деньги, что вы у меня выиграли, — говорит ему мой сосед справа. — И немедленно.

— Я не собираюсь ничего отдавать, — отвечает Роуз. — Меня подставили.

— Вы сами нас облапошили, — возражает приказчик из «Хэнкокса».

— Это она! — тыкает в меня пальцем Роуз. — Да если бы я знал, что у меня в ботинке туз, я бы использовал его в этой сдаче, у меня был бы фулл-хаус с тремя пулями вместо двух. Это она смошенничала!

— Мы тоже сидели за столом, — напоминает Билл. — Она только и делала, что без конца проигрывала, а в этот раз ей повезло, да и то случайно. Но вот вы… Два фулл-хауса в двух сдачах подряд? А если считать за вечер, то и все четыре! Да разве бывают такие совпадения?

— Вот именно, каковы шансы? — поддерживает его мой сосед справа. — По-моему, вам лучше вернуть деньги.

— А иначе?

— А иначе я застрелю вас и заберу их сам.

— Только если я не достану тебя первым.

Роуз хватает со стола револьвер и стреляет обидчику в грудь. И тут же поворачивается ко мне. Я ныряю вниз и в сторону, краем глаза замечая вспышку выстрела, и еще не успеваю коснуться пола, как тишину в салуне взрывает беспорядочная пальба.

Глава двенадцатая

Прикрыв голову руками, я отползаю в укрытие под ближайший стол.

У дальней стены один из бандитов опрокидывает на пол керосиновую лампу. Стекло разбивается, пламя лижет пролитый виски и змеями расползается по салуну. Деревянное строение вспыхивает, как стог сена.

— Билл! — кричу я. — Джесси!

Рядом на пол шлепается тело, и я с ужасом смотрю в застывшие глаза приказчика из «Хэнкокса». Господи, он мертв. Все летит к дьяволу. Наш план провалился, все должно было пойти по-другому.

— Джесси! — снова кричу я.

Зал салуна затянут дымом. Огонь ревет. От бешеного жара кожа у меня вот-вот пойдет волдырями и слезет заживо. Кто-то выкрикивает мое имя. Наверняка один из братьев Колтонов, но я ничего не вижу, и мне представляется, что это отец зовет меня, в то время как Роуз избивает его до бесчувствия. Па зовет меня и надеется, что я приду на помощь, хотя на шею ему уже накинули петлю и вздернули на дерево. Он молится, что я успею прибежать от ручья, прежде чем он задохнется.

Но я подвела отца. Подвела и тогда, и сейчас.

Уэйлан Роуз сидел прямо передо мной, нас разделял только стол, а я не всадила пулю ему в сердце.

Я достаю кольт из-под подола и щурюсь сквозь дым. Покерный стол перевернут, и хотя его уже охватил огонь, до дневника пламя пока не добралось. Тетрадь так и лежит на полу среди раскиданных карт и игральных фишек. Я ползу туда, и когда пальцы уже касаются кожаной обложки, из клубов дыма выступает Роуз — будто сам дьявол, которого не берет адское пламя. Он пинает меня с такой силой, что я пролетаю через весь салун. Мне удается ухватить дневник, но кольт выпадает из руки, и мне до него не дотянуться. Я пытаюсь встать, но рукав платья, одолженного у Эвелин, цепляется за шершавую доску и рвется, обнажая раненое плечо. Роуз видит повязку, и голубые глаза мечут молнии.

— Я так и знал! — ревет он, перекрывая гул пламени. — Ты та самая дрянь, что убивает моих людей!

— А ты повесил моего отца! — кричу я в ответ, кривясь от боли в руке. — Мы еще даже близко не свели счеты.

Он смеется, буквально давится злобным хохотом, и наставляет на меня кольт. Только не свой, а отцовский. Револьвер па оборвет мою жизнь. Хотя, может, Роуз для начала позабавится с ножом.

— А ведь я почти поверил, что ты гоняешься за мной ради вознаграждения, — качает головой ублюдок.

Краем глаза я замечаю свой револьвер под горящим столом. И пытаюсь незаметно до него дотянуться. Пальцы почти касаются ствола. Роузу, должно быть, кажется, что я пытаюсь отползти в укрытие, поскольку между нами горит стул и заволакивает обзор дымом.

Давай же, еще немного.

— Считай это одолжением, девочка, — говорит он. — Я оборву твои страдания, прежде чем ты поймешь, насколько черен этот дневник. Умрешь быстро и безболезненно, я даже не стану вешать тебя, как папашу.

Он взводит курок.

Целится.

И вдруг останавливается в замешательстве. В глазах у него мелькает растерянность.

В эту секунду я хватаюсь за револьвер, разворачиваюсь и стреляю.

Грохота почти не слышно за ревом пожара. Я вижу, как Роуз хватается за плечо, чертыхается и воет, но не дожидаюсь продолжения. Кое-как поднявшись, я, не глядя, стреляю через плечо и бросаюсь к столу, до которого огонь чудом еще не добрался. Опрокинув его на пол, приседаю на корточки и прячусь за столешницей, как за щитом.

Прикрываясь завесой дыма, я рискую высунуться и проверить, где Роуз. Он корчится от боли — жар пламени становится невыносимым, в плече засела моя пуля, — но не перестает обшаривать взглядом салун, ищет меня. Как мне вообще удалось его ранить? Он молниеносный стрелок и наверняка мог пристрелить меня за долю секунды. Такое чувство, что он вдруг засомневался и передумал. Но почему?

Я пригибаюсь и стараюсь выровнять дыхание. Когда я снова выглядываю из-за стола, Роуза уже нет.

Выругавшись, я вскакиваю и бегу через салун. Тут же грохочет несколько выстрелов, пули бьют в пол у самых ног, и вместо того, чтобы прорваться к выходу, мне приходится резко свернуть в глубь зала. Я пробегаю мимо барной стойки, мимо лестницы на галерею, которую жадно лижут языки пламени, и вылетаю в узкий коридор. Должен же здесь быть черный ход, запасная дверь.

— Джесси! — кричу я, давясь дымом. — Билл!

— На помощь! — слышится ответный крик.

Но это не Колтоны. Голос женский.

— Сюда!

Я иду на голос, задыхаясь от дыма, и нахожу дверь — точнее, то, что от нее осталось. Сейчас на ее месте лишь пылающая рама. Сквозь завесу огня я вижу кричавшую: она замерла на ступеньках, скорчившись и подтянув колени к груди. Девчонка-апачи. Только теперь индейской гордости нет и следа: это просто насмерть перепуганная девочка.

Должно быть, лестница ведет в погреб. Похоже, индианка прибежала сюда в поисках укрытия, когда началась стрельба, но теперь рискует сгореть заживо, если не выберется наружу.

— Давай! — кричу я и машу ей. — Беги сквозь огонь!

Она отчаянно мотает головой.

Я протягиваю ей руку, но тут же отдергиваю. Жар похлеще адского пламени.

— Другого пути нет, — заявляю я.

Девчонка делает шаг к горящему проему, отшатывается, снова пробует шагнуть сквозь него, но всякий раз огонь заставляет ее отступить. В коридоре делается жарче с каждой минутой, его полностью заволакивает дымом. В салуне не прекращается перестрелка, свищут пули, часть из них летит в нашу сторону.

Я снова оглядываюсь на индейскую девочку. В широко распахнутых глазах застыло отчаяние. Но если я сейчас не выскочу на улицу, дневник погибнет в пламени пожара. Я и сама погибну.

— Прости меня, — бормочу я.

Крики индианки все еще звенят в ушах, когда я выбегаю наружу через заднюю дверь. Жадно глотаю свежий воздух, набираю полную грудь и падаю на колени, задыхаясь от избытка кислорода. Я готова расплакаться или завопить от счастья.

Оглядываюсь на дверь. Никто не выбежал следом.

В дымном коридоре бушует огонь. Девчонка зажарится до углей, как те несчастные, которых Роуз поджег вместе с дилижансом, как тела игроков, которых он застрелил сегодня в салуне. Бедняжка не заслужила такой участи. Да и никто не заслужил. Вот только, в отличие от остальных, индианка еще жива.

По-прежнему кашляя, я встаю и осматриваюсь. Справа от меня во дворе на веревках сушатся одеяла, тихо раскачиваясь на ветру в вечерних сумерках. На заднем крыльце стоят бочки.

«Пожалуйста, пусть в них будет вода! — думаю я и бегу к сушилке. — Ну пожалуйста».

Срываю с веревки одеяло, взбегаю на крыльцо и толкаю бедром бочки, по очереди проверяя их: все пустые, лишь в последней что-то плещется. Я вытаскиваю пробку и нюхаю. Спиртным точно не пахнет. Вообще ничем не пахнет, и точка. Я переворачиваю бочку на бок и качу к выходу из салуна.

Огонь уже пожирает заднюю дверь. В коридоре творится сущий ад. Может, девчонка уже мертва.

«Не смей бросать ее здесь, — приказываю я себе. — Не смей, жалкая ты трусиха!»

Я отшвыриваю дневник подальше в сторону, где до него не доберется огонь. Смачиваю угол одеяла водой, прижимаю его ко рту и пинаю бочку. Наконец мне удается перевалить ее через порог и подкатить поближе к погребу. Легкие отказываются дышать дымом, глаза разведает. Инстинкт требует развернуться и бежать со всех ног, но я поднимаю бочку за днище и лью воду на площадку перед лестницей. Потом швыряю в лужу одеяло, топчу его, чтобы как следует промокло, и пытаюсь сбить пламя в дверном проеме. Раскаленные угли шипят под мокрой тканью, вокруг клубится пар. Самые большие языки огня удается погасить. Руки обожжены, даже мокрое одеяло не спасает. Ноги, похоже, покрылись сплошными волдырями.

— Ты там? — кричу я в серые клубы пара.

Тишина.

— Эй, ты еще жива?

И вдруг слышится кашель.

Я делаю шаг к лестнице, доски прогибаются и стонут. Девочка съежилась на ступеньках почти без сознания — надышалась угарным газом. Я тормошу ее, заставляю встать, закидываю ее руку себе на шею и накрываю нас обеих мокрым одеялом. Пока доски под нами не провалились, из последних сил тащу девчонку по коридору к задней двери. На улице нам удается по инерции проковылять несколько шагов, потом колени у меня подламываются, и мы падаем вперед. Индианка приземляется в грязь лицом и лежит неподвижно. Платье на мне горит; по белому подолу, расширяясь, ползет черная кайма. Я шлепаю по ней мокрым одеялом, сбиваю огонь и поддергиваю юбку, чтобы оценить урон. Кожа на ногах красная и горячая, но волдырей нет. Ботинки спасли меня во второй раз.

— Ты цела? — спрашиваю я индианку.

Она кашляет, отхаркивается и снова кашляет. Ладони у нее обожжены до белых пузырей — наверное, из-за неоднократных попыток выбраться обратно в салун через горящую дверь погреба. Девочка поднимает на меня глаза. Они все так же широко распахнуты, но в них больше нет ни страха, ни отчаяния. Теперь в них светится благоговейное изумление.

Раздается страшный треск, и я вскакиваю. Крыша «Тигра» вот-вот не выдержит. Колтоны все еще могут быть внутри. Я делаю шаг к салуну, и тут балки подламываются и обрушиваются внутрь, поливая нас дождем из искр и горящих обломков. Я отшатываюсь и чуть не падаю, наступив себе на подол. Мокрая тяжелая ткань липнет к ногам, сковывает движения. Проклятое платье и впрямь весит все десять фунтов. Я достаю нож из-за голенища и отхватываю юбку до колен. Все равно низ обгорел и платье пропало. Вряд ли Эвелин станет его носить.

Эвелин!

Я оборачиваюсь и смотрю на веселый дом.

Мы ведь договаривались встретиться там, если что-то пойдет не так. Таков был план. Если Колтоны все еще в салуне, я уже ничем не могу им помочь. Да и в первый раз глупо было туда возвращаться.

Я пинаю в сторону отрезанный кусок юбки и подбираю дневник.

Огибая угол салуна, я все еще слышу, как девчонка-апачи заходится в очередном приступе кашля.

* * *

На главной улице творится настоящий бедлам.

Дым валит клубами. Люди мечутся и зовут на помощь. Добропорядочные горожане высыпали из домов в ночных рубахах и катят бочки с запасами воды поближе к пожарищу. Хорошо, что такие бочки есть в каждом дворе. Огонь уже начал перекидываться на ближайшие здания, а и деревянном городе вся сторона улицы может вспыхнуть мгновенно, как коробок спичек.

Я вбегаю в заведение, и Эвелин, меряющая шагами гостиную, застывает на месте. Она окидывает меня взглядом с головы до ног: платье в кошмарном состоянии, я растеряла все шпильки, волосы выбились из прически и прилипли к щекам потными прядями.

— Где все? — спрашиваю я, потому что в борделе пусто: ни на диванчиках, ни у барной стойки, ни за пианино никого нет — ни посетителей, ни самих девушек.

— Помогают тушить пожар.

— А Колтоны?

— Еще не вернулись.

— Не вернулись…

Я теряю дар речи. Не знаю, что могло случиться, но вряд ли что-то хорошее. Это я во всем виновата. Колтоны пропали. В городе пожар. Невинные люди погибли под перекрестным огнем банды Роуза.

Я подхватываю обрезанный подол и взбегаю по лестнице, прыгая через две ступеньки. Мне нужно вернуться за парнями, но это нелепое платье только помешает.

— Что случилось? — кричит Эвелин и бежит за мной.

Не отвечая, я врываюсь к ней в номер, и Дворняга тут же оскаливается.

— Да-да, ты мне тоже не нравишься, — говорю я ему.

Стаскиваю платье, расстегнув проклятый корсет, и поспешно натягиваю брюки. В суматохе я не могу отыскать свою рубашку, поэтому хватаю первую попавшуюся сорочку из комода Эвелин и застегиваю поверх нее пояс с револьвером. Не успеваю я затянуть ремень, как из коридора доносится топот бегущих ног, и дверь с грохотом распахивается.

— Господи! — Я подпрыгиваю от испуга и тут же краснею. — Вас что, стучаться не научили?

Передо мной стоят братья Колтоны. Щека Джесси измазана сажей, рубашка прожжена в нескольких местах, под глазом фингал, которого не было до визита в «Тигр». Билл выглядит немногим лучше, на лбу у него глубокая ссадина.

— Ну что, теперь доволен? И стоило так переживать? — говорит Джесси, обращаясь к брату. — Эта несдержанная на язык и неблагодарная особа даже не удосужилась проверить, живы ли мы, а теперь еще и ругается.

— Неправда! Вы просто напугали меня, — возмущаюсь я. — Ноя как раз собиралась идти вас искать.

— Уже не нужно, — говорит Джесси, свистом подзывает Дворнягу и спрашивает у меня: — Ты готова? Пора ехать.

— Мы уезжаем? — Я наконец замечаю свою рубашку: она сушится возле окна; должно быть, Эвелин ее постирала. — А как же Роуз? — говорю я, сдергивая рубашку с вешалки. — Вам удалось его подстрелить?

— Как-то не нашлось времени, пока мы уворачивались от пуль и вылезали из-под обломков крыши, — сухо сообщает Джесси.

— А вдруг он еще в городе? У меня есть шанс покончить с ним! Я и так чуть его не убила.

— Кэти, город горит. И это Роуз чуть тебя не убил, а не ты его. Лучше скрыться, пока не стало хуже.

— Я уже слышал, как люди говорили, что именно вы с Роузом начали заваруху, — встревает Билл. — Если донесут шерифу, когда он вернется, власти повиснут у нас на хвосте и начнут охотиться за нами, как и за «Всадниками розы».

— Вот-вот, — соглашается Джесси. — Нагоним его позже. А пока нужно переждать где-нибудь в тихом месте.

В коридоре слышны торопливые шаги, и в комнату врывается Эвелин, пресекая наш спор.

— Там внизу мужчины. Требуют выдать девушку в белом платье с розами и парня, который за нее платил.

Джесси чертыхается и придвигает комод к двери.

— Это наверняка «Всадники розы».

Я бросаюсь к окну, распахиваю его настежь. В нос ударяет запах гари. На востоке огонь пожирает остатки салуна «Тигр». Сразу под окном номера Эвелин расположена плоская крыша одноэтажной пристройки борделя.

— На крыше чисто, — сообщаю я.

— Я заберу Эвелин и отведу ее в безопасное место, — говорит Билл. Он обнимает девушку за плечи и заслоняет собой, будто рыцарь в сияющих доспехах — даму сердца, а она льнет к нему, будто так и есть. — А вы обойдите здание кругом и потихоньку возвращайтесь к главному входу. Я подготовлю лошадей.

Джесси кивает, и тут же на лестнице раздаются шаги. Кто-то пинком выбивает дверь одного из номеров в коридоре, и та с размаху ударяется о стену. Следом выбивают следующую дверь, уже ближе к нам. Они идут сюда, по пути проверяя каждую из комнат.

Я хватаю шляпу и дневник. Джесси хмуро наблюдает, как я засовываю тетрадь сзади за пояс штанов, но не спрашивает, как мне удалось заполучить ее обратно. Билл и Эвелин вылезают в окно в тот момент, когда от удара содрогается дверь в нашу комнату. Комод дребезжит всеми ящиками. В коридоре слышны грубые голоса и ругань. Уж не знаю, есть ли среди налетчиков Роуз, но не собираюсь ждать, чтобы это выяснить. Джесси выбирается на крышу и свистит Дворняге. Когда пес спрыгивает из окна, Джесси велит ему искать Билла.

Еще один удар сотрясает дверь, и на этот раз комод сдвигается с места.

— Кэти! — шепчет Джесси и протягивает мне руку. Едва он успевает стащить меня вниз на крышу, комод с грохотом падает.

Мы не оборачиваемся посмотреть, ворвались ли «Всадники розы» в номер, а просто бросаемся наутек.

И бежим так, словно за нами гонятся все дьяволы ада.

Глава тринадцатая

Джесси задает направление, промчавшись по кровле пристройки и перепрыгнув на крышу соседнего дома. Не позволяя себе ни на секунду задуматься, я бегу за ним след в след, повторяя каждое его движение, и оказывается, что мне неплохо удается держать равновесие. Впрочем, и здания стоят совсем рядом, что тоже помогает.

Когда мы перелетаем через щель между крышами, нас догоняют выстрелы: бандиты засекли добычу и стреляют снизу, с улицы. Могу поклясться, следующий залп будет выпущен нам в спину, как только остальные головорезы Роуза выскочат на крышу.

Я оглядываюсь через плечо и вижу, что Билл с Эвелин уже спустились на землю. Слышится резкий окрик Билла, который приказывает Дворняге: «Прыгай!» — а потом я поднимаю глаза и вижу в раме окна темный силуэт бандита, который целится в нас.

Я бросаюсь вслед за Джесси.

— Впереди переулок! — кричит он, не останавливаясь. Перемахнув через пустое пространство, Джесси оказывается на покатой крыше с противоположной стороны улочки и съезжает на несколько футов, прежде чем ему удается восстановить равновесие.

Я прыгаю за ним, но приземляюсь неудачно. Лодыжка подворачивается, и боль простреливает ногу от ступни до бедра. Я падаю на пятую точку и начинаю скользить вниз, но Джесси успевает схватить меня за руку. Он рывком поднимает меня на ноги, а в то место на крыше, где я была секунду назад, ударяет пуля.

Я не глядя палю в ту сторону, откуда раздался выстрел. В темноте кто-то костерит меня последними словами.

Тем не менее в нас продолжают стрелять.

— Быстрее! — подгоняет меня Джесси, но я не могу быстрее. Вывихнутая и вдобавок обожженная на пожаре лодыжка пронзает тело болью при каждом шаге; раненое плечо ноет, поскольку я постоянно оборачиваюсь, проверяя, не догоняют ли нас, а голова трещит так, будто я только что снова приложилась о камень. Хуже всего, что я почти не вижу, куда бегу. Ночь облачная, и даже луна не освещает нам путь.

Мы на бегу перемахиваем еще через два узких прохода между домами и спрыгиваем на крышу одноэтажного здания. Высота небольшая, но приземление отдается хрустом в коленях. Мы подползаем к краю крыши и повисаем на нем, после чего отпускаем руки и одновременно соскакиваем в переулок за домами.

Внезапно слышится резкий свист рассекаемого воздуха, и Джесси впечатывается головой в стену, а потом сползает вниз и застывает без движения. Я резко разворачиваюсь с револьвером в руке и оказываюсь нос к носу с одним из «Всадников розы».

Глаза у него сверкают бешеным блеском, в руках он сжимает лопату. Понятия не имею, почему он без оружия и почему оглушил Джесси, вместо того чтобы пристрелить на месте.

Я наставляю на него кольт.

— Не суетись, — говорит он, улыбаясь. — Просто отдай дневник.

Палец на спусковом крючке трясется от нервного напряжения. Я пытаюсь разглядеть в темноте, есть ли у противника револьвер на поясе. Наверняка он стреляет быстрее меня. Уверена, любой из парней Роуза стреляет молниеносно. Если, конечно, мерзавец не потерял оружие, пока гнался за нами, или у него не кончились патроны.

— Отдай мне дневник, — снова говорит он.

Я подавляю страх, загнав его глубоко внутрь, откуда он не сможет мной управлять. Потом немного опускаю дуло револьвера, даже не успев задуматься: просто позволяю телу выполнить действие, которые уже мысленно представила, в точности как учил меня Джесси. Прицеливаюсь и стреляю. Головорез шлепается на задницу в уличную пыль, вереща и хватаясь за простреленное колено.

В следующий раз я целюсь ему в грудь, но, когда нажимаю на спусковой крючок, он только щелкает вхолостую. У меня кончились патроны.

Бандит тянется рукой к поясу.

Я не собираюсь дожидаться, пока он достанет револьвер, и даже не пытаюсь перезарядить свой кольт. Просто наклоняюсь, подбираю лопату и, хорошенько размахнувшись, со всей силы бью противника по уху. Он падает на землю и замирает.

— Джесси! — Я бросаюсь к своему спутнику и трясу его за плечо. — Джесси, ты жив? — Господи, надеюсь, он не умер.

Он что-то бормочет.

— Слава богу. Поднимайся. Живо.

Я закидываю его руку себе на шею и тяну вверх. Джесси встает, но с трудом держится на ногах и повисает на мне мертвым грузом — с таким же успехом можно тащить быка. Моя растянутая лодыжка протестует против такого обращения.

Плечом толкаю дверь черного хода чуть дальше вдоль стены дома — к счастью, она не заперта, — и мы вваливаемся в кондитерскую. Помещение лавки крошечное и кажется еще меньше, поскольку полностью заставлено стеклянными банками с конфетами. Тянучки, карамель, леденцы на палочке и прочие сласти поблескивают в темноте, освещенные всполохами пожара, проникающими через витринное стекло.

Я перезаряжаю револьвер и только теперь спохватываюсь, что даже не проверила, мертв ли головорез снаружи, или я его только вырубила. Но там, в переулке за домами, свищут пули, за нами по-прежнему гонятся: бандит был не один. Нужно бежать.

— Сможешь идти сам? — спрашиваю я у Джесси.

Он кивает.

Я смотрю на главную улицу сквозь витрину. В темноте почти ничего не видно, но непрерывные крики и треск горящего дерева позволяют предположить, что всеобщее внимание по-прежнему приковано к «Тигру».

— Отлично, тогда пошевеливайся.

Я распахиваю дверь, и мы выскальзываем наружу. Сердце колотится в горле, на бегу я заглядываю в каждый боковой переулок — нет ли там «Всадников розы»? Джесси не отстает, хотя бежит согнувшись — все еще не может отдышаться после удара лопатой по животу.

Впереди серебристо-сизыми, подсвеченными луной клубами поднимается к небу дым от горящего «Тигра»; перед салуном мечутся горожане, заливая огонь. Дело двигается: в основном пламя погашено, и его распространение удалось сдержать. Но вонь пожарища возвращает ненужные воспоминания. Пусть это салун, а не наш дом, однако запах тот же: горелых досок, паленого тряпья и густого удушливого дыма. Перед глазами всплывает образ па. Скрипит ветка дерева, па раскачивается в петле. Глаза его огромны и пусты. Я вспоминаю сожженный дилижанс, обугленные трупы. Розу, вырезанную ножом на лбу. У меня подкашиваются колени, и я падаю. Джесси хватает меня за локоть и рывком поднимает на ноги.

Когда мы добираемся до борделя, Билла нигде не видать, как и наших лошадей.

Сердце у меня проваливается в пятки, но тут раздается свист. Я оглядываюсь и вижу, что Билл ждет нас в переулке через дорогу. Он сидит верхом на Рио и держит в поводу Бунтаря и Сильви, а Дворняга наматывает круги вокруг копыт лошадей.

Мы с Джесси совершаем рывок через улицу, но недостаточно быстро.

— Сюда! Вон они! — выкрикивает кто-то, и Билл стреляет поверх наших голов, а мы бросаемся к лошадям.

Я вставляю ступню в стремя и гоню Сильви вперед, не успев даже перекинуть другую ногу через седло. За спиной я слышу стук копыт и знаю, что Колтоны скачут за мной. Мы вылетаем на главную улицу и проносимся мимо «Тигра». Люди разбегаются перед лошадьми, побросав от неожиданности бочки; вода плещет на улицу. Я не вижу «Всадников розы», но слышу их проклятия и выстрелы, которые летят нам вслед и с улицы, и с крыш домов. Вокруг свищут пули, но мы даже не пытаемся отстреливаться, только сильнее пришпориваем лошадей. Мы щелкаем поводьями, вонзаем пятки в бока своим скакунам и мчимся на восток, в безумной спешке покидая Финикс.

* * *

Сразу за городской окраиной наступает полная темнота, хоть глаз выколи. Луна опять скрылась за тучами, и нам не на что ориентироваться. Последние уличные фонари остались позади вместе с Финиксом, да и там уже через квартал не было видно даже пожара в «Тигре», худо-бедно освещавшего дорогу.

Мы поворачиваем к юго-востоку и вроде бы едем через чье-то ранчо. Однако не видно ни построек, ни коров, ни лошадей. Спустя пару миль блужданий вслепую мы выезжаем на берег Солт-Ривер, и это невероятное облегчение. Слабые отблески лунного света мерцают на поверхности воды в тех местах, где река перекатывается через пороги и вьется среди редких пучков травы. По крайней мере, теперь мы видим, куда ехать. Берег здесь бугристый, заросший кустарником; земля под копытами неровная и усеяна камнями. Лошади могут споткнуться в любой момент, и мы повылетаем из седел. Но нельзя ни остановиться, ни даже замедлить шаг: позади по-прежнему раздаются выстрелы. «Всадники розы» у нас на хвосте и скачут изо всех сил. Я оглядываюсь через плечо, но вижу только темное облако пыли, взбитой копытами, примерно в полумиле за нами. Оно похоже на уменьшенную пыльную бурю.

— Что будем делать? — кричит Билл, подстегивая Рио.

Джесси ничего не отвечает, но мы с ним оба понимаем, что нельзя скакать до бесконечности. Ни одна лошадь не выдержит долгой бешеной гонки. Ручаюсь, и Билл это осознает, а болтает просто от тревоги. Как я заметила, за ним такое водится.

Сильви в прыжке перемахивает через куст, и на секунду передо мной открывается вид, от которого становится легче на сердце: на другом берегу Солт-Ривер стоит на пригорке полуразрушенный дом с провалившейся крышей. Наверняка нежилой. Если мы доберемся до него первыми и забаррикадируемся внутри, у нас появится шанс. Шесть бандитов против нашей троицы. Ладно, пусть даже семь, если тот парень, которого я приложила лопатой, очухался и сумел с простреленным коленом забраться в седло. Расклад не самый лучший, но у нас будет укрытие и преимущество в местоположении: мы окажемся выше налетчиков. Внизу, на равнине, они как на ладони. Фигуры всадников станут для меня просто очередными бутылками на заборе.

— Заброшенный дом! — кричу я ребятам, махнув в ту сторону.

Джесси кивает и направляет Бунтаря в воду.

Русло тут широкое, и для реки посреди пустыни даже на вид довольно глубоко. Остается только надеяться, что лошади сумеют переправиться вброд. Вряд ли я смогу одновременно держать над головой винчестер и кольт, править Сильви и при этом не вывалиться из седла, если ей придется плыть.

Я ударяю лошадь в бока, и она заходит в воду следом за остальными. Все ступают осторожно, только Дворняга бесстрашно бросается вперед. Мы не добрались еще и до середины реки, а я уже чувствую, как течение подсекает Сильви ноги. Вода доходит ей до колен. Когда вода набирается мне в ботинки, я вытаскиваю ружье из сумки и кладу его поперек седла.

Пожалуйста, пусть глубже уже не будет. Пожалуйста. Сильви продолжает идти вперед. Вода полностью накрыла стремена и подбирается к ребрам лошади, лижет ей бока. И когда я почти уверена, что сейчас припасы и патроны промокнут, вода начинает отступать. Худшее теперь позади.

— Молодец, Сильв, хорошая девочка, — подбадриваю я лошадь. Как только она взбирается на берег, я снова пришпориваю ее и пускаю галопом вдогонку за Дворнягой и Колтонами.

Мы не знаем, сколько продлится наше противостояние с бандитами, и не можем рисковать лошадьми: мы бы отпустили их попастись, но если они испугаются, то убегут в прерии. Поэтому мы отводим их за дом и привязываем к изгороди, за которой когда-то, видимо, был загон для кур.

Пригибаясь и стараясь не шуметь, мы берем ружья и заходим в дом, прихватив Дворнягу. Похоже, тут давно не живут. У стены притулился колченогий стол, по полу разбросаны стулья, но из-за темноты обстановку толком не рассмотреть. Впрочем, она не имеет значения. Меня волнуют только окна, и я приободряюсь, когда вижу на них прочные деревянные ставни. На окнах по обеим сторонам от двери в ставнях сделаны крестообразные вырезы. Как и на центральном окне каждой стены.

— Тут что, жили религиозные фанатики? — спрашивает Билл.

— Бог тут ни при чем, — поясняю я и, вставив дуло ружья в прорезь, вожу им в разные стороны: вверх, вниз, вправо, влево. — У нас дома такие же из-за индейцев и прочих дурных людей.

— Умно придумано, — соглашается Джесси. — Но надеюсь, что и Бог сегодня на нашей стороне. — Он становится с ружьем к другому окну, выходящему на реку, а Билл с револьвером отходит к западной стене.

Я укладываю патроны в патронташ на ремне, а те, что не поместились, оставляю под рукой. Заряжаю винчестер, дважды проверяю кольт. Потом прислоняюсь к пахнущей плесенью деревянной стене и наблюдаю за берегами Солт-Ривер.

Крестовина прорези резко ограничивает обзор, но уж проклятое облако пыли я сумею разглядеть и через нее.

— А вот и они, — говорит Джесси.

Я еще раз оглядываю местность и теперь тоже замечаю преследователей. Нет никакого облака пыли, потому что они едут не по земле. Они переправляются через реку. Издалека «Всадники розы» выглядят караваном уток, плывущих друг за другом. Всемером. Значит, тот бандит, которого я оглушила, все-таки сумел вернуться в строй. Нужно было добить его.

Я взвожу затвор винчестера и выбираю цель. И на этот раз не собираюсь повторять свою ошибку.

— Не стреляй пока, — шепчет Джесси. — Может, они не видели, куда мы скрылись.

Но я почти уверена, что всё они видели. Впрочем, вряд ли сейчас мне удастся сделать хороший выстрел.

Не потому, что меня все еще трясет от напряжения и я боюсь промазать, — просто расстояние пока слишком велико.

Лошади выкарабкиваются из реки на берег. Один из всадников вскидывает руку, и все останавливаются там, где нашим выстрелам их по-прежнему не достать.

— Томпкинс! — орет в ночи Уэйлан Роуз.

Я слышу свою настоящую фамилию, фамилию па, которую произносит голос врага, и у меня подгибаются колени. Это удушливее горящей серы, страшнее ада. Дворняга рычит у меня возле ног.

— Томпкинс, выезжай ко мне немедленно или этот человек умрет!

Тут я вижу, что Роуз держит в кулаке поводья чужой лошади, а другой рукой приставляет револьвер к виску сидящего на ней мужчины.

— Хочешь, чтобы еще один невинный погиб из-за твоего семейного наследства? Из-за какого-то несчастного дневника? Принеси его мне, и этот человек вернется в город к своим жене и сыну целым и невредимым. Иначе его смерть будет на твоей совести.

У меня скручивает кишки. Похоже, бандит, с которым я схлестнулась в городе, там и остался. В седле седьмой лошади сидит ни в чем не повинный горожанин.

— Мне надо что-то сделать, — тихо говорю я.

— Это ловушка, — предостерегает Джесси. — Думаешь, Уэйлан тебя отпустит, если ты к нему подъедешь? Думаешь, просто заберет дневник и скажет спасибо?

— Считаю до десяти! — выкрикивает Роуз. Заложник видится всего лишь темным силуэтом верхом на лошади, но даже отсюда заметно, что он трясется всем телом. Уэйлан Роуз начинает считать.

— Не могу же я допустить, чтобы он застрелил невинного, — говорю я. — Я выеду к Роузу навстречу, и когда он окажется на расстоянии выстрела…

— Спятила? — рявкает Джесси. — Даже не вздумай.

— Без тебя решу, как мне поступить, Джесси!

Уэйлан продолжает обратный отсчет. Пять. Четыре.

Я бегу к двери.

Три…

Нащупываю засов.

Два…

И в этот момент Джесси прыгает на меня, как рысь на добычу. Мы оба врезаемся в стену, он хватает меня за руки, прижимая их к доскам над головой, и я ничего не могу сделать.

Одинокий выстрел прокатывается над равниной. Не выпуская моих рук из захвата, Джесси подтаскивает меня к окну и смотрит сквозь крестообразную прорезь ставней. Я вырываюсь и выкручиваю шею, тоже пытаясь увидеть, что там произошло. На лошади рядом с Роузом больше нет всадника.

— Черт бы тебя подрал, Джесси! Уэйлан убил его! Убил, и это целиком и полностью наша вина. Мы могли что-нибудь сделать. Мы могли…

Он зажимает мне рот ладонью, обрывая поток слов.

— Тс-с! — шепчет он мне на ухо, и в голосе его слышится страх. Джесси начинает бить дрожь.

Я снова смотрю в прорезь и вижу, что «Всадники розы» бесшумно тронулись с места и медленно продвигаются в нашу сторону. Еще несколько шагов, и они наконец окажутся на расстоянии ружейного выстрела. Уэйлан Роуз вскидывает револьвер. Остальные щелкают курками вслед за ним.

Джесси осознает их намерение в ту же секунду, что и я, выкрикивает: «Билл, ложись!» — и опрокидывает нас обоих на пол, заслоняя меня своим телом, как щитом. Рой пуль влетает в дом, прошивая дверь и гнилую деревянную стену насквозь, словно бумажные. Пули свистят у нас над головами и вылетают сквозь противоположную стену, пробивая и ее тоже. Лошади ржут и бьются за домом. Огонь не прекращается, пока всадники полностью не разряжают револьверы.

Когда наступает тишина, Джесси осторожно приподнимает голову, и я отталкиваю его и скидываю с себя. Схватив ружье, я встаю к окну и просовываю дуло в крестовину. Выбираю первую попавшуюся темную тень и нажимаю на курок. Всадник на лошади вздрагивает, но не падает. Колтоны тоже становятся каждый у своего окна, и вдруг отряд преследователей срывается прочь. Но их спугнули не наши выстрелы. На противоположном берегу, там, откуда мы приехали, поднимается облако пыли и стремительно приближается к нам. Наверное, обозленные горожане наконец-то собрались с духом и пустились в погоню за бандитами.

Я передергиваю затвор и снова стреляю по удирающим темным теням, но им удается улизнуть невредимыми. Они скачут на восток вдоль берега Солт-Ривер, которая продолжает катить черные волны, маслянисто блестящие в тусклом свете луны.

Глава четырнадцатая

Меня так трясет от ярости, что я даже не пытаюсь помочь, когда Джесси идет проверять лошадей — с ними все в порядке, — закрывает дом, готовит безопасный ночлег. Когда я смотрю в крестовину прорези, вооруженный отряд из Финикса все еще болтается на другом берегу реки — видимо, горожанам достаточно убедиться, что они прогнали «Всадников розы» с концами. О нас они, похоже, не беспокоятся. Может, по их мнению, кто бы ни стрелял в бандитов, он на их стороне и не представляет угрозы. На нашем берегу Солт-Ривер валяется кучей тряпья труп несчастного, которого застрелил Роуз, когда я не выехала к нему навстречу.

Жизнь этого бедолаги на моей совести. Еще одна невинная душа раньше времени отправилась на небеса, потому что я струсила и не вышла из укрытия.

Внезапно меня охватывает дикая злость на па. Виновата не я. Это он во всем виноват! В том, что уходил от ответов, скрывал истину и долгие годы плел запутанную паутину лжи, в которую я попалась. Па притворялся, что наше золото добыто в Уикенберге. Что наша фамилия Томпсон, а не Томпкинс. Если бы отец рассказал мне хоть половину правды, может, мы были бы готовы. Я бы ни на минуту не оставляла его одного, никогда не выпускала бы из виду, и, возможно, он все еще был бы жив. Мы бы прикрывали друг другу спину, с подозрением относились к любому всаднику, подъезжающему к нашей ферме. Но нет, вместо этого па решил обращаться со мной как с несмышленым ребенком, утаить от меня правду, будто мне не под силу ее вынести. И к чему это нас обоих привело? Он в могиле, а я увязла в кровавой шараде с поисками золота, хотя всего лишь хотела справедливого возмездия за смерть отца.

Взбудораженный Дворняга путается у меня под ногами, и я перестаю мерить комнату шагами.

— Будем караулить, пока не рассветет, — говорит Джесси, во второй раз проверяя, закрыта ли входная дверь. — Одна пара глаз, чтобы следить за рекой, другая — наблюдать за дорогой на восток, куда ускакали «Всадники розы». Вряд ли они рискнут вернуться, тем более что городские разбили лагерь на том берегу, а завтра, если верить слухам, в Финикс возвращается шериф. Но и мы тоже не можем рисковать, так что всю ночь по очереди будет спать кто-то один.

— Как скажешь, босс, — бурчит Билл.

— А почему такой тон, Билл?

— Да брось, Джесси! А то ты не знаешь? Извини, что я не в самом радужном настроении и не возношу хвалу Господу за то, что мы по уши увязли в дерьме!

Джесси хмуро интересуется:

— Не хочешь объяснить, что это значит?

— Я про чертову охоту за золотом! Про «Всадников розы». Мы тут вообще ни при чем. Вот пусть она, — он тычет в меня пальцем, — и рискует своей шкурой ради мести, но у нас с тобой нет причин умирать за клад, которого к тому же не существует!

— Черт возьми, ты же понимаешь, нам нужны деньги!

— Нет. Это тебе нужны деньги. Потому что ты до сих пор стараешься исправить ошибки па: найти золото, обеспечить безопасность всем вокруг. Возможно, сейчас жизнь у нас не сахар, но мы справляемся. И если продолжим в том же духе, все будет в порядке. Нам следовало повернуть на юг, к Тусону, сразу после въезда в Финикс, а не играть в карты. Мы сами сунули голову в петлю.

— Хочешь поехать на юг один? Давай, никто тебя не держит! — рычит Джесси.

— И что я скажу Бенни?

— Что позже я расплачусь с ним золотом. Он не расстроится.

— Это просто смешно, — бросает Билл. — Вы оба не в своем уме. Там снаружи лежит мертвец. А все те игроки в покер? Их жизни тоже на нашей совести.

— Думаешь, я этого не понимаю? — взрываюсь я. Мне надоело молчать, пока братья грызутся между собой, будто меня вообще тут нет. — Я чувствую себя настолько ужасно, что даже словами не описать. Но как насчет тех жизней, к которым моя совесть не имеет никакого отношения: жизни моего отца, семьи из дилижанса? Их души заслуживают правосудия, и неотомщенных душ станет еще больше, если я не расправлюсь с Роузом.

— Ты точно глухая, — говорит Билл. — Глухая и тупая.

— А ну-ка повтори, что ты сказал.

— Я сказал, что ты тупая.

Я бросаюсь на него. Джесси хватает меня, но я успеваю толкнуть Билла со всей силы. Он в ответ бросается на меня, но брат его оттаскивает.

— Остынь, Билл! Выспись и приведи свои мысли в порядок. Если наутро ты по-прежнему будешь думать, что перегонять скот для Бенни — это лучшее, что мы можем сделать для нашей семьи, так тому и быть. Поезжай на юг, я не стану тебя удерживать.

Билл сыплет проклятиями и пинает разбросанные стулья. Потом обжигает нас по очереди гневным взглядом, после чего укладывается на полу.

Я поворачиваюсь к Джесси:

— Спасибо те…

— Нет! — обрывает он. — Ты ни черта не понимаешь. Все это настолько… — Он закусывает губу и отворачивается. — Просто помолчи. — Он берет ружье и уходит к противоположному окну.

* * *

Довольно долгое время мы несем вахту без единого слова, и тишину нарушает только прерывистый храп Билла. Лунный свет блестит на поверхности Солт-Ривер. Кусты колышет летний ветерок. В лагере горожан тихо, «Всадников розы» тоже не видать. Ни души вокруг, не слышно даже далекого воя койотов.

Ничто не отвлекает меня от тяжелых мыслей. Я думаю о несчастных, погибших в «Тигре». Об Эвелин — в безопасности ли она сейчас? О девчонке-апачи с вытаращенными от изумления глазами — удалось ли ей убраться из переулка позади салуна?

Я переминаюсь с ноги на ногу и шевелю вывихнутой лодыжкой. Она опухла и болит, но я надеюсь, что движение поможет уменьшить отек.

— Хватит шуметь, — шепчет Джесси от дальнего окна.

— Шорох одежды — это шум?

— А еще ты скрипишь досками пола. Как мы за всеми этими звуками услышим, не крадется ли сюда враг?

Я с тяжелым вздохом отворачиваюсь к прорези в ставнях. Пустыня по-прежнему безмолвна, река все так же тихо журчит, перекатываясь по камням.

— Откуда столько ненависти ко мне, Джесси? Пока мы не заключили сделку, нам вроде удавалось неплохо ладить… Пока ты думал, что я Нат.

Он раздраженно стонет.

— Да нет у меня никакой ненависти.

— А вот и есть.

— Я тебя даже не знаю, — говорит он.

— Я столько всего о себе рассказала — про па и его парные револьверы, про Прескотт, про то, что предпочту ружье любому шестизаряднику…

— Видишь ли, трудно поверить рассказам того, кто притворяется другим человеком. — Джесси переступает с ноги на ногу, производя ничуть не меньше шума, чем я. — Просто умолкни и продолжай караулить, — добавляет он. — Хорошо?

Дневник па, заткнутый за пояс, вдруг кажется страшно тяжелым: будто камень в груди из всей той лжи, которую я повсюду ношу с собой. И если уж совсем честно, то я понимаю, о чем говорит Джесси. По этой самой причине я не могу думать об отце так же, как раньше. Теперь, когда я узнала о его обмане, даже самые настоящие счастливые воспоминания кажутся отравленными ложью.

— Я никогда не ходила в школу в Прескотте, — вдруг признаюсь я Джесси. — Здание школы построили, когда мне исполнилось двенадцать, но со мной занимался па. Я грамотно пишу и умею читать. Могу прочитать целую книгу, честно. Он купил мне «Маленьких женщин», как только их привезли в книжную лавку в Прескотте.

Такой красивой книжки я в жизни не видела: толстая, в кожаном переплете. Меня даже удивило, с какой легкостью па потратил деньги на нечто настолько… бесполезное. В тот год Либби не помешало бы новое седло, да и муки с солью у нас вечно было впритык, а он пошел и купил мне надень рождения книжку. Теперь-то я знаю, что деньги у него водились. Все это было для отвода глаз: наша бедность, тяжелая жизнь, будто мы еле сводим концы с концами. Или па старался не тратить золото, чтобы не пошли разговоры и не вернулись его демоны — как, впрочем, в итоге и случилось. И все равно я рада, что отец тогда потратился. Это лучшая книга на свете. Клянусь, Джесси, так и есть. Когда я в начале года болела скарлатиной, меня поддерживала только одна мысль: «Бет выжила, и ты сможешь». Конечно, она так полностью и не оправилась от болезни и все равно умерла молодой, но я в любом случае больше похожа на Джо, а не на Бет. А Джо способна справиться с чем угодно.

Я вдруг спохватываюсь, что все это время обращаюсь к половицам у себя под ногами, и поднимаю глаза на Джесси. Он стоит спиной и смотрит в крест прорези в ставнях; я даже не уверена, слушал ли он. Но потом он спрашивает, по-прежнему не глядя на меня:

— О чем эта книга?

— «Маленькие женщины»? О жизни. О четырех сестрах. О буднях, наполненных волшебством. Мой экземпляр сгорел при пожаре. Не сохранилось ни странички, а я перерыла все пепелище.

Джесси наконец поворачивается ко мне. Лунный свет, проникающий сквозь ставни, рисует серебристый крест у него на груди.

— Что? — спрашиваю я.

Он качает головой.

— Обычно ты только и делаешь, что злишься и споришь. Не могу представить тебя погруженной в чтение книги, да и вообще спокойной.

— А если бы на мне все еще было шелковое платье, я выглядела бы воспитанной леди?

— Не-а, — говорит он. — Такой ты мне больше нравишься. — Он кивает на мою фланелевую рубашку. — В платье ты была сама на себя не похожа.

— И что это значит? — настороженно спрашиваю я.

— Это значит, что пора будить Билла. Твоя очередь спать, — хмуро отвечает Джесси.

— Отлично, — обиженно говорю я, отодвигаясь от стены. — Ты у нас босс.

Я знаю, что он не заслужил ни подобного тона, ни подобного обращения, но неужели так сложно ответить на вопрос? Какая связь между платьем Эвелин и сменой караула? Джесси идет к Биллу, но останавливается на полпути и добавляет:

— В любом случае спасибо. Что поделилась со мной правдой.

— Я и раньше говорила правду.

— Ты понимаешь, о чем я.

Да, понимаю. Мы с па уже не сможем начать все заново. Он не сможет оправдаться передо мной, снова завоевать мое доверие, подорванное после письма, которое я прочла в Уикенберге. Но с Джесси у меня есть шанс восстановить отношения, стоит только захотеть, и пока я трясу Билла за плечо, чтобы разбудить, мне вдруг становится ясно: вопреки здравому смыслу, я очень хочу, чтобы Джесси Колтон мне доверял. Мне необходимо его доверие. Что бы это ни значило.

Глава пятнадцатая

Когда первые лучи рассвета касаются вод Солт-Ривер, нам уже, слава богу, ничто не угрожает. Горожане из Финикса убрались восвояси где-то в середине ночи, а «Всадники розы» больше не появлялись. Если честно, я не знаю, что и думать.

Пока парни завтракают, я меняю повязку на плече. Рана все еще болит, но заживает хорошо. Потом я листаю дневник. Там и сям нарисованы карты, целые страницы исписаны подсказками и инструкциями. Большая часть изложена на испанском, но в моем детстве мы дома говорили на этом языке, а некоторые непонятные слова переведены па на полях. Я легко могу разобрать его почерк и почти вижу, как отец, еще молодой, сидит, склонившись над дневником, и делает пометки, отслеживая путь к золоту. Возможно, ма сидит рядом и помогает ему переводить. Странно, что с появлением богатства для них настала черная полоса. Казалось бы, деньги должны решать проблемы, а не создавать их, но в жизни, видимо, не все так просто.

Я веду указательным пальцем по нарисованному проходу через каньон. Уэйлан Роуз наверняка увидел достаточно, чтобы не возвращаться за дневником и не воевать с разгневанной толпой. Может, он даже успел перерисовать самые важные карты. Я снова перевязываю дневник тесемкой и выхожу на улицу к Колтонам. Вывихнутая лодыжка болит, но терпимо, и все-таки я рада, что мне, в отличие от Сильви, бегать сегодня не придется.

Утро обещает быть погожим, небо безоблачно, с юго-востока дует ровный ветерок. Я навьючиваю лошадь, и она беспокойно тычется мордой мне в плечо. Сильви не любит стоять на привязи: она слишком нервная, ее вечно так и распирает от нерастраченной энергии, да и вчерашняя стрельба ее напугала.

Я похлопываю лошадь по шее, чтобы успокоить, и взбираюсь в седло. Тут меня настигает чувство вины.

— Надо его похоронить, — заявляю я. — Парня, которого Роуз убил вчера ночью.

— А лопаты мы где возьмем? — возражает Билл.

— Давайте хотя бы закроем ему глаза, — настаиваю я.

— С этим мы, пожалуй, справимся, — говорит Джесси.

Мы подъезжаем к Солт-Ривер; бедняга ничком лежит на берегу. Я спрыгиваю с Сильви, опускаюсь на колени рядом с телом. Собравшись с силами, переворачиваю его на спину — и тут же вскакиваю, увидев лицо убитого.

— Ах, дьявол!

Это он напал на нас возле кондитерской в Финиксе, это его я ударила лопатой, но только оглушила. Вчера ночью Уэйлан Роуз застрелил одного из своих молодчиков — сомневаюсь, что мерзавец избежал бы казни, даже если я отдала бы Уэйлану дневник. Вряд ли главарь остался доволен, что его подручный упустил нас с Джесси.

— Все еще думаешь, что нужно было выехать ему навстречу? — спрашивает Джесси, не сходя с коня и глядя на меня сверху вниз.

Я оборачиваюсь и кидаю на него гневный взгляд.

Билл сплевывает жвачку прямо на Дворнягу и демонстративно проверяет, насколько высоко в небе стоит солнце.

— Джесси, нам послезавтра перегонять стадо, а до Тусона путь не ближний.

— Не терпится оказаться поближе к фургону-кухне? — поддразнивает брата Джесси, но тут же хмурится и пожимает плечами. — Впрочем, было бы неплохо. Кажется, мы уже неделю не видели нормальной еды.

Билл меряет его взглядом.

— Ты прекрасно понимаешь, что я не об этом. Уверен, что мы поступаем правильно?

— Если не согласен, можешь разворачиваться и ехать на юг. Я же сказал вчера, что не стану тебя удерживать.

— Джесси, ты знаешь, без тебя я никуда не поеду. Надо держаться друг друга. Зато, когда твои планы взлетят на воздух, у меня будет возможность сказать: «А я тебе говорил!» Господи, до чего ж ты временами тупой!

— Не такой тупой, как Кэти, — замечает Джесси. — Она хотела в одиночку догнать и уничтожить банду Роуза.

— Суд присяжных пока не может определиться, кто из нас тупее, — парирую я.

Но Джесси не улыбается шутке. Он поворачивается липом на восток и оглядывает горизонт. Горы Суеверия едва виднеются вдали, лилово-серые в утренней дымке. До них два дня пути, не меньше, и ехать придется не по плоской равнине, как здесь, в Финиксе. Очень скоро нам предстоит пересекать холмы и скалы, пробираясь по суровым предгорьям.

— Так какой у нас план, Кэти? — спрашивает Джесси,

— Солт-Ривер течет прямо сквозь горы. — Я киваю на виднеющиеся вдали вершины. — Можем двинуться вдоль русла, а затем свернуть к югу, к горам Суеверия. Еще есть проход на север с юга — в дневнике его называют тропой Перальты, — но тогда сначала придется проехать дальше к юго-востоку. И мы окажемся слишком далеко от воды.

— По-моему, мы все-таки совершаем глупость, — ворчит Билл. — И как насчет призрачного стрелка, Джесси?

— Это лишь дурацкие россказни, ты и сам знаешь, — огрызается в ответ брат.

— Да, но люди-то погибают, и если верить последнему письму Вальца, убивают их не апачи.

— Да мне плевать, что там думает старый приятель па по приискам. Зато очень кстати, что у Вальца пустует хижина на берегу Солт-Ривер, где есть шахтерские инструменты, которые мы сможем одолжить. Обычно в это время года сам Вальц уже возвращается обратно в Финикс. — Джесси поворачивается ко мне: — Забудь о тропе Перальты. Отправимся вдоль реки.

— А что там за бред насчет призрака? — спрашиваю я. Не хочу лишний раз напоминать, что имею право выбрать любую чертову дорогу. Мне не нужны инструменты для золотодобычи, только снаряжение для путешествия по горам.

— Кто-то прицельно отстреливает путников с гребня гор, — поясняет Билл. — Только Вальц ни разу не видел стрелка и считает, что это призрак или горный дух, защищающий земли апачей.

— Вальц на старости лет совсем из ума выжил, — фыркает Джесси.

Мне тоже хочется рассмеяться. Не существует никаких призраков. Я перестала верить в подобную чушь, когда Бог без всякой видимой причины забрал у меня мать. А теперь отнял и отца. И мне, черт возьми, предельно ясно, что величайшее зло на свете передвигается на двух ногах, как и все мы, и воплощается в людях вроде Уэйлана Роуза и его головорезов.

— Не зря эти горы называются горами Суеверия, — говорю я. — Край легенд. Ну так что, мы едем или будем и дальше травить байки о привидениях? — Я беру Сильви за поводья. — Вы все еще хотите обойти банду Роуза и первыми добраться до золота?

Джесси подстегивает Бунтаря, а Билл яростно сплевывает.

— Полное безумие! Живыми нам не выбраться.

Вот тут мы с братьями Колтонами расходимся в намерениях. Им важно выбраться с гор живыми, а мне — только отомстить за смерть отца. Если я прикончу «Всадников розы», то в живых оставаться необязательно. Даже будь у меня желание, возвращаться некуда: дом сгорел, родных не осталось. Сердце у меня в груди должно биться ровно столько, чтобы я успела выпустить шесть пуль. Одну в Уэйлана Роуза, еще пять — в его оставшихся парней.

Лишь бы отправить их в ад, даже если они утянут меня за собой.

* * *

Все утро мы молча едем по берегу Солт-Ривер. Вероятно, время от времени кто-то из банды Роуза подъезжал слишком близко к кромке воды, и в сырой грязи отпечатались следы подков. Но вскоре они пропадают — то ли отряд свернул к тропе Перальты, чтобы заехать в горы с южной стороны, то ли следы замело пылью.

Несмотря на ветер, жарко как в пекле, и солнце палит нещадно. Хорошо, что вода рядом, и мы при необходимости можем наполнить фляги и не спеша напоить лошадей. Мы продвигаемся все дальше, вода в реке то поднимается, то опадает; поток то сужается до тонкого ручейка посередине каменистого русла, то разливается во всю ширину, и лошадям приходится брести вброд. Хотя, кажется, здесь не так глубоко, как в том месте, где мы переправлялись вчера. Чем дальше от хижины, тем мельче река.

Дворняга чихает, и я от неожиданности подпрыгиваю в седле. Не нравится мне эта тишина. Я настолько привыкла к постоянной болтовне Джесси, что молчание кажется слишком напряженным. Но каждый раз, глянув в сторону парня и собираясь завести разговор, я прикусываю язык. Мне нечего сказать. Кроме того, он с прошлой ночи ни разу не посмотрел на меня прямо. Я открылась ему, а он теперь только косится на меня, будто не знает, что и думать.

— За нами хвост, — внезапно заявляет он, прерывая молчание.

Я прослеживаю направление его взгляда и замечаю вдалеке одинокого всадника.

— Кто-то из людей Роуза?

Джесси достает бинокль и смотрит.

— Точно нет. Мне кажется, это девушка. — Он передает мне бинокль, и я, прищурившись, смотрю в окуляры.

— Проклятье! — вырывается у меня. Это девчонка-апачи. Она едет верхом на приземистом пони, на ней все то же платье-рубаха, в котором она была в «Тигре», только сейчас оно поддернуто до пояса, а под низ надеты штаны. Волосы, заплетенные в две длинные косы, перекинуты на грудь и с такого расстояния напоминают подтяжки. На пони без слез не взглянешь: седла нет, вместо уздечки кусок веревки. Бог весть, как бедное животное одолело столь долгий путь. Кажется, пони вот-вот свалится с копыт.

— Твоя подруга? — спрашивает Джесси.

— Нет.

— И правда, о чем это я. Откуда у тебя друзья. Бросив на него негодующий взгляд, поясняю:

— Я помогла ей спастись из «Тигра». Сейчас разберусь.

Пришпориваю Сильви и галопом скачу навстречу индианке. Расстояние между нами стремительно сокращается, но она не проявляет ни испуга, ни беспокойства. Просто опускает руки с поводьями и ждет, пока мыс Сильви подъедем.

— Доброе утро, — невозмутимо произносит девчонка. Я замечаю, что кисти рук у нее забинтованы: вчера вечером она сильно их обожгла.

— Ты едешь за нами, — говорю я вместо приветствия.

— Я просто путешествую той же дорогой. Так получилось, что вы оказались впереди. Я могу поехать с тобой, чтобы не плестись следом, — предлагает она.

— Со мной? Нам ни к чему лишняя обуза.

Она наклоняет голову набок, а потом заявляет, будто уже все решила:

— Я еду с тобой.

— А вот и нет, — огрызаюсь я. — Возвращайся обратно в «Тигр».

— Я ни за что не вернусь в салун. Раньше у меня были родные, цель в жизни, надежда. Бледнолицые пришли и всё отняли. Они сгоняли мой народ в лагеря как скот, распоряжались моей жизнью, будто боги. Ты помогла мне в городе, и я решила, что и в дороге ты станешь честной спутницей, а когда я поверну к дому, ты не выстрелишь мне в спину.

— Да что ты обо мне знаешь! — фыркаю я. — Я пристрелила нескольких мужчин.

— А женщин?

Я хмуро умолкаю.

— Ты направляешься в горы, — продолжает она, оглядывая вершины гор Суеверия. Теперь они значительно ближе. — Это священная земля, она не любит посторонних. Там полно сердитых духов. Тебе пригодится проводник.

Мало того что я позволила Колтонам увязаться за мной, так теперь всерьез обдумываю предложение девчонки. Еще одна блоха решила прокатиться на собачьей шкуре. Дневник у меня. Дорога нам известна. Но ведь индианка наверняка лучше нас знает местность. А вдруг в каньонах мы наткнемся на засаду ее сородичей, или заблудимся, или не сможем отыскать воду? Пожалуй, ее опыт может нам пригодиться. А иначе зачем форту Уиппл нанимать разведчиков и проводников из апачей? Да и военные из Прескотта тоже сотрудничают с индейцами, и не они одни. «Используй врага, чтобы победить врага», — говаривал па. Еще неизвестно, кто безумнее — те индейцы, что предают своих, или те, что ведут нескончаемую войну с солдатами.

Я пристально оглядываю девчонку:

— Ты хорошо знаешь горы?

Она кивает.

— Мой народ легок на подъем. Когда пришли бледнолицые, мужчины отправились на запад, в поселение на берегах Верде, которое вы называете фортом МакДауэлл, чтобы отомстить за недавнее нападение. Мы, женщины и дети, остались, но попали в окружение к тем самым солдатам, сражаться с которыми отправились наши мужчины. Немногим моим соплеменникам посчастливилось скрыться, остальных согнали в тюрьму, которую бледнолицые называют резервацией. Мне удалось сбежать оттуда, но меня поймали и заставили работать в салуне. — Горы словно притягивают ее взгляд. — Я возвращаюсь в стойбище. Надеюсь, остатки нашего племени собрались там, а если нет — изучу следы и отправлюсь на поиски.

— И хочешь попутно стать моим проводником?

Она кивает и спрашивает:

— Что ты ищешь в горах?

— Правосудия.

— Горы священны. Если хочешь вознести молитвы Усену, то лучшего места не найти.

— Усену?

— Создателю жизни.

— Понятно. — Господи, да она считает его истинным богом.

— Какого правосудия ты ищешь? — продолжает допытываться индианка.

— Ты всегда такая любопытная?

— Если я собираюсь помочь тебе найти искомое, то имею право знать твою историю.

— Банда мерзавцев повесила моего отца, — говорю я и чувствую, как сердце каменеет. Я выхватываю кольт, целюсь в кактус в нескольких шагах справа от меня, потом убираю револьвер в кобуру. Снова достаю и целюсь. Опять убираю.

— Похоже на месть. Ты хочешь, чтобы они расплатились той же монетой. Око за око.

— Месть, правосудие, расплата — называй как хочешь. Я просто исполняю свой долг во имя справедливости.

— Как ты их найдешь? — спрашивает она.

— Они едут к золотоносной шахте, которая описана в дневнике моего отца. Туда я и направлюсь.

— Золото? Желтое железо?

— Да.

Девчонка сердито хмурится.

— Одно дело подбирать золото, рассыпанное в горах, совсем другое — наносить раны телу Матери-Земли. Это вызовет ярость Усена и разбудит горных духов. Они начнут в гневе топать ногами, и земля зашатается, разрушая все вокруг.

— Землетрясение? — недоумеваю я. — Ты думаешь, оно происходит из-за шахт?

— Духи гор служат Усену, — убежденно говорит индианка. — Они обрушат кару на головы тех, кто ищет золото. Я не буду тебе помогать. Не смогу, если ты ищешь золото.

— Да нет же! — запальчиво возражаю я. — Ты что, совсем не слушала? Мне плевать на золото. Я хочу найти шахту только потому, что именно туда рвутся «Всадники розы». Кроме того, ты сама говоришь: если подбирать золото, лежащее на виду, духи не обидятся, а значит, зайти в уже готовую шахту тоже не преступление. Я же не собираюсь там копать!

— А эти? — Она кивает на Джесси и Билла. — Они чего ищут?

— Они друзья нашей семьи, — говорю я. — Помогают мне выследить банду. — Так и есть. Я нисколько не солгала. Просто умолчала о подробностях, которые индианке не понравятся. Конечно, я чувствую укор совести, но предпочитаю заглушить ее голос. Проводник в горах сбережет нам кучу драгоценного времени, а я ведь, черт возьми, спасла девчонке жизнь. За ней должок. Нужно только предупредить Колтонов, чтобы в ее присутствии молчали о золоте и характере нашей сделки, только и всего.

Девчонка гордо вздергивает подбородок и меряет меня испытующим взглядом, пытаясь оценить искренность моих слов. Ее глаза внушали бы страх, если бы она не сидела на жалком пони. Он такой маленький, что верхом на Сильви я возвышаюсь над индианкой, точно гора.

— Если обещаешь не вредить телу Матери-Земли, я помогу тебе, — произносит она наконец.

— Обещаю. Мне нужно только правосудие.

— Возмездие, — поправляет она меня.

— Оно самое.

— Тогда я проведу тебя по горам. По крайней мере, пока не найду своих сородичей. Но если мы приедем к шахте и те, кого ты ищешь, уже надругаются над телом Матери-Земли, я тут же развернусь и уеду, и дальнейшей помощи от меня не жди. — Она надвигает на лоб шляпу с плоскими полями, заслоняя глаза от солнца, и еще раз говорит: — Горы священны, нельзя их осквернять.

— Да-да, но давай ближе к делу. Мы теряем время.

— Меня зовут Лилуай, — представляется девчонка. — Не собираюсь служить тебе бессловесным мулом.

— Хорошо.

— Ли-лу-ай, — произносит она еще раз по слогам, поскольку я не пытаюсь повторить ее имя. — Или Песнь Ястреба, если Лилуай тебе не выговорить.

— Это два имени, — замечаю я и оглядываюсь на парней. Джесси и Билл начинают терять терпение, их лошади беспокойно переступают ногами. — Послушай, у меня нет времени прохлаждаться. Ты едешь со мной или нет?

Индианка выпрямляется в седле.

— А как тебя зовут?

— Кэти.

— Спасибо, Кэти, за то, что ты сделала для меня в «Тигре».

— Не стоит благодарности, Лил. Поехали уже. — Я разворачиваю Сильви и трусцой направляюсь к братьям Колтонам.

У меня за спиной она говорит своему пони:

— Меня зовут не Лил. Но для начала сгодится.

И наконец раздается стук копыт.

Похоже, я нашла себе следопыта.

Глава шестнадцатая

— Она из апачей, — произносит Джесси, когда мы возвращаемся к братьям. Он щурится, но это не его обычный добродушный прищур. Скулы заострились. Губы сжались в тонкую ниточку. Кажется, даже кожа на лбу натянулась. — Она с нами не поедет.

— Она поможет нам в горах, — возражаю я.

— Она с нами не поедет! — Он машет рукой на Лил, как будто она облако придорожной пыли в воздухе, которое можно разогнать. — Убирайся! — рявкает он. — Тебе здесь не рады.

— Джесси! — окликаю я, и он резко оборачивается с перекошенным от ненависти и страха лицом. Я помню историю, которую Билл рассказывал об их матери, и хорошо понимаю чувства бедного парня. — Послушай, Джесси, мне жаль, что ты потерял мать, но это было много лет назад. И Лил тут не виновата.

— Виноваты ее сородичи, — огрызается он.

— Но не она.

— Мне все равно. Не позволю я проклятой апачи ехать рядом с нами. Только через мой труп.

— Ох, черт тебя дери! — взрываюсь я. — Билл прав. Ты вечно проповедуешь, что надо оставить прошлое позади, жить дальше, не позволять демонам поглотить душу, но сам же цепляешься за прошлое больше нас и твердишь о событиях десятилетней давности! Чем раздавать полезные советы, попробуй им следовать. Вот только тебе духу не хватает!

Он прикусывает нижнюю губу и бросает на Лил испепеляющий взгляд. Однако индианка продолжает невозмутимо сидеть на пони, глядя в небо, будто она тут ни при чем.

— Я не призываю тебя стать ее лучшим другом, просто…

— Мы никогда не станем друзьями, — цедит Джесси сквозь зубы.

— Господи, ты меня до белого каления доведешь! — ору я. — Вот что я тебе скажу: она едет с нами, и точка. Ты, я, Билл и она — мы просто едем вместе. Не говори с ней. Даже не смотри на нее, если тебе так тяжко. Но Лил знает горы, и я не собираюсь отказываться от такого преимущества из-за твоей чертовой гордости или трусости. — Он злобно зыркает на меня, и я добавляю: — Короче, на время перехода тебе придется засунуть подальше свои предубеждения.

— А тебе, значит, нравятся апачи? С чего вдруг ты полюбила индейцев?

— Мне нравятся те, кто упрощает мне жизнь.

Джесси скрещивает руки на груди.

— Я думал, именно это мы с Биллом и делаем! Мы помогаем тебе найти Роуза, ты помогаешь…

— Я помню условия сделки, — поспешно перебиваю я. Если он проболтается, Лил тут же сбежит без оглядки.

Джесси снова прикусывает губу и задумывается.

— Все равно не понимаю, зачем все усложнять. Втроем путешествовать легче.

— А вчетвером безопаснее. Ты же сам говорил: чем больше народу, тем лучше.

— Говорил, — соглашается Джесси. — Похоже, ты все-таки не глухая.

— А у тебя припасена мудрость на каждый случай, да, Джесси?

— Не на каждый, — хмуро бурчит он. Потом цокает языком и разворачивает Бунтаря к востоку. Я придерживаю Сильви и провожаю его взглядом. Джесси нагоняет Билла, и дальше они едут бок о бок, а Дворняга пулей уносится вперед.

— Ты ему нравишься, — говорит Лилуай.

— Чего?! — Я изумленно оглядываюсь на нее. — Неправда!

— Тарак тоже всегда говорил со мной загадками. Когда он погиб в одном из набегов, его сестра призналась, что он хотел на мне жениться, и только тогда я поняла.

— Знаешь, Джесси не из апачей, и к нему твои выводы насчет загадок не применимы.

— Он прислушивается к тебе, — упорствует Лил. — Даже дал себя переспорить.

Потому что жадность поборола желание разъехаться в разные стороны. Джесси остался не ради меня и уж точно не потому, что я ткнула его носом в предвзятое отношение к апачам. Готова об заклад биться. Мы с Колтонами всего лишь используем друг друга. Не стоит придумывать то, чего нет.

Я напоминаю себе поскорее сказать братьям, чтобы не трепались о золоте, и трогаю поводья.

— Поехали, Лил. Не то отстанем.

— Лилуай, — поправляет индианка. Я скачу вперед, и она следует за мной.

* * *

Мы долго едем по берегу реки. Вокруг расстилается плоская равнина, и нам нет нужды сверяться с направлением: Солт-Ривер сама нас ведет.

К вечеру пейзаж меняется. Становится зеленее, но на горные склоны у Прескотта не похоже. Сосен не видно, зато тут и там высятся древние кактусы сагуаро, воображая себя деревьями и ломая линию горизонта. Между ними в изобилии растут кусты ежевики, окруженные опунциями и плюшевыми кактусами чойя. Растительность постепенно обступает нас, и я знаю, что это только начало. Дальше лежит еще более негостеприимная земля. Из нее вылезают валуны и острые скалы, она дыбится холмами, переходящими в небольшие плато. И это всего лишь предгорья — даже не знаю, далеко ли мы сможем проехать на лошадях. А что будет в самих горах? Скоро нам придется двигаться прямо по руслу Солт-Ривер, это единственная дорога сквозь непроходимые места.

Из-за настороженных ушей Сильви я наблюдаю за Джесси, который едет впереди. То и дело свистом подзывая Дворнягу, хотя пес ни на шаг не отбегает от реки, он лениво раскачивается в седле, двигая бедрами в такт шагам Бунтаря: обычная посадка для езды верхом. Щеки у меня вдруг вспыхивают. Я сама не своя, мне хочется сорваться в галоп, но вместо этого я тянусь за револьвером и упражняюсь в меткости: на месте каждого встречного кактуса представляю Уэйлана Роуза и делаю вид, что стреляю в него снова и снова. В следующий раз я уже не промахнусь. Всажу ему пулю в сердце, а не в плечо. Вскоре я успокаиваюсь и снова чувствую себя решительной, жесткой и собранной. Убрав револьвер в кобуру, я сосредоточиваюсь на цели нашего путешествия и уже не таращусь в спину Джесси.

Впереди Солт-Ривер делает поворот, исчезая за нагромождением скал. Я вспоминаю карты, которые изучала сегодня утром, мысленно прослеживаю течение реки. Русло огибает скалы, потом снова сворачивает на восток и прорезает горы Суеверия насквозь. Большинство ориентиров на пути к руднику рассчитано на тех, кто едет по тропе Перальты, как я и сказала Колтонам, — возможно, первые золотоискатели направлялись сюда из Тусона или еще дальше с юга. Учитывая, сколько страниц в дневнике написано по-испански, не удивлюсь, если изначально шахта принадлежала мексиканцу. Но поскольку мы едем вдоль реки — сначала до хижины Вальца, и только потом в каньоны, с северной стороны от шахты, — придется расположить все знаки в обратном порядке, чтобы отыскать дорогу к руднику. Или нам удастся найти другие тропы, которые не упоминаются в дневнике. В крайнем случае Лил поможет.

Если «Всадники розы» в точности следуют подсказкам дневника, они заедут в горы с юга и по каньонам будут продвигаться к северу, что весьма кстати. Нам не придется наступать им на пятки, мы просто выскочим наперерез и захватим Роуза врасплох. Но если бандиты едут впереди нас… даже думать не хочу, чем может закончиться эта гонка.

Мы добираемся до излучины и решаем готовиться к ночлегу. Уже надвигаются сумерки, мы вымотались и с головы до ног покрыты потом и пылью. Место для привала подходящее, вода рядом, но нагромождение скал за спиной и поперек дороги оставляет ощущение ловушки. Однако нас четверо, и мы, как обычно, собираемся караулить по очереди.

Пока Джесси рисует в блокноте, а Билл вслух размышляет, далеко ли еще до хижины Вальца, я замечаю, что Лил крадется прочь из лагеря. Опасаясь, что она собирается сбежать, я догоняю ее.

— Ты куда?

— Добыть что-нибудь на ужин, — отвечает она.

— У нас есть вяленое мясо. И лепешки. — О том, что они черствые и припахивают, я не упоминаю.

— Добыть свежего мяса, — исправляется она.

Рот наполняется слюной при одной мысли о дичи.

— Подожди, я с тобой!

Пока я бегу к Сильви, достаю ружье из седельного чехла и возвращаюсь, Лил уже исчезает в густых зарослях. «Спасибо, что подождала», — бормочу я себе под нос и продираюсь за ней сквозь колючки и кактусы. Когда я догоняю индианку, она сидит на корточках, притаившись за большим камнем, и сжимает в кулаке какую-то сетку.

Она прикладывает палец к губам и кивает: мол, посмотри, но только осторожно. Я выглядываю из-за камня и вижу перепелок, целую дюжину; они клюют сухую землю — наверное, выискивают жучков.

Я подкрадываюсь, но мелкие камешки предательски хрустят под ногами. Птицы дружно вспархивают, вереща и хлопая крыльями, и перелетают глубже в заросли.

Лил кидает на меня неодобрительный взгляд:

— Ты так топаешь, будто ноги у тебя из камня.

— О, этому тебя тоже Тарак научил? Не только разгадывать загадки, но и ходить, не касаясь земли?

— Нужно смотреть, куда ступаешь, а не вслепую бросаться вперед.

— Но здесь лишь сухая земля и камни, — говорю я, тыкая пальцем вниз.

— Пусть тебя ведут пальцы ног, ступай на носочки, стань легкой. А если при каждом шаге приземляться всем весом на пятку, твое приближение даже гусеница услышит.

— У гусеницы нет ушей.

Девчонка вздергивает брови, будто говоря: «Вот именно».

Мне обидно, но я заряжаю винчестер и взвожу затвор. Впредь я не оплошаю, не спугну перепелок второй раз подряд.

— Оно нам не понадобится, — кивает Лил на ружье. — Перепелки держатся стайками. Одну подстрелишь, остальные разлетятся. А вот с этим… — Она показывает сетку. — Идем.

Я вслед за ней огибаю камень, мы крадемся мимо зарослей колючек, лавируем между кактусами, пригибаемся под ветвями необычно высокого дерева пало-верде. На ходу Лил показывает мне следы перепелок. Не знаю, как ей удается идти по их следу так быстро, уверенно и совершенно бесшумно. Я постоянно смотрю, куда поставить ногу, и мне все время кажется: вот сейчас я споткнусь и рухну лицом прямо на кактус. А когда я пытаюсь двигаться на цыпочках, то с трудом удерживаю равновесие, тем более с вывихнутой лодыжкой. Мне нравится ступать на пятку: надежно и устойчиво. Раньше я ни разу не замечала, как шумно двигаюсь: вся одежда шуршит, брючины трутся друг о друга, рукава скрипят под мышками.

Другое дело Лил. Она скользит неслышно, как клочок тумана. Будто ее вовсе здесь нет.

Когда мы наконец подкрадываемся к перепелкам, я обливаюсь потом, каждая мышца дрожит от напряжения. Я вдруг замечаю, что надолго затаила дыхание, изо всех сил стараясь не шуметь, — и медленно выдыхаю.

Мы приседаем на корточки за низеньким раскидистым кактусом чойя. Мои бедные икры, которые уже болят от ходьбы на цыпочках, в новом положении начинают ныть еще сильнее. Лил бесшумно разворачивает силки. Сеть похожа на гигантскую паутину с камешками по краям, которые придавливают ее к земле после броска. Наверное, все это время девчонка возила ее в мешке на спине пони.

Лил протягивает мне сеть, предлагая накинуть ее на перепелок.

— Не хочу снова их спугнуть, — шепчу я.

— Тогда кидай метко. — Она показывает, как это сделать. Сеть должна развернуться в воздухе и накрыть птиц, как корзиной. Лил сует мне сетку. Не знаю, почему она решила доверить мне такое важное дело. Впрочем, что гадать: обе руки у нее обожжены и забинтованы; вряд ли ее бросок окажется лучше моего. Я беру сетку и отдаю Лил ружье.

Медленно-медленно я встаю — кажется, целый год уходит на то, чтобы выпрямиться. Но не хочется насторожить птиц: если слишком быстро выскочить из укрытия или вспугнуть их шумом, перепелки улетят. Но если не встать, сеть при броске зацепится за иголки кактуса.

Пока что птицы вроде бы меня не заметили, а если и заметили, то сочли неопасной. Они как ни в чем не бывало продолжают клевать землю, стуча клювами; бурые головки снуют вверх и вниз. Так же медленно, как вставала, — все тело начинает ныть от напряжения — я разворачиваю сеть и готовлюсь ее бросить.

А потом вспоминаю уроки Джесси и рисую у себя в голове последовательность действий: как я вытягиваю руку и замахиваюсь, в какой момент отпускаю сеть, как она разворачивается в воздухе, как я прослеживаю взглядом весь ее путь от начала до конца. И пока меня не успевают охватить сомнения — не подведет ли раненое плечо и не разозлится ли моя спутница, если я снова спугну стаю, — делаю бросок.

Тупая боль разливается в руке, задетой пулей, но силки перелетают через кактус, не задев его, и раскручиваются вокруг своей оси под тяжестью камешков.

Перепелки слышат свист рассекаемого воздуха или, может, замечают летящую тень и бросаются врассыпную, но слишком поздно: сеть падает сверху и накрывает сразу троих.

— Ха! — Я прыгаю на месте от радости.

Лил бесстрастно сворачивает шеи перепелкам, собирает их в сетку и закидывает ее на плечо.

— Вот теперь пора ужинать, — говорит она, отдает мне винчестер и направляется к лагерю.

Всю обратную дорогу она молчит. Даже не улыбнулась, не похвалила меня, не поздравила с удачной охотой. Но я не в обиде. Меня занимает другое: как это мне хватило ума отдать заряженное ружье в руки девчонки-апачи и повернуться к ней спиной.

* * *

Мы жарим добычу на маленьком костерке и делим ее поровну вместе с вяленым мясом и черствыми лепешками.

Джесси ворчит, что перепелки наверняка отравлены, а я вместо ответа молча вгрызаюсь в тушку, отрываю солидный кусок мяса и сосредоточенно жую, глядя ему прямо в глаза.

Он продолжает бормотать себе под нос — явно что-то обидное, — но, когда я проглатываю мясо и не падаю замертво, тоже приступает к еде. Даже Джесси не настолько горд, чтобы отказаться от обеда. С самого отъезда из Уикенберга наши трапезы не отличаются разнообразием, а перепелки божественно вкусны.

Билл утверждает, что остается еще день пути до хижины Вальца. Он пускается в бесконечное описание временного жилища, притулившегося у подножия холма в том месте, где река глубока и полноводна. Его байки не внушают доверия. Там, где мы находимся сейчас, Солт-Ривер напоминает жалкий ручеек, а если посмотреть на выжженную пустынную землю, окружающую нас со всех сторон, трудно представить, что дальше река вдруг разольется во всю ширину и глубину. Но Билл клянется, что говорит правду, и Джесси согласно кивает, однако не спускает глаз с Лил. Он сердито таращится на нее весь вечер, но девчонка будто ничего не замечает: начисто облизывает пальцы, мурлычет себе под нос какую-то песенку и делает вид, что ее вообще здесь нет.

Я обгладываю перепелку до последней косточки и отставляю в сторону грязную тарелку.

— Благослови тебя Бог, Лил. За последнюю неделю не ела ничего вкуснее, — говорю я, но индианка уже успела ускользнуть. Я вижу ее у реки, где она моет руки. — Движется она тише падающего снега. — замечаю я.

— Апачи славятся своим умением подкрадываться, — мрачно соглашается Джесси.

Я бросаю на него вопросительный взгляд.

— Так и есть! Они любят убивать, они кровожадны и бесшумны, как тени.

— А может, это мы слишком шумные и неуклюжие? Кроме того, сколько живу, столько и слышу про то, как белые нападают на индейцев, а индейцы на белых, так что вряд ли мы намного добродетельнее. — Сама не знаю, почему так яростно защищаю Лил. Она мне не подруга, мы едва знакомы. Думаю, меня просто пугает темная сторона Джесси, исполненная ненависти, злопамятства и гнева. Мне больше нравилось, когда он беззлобно дразнил меня у Белой купальни, когда ему казалось, что он все обо мне знает, и в его добродушно прищуренных глазах плескался смех.

— Надо залить костер, — говорит Джесси, вставая. — Одному богу известно, где сейчас «Всадники розы», и ни к чему оповещать их огнем о своем присутствии, ведь скоро стемнеет. Поможешь мне с лошадьми, Билл? — И он, не оглядываясь, уходит из лагеря.

Глава семнадцатая

Я мою грязную тарелку и сковородку, чищу запылившееся ружье, раскатываю одеяло и ложусь. Подсунув под спину седло, открываю дневник па.

На бумаге путь до рудника выглядит просто. Нужно въехать в Боулдер-каньон с юга и миновать три сосны, отыскать скалу в форме лошадиной головы и дождаться рассвета, стоя на обрыве в указанном месте. Все это следует проделать на исходе лета. И когда лучи восходящего солнца пробьются из-за лошадиной шеи, они упадут прямиком на то место, где находится рудник. На другой карте он отмечен крестиком — туда якобы должна указывать тень от Иглы Ткача. И вот тут все дьявольски усложняется.

Па посвятил целую страницу заметкам об Игле Ткача — островерхой скале, которая возносится над горами подобно церковному шпилю. По его расчетам, ее высота равна паре тысяч футов. Я пытаюсь проникнуть взглядом за низкие холмы, туда, где темнеют тени гор Суеверия, но отсюда Иглы не видать, хотя дневник утверждает, что в горах она заметна почти отовсюду. Впрочем, если она и вправду такая высокая, как считал па, нам все равно не удастся найти шахту с ее помощью. Рано утром и на закате дня тень Иглы может простираться на многие мили. Что ж, тогда остается ориентир в виде конской головы. При условии, что я все-таки смогу отыскать нужную скалу. Даже у этой излучины Солт-Ривер нагромождено столько валунов и осколков причудливой формы, что, если долго всматриваться, при желании можно разглядеть в их очертаниях любое животное.

Но даже если подсказка с лучами поверх конской шеи окажется ложной, у меня в запасе остается еще несколько ориентиров. На одной небрежно набросанной карте есть рисунок дерева пало-верде; от него до шахты несколько сотен шагов. Внизу страницы приписка: к западу от входа растут кактусы сагуаро, подрубленные ножом таким образом, что отростки указывают в одном направлении: к золоту.

Я продолжаю читать, хотя и костер уже догорел, и последний свет растаял в вечернем небе. Наконец глаза начинает жечь, будто в них насыпали песка, и тогда я захлопываю дневник и засовываю за пояс брюк сзади. Нет никакого смысла перебирать в уме подсказки и ориентиры. Наверное, когда я увижу их своими глазами, многое прояснится само собой. Кроме того, у меня перед Роузом есть одно неоспоримое преимущество: опытный следопыт.

Лил сказала, что хочет искупаться, и ушла плескаться в реке. Поскольку она велела Колтонам держаться подальше и не подглядывать, а Джесси в кои-то веки не стал пререкаться, парни сейчас сидят и курят на другой стороне лагеря, рассматривая горы. Думаю, самое время рассказать им об отношении Лил к золотоискателям — другого такого случая может и не выпасть. Я встаю и направляюсь к ним. Они молча, без возражений выслушивают мою просьбу никогда не упоминать о нашей сделке при Лил, и я испытываю невероятное облегчение. Я-то думала, Джесси нарочно начнет орать про золото в надежде избавиться от ненавистной девчонки-апачи. А может, он испугался, что она перережет им горло во сне, если узнает правду. В любом случае оба соглашаются держать язык за зубами.

Я иду обратно к своей подстилке, и братья тянутся следом, однако Джесси не останавливается возле их места ночлега, а подходит и садится на одеяло рядом со мной.

— Вот интересно, — говорит он, не вынимая изо рта самокрутки, — каким образом глухая тетеря вроде тебя могла услышать то, чего я не рассказывал.

— В смысле?

— Про ма, — поясняет он. — И тот набег на Уикенберг, в котором она погибла.

— Билл рассказал мне в Белой купальне, пока ты спал.

Он выдыхает дым и молча кивает, не глядя мне в лицо.

— Сочувствую, — добавляю я. — Тяжело, когда родители уходят молодыми, ведь мы к этому совсем не готовы.

— Нет, меня другое расстраивает, — говорит он. — Знаешь… может, я и не умею отпускать прошлое. Может, не следую своему же совету. Но, по крайней мере, ворошить прошлое уж точно не стану: ни говорить о нем, ни переживать его заново. И мне тем более не нравится, когда брат треплется у меня за спиной. Да еще при посторонних.

Меня задевают его слова. Не найдясь с ответом, я отворачиваюсь и наблюдаю, как на другом конце лагеря Билл играет с Дворнягой. Тут волосы у меня на затылке чуть ли не шевелятся, и когда я снова смотрю на Джесси, он буравит меня взглядом. Выражение лица у него жутко серьезное.

— Ты была права, когда сказала, что я обвиняю девчонку в преступлениях, которых она не совершала.

— Джесси, ты не передо мной должен извиняться.

Лил уже вернулась после купания и расстилает попону, готовясь ко сну, но Джесси не делает ни единого движения в ее сторону.

— Значит, мне ты можешь признаться в собственной неправоте, а ей нет? — возмущаюсь я.

Он пожимает плечами, вынимает самокрутку изо рта и вертит между пальцев.

— Пожалуй, лучше бы я сразу рассказал тебе и о маме, и о своих предубеждениях. Но я не был готов поделиться.

— Тогда поделись чем-нибудь другим, — предлагаю я, понимая, что сегодня мне не уговорить его извиниться перед Лил. — Правдивой историей вроде той, что я рассказала тебе в заброшенном доме.

Джесси удивленно поднимает брови:

— Но я никогда тебе не лгал!

— Но и никогда ничем не делился. Ты скор на осуждение ближних, Джесси, и раздаешь советы направо и налево, однако о себе не особенно распространяешься. Черт, да все, что мне известно о тебе, я услышала от Билла или из обрывков разговоров на ранчо. Так что скажи мне хоть что-нибудь. Такое, чего больше никому в целом свете не говорил.

В сгустившейся темноте его прищуренные глаза светятся, как у койота. Его взгляд обшаривает мое лицо, точно луч света, задерживаясь то на губах, то на носу, то на шее, и вновь возвращается к глазам.

— Наверное, ты одна такая в целом свете.

Меня снова бросает в жар, и хочется сбежать без оглядки.

— И что это значит?

— Не знаю. Сам пока не понял.

— Тогда не считается. Расскажи о том, что понимаешь.

Он смотрит на дотлевающие угли костра. Открывает рот, но снова закрывает и затягивается самокруткой.

— Из меня неважный читатель, — наконец выдавливает он. — Конечно, я запросто читаю и письма, которые Клара посылает в Уикенберг, и объявления, которые вывешивает шериф, но в жизни не прочел ни одной книги. Да что уж там, даже пары страниц подряд ни разу не осилил.

— Тут нечего стыдиться, — утешаю я. — У кого найдется время на книги, когда нужно растить урожай и перегонять скот. Чтение — это роскошь, Джесси. А не жизненная необходимость.

— Да, но ты с таким восторгом рассказывала про тот роман…

— «Маленькие женщины»?

— Ага. По всему видно, книга произвела на тебя сильное впечатление, и я подумал: «Господи, мне бы хоть каплю такой целеустремленности, как у этой девушки». Потому что у меня бы точно не получилось, Кэти. Вряд ли я смог бы одолеть такую толстую книгу и не помереть со скуки.

— Значит, тебе пока не попалась правильная книга, — говорю я. — Тут ведь каждому свое. Мой па обожал стихи: что может быть скучнее цветистой напыщенной чепухи, а ему нравилось. И если романы — это роскошь, то что уж говорить о поэзии. Я вообще считаю, что у любителей поэзии нелады с головой.

Джесси делает последнюю затяжку и тушит окурок в пыли между нами.

— Даже не удивлен, что ты так думаешь.

— Почему?

— Я как раз собирался сказать, что моего терпения хватает только на стихи. У Сары есть сборник, и она иногда читает вслух Джейку. Стихи — они ведь как песня. Как другой мир.

— Прости. Я не это хотела сказать.

— Именно это, но ничего страшного. Людям не должно нравиться одно и то же. Иначе жизнь была бы ужасно скучной.

Его взгляд скользит в сторону Лил, и я гадаю, не пытается ли он таким образом сказать мне, что он никогда не смирится с ее присутствием, никогда не извинится, глядя ей в лицо. Что насчет нее мы никогда не придем к согласию.

— И я вовсе не думаю, что у тебя нелады с головой. Это я ляпнула для красного словца. Мой па, например, был умнейшим человеком из всех, кого я знала.

Джесси улыбается и встает. Он идет к своему одеялу, но на полпути оборачивается и спрашивает:

— Кэти, а твое полное имя — Кэтрин?

Я киваю.

— Но отзываюсь я только на Кэти.

— Тебе идет. Увидимся утром, Кэти. — Джесси подмигивает, и в животе у меня вспархивает стая бабочек. Затем, не говоря больше ни слова, он идет на другой коней лагеря, где они с Биллом расстелили свои скатки. Я откидываюсь на одеяло и переворачиваюсь на бок, будто хочу скрыть свою улыбку от ночного неба. И тут же натыкаюсь взглядом на Лил: она лежит напротив и ухмыляется с понимающим видом.

«Ты ему нравишься».

Я перекатываюсь на другой бок и натягиваю одеяло до самого подбородка. Джесси мне разок подмигнул, и я тут же растаяла? Да у него такие узкие глаза, удивительно, как они вообще открываются! Может, у него тик или он просто моргнул. Или мошка в глаз залетела.

Тщетно пытаясь уснуть, я придумываю и другие возможные варианты, потому что мне все это не нравится. Я тысячу раз беседовала с Моррисом в Прескотте, но никогда сердце не выпрыгивало у меня из груди. Похоже, это у меня нелады с головой. Нужно будет завтра пить побольше воды и беречься от солнца. Пустыня плохо на меня действует.

* * *

В кои-то веки Сильви не рвется в дорогу прямо с рассветом. Думаю, ей понравилась наша стоянка: и вода, и зелень здесь в изобилии. Когда Сильви паслась вчера вечером, клянусь, я собственными ушами слышала, как она радостно ржала, заигрывая с конями Колтонов. А может, она подружилась с пони Лил. Своей понурой мордой и потертой шкурой он немного напоминает мне Либби. Бедная папина лошадь.

Сильви покусывает мне руки, пока я затягиваю подпруги седла, и снова тянется меня ущипнуть, когда я скручиваю одеяло и прилаживаю ей на спину.

— Ты уже капризничаешь, а ведь еще весь день впереди, — ворчу я на нее.

Она фыркает, будто понимает мои слова, и больше не пристает. Иногда мне кажется, что Сильви различает на слух все мои интонации.

Мы оставляем место ночевки, наполняем фляги и пускаемся в путь. Братья в авангарде — точнее, впереди всех бежит Дворняга, — мы с Лил едем сзади. Местность становится гористой, и мы вынуждены замедлять шаг и направлять лошадей по руслу реки, потому что Солт-Ривер уже пробила дорогу между обрывистых берегов.

Чем ближе к полудню, тем шире разливается река. Очень приятно смотреть на ярко-голубую воду после того, как глаза привыкли к унылой серости пыли и обломков камней. Дворняга с разбегу прыгает в реку, растопырив в воздухе все четыре лапы, как будто вообразил, что умеет летать. Мы ненадолго останавливаемся набрать воды и смыть пот с лица, но тут же едем дальше. До хижины Вальца еще несколько миль, и мне уже не терпится туда добраться. Судя по описанию местности, она находится неподалеку от Боулдер-каньона, а именно этим путем нам и следует добираться до рудника. Во всяком случае, если верить карте.

Мы продолжаем ехать по руслу Солт-Ривер. Оно прихотливо извивается; река то и дело петляет, сворачивая то в одну, то в другую сторону. Я ловлю себя на мысли, что уже скучаю по высохшим равнинам, где можно скакать к цели по прямой. А здесь нас со всех сторон обступают скалы, и даже там, где они отходят назад, путь преграждают высокие холмы. Мне не видно, что находится за ними, но не хочется заставлять Сильви взбираться на каждый холм только с целью убедиться, что дорога по ту сторону холма не уведет нас с маршрута. Поэтому мы держимся у берега и пускаем лошадей по отмелям, если по суше совсем не проехать.

Мы уже давно не видели ни единого человека. Ни одной живой души кроме ястребов, парящих в небе, да ящериц, которые греются под солнцем на прибрежных камнях. Здесь так пустынно, что поневоле становится жутко. В памяти всплывают горные духи и сердитые боги из рассказов Лил, а также призрачный стрелок, о котором упоминал Билл: он подстерегает путников, сидя в засаде на гребне хребта.

Когда мы направляем лошадей в узкий проход между ржаво-красными скалами, теснящими реку с двух сторон, руки у меня покрываются гусиной кожей, несмотря на жару. Эти скалы и вправду выглядят зловеще: как могильные камни, или мертвые тела, или гигантские ножи с окровавленными лезвиями. Или окаменевшие люди, проклятые мстительными духами, чтобы стоять здесь целую вечность. Чертовы легенды апачей и дурацкие рассказы о призраках! Мне и без них тревог хватает.

* * *

За несколько часов до заката перед нами открывается широкая панорама: красные, будто из обожженной терракоты, скалы и высокие каменные столбы, а между ними вьется голубая лента реки. Течение здесь довольно быстрое, как и обещал Билл. Похоже, Солт-Ривер в этом месте так глубока, что в ней можно поплавать. Берега поросли приземистыми деревцами, кустами и пучками высокой травы.

Мы едем по реке, против не сильного пока течения.

— Еще немного, и мы должны увидеть дом Вальца, — говорит Билл.

— Должны? — эхом откликаюсь я.

— Вообще-то, мы здесь раньше никогда не были. Только у него дома в Финиксе. Однажды.

— Дьявол, ребята, тогда как мы вообще найдем хижину? — Я обвожу рукой суровый пейзаж перед нами.

— Никакого доверия, — обиженно качает головой Билл.

— Помолчи, Билл, — осаживает его Джесси, поворачиваясь ко мне в седле: — Вальц говорил, что если ехать вдоль реки и поглядывать на юг, то хижину никак не пропустишь. Здесь мало кто путешествует, и он опасается незнакомцев: предпочитает, чтобы дом не бросался в глаза с дороги.

— Вон за тем холмом кто-то живет, — говорит Лил, указывая на невысокую горушку почти на берегу Солт-Ривер.

— С чего ты взяла? — спрашивает Джесси, щурясь в ту сторону.

— Земля вокруг скалы утоптана, но не со стороны реки. Тропой кто-то пользуется. Пешком и верхом. Там следы ног и копыт. Видите, трава и кусты примяты?

Теперь, когда индианка все объяснила, я и сама вижу: тропа действительно протоптана человеком.

— А-а, — тянет Джесси.

— В таком случае я хочу искупаться, пока мы не остановились на ночлег, — заявляет Билл, слезая с Рио.

Джесси улыбается с озорным видом и тоже спрыгивает с Бунтаря.

— На этот раз мы не станем снимать подштанники, — обещает он, расстегивая рубашку, и с усмешкой оглядывается на меня.

— Только посмейте, — говорю я.

Спустя мгновение он уже сверкает белой кожей, вбегая в воду, и ныряет. У меня в животе опять все переворачивается и ухает вниз — почти как от голода, но чуть по-другому. Билл и Дворняга тоже присоединяются к Джесси, балуются и брызгаются, и внезапно меня тянет к воде как магнитом.

Я снимаю шляпу и бросаю ее к снаряжению.

— Он тебе тоже нравится, — говорит Лил.

— Что?

— Старший. Он тебе нравится.

— Господи, Лил, у тебя что, своих дел нет?

— Лилуай.

— Я… Он мне… — Я тяжело вздыхаю. — Короче, я иду купаться. Мы не мылись уже несколько дней, а когда заедем в каньоны, там будет негде.

Я стаскиваю с ног ботинки. Лил пожимает плечами и похлопывает пони по крупу. Я не обязана перед ней оправдываться. Мне хочется искупаться, и пошло все к черту. Начав расстегивать штаны, я вдруг понимаю, что плавать мне придется в своих панталонах и нижней рубахе Эвелин, которую я взяла у нее из комода. Вид будет совершенно неприличный, и мне даже не верится, что я решусь на такое, но жара просто ужасная, от меня воняет потом, и одному богу известно, когда удастся искупаться в следующий раз. К тому же рану на плече необходимо промыть.

Последней я снимаю рубашку и бросаю ее к остальным вещам.

— Ты идешь? — спрашиваю я у Лил.

— Я мылась вчера вечером. Лучше прогуляюсь.

— Куда?

— Бледнолицым вечно нужна цель, — бормочет Лил себе под нос, — они не умеют попросту жить.

Я провожаю ее взглядом и вхожу в реку. Вода не холодная, но после целого дня езды под палящим солнцем обжигает, как ледяная.

— Господи, теперь-то я понимаю, почему ты не стала мыться с нами в Белой купальне, — говорит Джесси. Его взгляд скользит по моему телу, и я прикрываю грудь руками, потому что рубашка вдруг кажется слишком тонкой и прозрачной.

— Теперь, когда ты знаешь, что она девушка, мог бы вести себя при ней прилично, — говорит ему Билл. В его замечании нет ничего такого, но голос у него почему-то хриплый. Если бы я не знала, что все в порядке, то решила бы, что он чем-то взволнован.

Джесси напрыгивает на брата, в шутку осыпая его ругательствами, а я захожу подальше и окунаюсь. Тут по-прежнему не очень глубоко, вода едва доходит до бедер, но помыться можно. Ребята продолжают бороться в воде, и пока они отвлеклись, я скребу голову ногтями, споласкиваю волосы, тру руки и ноги, промываю рану, потом откидываюсь на спину и качаюсь на воде, глядя в бескрайнее голубое небо. Оно огромное и безмятежное, словно опрокинутое озеро. Я вздыхаю полной грудью и только собираюсь перевернуться и встать на ноги, как кто-то хватает меня за лодыжку и утягивает вниз. Едва успев набрать воздуха, я оказываюсь под водой. На мгновение мне кажется, что это водяная змея обвилась вокруг ноги, но захват слишком крепкий. Прежде чем я начинаю брыкаться, меня отпускают, и я выныриваю, закашлявшись и хватая ртом воздух.

Джесси, бултыхаясь на расстоянии вытянутой руки от меня, улыбается до ушей.

— Прости, не смог удержаться.

— Ах ты, подлец! — Я брызгаю в него водой. — Скажи спасибо, что это была не вывихнутая лодыжка. Куда делись твои хорошие манеры?

Билл закатывает глаза.

— Да у него их никогда не было. Он только притворяется воспитанным.

— Заткнись, Билл!

— Сам заткнись, Джесс.

— А теперь заткнитесь оба! — раздается грубый окрик с берега. И следом звук, который невозможно спутать ни с чем: лязг ружейного затвора.

Глава восемнадцатая

Я медленно оборачиваюсь.

На берегу реки, недобро усмехаясь, стоит изможденного вида человек.

— Вон из воды, — командует он, указывая дулом ружья на берег. — И поживее. — Речь с легким акцентом, но я не могу понять, с каким именно.

— Вальц, убери ты эту штуку! — кричит Джесси. — Это я, Джесси Колтон. Из Уикенберга.

— Джесси? — эхом откликается старикан. — Мальчишка Эйба? Гляди-ка, вырос! Когда я тебя видел в последний раз, ты еще не нарастил такие мускулы. А Билл и вовсе был мелким хлюпиком.

— Так прошло больше трех лет.

— Неужели? Надо же, как летит время.

Вальц опускает ружье. Он старше, чем я ожидала. Седые бакенбарды, редкая борода; лицо изрезано сетью морщин, напоминающих трещины на выжженной земле пустыни. Когда Джесси сказал, что Вальц и Эйб вместе работали на приисках, я представляла, что ему лет примерно как па, около сорока или чуть больше. Но Вальц выглядит на все шестьдесят.

— И как там старина Эйб? — спрашивает Вальц.

— Умер, — отвечает Джесси.

— Жаль. Хороший был человек.

Джесси ворчит:

— Тогда с чего ты полез на нас с ружьем, Вальц?

— Услышал из дома крики и подумал, что кто-то дебоширит. Лишняя осторожность не повредит, сам знаешь. В последнее время тут небезопасно: с горного кряжа то и дело постреливают, стервятники кружат над ущельем. По ночам я слышу топот копыт, будто отряд призрачных всадников проносится мимо, но каждый раз, когда вылезаю из койки и зажигаю фонарь, чтобы проверить, вокруг ни души.

— Что ж, прости, что напугали тебя, — говорит Джесси, пока мы выбираемся из реки, выжимаем белье и переодеваемся в сухое. — Нам говорили, в эту пору ты уже возвращаешься в Финикс.

— Обычно так и бывает, но в нынешнем году мне везет. Вот я и решил задержаться подольше. — Вальц замолкает и с прищуром оглядывает ребят. — Ага, то есть вы тащились в такую даль вовсе не для того, чтобы навестить меня?

— Мы здесь проездом, — поясняю я. — Меня зовут Кэти Томпсон. Мой па тоже дружил с Эйбом.

Вальц приподнимает шляпу в мою сторону:

— Проездом — то есть рассчитывали остановиться в моем доме?

Джесси улыбается:

— Пойманы с поличным, сэр.

— В таком случае вам повезло, что застали меня. Через несколько дней я и правда возвращаюсь в Финикс. Места под крышей всем не хватит, но можете заночевать во дворе. Отдохнуть и перекусить. Только утром поймал бобра. — Он переводит взгляд на наших скакунов. — А где ваш четвертый?

— Позади вас, — произносит Лил, неслышно, как олень, выступая из зарослей высокой травы.

Вальц вскрикивает и подпрыгивает на месте от испуга.

— Разве можно так подкрадываться к человеку! — вопит он. — Особенно к человеку с заряженным ружьем!

— Апачи славятся своим умением подкрадываться, — кивает она с едва заметной улыбкой и косится в сторону Джесси. Всего на мгновение, но я успеваю засечь ее взгляд. Лил слышала, как он говорил прошлой ночью об апачах, пока она купалась в реке. Она словно повсюду одновременно, эта девчонка. На земле, в небе и в сухом воздухе Аризоны.

Я мысленно обещаю себе никогда с ней не ссориться.

* * *

Вальц не слишком радуется индейской девчонке, но с ворчанием ведет нас к себе во двор. Его дом — если эту развалюху можно назвать домом — прячется за утесом, как и предполагала Лил. Размером жилище чуть больше стойла Сильви у нас в сарае: тут всего одна комната. Стены сложены из камней, скрепленных глиной; крыша накренилась, будто вот-вот завалится на скальную нишу, в которую встроена.

Обстановка внутри такая же убогая. У дальней стены лежит набитый травой матрас. Возле единственного окна торчат стол и стул. Все остальное пространство занимают различные инструменты для золотодобычи.

— Что-нибудь нашли в этих горах? — спрашиваю я.

— Не-а, но слышал, что здешние края богаты золотом Потому и возвращаюсь сюда год за годом.

Я смотрю на Вальца: морщинистое лицо, суровые черты, упрямый блеск бледно-голубых глаз.

— А не староваты вы махать киркой?

— Возраст — только цифра, а старость у нас в голове. Я промышлял по всей этой чертовой Территории. И в Калифорнии тоже. И пока работа меня вроде не прикончила, как и апачи, вот я и решил, что бросать рановато.

В его голосе снова проскальзывает этот странный акцент: я бы произнесла некоторые слова по-другому.

— Значит, вас зовут Вальц…

— Якоб, — поправляет он. — Якоб Вальц.

— Вы ведь не из здешних краев?

— Из Германии, — отвечает он. — Но живу на американской земле уже тридцать восемь лет, и последние шестнадцать — как гражданин. Но пусть мой моложавый вид не вводит вас в заблуждение. Я и впрямь такой старый, каким вы меня считали.

Я невольно улыбаюсь его словам.

Лил разводит костер, мужчины занялись готовкой, а я иду присмотреть за лошадями. Они пасутся у воды, пощипывая травку; там же привязаны кобыла Вальца и крепенький серый ослик. Дворняга, конечно, тоже там: как обычно, валяется, бездельник этакий. Хижина Вальца сейчас скрыта тенью, солнце уже опустилось за скалу, и окрестности выглядят совершенно мирными.

Я беру Сильви за поводья, отвожу к невысокому деревцу, привязываю и расседлываю на ночь, потом по очереди проделываю то же самое с остальными лошадьми. Спать мы, наверное, будем там, где Лил развела костер, и придется тащить туда седла. Хотя расстояние совсем невелико, я издаю мысленный стон. Долгое путешествие начинает сказываться. От постоянной скачки болят задница и поясница. Мышцы бедер тоже ноют изнутри и снаружи, измученные бесконечными часами в седле. И хотя рана от пули почти зажила, плечо дает о себе знать ощутимее, чем растянутая лодыжка, когда я взваливаю на себя седло.

Чертыхаясь себе под нос, я поворачиваюсь, чтобы отнести поклажу к стоянке, и натыкаюсь на Билла, перегородившего мне дорогу. Я вздрагиваю от неожиданности и чуть не роняю седло.

— Дьявол! Ты меня напугал, — ворчу я, перехватывая свою ношу и прижимая ее к бедру. — Упражняешься подкрадываться, как Лил?

Он неприязненно кривит рот и произносит:

— Что бы ни происходило между тобой и Джесси, ты должна положить этому конец.

— Но между нами ничего не происходит!

— Не шути со мной, Кэти. Я не в том настроении.

— У меня настроение не лучше. Да и седло весит побольше перышка. — Я пытаюсь обойти младшего Колтона, но он делает шаг в сторону и снова преграждает мне путь. — Билл, мне некогда.

— Не притворяйся, будто не понимаешь, о чем я говорю, — настаивает он.

— Но я и правда не понимаю!

— Джесси сейчас не способен мыслить здраво, — говорит Билл, махнув рукой в сторону хижины. — Мало того что ввязался в поиски золота, за которым гоняется банда преступников, и заключил с тобой сделку, так теперь еще и…

— Ох, проклятье! Вы же оба взрослые люди. Хочешь выйти из дела — убеди брата. Я готова забыть про наш уговор. У меня теперь есть Лил. Я найду Роуза с вами или без нас. Но если откажетесь от сделки, карты я вам не отдам.

— Мы не собираемся отказываться. Как ни противно, но Джесси прав. Нам нужны деньги, и неважно, что причина, по которой он хочет их добыть, наполовину кроется в прошлом. Но теперь еще и это. — Он указывает на меня подбородком. — Ты влезла к нему в душу, и все стало слишком сложно. Такие фокусы добром не кончаются.

— Ноя ничего не делаю, Билл.

— Делаешь. Видишь ли, Джесси целеустремленный. И умный. Он не тратит время на развлечения. Тут мы с ним совсем разные. Но если задето сердце — считай, Джесси пропал. Он с готовностью кинется в омут с головой, отдастся на волю чувств без руля и без ветрил. Я уже видел такое однажды, с Мэгги, поэтому мне несложно заметить, что он снова попался.

Седло у меня в руках становится неподъемным, будто в нем сидит всадник. Вместе с силами подходит к концу и терпение. Особенно когда Билл бросается обвинениями.

Теперь мне становятся понятны те взгляды, которые он кидал на Джесси, когда мы купались. Билл сразу заметил, что брат начал вести себя со мной по-другому: шутки и поддразнивания Джесси сделались намного игривее с тех пор, как выяснилось, что я девушка. Билл заметил то же самое, о чем мне говорила Лил, только у него это не вызвало веселья.

— Не могу же я указывать Джесси, о чем ему думать, — говорю я как можно спокойнее. — Если тебе не нравится его поведение, попробуй поговорить с ним самим, вместо того чтобы злиться на меня.

Я снова пытаюсь оттолкнуть Билла с дороги, но он хватает меня за руку выше локтя и крепко сжимает пальцы.

— Не поощряй его, Кэти. Не улыбайся ему, не шути, не проси обучать тебя стрельбе. Я же вижу, он тебе не нужен: тебя волнует только месть, а на нас тебе с первого же дня было наплевать. Ну так объясни это Джесси, пока он не увяз с головой.

Он отпускает мою руку и уходит обратно к стоянке, беспечно насвистывая, будто мы просто поболтали о погоде.

* * *

К концу ужина настроение у меня окончательно портится. Я нахожу более-менее ровное место и раскатываю постель. Чищу кольт, вытряхиваю песок из ботинок, выбиваю пыль из шляпы. Но чем бы я ни пыталась занять руки, слова Билла продолжают звенеть у меня в ушах.

Он сидит по другую сторону догорающего костра, бодрый и веселый, и плюется табачной жвачкой, будто это не он только что обрушил на мою голову кучу обвинений в том, что вообще от меня не зависит. Разве я виновата в том, что мысли Джесси заняты не тем, чем надо? Что он почему-то видит во мне Мэгги? Черт, поначалу я была уверена, что даже не нравлюсь ему. После стычки у Агуа-Фриа он был вне себя от ярости, да и позже, в Финиксе, едва смотрел в мою сторону. Согласна, он имел право злиться, ведь я наврала с три короба, но все равно.

Джесси снова чирикает в блокноте, пристроив его на колене и пребывая в блаженном неведении по поводу нашей с Биллом ссоры. Я слежу за направлением его взгляда. Похоже, он рисует Дворнягу, растянувшегося на этот раз в тепле возле костра.

Пока Джесси шуршит карандашом по бумаге, Вальц пытается отговорить нас от похода в горы. Когда уже старик отстанет? Тут меня осеняет: а ведь он. скорее всего, думает, что мы гоняемся за его любимым золотом, и тогда я рассказываю ему про па и «Всадников розы».

— Тем более не стоит туда соваться, — уверяет Вальц. — Горы опасны и сами по себе. А если там шатается банда преступников, лучше и вовсе туда не лезть.

— Я приняла решение и не отступлюсь от него, — твердо говорю я.

Он вздыхает и качает головой.

— Тогда хотя бы возьмите моего осла. Оставьте лошадей со мной на несколько дней. В любом случае по каньонам они далеко не проедут, а моя кобыла соскучилась по компании. И захватите с собой хоть какие-нибудь инструменты. Я заметил, что у вас нет никакого снаряжения для поиска золота.

— Говорю же вам, Вальц, золото нас не интересует, — возражаю я. — Рудник мне нужен только потому, что туда направляются «Всадники розы».

— Никогда не знаешь, что может пригодиться в горах. Вдруг вам потребуется кирка, лопата или моток веревки.

Джесси закрывает блокнот и улыбается сквозь дым зажатой в зубах самокрутки.

— Сначала ты чуть не пристрелил нас на реке, а теперь пытаешься получше снарядить в дорогу.

— А вы думаете, я шутки шучу? — возмущается Вальц. — В каньонах небезопасно.

— Возможно, вы рассердили горных духов, — высказывает предположение Лил. Она сидит на попоне, скрестив ноги, и зашивает дыру в подоле платья-рубахи. — Нельзя копать землю ради желтого железа и ранить тело Матери-Земли, это неправильно.

— Дело не в индейских преданиях, — говорит Вальц. — В последний раз я сбежал из каньона, потому что кто-то стрелял в меня настоящими пулями. Причем я ничего такого не делал, просто набирал воду. При желании стрелок мог запросто попасть в меня. Разнес пулей мою деревянную баклагу в щепки. Я оглядел вершины ущелья, но никого не увидел, а когда потянулся за ружьем, еще одна пуля ударила в землю прямо возле ног. Тут уж я быстренько оттуда убрался. Если человек умудрился с такого расстояния попасть в баклажку и чуть не прострелил мне ступню, то мог бы пробить и сердце — просто не захотел убивать.

— Призрачный стрелок, — шепчет Билл.

— Смешно, это же просто легенда! — возражает Джесси. — Сколько раз тебе повторять? Никакой дух не может нажать на спусковой крючок.

— Тогда кто стреляет? — парирует Билл.

Вальц чешет седую бороду.

— Может, апачи.

— Бледнолицые вечно обвиняют нас в своих несчастьях, — фыркает Лил. — Если бы вы не выкапывали из земли золото, мои соплеменники вас и не тронули бы. Один-единственный воин? Нашли чего бояться. Нет, похоже, вы столкнулись со своими.

— Неважно, кто это был, — настаивает Вальц. — Я пытаюсь сказать, что в горах опасно и вам лучше быть готовыми ко всему. Сколько сюда езжу, столько здесь и стреляют. Ни один человек не протянет в каньонах десяток лет. Места тут не слишком щедрые: воды почти нет, почва скудная. Может, стрелок — вообще не человек. Ручаюсь, в этих горах водятся привидения. Злые духи и демоны. Или заблудшие души, которым жажда золота и крови мешает обрести покой.

— Суеверные россказни, — пожимает плечами Джесси.

И тут в глубине гор раздается выстрел, отчего руки у меня покрываются мурашками. Пока эхо перекатывается под багровеющим небом, я невольно начинаю гадать, нет ли в легендах о призрачном стрелке доли истины. Или это Уэйлан Роуз по одному избавляется от подельников, чтобы увеличить свою долю добычи, когда они наконец доберутся до шахты.

— Суеверные россказни в горах Суеверия, — кивает Вальц. — Не вижу противоречия.

Вскоре он отправляется спать, а мы остаемся сидеть, растревоженные и испуганные. По крайней мере, я, Билл и Джесси. На Лил страшные байки, похоже, не произвели особого впечатления. Черт, да она уже спит, задрав кончик носа к звездам.

— Не возражаешь против компании?

Я вздрагиваю: рядом стоит Джесси с седлом и одеялом в руках. Он кивает на ровный участок песчаной почвы позади меня. Я смотрю сквозь пламя костра на то место, где он сидел раньше. Там Билл угрюмо чистит оружие и злобно зыркает на меня.

— А чем тебе не нравится та сторона костра?

— Земля неровная и камни, — поясняет Джесси. — К тому же Билл как с цепи сорвался.

— А я считала, это я злюка и постоянно ворчу. Во всяком случае, именно так вы оба уверяли в Белой купальне.

— Да, но когда Билл не в настроении, он еще хуже тебя. — Джесси бросает седло на землю и начинает стелить одеяло.

Взгляд Билла прожигает меня насквозь.

— Вообще-то, компания мне не нужна, — говорю я Джесси.

Но он уже плюхается на одеяло и вытягивается во весь рост.

— А Биллу тем более. За последние десять минут он наговорил мне столько гадостей, что хватит еще на месяц вперед.

— Джесси, я не совсем понимаю, чего ты добиваешься, но от меня ты ничего не получишь.

Он поворачивается ко мне, и я близко вижу его прищуренные глаза.

— Я хочу спокойно выспаться. А ты? Чего хочешь ты?

В груди сжимается тугой комок.

«Скажи, пусть уходит. Скажи, что не разрешаешь ему спать здесь».

Но во рту у меня пересохло, язык будто распух.

Джесси пожимает плечами, отворачивается и смотрит в небо.

— Сладких снов, Кэти, — говорит он и кладет шляпу на лицо.

Он не видит, как глаза у меня наполняются слезами, а губы начинают дрожать. Я не слышала этих слов с тех пор, как умер па, и была уверена, что больше никогда их не услышу. Но вот я сижу где-то посреди аризонской пустыни — сирота, оставшаяся одна на всем белом свете, — и вдруг оказывается, что я не так уж и одинока. Сама не знаю, к чему мне это. И к чему эти слезы, которые катятся по щекам и собираются в уголках рта. И чему я улыбаюсь.

Глава девятнадцатая

Якоб Вальц провожает нас на рассвете. Мы навьючиваем большую часть поклажи на ослика — старик одолжил его нам и пообещал заботиться о лошадях и Дворняге до нашего возвращения.

— И все-таки вы сумасшедшие, — говорит он.

— У меня нет выбора, — отвечаю я и задаюсь вопросом, всегда ли так бывает с местью: разум отвергает любые логические доводы, пока ты собственными глазами не увидишь торжество справедливости.

— Да, но у остальных он есть. — Вальц указывает на братьев. — Им незачем тащиться за тобой в эти проклятые каньоны.

— Мы заключили соглашение, — говорит Билл. — Хотя я до сих пор считаю наше предприятие безрассудным.

— У нас не просто соглашение, — замечает Джесси. — Мы друзья семьи и обязаны помочь.

— Ладно, не буду допытываться, — сдается Вальц. — Кажись, подробности не предназначены для моих ушей. А как насчет тебя, девочка?

— Лилуай, — говорит индианка.

— Чего?

— Не нужно звать меня девочкой, у меня имя есть.

— Лил едет домой, — отвечаю я за нее.

Вальц хмурится. Мне показалось, он не слишком жалует апачей. Вчера вечером он рассказывал, что несколько раз у него случались стычки с соплеменниками Лилуай, после которых он еле унес ноги. Впрочем, мне его истории показались чересчур драматичными для правды: похоже, старику попросту хотелось покрасоваться перед публикой.

— Если вы с ребятами не появитесь здесь через неделю, я продам ваших лошадей и вернусь в Финикс, — предупреждает Вальц. — Не вижу смысла сидеть тут полуголодным в нищете, когда золото находиться не хочет, зато постоянно кто-то стреляет, а теперь еще и целая банда завелась.

— Что ж, справедливо, — соглашаюсь я. — А не укажете нам в таком случае путь к Боулдер-каньону?

Он машет рукой на восток, куда-то за каменные столбы, обступившие хижину.

— Следуйте по реке до крутой излучины, и увидите каньон с южной стороны. Небольшой рукав Солт-Ривер заворачивает прямо в Боулдер-каньон, но наполните фляги заранее. В самих горах воду найти нелегко.

— Спасибо вам, Вальц! — говорю я. Ребята приподнимают шляпы, а Лил коротко кивает старику. Он провожает нас взглядом, но вскоре мы огибаем скалы, окружающие его дом, и исчезаем из виду.

Мы легко находим вход в каньон — его только слепой не заметит. Солт-Ривер делает в этом месте крутой разворот к северо-востоку, но часть воды действительно утекает в устье Боулдер-каньона, подтачивая горы. Правильно Вальц нам посоветовал оставить лошадей. Сильви печально ржала, когда я прощалась с ней сегодня утром, но окружающий ландшафт определенно не годится для поездок верхом. Неровные скальные стены резко уходят вверх, дно каньона изрыто уступами и провалами. Мы взяли в путешествие только ослика, одолженного стариком, да пони Лил, и то лишь потому, что она не собирается возвращаться.

Мы наполняем фляги водой, как и велел Вальц, и углубляемся в каньон. Оказавшись внутри его стен, я тут же чувствую себя в ловушке — загнанной охотником дичью, пойманной в силки птицей. Скалы цвета ржавого железа теснят нас и нависают со всех сторон. Над головой виднеется лишь жалкая полоска неба. После множества дней, проведенных на просторах пустыни, эта узкая голубая лента кажется лезвием ножа, занесенного над головой. Я стараюсь сохранять спокойствие, но тропа наводит на меня страх: кажется, чем дальше мы продвигаемся, тем теснее смыкаются стены, — и бежать некуда. Идеальное место для засады. Просто удивительно, что апачи умудряются чувствовать себя здесь как дома.

Проходит совсем немного времени, и ручеек, ответвившийся от Солт-Ривер, истончается и уходит в дно ущелья. Местами, где есть хоть немного подземной влаги, растут кактусы и чахлые кусты, но в основном земля под ногами голая, сухая, испещренная трещинами. Лил едет впереди на пони, я следую за ней с осликом в поводу. Билл о чем-то спорит с Джесси у меня за спиной, но я не пытаюсь прислушаться. Все равно ничего приятного не узнаю. Наверняка они снова говорят обо мне, о нашем опасном походе или о том, что Джесси разучился думать головой.

Мы идем весь день, но вряд ли одолели больше трех миль. Слишком часто приходится замедлять шаг, чтобы перебраться через овраг, поросший кактусами, или обойти нагромождение скал. Задолго до заката на каньон начинают наползать тени. Это мне тоже не нравится. Я предпочитаю естественное положение вещей, когда солнце опускается за горизонт, а не прячется за гребнем ущелья.

Впрочем, не все так плохо. Впереди Боулдер-каньон раздваивается, и нам, согласно указаниям дневника, нужно налево, к Игольному каньону, где есть неплохое место для ночлега, если, конечно, заметки па точны.

— Нам туда, — говорю я и указываю нашему маленькому отряду направление. — Мы ищем ориентир: три сосны.

— Точно сосны? — переспрашивает Лил.

— Да, именно они. Высокие деревья с прямым стволом и зелеными иголками.

— Я знаю, как выглядят сосны, — говорит она. — Но здесь они не растут.

— А в горах Брэдшоу растут.

— Да, но мы-то сейчас не в горах Брэдшоу, правда? — замечает Билл.

Я вытаскиваю дневник, заткнутый сзади за пояс штанов, и раскрываю его на странице с картой.

— Здесь написано: три сосны. Вот же они нарисованы, как и все остальное.

— Отлично, с первой же приметы весь маршрут псу под хвост. Напомни, почему мы вообще доверяем этой карте?

— Потому что «Всадники розы» повесили моего отца ради нее, Билл. Повесили, понимаешь?

— Может, они такие же болваны, как и твой па, если верят любым россказням.

— Ты, никчемный сукин сын, возьми свои слова обратно! — Я толкаю его в грудь, и он от неожиданности теряет равновесие и чуть не падает. Отступив назад, Билл выпрямляется, кидает на меня возмущенный взгляд и поправляет выцветший шейный платок с восточными завитушками.

— Я просто сказал вслух то, о чем все остальные думают про себя, — цедит он.

— Па не сумасшедший! — рычу я сквозь зубы.

— Нуда, — откликается Билл, — может, это только ты чокнутая.

Я снова бросаюсь на него, теперь уже всерьез разозлившись. Если бы Джесси не вклинился между нами и не оттащил меня назад, я бы заехала Биллу кулаком прямо в челюсть.

— Полегче, Кэти, — увещевает меня Джесси, пока я вырываюсь из его захвата. — Спокойно. Остынь.

— Посмотрим на твое спокойствие, когда начнут оскорблять твоих покойных родственников!

Джесси хмурится, но понимает, что я права. Он поворачивается к брату:

— Зачем ты нарываешься?

— А то ты, черт возьми, не знаешь!

— О господи! — стонет Джесси. — Да прекратите вы оба! Подняли такой крик, что нас наверняка слышно по всему ущелью. Лично мне не улыбается, чтобы ваши вопли достигли ушей банды Роуза. Поэтому быстро заткнулись и помирились. Делайте что хотите, только без пререканий. — Он нагибается, подбирает с земли шляпу, слетевшую в ходе схватки, выбивает пыль из полей и снова водружает ее на голову. — Теперь о карте. Возможно, она не совершенна, но это всего лишь один ориентир из многих. Так ведь, Кэти?

Я киваю.

— Значит, держимся левее, как ты и сказала, и будем надеяться, что следующий знак окажется верным. Все равно сосны не отмечали ничего особо важного, чего бы мы и без них не знали.

— Только воду, — говорю я.

— Что?

— Воду. Нам ехать еще несколько миль, а запасов осталось всего ничего.

— Ох, черт, — тяжело вздыхает Джесси.

У меня внезапно начинает першить в горле. Ужасно хочется пить, а фляга на плече кажется вдруг неприятно легкой.

— Бледнолицые безнадежны, — бросает Лил. — Вода есть везде, нужно только знать, где искать.

— Наглая гордячка, — бурчит Джесси. — Спасибо, ты нам сильно помогла.

Лил, мотнув головой, указывает в глубь каньона:

— Я вижу сейбу[6]. — Она идет вперед, оглядывается и добавляет через плечо: — Тут их три штуки.

— И что? — спрашивает Джесси.

— Три сосны, три сейбы. Может, это и есть ваш ориентир, а тот, кто рисовал карту, попросту не разбирается в деревьях. — Никто из нас по-прежнему не двигается с места, и Лил вздыхает: — Сейбы пьют много воды. Возле их корней всегда можно найти воду.

Я тут же приободряюсь:

— Ясно вам, умники? Вот поэтому я и взяла ее в следопыты.

Широко улыбаясь, я шагаю за Лил и не обращаю внимания, что Билл вполголоса бормочет мне в спину ругательства, а Джесси жалуется на самоуверенных всезнаек-апачей.

Вблизи сейбы представляют собой жалкое зрелище. Они растут в тени стены Игольного каньона и, хотя изо всех сил тянутся к свету, высотой едва ли с меня. Стволы, правда, толстые: видно, что деревья немолодые, но еще крепкие. Кора грубая, в трещинах, а корявые сучья напоминают переломанные руки.

Пока мы с парнями выбираем место для лагеря и ночевки, Лил острым камнем подкапывает землю у корней деревьев. Как только она разбивает запекшуюся коркой поверхность, земля становится темной и влажной, а затем в ямке начинает собираться вода.

— Сейбы много пьют, — говорит Лил, отряхивая руки и вытирая их о подол рубахи. — В сезон дождей по каньонам текут целые потоки. Когда ручьи пересыхают под солнцем, деревья продолжают тянуть воду из-под земли.

Я опускаю сложенные лодочкой ладони в ямку и плещу себе в лицо. Вода теплая и мутноватая. Нужно будет ее процедить — хотя бы через рубашку — и прокипятить. Тогда у нас будет питьевая вода. Я так довольна, что даже не тычу Лил носом в ее лицемерие: получается, копать Мать-Землю ради воды можно, а ради золота нельзя. Может, секрет в том, что ямка сделана в земле, а не в скалах, поэтому горным духам плевать. Или, раз уж древесным корням позволено проникать в землю, то и человеческим рукам можно. Но мне не настолько интересно, чтобы расспрашивать Лил.

Мы снова ужинаем вяленым мясом и черствыми лепешками. Мясо еще ничего, потому что два дня подряд мы для разнообразия ели свежее, но лепешки на вкус как зола. Мы допиваем всю воду, потому что знаем, что наутро сможем наполнить фляги заново.

К концу ужина полоска неба над каньоном еще светлая, но наш маленький лагерь уже полностью поглотили ночные тени. Я снова чувствую себя в ловушке; языки костра и тени от них, пляшущие на стенах каньона, не успокаивают, как на равнине, а наоборот — пугают. В складках горной породы мерещатся призрачные фигуры, чудовища и убийцы. Неудивительно, что в этих краях рождаются истории вроде легенды о призрачном стрелке.

— Расскажи нам что-нибудь, Лил, — прошу я.

— С чего вдруг? Потому что я апачи и теперь, в минуту скуки, вас развлекут легенды нашего народа, которые раньше только раздражали?

— Просто я не знаю ни одной хорошей истории, вот и вся причина, — сердито говорю я.

Она подтягивает колени к груди и ненадолго задумывается. Джесси откладывает блокнот, в котором рисовал, и шурует палкой в костре — мы развели огонь, чтобы отгонять голодных койотов, а не ради тепла. Над пламенем взлетают искры.

— Кажется, я поняла, какую шахту вы ищете, — наконец произносит Лил и сразу привлекает общее внимание. — Игла, черная столовая гора — все они находятся недалеко от знакомой мне шахты.

— Это же ориентиры из дневника па! — удивляюсь я. — Ты что, рылась в чужих вещах, Лил?

— Всего один раз. И я спросила разрешения, но ты не ответила. Хотя, сдается мне, ты все равно отказала бы.

— Спросила? Ничего ты не спрашивала!

— Вчера утром, когда ты еще спала.

— Черт, Лил! Конечно, я не ответила, если спала. Нельзя так поступать. Нельзя без спросу брать чужое.

Лил отвечает, не поднимая головы:

— Бледнолицые забрали нашу землю и золото Усена. Без спросу, как будто имеют право. Я, по крайней мере, положила дневник на место, после того как посмотрела.

— И все равно…

— Погоди, — перебивает меня Джесси. — Какая разница, видела она дневник или нет? — Он поворачивается к Лил: — Ты знаешь, как найти эту шахту?

Индианка выпрямляется и одергивает рубаху.

— До того, как я пришла на эту землю, спустя три луны после пятнадцатилетия моей матери, наш народ втянули в войну. Конный отряд мексиканцев приехал в каньоны с юга. Захватчики направлялись за ту гору, которая в дневнике названа Иглой Ткача, в ущелье на востоке от черных гор с плоскими вершинами. Чужаки приехали забрать золото из семейной шахты. Вскоре должны были подписать договор, по которому горы переходили в собственность бледнолицых. Предводитель мексиканцев, Мигель Перальта, опасался, что белые отнимут у него фамильную землю и он навсегда лишится шахты. Так он сказал вождям нашего племени, когда те посоветовали ему не трогать желтое железо.

По рукам и ногам у меня пробегают мурашки. Перальта. Его именем названа тропа, которая ведет к шахте с юга и которую наверняка выбрала банда Роуза.

— Наш народ велел отряду Перальты навьючить мулов и отправляться домой. Золото не принадлежит ни одному человеку, и слова на листе бумаги тут ничего не изменят. Но люди Перальты копали все глубже, много дней вытаскивая золото на поверхность из недр земли. Мы пытались их отговорить и даже запугать; наши воины напали на лагерь, когда чужаки были в шахте, и поубивали мулов, хотя людей не тронули. Но мексиканцы упрямо не понимали ни советов, ни угроз. И вот мои соплеменники — сотни сильных воинов — забрались на вершины гор вокруг ущелья, и когда люди Перальты двинулись обратно в Сонору, их осыпали дождем из стрел. Не знаю, выжил ли кто-нибудь из чужаков, но рассыпанное золото лежало на дне ущелья еще долгие годы спустя. Эту историю рассказывали в нашем стойбище много лун, и я сама ходила теми тропами в самые жаркие дни, чтобы выразить благодарность воинам, защитившим достояние Усена.

— Значит, тебе известно, где находится шахта? — встрепенувшись, спрашивает Джесси.

— Нет. Я никогда ее не видела.

— Но тропа! Если ты ходила в тех местах, где ваши люди устроили засаду на мексиканцев, тогда ты знаешь Иглу Ткача, а там и до шахты недалеко.

Ома качает головой

— Я не могу отвести вас туда.

— Что? Почему? — Он все больше повышает голос, жилы у него на шее натягиваются от напряжения. — Указав верную дорогу, ты сбережешь нам кучу времени, которое потребуется на расшифровку примет на карте.

— У вас не больше прав на эту шахту, чем у людей Перальты, — заявляет Лил.

— Проклятье! — Джесси вскакивает и принимается шагать взад-вперед. — Зачем тогда нужен следопыт? Она вообще не собирается вести нас к шахте. — Он поворачивается ко мне: — Ты сама решила взять ее в отряд, Кэти. Она твой следопыт, но мы заключили сделку. Мы помогаем тебе поймать Роуза, а взамен получаем золото.

— Золото? — переспрашивает Лил, тоже поворачиваясь ко мне. — Ты говорила, что тебе не нужно золото, что ты к нему не прикоснешься!

— Мне оно и не нужно, — говорю я. — Мне нужно только одно: убить Роуза и его бандитов.

— Но ты заключила с ними сделку? — Лил бросает взгляд на братьев поверх пламени костра. — Она противоречит нашему уговору. Ты солгала мне.

— Вовсе нет.

— Я не буду тебе помогать, — говорит индианка, вставая. — Не хочу и не буду.

— Лил, да ну ладно тебе.

Но она встает и решительно топает к своей постели, развернув плечи и задрав голову; косы мотаются по спине в такт шагам.

— Где эта проклятая шахта? — орет ей в спину Джесси. — Говори, дьявол бы тебя побрал! Ты, бесполезная, дрянная…

— Джесси!

— Она знает, Кэти. — Он выбрасывает руку вслед индианке обвиняющим жестом. — Она все знает! Мы могли проехать прямиком к треклятой шахте, но девчонка не хочет помочь. Твоя разведчица бесполезна, и я не стану извиняться за правду.

В глазах у него появляется лихорадочный блеск, которого не было раньше: они горят злобой. Я вспоминаю предостережение па из уикенбергского письма: «Золото превращает людей в чудовищ». Один намек на грядущее богатство изменил Джесси до неузнаваемости.

— Сам виноват, — говорю я.

— Не понял?

— Я тебя просила не упоминать в ее присутствии ни о золоте, ни о нашей сделке, а ты начал трепаться. Так что хватит орать и винить нас с Лил в собственной дурости. И не вздумай упрекать, что я первая солгала Лил насчет нашей миссии и все зло идет от меня. Я лишь хочу отомстить за отца, чтобы его душа упокоилась в мире. А ты? Тебя ослепила жажда золота, ты горишь желанием превзойти собственного отца и настолько опьянен мыслью о грядущем успехе, что даже не замечаешь своего эгоизма! А теперь из-за тебя я лишилась проводника.

— Да ты… да я… — Джесси отшатывается, делает шаг ко мне и снова отступает. — Господь всемогущий! — стонет он, разворачивается и уходит на свое место.

Билл по-прежнему сидит по другую сторону костра, чистит револьвер и с интересом наблюдает за нашей склокой.

— Спасибо, что поддержал меня, — ворчу я.

Он пожимает плечами.

— Не я же заключил сделку, которая противоречит условиям предыдущей.

От злости мне хочется чем-нибудь в кого-нибудь швырнуть. Я вскакиваю, ухожу от костра и долго нарезаю круги вокруг кактуса, чтобы унять кипящую кровь.

Теперь уже ничего не изменишь: правда выплыла наружу, Джесси проболтался, а Лил, вероятно, исчезнет с первыми же лучами солнца. Мне нужно сохранять присутствие духа, потому что теперь добираться и до шахты, идо банды Роуза придется в одиночку.

Я постоянно возвращаюсь мыслями к словам Лил. Помню, па рассказывал, как впервые попал на Территорию. Ему и двадцати не было, когда они с отцом отправились на Запад, почти через полстраны, надеясь разбогатеть на золотых приисках Калифорнии. Тогда считалось, что земли, по которым они путешествуют, принадлежат янки. Я точно помню, как па говорил об этом. Но всего годом раньше ими владели мексиканцы, а до этого по обе стороны границы шла война. Думаю, соглашение, упомянутое Лил, — это мирный договор Гуадалупе-Идальго, по которому многие юго-западные территории отошли Америке. А в Аризоне все земли севернее реки Хилы, включая горы Суеверия, перестали быть частью Мексики.

Спустя несколько лет, когда мечты о золоте рассыпались прахом, па с отцом снова вернулись в Аризону и перегоняли стада с небольшим отрядом ковбоев. Тогда Территория была еще обширнее. Помню, па что-то рассказывал о сделке, по которой Аризона докупила южных земель в расчете на то, что там проложат трансконтинентальную железную дорогу. Что ж, поезд и сейчас еле доходит до Юмы, не говоря уже о Тусоне, где мой дед сильно заболел, да так больше и не встал. После его смерти па уехал, встретил ма и женился на ней.

Я нащупываю дневник, заткнутый за пояс штанов, и мысленно проклинаю Джесси. Ручаюсь, он умудрится свалить все на меня. Даже завтрашний отъезд Лил.

Когда я возвращаюсь обратно в лагерь, Лил уже спит, Колтоны тоже укладываются. Я беру скатку и выбираю себе место, но, когда стелю одеяло, сзади подходит Джесси.

— Прости, — говорит он. — Я вышел из себя. Это совсем на меня не похоже.

Кивнув в ответ, я продолжаю устраивать постель.

— Хочешь? — спрашивает он, протягивая мне самокрутку.

Я распрямляюсь.

— Это так же мерзко, как жевать табак?

— Вовсе нет.

Па курил трубку, и рубашка у него вечно пахла кедром, мускусом, пряностями и дымом. От этих воспоминаний меня тянет покурить вместе с Джесси. Не полому, что я его простила, — мне просто хочется снова вдохнуть знакомый запах и почувствовать себя ближе к на. Я никогда не пробовала курить: отец вечно твердил, что это не подходящее занятие для леди, но мне кажется, сейчас ему было бы приятно, если бы я выкурила сигаретку в память о нем. Да и какая из меня леди, если честно.

Я беру у Джесси самокрутку и зажимаю ее губами. Он чиркает спичкой и подходит ближе, чтобы дать мне прикурить, прикрывая огонек ладонью от ветра. Я втягиваю в себя дым — я видела, как это делается, — успеваю почувствовать слабый вкус дубовой коры и специй и тут же захожусь кашлем.

— Господи, — захлебываюсь я, согнувшись пополам и едва не выхаркивая легкие.

— Ничего, привыкнешь, — улыбается Джесси.

— Пожалуй, я не хочу привыкать.

— Кэти, послушай. — Голос у него серьезнее некуда.

Я выпрямляюсь, опустив руку и позабыв о самокрутке, все еще зажатой в пальцах. В прищуренных, как обычно, глазах Джесси затаилась боль. Видно, что он искренне сожалеет о ссоре и действительно хочет извиниться. Или даже готов пообещать вести себя по-человечески.

— Ты ведь не будешь возражать, если я просмотрю дневник?

Стараясь скрыть разочарование, я подношу сигарету к губам. Мне удается затянуться, лишь слегка закашлявшись.

— Дело в том… — Джесси отводит глаза и смотрит на сейбы. — Затея с самого начала казалась безумной, но я не мог упустить такую возможность, а теперь, когда мы добрались до первого ориентира, вдруг выясняется, что указания в дневнике не слишком точны. И это дурной знак. Особенно если твоя индианка возьмет и сбежит. Билл считает, что нет никакого рудника, это просто легенда, несмотря на рассказ Лил. Брат говорит, что Вальц приезжает сюда каждое лето из года в год, но так ничего и не нашел, а мы или заблудимся и погибнем в горах, или нас убьют апачи.

— А что думаешь ты, Джесси?

— Я думаю, что в рассуждениях Билла есть доля правды.

— Неужели? — язвительно интересуюсь я. — А может, ты просто переметнулся к нему, потому что тебе слабо совершать самостоятельные поступки?

— Я выбираю не самый легкий путь, Кэти, а самый правильный. И сейчас пытаюсь сделать то же самое. Я хочу добыть золото для семьи, для нашего ранчо, но не собираюсь совершать глупости. — Он тяжело вздыхает. — Послушай, я прошу разрешения посмотреть дневник, потому что забочусь о тебе. Да и о себе тоже, чего уж там: я не горю желанием сгинуть в этих горах. Даже если твой па считал, что шахта существует, не стоит безоговорочно верить ему. Бывает, человека после смерти уж слишком превозносят. За мной тоже такое водится. Но, черт возьми, тебе не приходило в голову, что у отца было слишком много секретов от тебя? Он ведь постоянно тебе врал. А то и, не ровен час, у него действительно начались нелады с головой?

Ага, вот и и дождалась чертовой проповеди! Я щелчком отправляю сигарету в пыль.

— Хочешь взглянуть? — Я выдергиваю дневник из-за пояса и пихаю ему в грудь. — Вперед! А когда закончишь, можешь высказаться и по поводу моего душевного здоровья. — Я разворачиваюсь, подбираю с земли одеяло и направляюсь к сейбам.

— Кэти, я не то хотел сказать! — кричит мне вслед Джесси. — Куда ты? Кэти, погоди!

Я ускоряю шаг.

Расстелив одеяло под деревьями, я отплевываюсь, пока вкус табака полностью не исчезает изо рта. Когда я решаюсь взглянуть в сторону братьев, Джесси лежит рядом с Биллом и листает дневник. И на лицах обоих Колтонов, освещенных пламенем костра, нет ни тени раскаяния.

Глава двадцатая

Всю ночь мне снится мама; точнее, сны представляют собой мешанину из смутных воспоминаний.

Сначала я стою у входа в родительскую спальню, положив ладонь на утыканную сучками некрашеную дверь. Обычно у меня не хватает смелости толкнуть ее и шагнуть внутрь — па быстро выведет меня оттуда за ухо, — но сегодня дверь слегка приоткрыта, и я решаюсь подсмотреть в узкую щель.

Солнце льется в окно и освещает спальню. Я еще совсем маленькая, и мне почти ничего не видно из-за спинки кровати. Одеяло на постели скомкано. Уже почти полгода, как я не видела маму. Прошло столько времени, что я уже слабо помню, как она выглядит и где мы с ней в последний раз были вместе.

Потом мне снится чужая кухня и шаткий стол, у которого одна ножка короче других. На столе стоит корзинка из разноцветных прутьев. Я помню, в том доме было много красок. Ярких вещиц, напоминающих о ма. Позже все они пропали, будто па их выбросил, когда она заболела.

Мама не шевелится во сне. Я опасаюсь, что она умерла, а па просто не заметил. Но тут отец кладет мне руку на плечо, дергает назад и захлопывает дверь у меня перед носом.

— Сколько раз я тебе говорил держаться подальше от этой комнаты, Кэти?

Я задираю голову. Па грозно возвышается надо мной, и виду него недовольный.

— Мне хотелось увидеть ма. Я по ней соскучилась.

— Знаю. Но тебе туда нельзя: не хватало еще, чтобы и ты заболела.

— Ведь ты заходишь в ее комнату, — возражаю я, надув губы. — Каждую ночь там спишь.

— Потому что я уже взрослый, большой и сильный. А ты еще маленькая и легко можешь подхватить болезнь. Не хочешь помочь мне приготовить ужин, пока ма спит?

Воспоминание рассеивается, как пыль на ветру, и вместо него возникает новая картинка.

Наш сосед Джо Бентон везет меня на телеге домой. Утром у него ощенилась собака, и па взял меня посмотреть на щеночков. Я никак не могла от них оторваться, и отец уехал работать в поле. Весь день я наблюдаю за крошечными созданиями, мягкими и пухленькими, как комочки теста. Они еще даже не открыли глазки.

По пути к дому кожа внезапно покрывается мурашками, и меня охватывает дурное предчувствие. Почему-то мне кажется, что случилась беда.

Когда телега Джо переваливает через пригорок, разделяющий наши участки, я замечаю вдалеке па; он возится под нашим мескитовым деревом. Когда мы подъезжаем ближе, я вижу лопату у него в руках, его сгорбленную спину. Он забрасывает землей яму.

Я спрыгиваю с телеги и мчусь к па. Ножки у меня коротенькие, и бежать приходится целую вечность. Когда я добираюсь к дереву, никакой ямы уже не видно: она засыпана свежей черной землей вровень с дерном. Но я знаю, что передо мной могила, потому что неделю назад помогала отцу хоронить нашего амбарного кота.

— Я хотела ее увидеть! — кричу я па и молочу его кулачками по ноге. — Ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу!

— Она была уже не похожа на себя, — говорит он, когда мой гнев иссякает. — Я решил, тут ей будет хорошо. Зимой дерево укроет ее от стужи, а летом обеспечит тень. Мы с тобой вместе сможем навещать ее.

— Я хотела ее увидеть, — повторяю я.

— Знаю. Но лучше запомни ма такой, как раньше: улыбающейся, красивой. — Он протягивает мне фотографию, на которой я еще совсем малышка. Такой же снимок лежит в жестяной коробке для бутербродов, где па хранит важные бумаги.

Я не прикасаюсь к фотографии, а вместо этого разворачиваюсь, бегу в сарай и рыдаю в одиночестве в стойле Либби.

Ночью я нахожу снимок у себя под подушкой — па подложил его мне. Там фотография и хранится много лет, пока па не покупает мне «Маленьких женщин», и тогда семейный портрет служит мне закладкой. Он так и остался между страницами и сгорел вместе с книгой во время пожара, а потом я взяла из коробки папину копию — вместе со всем тем, что осталось от его жизни.

* * *

Когда я просыпаюсь, лежа спиной к лагерю, в голове еще клубятся обрывки сновидений, а солнце уже встало. Не знаю, давно ли, но в небе совсем светло. Думаю, если бы лагерь не накрывала глубокая тень от стен каньона, я проснулась бы раньше.

Я встаю и бреду в заросли за сейбами, пока не нахожу укромное местечко, чтобы сделать свои дела. Застегивая брюки, я вдруг замечаю в пыли следы. Отпечаток носка ботинка и вдавленный след от каблука. Сердце начинает биться в два раза чаще. Кто-то был здесь, так близко к нашей стоянке! Один человек наверняка, а то и двое. Апачи? Нет, они не носят ботинок с острыми носами. Может, это сам Роуз? Или призрачный стрелок?

Я иду по следам, но их уже разметало ветром, а там, где дно каньона становится каменистым, отпечатки полностью исчезают.

Я огибаю поворот и встаю как вкопанная.

Далеко к югу небо пронзает высокая, как церковный шпиль, скала — Игла Ткача. Она возвышается маяком над гористой местностью: ориентир, который невозможно пропустить даже при всем желании. Я поднимаю руку и пытаюсь измерить высоту скалы на пальцах. До нее, наверное, еще мили три-четыре, но тогда до следующего ориентира — камня в виде конской головы, — считай, рукой подать. Если мы доберемся туда к вечеру, то с утра сможем занять нужную позицию и обнаружить местоположение рудника, когда лучи солнца упадут на склон из-за шеи каменного коня.

Казалось бы, надо радоваться, что мы так продвинулись в поисках, но почему-то все волоски у меня на теле вдруг встают дыбом. Такое чувство, что за мной наблюдают. Что я не одна.

Возвращаюсь той же дорогой, почти ожидая наткнуться на Лил, которая за мной подсматривает, однако в каньоне ни души. Тогда я оглядываюсь и смотрю в сторону Иглы Ткача, но там, насколько хватает глаз, расстилается дикая скалистая местность.

И все-таки что-то неладно. Загадочные следы, тишина, сосущая пустота в груди. Как тогда с ма: я просто чувствую, что пришла беда.

Разворачиваюсь и бегу обратно к сейбам.

Влетаю в лагерь. Лил там, навьючивает пони; ослик Вальца жует траву поблизости, а больше никого нет. Одеяла ребят, ковбойские ремни с кобурой, шахтерские инструменты — все исчезло. Бесследно.

Я тянусь за спину, к поясу штанов, — но нет, я ведь сама вчера отдала дневник Джесси, разрешила ему посмотреть. Я бросаюсь к своей подстилке и отчаянно перерываю вещи — вдруг он положил тетрадь на место, после того как прочитал? Но дневника нигде нет.

Он пропал, а вместе с ним и братья Колтоны.

— Они уехали рано, — говорит Лил. — На небе еще светили звезды.

— Черт возьми, почему ты их не остановила?

— А зачем? Они мечтают уничтожить все, что мне дорого.

— Проклятье, Лил! Они забрали дневник.

Откуда такая жгучая обида? Ведь мы просто использовали друг друга — Колтоны и я. Не было у нас никаких отношений, только сделка, и парни сбежали в тот же миг, как перестали нуждаться в моей помощи, как только обрели средства для достижения собственной цели. Теперь, когда у них есть карты с подсказками, братьям больше незачем мириться с моим присутствием и терпеть Лил. Они могут пойти напрямую, не теряя время на поиски направления, и вообще не пересечься с «Всадниками розы». Колтоны первыми доберутся до золота и покинут каньон богатыми людьми, для чего им даже не придется доставать револьвер из кобуры.

Лил закидывает за спину узелок с вещами и садится на пони.

— Куда ты едешь? — спрашиваю я.

— Домой.

— А как же наш уговор? Ты обещала быть моим проводником!

— Ты солгала мне. Уговор больше не действует.

— Лил, не бросай меня здесь. Не бросай меня одну.

Мне кажется, стены каньона смыкаются, надвигаются на меня и вот-вот погребут под собой. В одиночку я здесь не продержусь. Ладно бы пустыня, но горы — совсем другое дело.

— Некоторое время я еще буду ехать по каньонам. Ты со мной или повернешь назад? — спрашивает Лил.

На одно мрачное мгновение я почти решаю сдаться, вернуться пешком к Вальцу и уехать домой верхом на Сильви. Но потом налетает легкий ветерок, и я чувствую запах табака, исходящий от рубашки: будто па снова рядом. Будто его призрак следовал за мной всю дорогу до этих проклятых гор и сейчас шепчет мне на ухо. Я не могу ехать домой. Мне некуда возвращаться, да и неужели я зря проделала весь этот путь, только чтобы снова подвести па? Теперь уже поздно отступать. Дорогу к скале в форме конской головы я запомнила, а если найду этот ориентир, то, возможно, дневник мне уже не понадобится. Справлюсь сама. А если нет, лучше умру, пытаясь совершить благородное дело, чем приползу обратно в Прескотт, как побитая собака, ничего не добившись и стыдливо поджав хвост.

Проверяю поклажу, навьюченную на ослика. Колтоны забрали все свои вещи; спасибо хоть осла оставили. Впрочем, я не дура и понимаю, что братья сделали это не по доброте душевной. Следы ботинок за лагерем принадлежат им. Они убрались на своих двоих, не желая рисковать, что я услышу шум и проснусь.

Быстро собираю оставшиеся пожитки и решаю не тратить время на завтрак. Теперь мне нужно свести счеты не только с бандитами. Роуза я в любом случае разыщу, с дневником или без, а вот если снова встречу Колтонов, у меня и для них найдется пара ласковых слов. И этим упрямым буйволам еще повезет, если в их сторону полетят только словесные оскорбления.

* * *

Солнце уже взбирается над гребнем ущелья, когда мы покидаем место ночлега. Я веду ослика Вальца в поводу. Лил трусит на пони, но старается меня не обгонять.

Сегодня ветра нет совсем, и к середине утра жара становится невыносимой. Ящерицы, греющиеся на камнях, бросаются врассыпную у нас из-под ног, пока мы идем извилистой тропой через каньон. Низко надвинув шляпу на глаза, чтобы не обгореть на солнце, я пытаюсь найти следы Колтонов и тешу себя мрачными мечтами о нашей грядущей встрече. Лучше сначала выстрелить и только потом окликнуть их или наоборот? Хотя можно просто наставить на братьев револьвер и припугнуть. Ведь на самом деле я не хочу их убивать, к тому же наверняка от злости я буду трястись, как пустынный заяц, так что даже прицелиться толком не смогу.

Бесхребетные трусы, улизнули тайком, посреди ночи. Да еще и обворовали меня. Богом клянусь, уж я им… уж я их… Я так крепко сжимаю челюсти, что аж зубы скрипят.

Горы вокруг нас простираются бесконечно. За каждым поворотом я жду, что они начнут переходить в равнину, хотя карты, насколько я помню, говорили обратное. Я напряженно прислушиваюсь к звукам, которые разносятся в воздухе над головой, и мне начинает казаться, что каньоны ведут прямиком в ад. По большей части до меня доносятся обычные природные шумы: крик ястреба в небе, свист ветра в скалах. Но от других по спине бежит холодок: мне слышатся мужские голоса, крики ярости, отчаянные вопли, от которых кровь стынет в жилах. Однако они такие далекие и глухие, что, возможно, просто мерещатся.

Здесь проклятые земли. Населенные призраками. Жуткие. Вальц был прав.

Я делаю большой глоток воды из фляги. Наверное, солнце начинает напекать мне голову.

До ушей снова доносится еле слышный крик, не громче шепота.

— Лил, ты слышала?

Индианка молча окидывает меня взглядом, отворачивается и продолжает ехать по тропе.

— Теперь ты со мной не разговариваешь? Ну замечательно. Тебе-то я что сделала, кроме того, что спасла из горящего салуна? Чем я заслужила такое отношение?

Молчание.

— Лил, ну хватит. Я с ума схожу: эта жара, Роуз, да еще и Колтоны сбежали. Скажи что-нибудь. Что угодно.

Она молчит еще некоторое время, потом, не оборачиваясь, сообщает:

— Хочу рассказать тебе сказку.

— Это, конечно, все исправит.

Лил продолжает ровным голосом, будто и не слышала моего ворчания:

— Когда-то, давным-давно, огонь был только у светлячков. Однажды ночью светлячки разожгли ритуальный костер, и к ним пришел койот. Он танцевал возле костра и совал хвост в огонь. «Осторожно, друг, твой хвост может сгореть!» — предупреждали его светлячки. Койот рассмеялся: «Пусть горит!» — и снова сунул хвост в огонь, пока тот не загорелся.

Светлячки пытались остановить койота, но он перепрыгнул через них и убежал с горящим хвостом далеко-далеко. Он разбросал огонь по горам и дал его орлу, чтобы тот разнес его дальше. Мир начал гореть повсюду. Светлячки пытались потушить пламя, но койоту помогал ветер, он раздувал огонь до тех пор, пока его уже нельзя было остановить. Так огонь пришел в мир.

— Вот глупые светлячки, — бормочу я.

— Но когда огонь распространился повсюду, — продолжает Лил, — светлячки упросили камни, землю и воду, чтобы все они жгли койота. И они согласились. Пытаясь спастись от обжигающей земли, койот прыгнул в пруд и там сварился. — Она умолкает и строго смотрит на меня.

— Это все? — уточняю я. — И как это связано с тем, что случилось?

Лил хмурит брови.

— Если ты не понимаешь, никакие объяснения не помогут.

— А что тут понимать? Бедняга койот принес нам огонь — без которого мы бы не выжили — и погиб из-за этого.

— Коварный койот украл огонь, и его поступок повлек за собой последствия, — закатывает глаза индианка. — Но самому койоту не удалось воспользоваться огнем. — Она многозначительно переводит взгляд на пояс моих штанов, куда обычно был заткнут дневник.

— Ты считаешь, парни повели себя, как койот? Они украли у меня карты, и теперь моя задача — позаботиться о том, чтобы они не смогли воспользоваться преимуществом?

Брови Лил от удивления лезут на лоб.

— Это ты сделала такой вывод, не я. Я всего лишь рассказала сказку.

* * *

Когда день начинает клониться к вечеру, на горизонте появляется огромная возвышенность из тех, что мексиканцы называют меса — черная столовая гора. Она выглядит нарисованной: пирамида из разноцветных колец, сужающихся от основания к плоской широкой вершине. На самом верху гора чернее сажи, в соответствие названию; ниже идут зеленые участки кактусов и кустарников, перемежающиеся песчано-желтыми и ржаво-красными полосками земли и скальной породы. Я помню упоминание о ней из дневника. Мы по-прежнему едем на юг, почти параллельно столовой горе. К тому времени, как мы доберемся до ее южной оконечности, наверное, уже стемнеет. Хотя Лил, возможно, свернет в другую сторону еще раньше.

Я больше не слышу долетающих с гор людских криков. Звуки природы тоже замирают, и безмолвие жарких пустынных пространств рождает во мне тревогу. Если бы я не знала, что Лил умеет говорить, я бы сочла ее немой, потому что после сказки про огонь она больше не проронила ни слова. Я снова тренируюсь быстро доставать кольт и целиться в кактусы, пока у меня не устает рука.

Лил постоянно посматривает на восток. Если верить указаниям дневника, рудник находится дальше к югу, совсем в другом направлении, поэтому она, наверное, думает о доме и пытается найти знакомые тропы. Мысль об этом сидит во мне занозой: скоро Лил меня бросит. Характер у девчонки, конечно, не подарок, но сейчас только она не дает мне погрузиться в черную пучину отчаяния.

— Лил, скажи…

— Лилуай, — поправляет она.

— Кто рассказал тебе сказку про койота?

— Я не помню. Это старая история. Если вспомнить детство, мне кажется, я всегда ее знала. — Она запинается на секунду. — Это была любимая сказка Тарака.

— Он тебе нравился?

Она кивает.

— Он злил меня. Эти его загадки… Я его просто ненавидела.

— Но ты только что сказала…

— Забавно, как мы скучаем именно по тем вещам, которые раньше терпеть не могли. — Она вздергивает подбородок и смотрит на солнце. — Из него вышел бы хороший муж. Тарак был упрямым, но справедливым. И честным. — Тут она косится на меня.

Интересно, сколько еще раз за сегодня она попытается ткнуть меня носом в непорядочность Джесси? Я знаю, что он ей не нравится. Но зачем постоянно напоминать мне об этом? Дьявол, да сейчас я и сама от него не в восторге.

— Разве ты не расстроилась, когда Тарак погиб? — спрашиваю я, пытаясь увести разговор от себя. — Тебе не хотелось отомстить?

— Тарак умер как настоящий воин. Если бы Усен хотел продлить его дни, Тарак был бы жив и сейчас, но его забрали в Счастливый Предел. Тут ничего не поделаешь. Месть не вернет Тарака, и мой дух-проводник с этим согласен.

Видимо, Счастливый Предел — это индейский рай, а дух-проводник — нечто вроде ангела-хранителя, но я не переспрашиваю, потому что мое внимание привлекает кое-что другое. Мы как раз въезжаем в маленькую долину между гор, и впереди маячит засохшее железное дерево — корявое, узловатое, с голыми ветвями. Позади него пышно разрослись опунции и сагуаро, а вокруг полно кустарников; наверняка где-то поблизости есть вода. Но я не могу оторвать взгляд от железного дерева, потому что на нем, тихо раскачиваясь, что-то висит. Что-то слишком знакомое.

Я бросаю поводья осла и мчусь туда со всех ног. Подбегаю к дереву и падаю на колени. К горлу подкатывает желчь.

На ветке, широко распахнув глаза, будто он увидал самого дьявола, болтается Билл.

Глава двадцать первая

Я вытаскиваю из-за голенища нож и обрезаю веревку. Билл мешком валится к моим ногам, точь-в-точь как па. На шее у него царапины: он скреб горло ногтями, когда пытался ухватить веревку под подбородком. На лбу вырезана роза. Лицо в крови, она струйками текла ему в глаза и по щекам — розу вырезали, пока Билл еще дышал.

Я отворачиваюсь, и меня рвет желчью.

Ублюдок. Чертов бессердечный ублюдок.

Роуза вообще не должно было здесь быть. Я думала, он въехал в горы с противоположной стороны, по тропе Перальты. Если только он не отправился вдоль Солт-Ривер, как и мы. Возможно, стук копыт, который слышал ночью Вальц, — это и были «Всадники розы», промчавшиеся мимо. А те крики в каньонах издавали братья Колтоны, попавшиеся им в руки: Джесси орал, срывая голос, пока ублюдки вешали Билла.

И тут я замечаю записку, пришпиленную ножом к стволу железного дерева. Я срываю ее. Это страница из Библии. Держа ее трясущимися руками, читаю слова, написанные поверх псалма: «Жди прямо у развилки. Принеси дневник, или второй тоже умрет. У тебя есть время до рассвета».

Вместо подписи небрежно нацарапана роза.

Я отступаю назад, и весь мир будто накреняется вбок.

Уэйлан здесь, он схватил Джесси. А дневник?.. Он требует принести дневник, а значит, ребята успели его либо спрятать, либо вовремя выбросить. Прежде чем попасть в засаду и превратиться в заложников, они избавились от тетради. Но Роуз думает, что дневник все еще у меня, и если я его не отдам, он повесит Джесси.

Как повесил Билла и па.

Я отворачиваюсь, сгибаюсь пополам, и меня снова рвет, хотя внутри не осталось даже желчи. Держась рукой за живот, я давлюсь сухим кашлем и рвотными позывами.

— Попей.

Поднимаю глаза: надо мной стоит Лил, протягивая флягу с водой. Я беру флягу и делаю несколько глотков. Горло жжет. Губы запеклись от жары и грязи.

— Лил, ты должна мне помочь.

— Лилуай, — поправляет она.

— Он схватил Джесси и собирается его убить.

— Меня не волнует судьба Джесси. Видишь, вон там? — Она показывает в дальний конец долины, где та сужается и разделяется на два новых каньона. — Если я поеду налево, то найду родник, за ним болото и тропу, которая ведет на широкую плоскую вершину месы. Там наше стойбище. Я уезжаю.

— Нет, Лил, пожалуйста. Умоляю тебя. Роуз дал мне времени до рассвета. Может, твои люди помогут. Может, вместе мы что-нибудь придумаем.

— Мой народ не станет помогать бледнолицым насиловать Мать-Землю, — резко отвечает она, сверкнув глазами. Впервые слышу, чтобы она говорила с такой страстью. У меня кровь стынет в жилах.

— Ну пожалуйста, Лил. Я тебя умоляю!

— Он вор, он украл у тебя.

— Чтобы помочь семье! Чтобы у Билла, их сестры и ее маленького сына была лучшая жизнь! — Теперь-то мне ясны причины поступка Джесси. — Ты должна понять. Я знаю, что для вашего народа золото ничего не значит, но в нашем мире оно может дать очень многое. Золото означает будущее, безопасность, возможность не оглядываться через плечо каждую минуту, ожидая опасности. Джесси украл дневник не потому, что хотел уязвить меня, а ради доброго дела, ради спасения своей семьи.

— Он точно тебе нравится, — говорит Лил, взбирается на пони и смотрит на меня свысока, как на малое дитя. — Ты запуталась, Кэти, и я ничем не могу тебе помочь. — Она огибает железное дерево и уезжает в долину.

— Лил! — кричу я ей в спину. — Дьявол тебя подери, не бросай меня здесь!

Но она продолжает трусить на приземистом пони, наполовину скрытая кустарником и кактусами, пока на развилке не сворачивает налево и совсем не исчезает из виду.

Я смотрю на осла, на Билла, на записку у себя в руке.

А потом, не придумав ничего лучшего, разражаюсь слезами.

* * *

Я позволяю себе пореветь, пока считаю до десяти, потом прекращаю. Насухо вытираю щеки. Поднимаюсь на ноги.

Расстегиваю и выдергиваю из петель штанов ремень Билла с кобурой, ворочая худое тело младшего Колтона, и убираю в вещевой мешок на спине ослика. Потом проверяю карманы покойника: там ничего нет, кроме пакета с жевательным табаком. Платок у Билла на шее пропитался кровью, из-за пятен не видно узора с восточными огурцами. Не знаю зачем, но его я тоже забираю.

Земля жесткая, как камень, да и лопаты нет, поэтому я развожу костер. Закрываю Биллу глаза и перекатываю его тело в огонь.

Потом читаю вслух те строки псалма, которые удается разобрать под посланием Роуза: «Блажен муж, который не идет на совет нечестивых… Будет он как древо, посаженное при потоках вод, которое приносит плод свой во время свое»6.

Я бросаю записку в огонь и сглатываю ком в горле.

— Ты мне нравился, Билл, — говорю я. — Мне жаль, что наши последние беседы были не слишком приятны. Ты заслуживал лучшей участи.

Я не остаюсь дожидаться, пока его тело сгорит. Не могу этого вынести.

Пешком я ухожу в долину, и меня преследует вонь паленых волос.

* * *

Пока тропа еще не раздвоилась, я иду по ровной, плавно повышающейся к холму местности. Надвигаются сумерки, от вершин каньона тянутся длинные тени.

Игольный каньон разделяется надвое на дальнем краю равнины: между двумя новыми тропами вырастает скалистый гребень. Левое ущелье — куда уехала Лил — выглядит узким и суровым, верх его словно утыкан острыми кольями, каменными ножами и грубо обтесанными могильными камнями. Зазубренные края вспарывают небо, но один из зубцов — тот, что расположен дальше к югу, — напоминает животное. Два навостренных уха, выгнутая шея, удлиненная морда. Это конская голова. На рассвете над шеей каменного жеребца поднимется солнце и осветит лучами то место, где находится рудник, — но меня это больше не трогает.

Теперь мне все равно — теперь, когда картина с качающимся на ветке телом Билла навсегда отпечаталась у меня в мозгу, а страница из Библии, исписанная Роузом, все еще продолжает стоять перед глазами.

Может быть, для Лил все в жизни делится на черное и белое. Возможно, для нее ложь и воровство Джесси непростительны. Но я не дам ему свариться, как тому койоту из сказки.

Я смотрю на правое ущелье; эта часть Игольного каньона продолжается на юг. В угасающем свете дня замечаю какое-то мерцание на самом верху гребня. Может, блестит кусок кварца, а может, бликует металл ружейного дула. Или кто-то из «Всадников розы» стоит часовым над ущельем. Или апачи следят за молодчиками Роуза. В любом случае это означает, что лагерь бандитов неподалеку. После этого я замечаю блеск совсем иной природы — даже не блеск, а сияние. Оно разливается в глубине каньона, примерно в полумиле к югу от того места, где я нахожусь. Я роюсь в вещевом мешке, навьюченном на ослика, и достаю бинокль, забытый Джесси.

Так и есть, это они: «Всадники розы». Семь темных теней сбились вокруг костра. Их было семеро, когда мы забаррикадировались в заброшенном доме возле Солт-Ривер, но одного Роуз застрелил той же ночью, значит, сейчас седьмой — это Джесси. А еще это значит, что человек с ружьем на вершине ущелья не из банды Роуза.

Я сажусь и думаю.

Сейчас не выйдет к ним подкрасться — слишком светло. Но я не настолько тупая, чтобы соваться в лагерь к бандитам ночью и угодить прямиком в засаду. А вот они, возможно, и вправду настолько тупы, что ждут от меня именно этого. Даже если не принимать в расчет невозможность маневра, дневника у меня все равно нет. Хотя можно притвориться, что он у меня.

Да еще тот блик на гребне ущелья…

Я смотрю наверх и, поискав взглядом, через пару секунд снова нахожу его, но даже в бинокль не могу разглядеть, кто там прячется.

Однако это наводит меня на мысль.

Роуз, конечно, не идиот и не верит в рассказы о призрачном стрелке, но я ведь путешествовала с индейской девчонкой-проводником. Уэйлан не знает, что она уехала. По его мнению, она по-прежнему мне помогает. А возможно, не только она, но и другие апачи.

Завтра я могу прийти в лагерь бандитов среди бела дня с гордо поднятой головой и притвориться, что дневник у меня. А потом, прежде чем заключить сделку, я изменю условия: жизнь Джесси в обмен на безопасность Роуза и его бандитов. Если Уэйлан отдаст мне Джесси, я велю своему проводнику не стрелять.

Это может сработать.

Должно сработать.

* * *

Примерно в четверти мили от их лагеря я останавливаюсь на ночлег. Ближе не рискую подойти, иначе бандиты меня услышат.

Костер тоже не развожу — так меня заметят еще быстрее.

Я жую черствую лепешку и запиваю остатками воды из фляги. Нужно будет набрать еще, но это может подождать до того времени, когда я вызволю Джесси. Лил упоминала ручей. Да и позади меня в долине, откуда я пришла, тоже наверняка есть вода, или там ничего не росло бы. Но ползать сейчас в темноте в поисках воды нет смысла — напрасная трата сил, которые наутро мне понадобятся вместе с ясной головой. И потом, у меня едва зажила растянутая лодыжка, и я не хочу снова оступиться и подвернуть ногу.

При свете луны я чищу оружие. Я умею разбирать и собирать его на ощупь, особенно винчестер — из него я и выстрелить могла бы с закрытыми глазами, не то что перезарядить.

Крепко держа ствол, я думаю о па и своем восьмом дне рождения: тогда отец подарил мне ружье и настоял на том, чтобы я сразу же начала учиться стрелять. Когда я спросила зачем, он ответил:

— Я не вечно буду рядом, Кэти. Нужно уметь самой о себе позаботиться.

— Но больную лошадь можно пристрелить в упор, — спорила я. — А курицу на обед зарубить топором. Зачем мне сбивать бутылки с забора на другом конце фермы?

Па щелкнул меня по носу и сказал:

— Есть хорошие люди, но есть и плохие. Большинство людей хорошие. У них добрые намерения, и они готовы прийти на помощь, если ты в беде. Я правда в это верю. Но может настать такой день, когда тебе потребуется помощь, а вокруг будут одни плохие люди. — Он заглянул мне в глаза. — И в этом случае остается надеяться только на себя. Поэтому ты должна уметь стрелять из ружья без промаха. Ты слышишь меня?

Раньше я ни разу не видела на лице па такого холодного выражения. Помню, тогда я впервые задумалась, не жалеет ли он о том, что я девочка. Может быть, он хотел сына?

— Покажи мне, — попросила я, протягивая руку за ружьем.

Па отдал мне винчестер, улыбнулся и сказал:

— Умница дочка.

Закончив чистить ружье и револьвер, я проверяю, чтобы оба были полностью заряжены.

«Ружье длинное, оно требует места для маневра».

Я еще раз убеждаюсь, что револьвер заряжен, а все ячейки в патронташе набиты патронами. Завтра мне придется целиться мгновенно и ловко управляться со стволом, а еще мне потребуется вся моя удача, чтобы опередить такого стрелка, как Уэйлан Роуз.

«Надо стрелять быстрее быстрого, молниеносно, лучше всех».

Я засыпаю, но сплю плохо. Каждый шорох в ночи таит опасность. Каждый миг может стать последним.

Едва я успеваю смежить веки, как уже встает солнце.

Глава двадцать вторая

Когда я подхожу к лагерю бандитов, кровь во мне бурлит. Пальцы вытанцовывают дробь возле кобуры. Сердце колотится как сумасшедшее.

Роуз замечает меня первым. Он резко вскидывает голову, не вставая с места, и губы у него растягиваются в усмешке.

— Томпкинс.

Моя настоящая фамилия звучит как удар хлыста.

Уэйлан медленно встает, обходит костер и идет ко мне, пока между нами не остается какая-то сотня шагов.

У него за спиной вскакивают остальные бандиты, хватаясь за рукояти револьверов. Тот, что был у Агуа-Фриа, в кожаной куртке с бахромой, поднимает Джесси, дернув за веревку. Нет, за петлю: она крепко затянута у Джесси под подбородком.

Джесси едва взглядывает на меня, но не из-за стыда или сожалений. Он раздавлен отчаянием и чувством вины. Я знаю это так же точно, как если бы Джесси сам мне сказал. Он видел, как бандиты повесили Билла, как угас огонь жизни в глазах брата.

— С ума сойти, — говорит Кожаный. — Она все-таки явилась.

— Конечно, явилась, — говорит Роуз.

— Даже без дневника.

— Дневник у меня, — возражаю я.

— Этот? — спрашивает Роуз, доставая из внутреннего кармана сюртука знакомую тетрадку, и внутри у меня все холодеет. Дневник у него. И был у него все это время.

Кожаный заходится отрывистым, лающим смехом. К нему присоединяются остальные бандиты.

— Мне нужен Джесси, — сурово говорю я, глядя Роузу прямо в льдисто-голубые глаза.

Он криво усмехается.

— Хочешь, чтобы мы отпустили парня на свободу и он не разделил участь твоего милого старого па, — милости прошу, можешь занять его место.

Я не вижу в этом никакого смысла. Уэйлан получил желаемое: дневник, готовый маршрут к золоту. На черта я ему сдалась? Кожаный смотрит на меня голодным похотливым взглядом, вызывающе облизывая губы. Переговоры превращаются в какую-то извращенную игру. Может, бандиты захотели женщину? Или Роуз привык приканчивать всю семью целиком, раз уж начал убивать? В конце концов, он не пощадил никого из дилижанса. Даже малого ребенка.

— Я вам не фишка в карточной игре.

— Тогда мы вздернем мальчишку.

— Только попробуйте — и навлечете на свои головы неслыханные беды.

— Неужели? — забавляется Роуз, взгляд его искрится весельем.

— Я приехала сюда со следопытом из апачей. Ее сейчас здесь нет, потому что она обеспечивает мою безопасность. — Я показываю на гребень ущелья, где вчера видела блеск ружейного ствола. — Она там вместе с половиной ее племени с луками и стрелами. По-моему, у них даже есть несколько ружей, но тут я не уверена.

— Ты блефуешь, — говорит Роуз.

— Похоже, мы снова играем в покер.

Рука Роуза скользит вбок и ложится на рукоять шестизарядника. Легкий ветерок гуляет по каньону, треплет длинные полы сюртука главаря, закручивает их вокруг коленей.

Он стоит не слишком далеко. Отсюда я бы его достала. Ветер не сильный, пуля почти не отклонится. Уэйлан — цветок на кактусе, бутылка на заборе.

Я облизываю губы.

Роуз шевелит пальцами.

Никто не двигается.

Все затаили дыхание.

Напряжение в воздухе сгущается настолько, что его можно резать ножом.

Я представляю в уме последовательность действий, как учил меня Джесси: револьвер, цель, выстрел, траектория пули. Я думаю об этом, пока кровь не начинает шуметь в ушах, пока сердце не пускается вскачь, выбивая барабанную дробь войны.

И тянусь за своим кольтом.

Выхватываю, поднимаю, наставляю, целюсь…

Однако Роуз проделывает все это быстрее. Раздается выстрел, и стетсон слетает у меня с головы. Я дергаюсь, решив, что уже мертва, что пуля пробила мне череп насквозь. Но нет, противник промахнулся. Вот только Уэйлан Роуз не промахивается. Он сделал это нарочно: сбил с меня шляпу. По какой-то причине — чтобы вырезать мне на лбу розу, или пытать меня, или просто ради извращенного удовольствия — я нужна ему живой.

Я выпрямляюсь и собираюсь выстрелить в ответ, но Роуз стремительно приближается ко мне. Я целюсь и жму на курок. Осечка. Прежде чем я успеваю осыпать проклятиями свой револьвер, Уэйлан бьет меня кулаком в скулу. Взвизгнув, я падаю на четвереньки. Он швыряет мне в лицо пригоршню песка и тут же снова бьет наотмашь. Глаза жжет, я вслепую пытаюсь вскинуть револьвер, но чувствую, как Роуз наступает мне ботинком на кисть руки и вжимает дуло револьвера прямо в лоб.

У меня все болит — плечо, кисть, скула, глаза. Я поднимаю взгляд на Роуза, заливаясь слезами.

— Так и знал, — рявкает Уэйлан, — что нет наверху никаких индейцев с ружьями.

Краем глаза я кошусь на Джесси. На лице у него написано безысходное отчаяние. И хотя вслух он ничего не произносит, я будто слышу каждое слово: «Прости. Я не хотел, чтобы так вышло. Прости. Прости. Билл погиб. Мы обречены. Сможешь ли ты когда-нибудь меня простить?»

— Зачем тебе нас убивать? — говорю я Роузу. — Ты получил дневник. Ты получил все, чего хотел.

Он улыбается.

— Кроме тебя.

— Да кому нужна эта девчонка? — бросает Кожаный.

— Не лезь, Хэнк. Ты не знаешь, о чем говоришь.

— Просто убей ее.

— Хэнк!

— Но ведь дневник уже у нас! — кричит Хэнк. — Она правильно сказала: мы получили все, чего хотели. Черт возьми, нас ждет золото! Надо поскорее убить этих двоих, но первым делом — Томпкинс. Проклятье, надо было избавиться от нее с самого начала!

Я снова замечаю блеск металла на гребне ущелья, и тут же раздается грохот ружейного выстрела. Хэнка подбрасывает в воздухе, и он замертво падает на землю.

Снова сверкает дуло, еще один выстрел, и с головы Роуза слетает шляпа. Он приседает и бросается в укрытие за валун. Я делаю то же самое, поскольку выстрелы следуют один за другим. Я понятия не имею, кто прячется за хребтом, но он дьявольски меткий стрелок. Нечеловечески меткий. Как горный дух. Или призрак.

Я выглядываю из-за камня. Бандиты бросились врассыпную, торопясь укрыться где попало и беспорядочно паля вверх, но Джесси, наоборот, выпрямился в полный рост и метнулся к вьючным ослам бандитов, перерывая седельные сумки.

— Джесси! — кричу я.

Он находит свой ковбойский ремень, застегивает его на поясе. Затем поворачивается к разбежавшимся во все стороны «Всадникам розы» и начинает палить по ним с двух рук, как сам дьявол.

— Джесси! — снова ору я. — Там, на горе, не Лил. Это не она стреляет!

Через секунду до него доходит смысл моих слов. Он вскидывает голову, смотрит на уступ, за которым обосновался стрелок. Сверкает на солнце металл, и Джесси отскакивает в сторону. В ту же секунду пыль на том месте, где он только что стоял, взлетает фонтаном.

И тут же на него падает тень: один из головорезов подкрался сзади. Джесси мгновенно разворачивается, наставляя на него ремингтоны, но тот успевает взмахнуть ножом. Издав жуткий вопль, Джесси падает на землю и застывает.

Я проклинаю свой заклинивший кольт, но не успеваю и глазом моргнуть, как пуля призрачного стрелка вонзается в спину бандита с ножом. Тот шатается и падает. Я пытаюсь подползти к Джесси, но новые выстрелы заставляют меня вернуться и снова спрятаться за камнем.

Прислонившись к камню спиной, я пытаюсь отдышаться, в ушах у меня звенит. Роуз приказывает своим людям отступать. Когда я снова высовываюсь из-за валуна, только сам Уэйлан и еще один бандит удирают по Игольному каньону на юг верхом на ослах. На ходу они стреляют по гребню ущелья. Остальные головорезы мертвы, их безжизненные тела разбросаны по дну каньона. Джесси тоже не шевелится.

Я изо всех сил вытягиваю шею, стараясь высмотреть стрелявшего. Щурясь против солнца, снова нахожу взглядом металлический блеск ружейного дула. Он смещается к югу, преследуя Роуза. Наверное, призрак решил, что в лагере уложил всех.

И все-таки я выжидаю еще минуту и только потом осторожно встаю. Поскольку свиста пуль не слышно, я бегу к Джесси. Перед его рубашки вспорот ножом, грудь залита кровью. Целыми потоками крови. Он дышит, хотя вдохи больше напоминают всхлипы, а открытые глаза смотрят куда-то сквозь меня.

— Джесси?

Он только стонет в ответ.

— Ты сумеешь встать? Идти можешь?

Ему удается сесть.

— У тебя на щеке кровь, — говорит он.

Я осторожно дотрагиваюсь до скулы, по которой проехался костяшками Роуз, отнимаю пальцы от лица: точно, кровь.

— Неважно. Надо убираться отсюда.

Но Джесси стремительно слабеет, взгляд блуждает, глаза становятся мутными. Идти он явно не способен. Сейчас он вообще ни на что не способен. А у меня нет нитки с иголкой, чтобы зашить рану у него на груди. Скоро он потеряет сознание и истечет кровью.

Я смотрю в ту сторону, куда уехал Роуз. Если я сейчас пушусь за ним в погоню, Джесси не выживет.

Мне нужна помощь. Мне нужна…

«Если я поеду налево, то найду родник, за ним болото и тропу, которая ведет на широкую плоскую вершину месы. Там наше стойбище».

Я раздеваюсь до нижней сорочки и туго стягиваю грудь Джесси своей фланелевой рубахой, чтобы хоть немного приостановить кровотечение. Потом ловлю за поводья одного из брошенных бандой осликов. После немалого количества проклятий, угроз и обзывательств вроде «трус» и «слабак» в адрес Джесси мне кое-как удается поднять его. К тому времени, как я укладываю его на осла, Джесси теряет сознание.

Я бегу к месту своей стоянки и забираю там ослика Вальца. Потом тяну обоих животных за собой — Джесси по-прежнему мертвым грузом лежит на спине осла бандитов, — направляясь в горы, в стойбище апачей.

Шаг рискованный. И полный безрассудного отчаяния. Скорее всего, нас застрелят на месте, как только увидят.

Но, насколько я понимаю, у меня совсем нет выбора.

Глава двадцать третья

Я нахожу ручеек — он течет тонкой струйкой — и болото немного дальше к северу. Тропу я замечаю только потому, что заранее знала о ее существовании.

Мы продвигаемся очень медленно; вдобавок из-за гремучей змеи, греющейся на камнях, приходится сделать большой крюк, чтобы обойти ее стороной. Осликам это не нравится, Джесси уже давно без сознания, а рубашка, которой я его перевязала, насквозь пропиталась кровью, но рисковать нельзя. Если змея укусит кого-то из нас, смерть неминуема.

Когда я снова возвращаюсь на тропу, мы еще около часа упорно поднимаемся в гору. Голые руки болят и горят, я не привыкла так долго находиться под открытым солнцем. Плечи уже все красные. К тому времени, как мы взбираемся на вершину месы, я обливаюсь потом и страшно хочу пить. Нужно было наполнить флягу водой из ручья. А вдруг я вообще перепутала место?

Осматриваюсь кругом. Передо мной простирается плоская вершина столовой горы, голая, если не считать зарослей колючек и ежевики. Но дальше снова виден подъем — возможно, здесь две плоские горы, стоящие одна на другой.

«Тропа ведет на широкую плоскую вершину месы. Там наше стойбище».

Но я не вижу никакого стойбища. Может, когда-то оно здесь и было, но с тех пор индейцы откочевали в другое место. Может, Лил уже побывала здесь и уехала.

— Лил! — зову я. Мой голос отражается эхом от окрестных гор. — Лил, где ты? Ты мне нужна!

Я замечаю какое-то движение на краю вершины. Передо мной бесшумно, точно олени, появляются двое индейцев. У них такие же черные волосы, как у Лил, и суровые лица. Через плечо у обоих перекинуты луки со стрелами. Кожа цвета темного загара.

Один из них вытягивает из колчана стрелу.

Я каменею на месте.

Индеец вкладывает стрелу в лук, натягивает тетиву.

— Пожалуйста, — говорю я, показывая пустые ладони. — Я ищу Лил. Лилуай. — Как я сейчас жалею, что не слушала свою спутницу и не попыталась выучить ее имя. Вряд ли мне удалось правильно его произнести. — Я путешествовала вместе с ней, мне нужна ее помощь. Мой друг… Он ранен.

Апачи замирают. Две пары глаз оглядывают осликов, тело Джесси, мешком лежащее на спине одного из животных. Потом взгляды возвращаются ко мне.

Медленно и очень осторожно я расстегиваю ремень с кобурой и роняю его на землю.

— Пожалуйста. Иначе он умрет.

— Лилуай? — переспрашивает один из апачей, ослабляя тетиву лука. Он произносит ее имя по-другому, с протяжной «а» на конце.

— Лилуай, — повторяю я за ним.

Они переглядываются между собой, еще раз смотрят на меня и на Джесси.

— Идем, — наконец говорит первый. Они закидывают луки за плечи. Я подбираю ремень и следую за апачами.

* * *

— Ты просишь нас помочь ему? — говорит Лил. Она выглядит иначе. Вместо прямого платья-рубашки на ней одеяние из оленьей шкуры. В ушах каменные серьги, на шее ожерелье. — Тому, кто всегда относился ко мне с ненавистью?

Мы стоим на краю стойбища. Я шла за двумя воинами-апачами еще полчаса, взбираясь на кручу, пока мы не поднялись на плоскую верхушку горы. Земля здесь суровее, чем на нижней месе, — бугристая, сплошные камни, — но там, где поверхность более-менее ровная, стоят шалаши из веток, обращенные входом на восток. Вигвамы, вроде бы так они называются. За ними поднимается еще одна красная скала, обеспечивая прикрытие с тыла. Возле нее толпятся любопытные апачи, женщины и дети, рассматривая меня, пока я говорю с Лил.

— Я знаю, Лил. Знаю, что Джесси был несправедлив к тебе. Но без помощи он умрет, и я ничего не смогу сделать. А твои люди хорошо умеют лечить болезни и раны, правда ведь?

Лил одаривает меня презрительным взглядом. Она знает, что я полагаюсь на нелепые байки, которые печатают в газетах янки.

— Я спасла тебя в Финиксе, — добавляю я. — За тобой долг жизни.

— И ты хочешь, чтобы это была жизнь Джесси?

— Ты больше не моя разведчица. Тебя не будет рядом, если вдруг потребуется меня спасти. Но Джесси помощь нужна прямо сейчас. Просто необходима.

— Я не могу сама принять такое решение, — нахмурившись, отвечает наконец Лил. — Но я спрошу тех, кто может.

Она уходит поговорить с остальными. Женщины обсуждают ситуацию на незнакомом языке. Дети переводят круглые глаза с меня на родителей. Мужчин в стойбище немного; возможно, они ушли в поход вместе с вождем. Остались только юноши-часовые вроде тех, что проводили меня в стойбище, и один апач средних лет с длинной косичкой.

Наконец Лил возвращается.

— Апачи врачуют не только тело, но и дух, — предупреждает она. — Раненый, его семья и друзья должны верить в Усена и в силу, которой он одарил нашего целителя, иначе травы подействуют хуже, а то и вовсе окажутся бесполезны. Я знаю, что Джесси ни во что такое не верит. Он презирает наши обычаи и нашего бога. Возможно, и ты не лучше его. Но Бодавей обещал позаботиться о нем — если ты хочешь, чтобы я именно таким образом вернула тебе долг жизни.

— Да, хочу. Спасибо тебе, Лил. Спасибо.

— Рано благодарить. Его жизнь в руках Усена.

— Я заплачу, — обещаю я. — Сколько бы это ни стоило, я найду средства.

— За лечение Бодавей не берет платы, но его можно будет отблагодарить подарком.

Она кивает на Джесси, я хватаю поводья ослика и иду за ней в глубь стойбища.

Вигвам целителя покрыт звериными шкурами, в то время как другие сплетены из голых ветвей. Как только мы приближаемся ко входу, я понимаю, зачем нужны шкуры. В жилище Бодавея жарко, как в аду, спертый воздух резко пахнет травами и дымом.

В проеме возникает морщинистое лицо целителя. Он что-то говорит на языке апачей.

— В этом вигваме могут находиться только больные, — переводит Лил. — Тебе придется подождать снаружи.

Двое молодых воинов вносят Джесси внутрь. Голова у него болтается из стороны в сторону; рубашка прилипла к груди, мокрая от крови. Он выглядит мертвецом.

Лил дотрагивается до моей руки:

— Идем. Нам есть что отпраздновать.

* * *

Как выяснилось, Лил вернулась к сородичам как раз накануне церемонии посвящения одной из девушек племени во взрослую жизнь. Та стала совершеннолетней. Будут праздник и пир, песни и танцы, вот только меня никто не приглашает.

Пока сгущаются сумерки, я стою на окраине стойбища и смотрю на апачей — они готовятся встречать девушку. Она выходит из вигвама, в котором проводился ритуал. На вид ей не больше тринадцати лет; на лбу ей поставили белую метку. По пути соплеменники осыпают девушку каким-то порошком, подбрасывая его высоко в небо. Он оседает в воздухе, как мука.

— Ходентин, — поясняет Лил. — Пыльца рогоза. Мы используем ее во всех священных церемониях.

Я смотрю, как девушке дают напиться из плоской чаши. Полированные каменные бусины ее ожерелья блестят в закатных лучах солнца.

— Она постилась весь день, — говорит Лил. — Но сейчас она поест. Мы все будем есть. — Она приносит мне ужин — жареная оленина и желудевые лепешки — и снова возвращается к празднующим.

Я сажусь на обломок скалы и стараюсь есть помедленнее, потому что иначе меня просто вырвет. Мясо горячее и необыкновенно вкусное — ничего вкуснее я не ела уже много дней, — а лепешки на удивление сладкие. И сытные. Апачи угощают друг друга мескалем. Мне не дают ничего, кроме воды, но я не в обиде. Мне хватит ума не пить мескаль, даже если предложат. Я то и дело ловлю на себе подозрительные взгляды: не все апачи довольны моим присутствием, многие мечут глазами молнии. Я для них по-прежнему чужая, враг. Но я свое место знаю.

После ужина женщины снуют вокруг, прибираются, готовятся к ночи. Дети скачут возле костра и играют в какую-то игру. Похоже, она заключается в том, чтобы удержать в равновесии на пальцах ноги палку, а потом подбросить ее в воздух так, чтобы она приземлилась в определенное место. Один из молодых воинов-охранников, которые привели меня сюда, садится к костру и начинает рассказывать. Дети оставляют игру и собираются вокруг него.

Я наблюдаю за ними со своего каменного насеста, но больше слежу за вигвамом Бодавея. Мой взгляд то и дело возвращается к нему, как намагниченный. Из отверстия наверху все так же валит дым, но никто не входит и не выходит. Когда я напрягаю слух, мне кажется, я слышу голос Бодавея.

«Раненый, его семья и друзья должны верить в Усена и в силу, которой он одарил нашего целителя, иначе травы подействуют хуже, а то и вовсе окажутся бесполезны».

Ничего не выйдет. Джесси ненавидит апачей, да и я не слишком верю в их сказания и легенды. Я резко встаю. Несколько человек в стойбище тут же напряженно замирают, повернувшись ко мне. Лил поднимает глаза и хмурится.

Я слезаю со своего каменного насеста и подхожу к краю стойбища, где меня встречает Лил.

— Пойду разомнусь, — говорю я. — Не могу так долго сидеть без движения.

Лил серьезно кивает.

— Я разыщу тебя, когда появятся новости.

Я иду, не оборачиваясь, но чувствую спиной множество взглядов. Внимательно следя, куда ступаю, я ухожу как можно дальше от стойбища, пока не выбираюсь к обрыву, который направлен к горам Суеверия. С него открывается бескрайний вид. В сумерках горы напоминают штормовой океан — во всяком случае, таким я его себе представляю: огромные, темные, мятежные, вздымающиеся валы. Впрочем, мне ни разу в жизни не доводилось видеть океан.

Я стою и смотрю.

Раньше я не слишком верила в Бога. Если бы там, наверху, за нами кто-то присматривал, он бы не допустил, чтобы ма умерла молодой, чтобы па и Билла повесили, чтобы та несчастная семья заживо сгорела в дилижансе. Для чего всемогущему Господу создавать мерзавца вроде Уэйлана Роуза и позволять ему свободно разгуливать по земле?

Мысль о том, что я снова осталась одна, меня ужасает. Я знаю, что сама держала братьев Колтонов на расстоянии, что без конца возвожу стены, отделяющие меня от других людей, но почему так выходит? Мне невыносимо быть одной. Невыносимо, что па больше нет. Что я посреди бескрайней Территории и мне даже некого взять за руку.

И тогда я начинаю говорить. Не вслух, а мысленно.

Я молюсь Богу, Небесам, всем могущественным силам, включая Усена. Я прошу вечного покоя для отца и для Билла, и чтобы Джесси поправился. Я прошу прощения за души всех тех, кого я убила, нарочно или по ошибке. Я молюсь за Тома из Уолнат-Грова, за безвинных игроков в покер, даже за ублюдков из банды Роуза. Убийства не принесли мне облегчения. Я мечтаю смыть кровь со своих рук, очистить совесть. Не хочу думать, что у меня такая же черная и пропащая душа, как у самого Роуза, поэтому: «Господи Иисусе, Усен, пожалуйста, хоть кто-нибудь, услышьте меня… Пусть Джесси выздоровеет».

И вдруг где-то далеко в каньоне воет койот. Я знаю, это всего лишь дикий пес. Я знаю, что он не в силах ничего изменить.

И все-таки улыбаюсь: кажется, меня услышали.

Глава двадцать четвертая

Когда Лил находит меня несколько часов спустя, я так и не сдвинулась с края обрыва, на котором сижу. Уже стемнело, звезды рассыпаны по небу серебряными осколками. В стойбище у меня за спиной слышны пение, грохот барабанов, свист флейты.

— Он приходит в себя, — говорит Лил.

Я вскакиваю.

— Джесси выживет?

— Ему повезло. Порез оказался длинным, но неглубоким. Джесси потерял много крови, но Бодавей обработал рану нопалем, зашил и перевязал чистой тканью. Травы изгонят жар из тела.

Я осознаю, что слушала ее затаив дыхание и судорожно выдыхаю. Лил протягивает мне скомканную тряпку, в которой с трудом можно узнать мою рубашку. Я забираю ее с радостью — только сейчас мне становится ясно, как я замерзла, — надеваю и невольно морщусь, когда ткань задевает обгоревшие плечи и рану под повязкой. Спереди осталось выцветшее пятно от крови Джесси, но рубашка сухая. И мягкая. Кто-то ее постирал. Может, сама Лил.

— Я могу проводить его к тебе, — предлагает она. — Если он уже хорошо себя чувствует.

— Спасибо, Лил, — благодарю я. — Лилуай.

Она резко вскидывает подбородок и смотрит мне прямо в глаза.

— Я неправильно произнесла?

Индианка отметает вопрос, небрежно мотнув головой.

— Ты назвала меня по имени. Это уже подарок.

Я смотрю на нее во все глаза. Она красивая — как я раньше этого не замечала? Суровая, уверенная в себе, с гордой осанкой, она стоит, облитая лунным светом. Темные глаза блестят, как полированные камешки в ее ожерелье. На правой щеке крошечный шрам — интересно, откуда он у нее?

Лилуай скупо улыбается и исчезает. Когда она возвращается, я понимаю, что нервно расхаживала взад-вперед, и замираю на месте. Лилуай подводит ко мне Джесси и снова растворяется в темноте, не сказав ни слова.

Джесси Колтон стоит рядом со мной, но сейчас он сам на себя не похож. Бледный, с понурыми плечами. Под глазами темные круги. Он выглядит сломленным и измученным. Пропал и его прищур, потому что у Джесси нет сил даже на это. Залитая кровью рубашка болтается на плечах, застегнутая не на все пуговицы, а под ней в бледном свете луны виднеется повязка поперек груди.

— Привет, — говорю я.

Он смотрит не на меня, а на землю под ногами. Мне хочется протянуть руку и дотронуться до него, но он кажется таким далеким, будто нас разделяют целые мили.

— Джесси?

Он падает на колени.

— Тебе больно? Тебе что-нибудь нужно?

Джесси поднимает на меня глаза, и я понимаю, что его скрутило не от телесной боли. Эта рана гораздо глубже; это шрам, который не исчезнет никогда. Вместе с Джесси я чувствую его потерю, она искажает болью его лицо и сжимает мне сердце, будто я сама лишилась брата.

Я опускаюсь на землю и сажусь на пятки рядом с ним. Он молча смотрит на свои руки, которые лежат на коленях раскрытыми ладонями к небу.

— Джесси, мне так жаль…

— Это моя вина. — Голосу него тихий и хриплый, как будто сорванный от крика. — Из-за меня его убили…

— Нет, это я вас втянула. Вы увязли с той самой минуты, как я появилась у вас на ранчо.

— Ты пыталась заставить нас уехать.

— Но в Финиксе я заключила с вами сделку. Позволила вам выручить меня в салуне, просила вашей поддержки против Роуза, притащила в эти проклятые горы.

— Я взрослый мужчина, Кэти. Я сам принимаю решения и сам несу за них ответственность. Меня никто не заставлял тебе помогать, но я хотел золота. Я сам выбрал этот путь, сам украл дневник, отправился искать шахту. Даже когда Билл признался, что его мучают дурные предчувствия, я не остановился. И посмотри, к чему это нас привело. К чему это привело Билла!

— Джесси…

— Проклятье! — Он подбирает камень и швыряет его с обрыва. — Проклятье… — повторяет он снова и снова, пока голос не переходит в еле слышный шепот. Пока Джесси не сдается. Слезы текут у него по щекам, и в груди у меня словно открывается рана, потому что Джесси Колтон никогда не плачет. Он щурится, язвит, критикует все подряд, и у него всегда есть план. Невозможно представить, чтобы такой человек утратил самообладание.

— Джесси.

Но он продолжает рыдать, издавая жалкие стоны, больше похожие на звериный вой, чем на человеческий голос. На меня Джесси не смотрит. Ни когда я зову его по имени, ни когда беру за руку. Ни даже когда кладу ладонь ему на щеку.

— Мне тоже следовало умереть.

— Не смей так думать.

— Жаль, что я очнулся.

— Джесси, нет!

— Я не заслужил права жить. Я всех подвел. Я должен умереть, должен умереть, должен…

Я наклоняюсь к нему и прижимаюсь губами к его губам, обрывая поток горьких слов. Он вздрагивает и отшатывается.

— Прости, Джесси. Зря я это сделала.

Он таращится на меня, будто увидел привидение.

— Я не хочу, чтобы ты умер, Джесси. Понимаешь?

И больше не желаю слышать от тебя таких слов. Никогда в жизни. Ты точно так же не заслужил смерти, как и Билл. Или твоя мама, или мой па, или все остальные, кто умер раньше срока.

Он ничего не говорит.

Господи, какая я дура! Зачем я его поцеловала? До чего глупый, нелепый, отчаянный поступок. Но Джесси хотя бы перестал рыдать.

— Почему ты на меня не злишься? — спрашивает он после долгой паузы. — Я украл дневник, а ты все равно пришла мне на помощь. Спасла меня.

— Тебя спас Бодавей.

— Ноя украл дневник.

— Я знаю, почему ты так поступил.

— Ясно. — Он отворачивается к горизонту, темному и невидимому под спящим небом.

— Джесси?

— Не говори ничего. Просто посиди со мной. — Он робко берет меня за руку.

И я ее не отнимаю.

* * *

Когда мы возвращаемся в стойбище, церемония уже закончилась. Дети разошлись — наверное, легли спать, — как и большинство женщин. Бодавей сидит с одним из часовых и курит скрученные табачные листья. Другие воины куда-то ушли — может, на месу, охранять стойбище.

Апачи наблюдают, как мы расстилаем свои одеяла под звездным небом. Постепенно все расходятся по вигвамам, и вскоре я единственная, кто еще бодрствует. Джесси провалился в сон почти мгновенно. Он лежит рядом со мной, измученный и вымотанный до предела. Повязка на груди равномерно поднимается и опускается с каждым его вдохом и выдохом. Шляпа надвинута на глаза, но я вижу его губы — мягкие, полураскрытые.

Я дотрагиваюсь до своих губ, и в животе сжимается тугой комок.

Он отшатнулся. Вздрогнул.

Глупо вот так терзаться. Я ведь собиралась только закрыть ему рот, чтобы он перестал винить себя. Ему было совсем не до поцелуев. Даже нечестно чего-то хотеть от Джесси в такую минуту.

Но я хотела. И все еще хочу.

Может, мне просто нужно отвлечься.

Может, я думаю только о себе.

А может, уже сошла с ума в этой дикой пустыне, если надеюсь, что Джесси спасет меня от всепоглощающей тьмы.

Я хмуро вожу пальцем по гравировке на стволе кольта и уговариваю себя прислушаться к голосу разума. Я еще не свела счеты с Роузом. Надо отомстить ему за смерть па, Билла и всех прочих его несчастных жертв, и никакой мальчишка не вскружит мне голову настолько, чтобы я забыла о своем долге. Никогда в жизни.

Глава двадцать пятая

— Вставай! Поднимайся! — Я подталкиваю Джесси носком ботинка.

Он ворчит, трет глаза и щурится, глядя вверх. Еще не рассвело, небо темное и пасмурное, только вдоль горизонта алеет полоска зари.

— Еще даже солнце не взошло!

Сегодня Джесси выглядит немного лучше, даже румянец на щеках появился.

— Вот и отлично. Нужно спуститься из стойбища в каньон до того, как солнце поднимется над скалой в виде конской головы.

— Это ориентир?

Я и забыла, что он тоже читал дневник и знает не меньше меня.

— Скала попалась мне на пути, пока я искала стоянку банды Роуза накануне того дня, когда отправилась тебя вызволять. Место находится на полпути в глубь другого каньона, если на развилке взять вправо. Если мы приедем вовремя, то узнаем, где находится шахта. Как только солнце поднимется над шеей лошади, его лучи осветят часть холма, расположенного напротив, и укажут место, где надо искать.

Джесси застывает с одеялом, наполовину притороченным к седлу ослика Вальца.

— Между прочим, наша сделка все еще в силе, — напоминаю я. — Лично я жажду своими глазами увидеть, как Роуз испустит последний вздох. Надеюсь, ты хочешь того же.

— Но ведь дневник все еще у него.

— Теперь это неважно. Если ориентир в виде конской головы верен, дневник больше не потребуется.

Я надеваю стетсон и вожусь с шейным платком, стараясь не обращать внимания на боль от солнечных ожогов. Когда я проснулась, плечи горели огнем, и к коже невозможно притронуться.

— Кэти, насчет вчерашнего…

— Забудь.

— Я был сам не свой. Да и сейчас…

— Говорю же, забудь.

Он хмурится. Когда я, застегнув ремень, поднимаю глаза, Джесси все еще смотрит на меня.

— Значит, вот как? Мы снова вернулись к погоне за Роузом?

— Ты не хочешь отомстить за Билла?

— Я не о том.

— Тогда о чем ты, Джесси? Я ведь не слышу твоих мыслей.

Он проверяет повязку на груди и застегивает рубашку на все пуговицы. А потом наконец говорит:

— Что ж, тогда снова в путь?

Я достаю ружье из седельной сумки, навьюченной на осла.

— Пока мы не уехали, осталось еще одно дело.

* * *

— Отдай его Бодавею, — прошу я Лилуай, протягивая ей свой винчестер. — В благодарность за лечение.

— Что тут происходит? — спрашивает Джесси.

— Лилуай мне вчера все объяснила. Целитель не возьмет денег, но готов принять от нас подарок.

— Я сам могу расплатиться за лечение, — упрямится Джесси. — Не отдавай шаману винчестер. Я ведь знаю, насколько он тебе дорог. — Он бежит к осликам и достает свое ружье. Удерживая его в равновесии на раскрытых ладонях, протягивает Лилуай: — Для…

— Бодавея.

Для Бодавея, — эхом повторяет Джесси.

Лилуай смотрит на него долгим изучающим взглядом и наконец берет ружье. Джесси добавляет к нему горсть ружейных патронов.

— Лил… — говорит он.

— Лилуай, — поправляю его я.

— Лилуай. — У него не получается произнести правильно, но он старается. — Я не был добр к тебе. Ни разу не сказал тебе теплого слова, не защитил, старался даже не смотреть тебе в глаза… и все же я благодарен. Ты сделала для меня гораздо больше, чем я заслуживал. Ты и твой народ.

— Я не могла поступить по-другому, — говорит Лил.

— Как это? — Джесси выглядит потрясенным.

— Когда Кэти пришла вчера ко мне — ты был уже без сознания и на пол пути в Счастливый Предел, — я стала думать, как мне быть. Твоя смерть меня бы не опечалила. Ты сам сказал, что не был добр ко мне. Но оставить без ответа мольбы Кэти… такой путь сулил мне одиночество. Мой дух-проводник покинул бы меня. Тогда я рассмотрела другие пути. Другой путь предлагал отвести тебя к Бодавею. Моя мать — она и служит мне проводником — сказала, что твое время еще не пришло. Она велела мне воззвать к силе Бодавея. Если бы Усену было неугодно тебя спасти, ты бы не выжил. Но ему было угодно. Прошлой ночью я слышала, как в каньонах выли койоты, а в небе ухали совы, и я поняла, что силы вернутся к тебе.

Меня так и подмывает сказать, что койоты в этих краях воют каждую ночь, но я прикусываю язык. Я ведь сама слышала голос дикого пса прошлой ночью и восприняла его как подарок, как отклик живой души, услышавшей меня. В какие бы высшие силы ни верила Лилуай, кто-то помог Джесси выйти из долины смертной тени. Пожалуй, это сродни тем чудесам, что совершал Господь, к которому взывают по воскресеньям прихожане в Прескотте. У па над кроватью тоже висело распятие. Раньше я считала религию подпоркой для слабых: Писание диктует, что тебе думать и как поступать. Подобно поэзии, это лишь цветистые речи, отнимающие драгоценное время и отвлекающие от насущных дел. Но теперь, после всего случившегося… я уже не так уверена.

Может, религия нужна для того, чтобы мы не чувствовали себя одиноко и нам было во что верить, когда мир погружается во тьму. Лилуай назвала мать своим духовным проводником, как будто та — незримый ангел-хранитель, направляющий шаги дочери. После смерти па я гневалась на Бога, кричала и по-детски просила па вернуться, — просто чтобы к кому-то обратиться, с кем-то поговорить, лишь бы не чувствовать себя такой потерянной. Но на самом деле я не верила, что па меня услышит. Или Бог. Может, в этом и состоит моя главная беда. Может, имеет смысл верить не только в саму себя. Понятное дело, жизнь не всегда бывает простой, честной и справедливой, но преодолевать трудности в одиночку тоже не легче. А прошлой ночью, вознося молитвы в бескрайнее небо Аризоны… впервые с тех пор, как не стало па, я почувствовала, что кто-то меня услышал.

— Прости меня, Лилуай. За то, как я с тобой обращался, — говорит Джесси.

Она кивает.

— Правда, прости.

— Джесси, она не глухая.

Он кидает на меня возмущенный взгляд, но Лилуай уже сменила тему.

— Если нужна вода, — говорит она, — набирайте из ручья. Вода в болоте затхлая и солоноватая. И будьте осмотрительны. Не все в племени обрадовались вашему присутствию. Многие боятся, что вы охотитесь за золотом и надругаетесь над Матерью-Землей. Если бы большинство воинов не покинули стойбище, за вами наверняка проследили бы.

— Сколько еще повторять: меня не интересует золото, — уверяю я. — А теперь и для Джесси оно не первоочередная забота.

Он мне такого не говорил, но и возражать не стал, а значит, я не ошиблась.

— Все слишком сложно, — замечает Лилуай. — Когда бледнолицые говорят о золоте, мы сразу предполагаем самое худшее. Весь наш опыт подсказывает, что ничего хорошего не выйдет. Будьте осторожны.

— Как скажете, босс! — И я салютую ей.

— Что это означает? Я видела такой жест у бледнолицых, но до сих пор не понимаю его смысла.

— Знак уважения. Способ дать понять: «Я к тебе прислушиваюсь, ценю твое мнение и признаю правоту твоих слов».

Губы у нее дергаются, как будто она сдерживает улыбку.

— Если мы больше не увидимся, спасибо тебе за все, Лилуай, — добавляю я. — Надеюсь, ты найдешь то, чего ищешь.

— Надеюсь, и ты тоже, Кэти Томпсон.

Мы тепло пожимаем друг другу руки, будто наши сородичи не находятся по разные стороны поля битвы.

— Лилуай, — произносит Джесси и приподнимает шляпу.

Она молча кивает.

И так же неожиданно, как и появилась, девчонка-апачи навсегда исчезает из моей жизни.

* * *

Мы с Джесси быстро продвигаемся вперед. Несмотря на ранение, он держится молодцом. Или просто скрывает, насколько тяжело ему идти.

К тому времени, как мы возвращаемся в долину, небо светлеет. На плоской равнине солнце уже поднялось бы над горизонтом, но здесь у нас есть в запасе не меньше часа, пока оно не покажется над вершиной каньона.

Там, где тропа делится надвое, мы сворачиваем налево и идем в сторону конской головы. Я впереди, Джесси за мной, ослы замыкают цепочку. Волосы у меня на затылке шевелятся, руки чешутся достать револьвер. За каждым новым поворотом тропы мне мерещатся «Всадники розы», готовые отправить нас в ад. Я боюсь, что призрачный стрелок затаился на гребне каньона и держит нас на мушке, собираясь довершить начатое вчера. Но когда осматриваю вершины скал, никаких бликов не видно. Сегодня в каньоне стоит жуткая тишина. С каждым шагом Игла Ткача все ближе, она вздымается в небо на такую высоту, что при одном взгляде на нее кружится голова.

Примерно через полчаса я показываю на маленькую столовую гору, расположенную между двумя тропами — той, по которой мы идем, и соседней.

— Если мы заберемся туда, то конская голова будет видна на юго-востоке, — говорю я. — Нам нужен хороший обзор в южную сторону, чтобы заметить, куда протянутся лучи.

— Они упрутся в склоны тех холмов?

— Должны. Я почти уверена, что в дневнике говорится именно об этом наблюдательном пункте: на скалистой гряде, разделяющей два каньона.

Джесси смотрит на небо.

— Тогда нам лучше поторопиться.

* * *

Почти у самой вершины приходится оставить осликов. Джесси привязывает их к корявому деревцу, пробившемуся между камней, и берет с собой бинокль и блокнот.

Он подсаживает меня на уступ, куда осликам не забраться. Передо мной открывается захватывающий вид на горы Суеверия. Над восточной грядой гордо возвышается конская голова, на юге пронзает небо Игла Ткача. Отсюда она не кажется такой немыслимо высокой, как со дна ущелья. Ее острый пик торчит из большой горы. Снизу, пока мы не видели гору, Игла Ткача казалась бесконечным обелиском или острым мечом, который невидимая рука поднимает все выше, выше и выше.

— Кэти, не подсобишь?

Я протягиваю Джесси руку и помогаю ему взобраться на нашу маленькую смотровую площадку. Небо уже цвета красного золота, солнце вот-вот покажется над конской головой. Подойти ближе мы бы не успели.

Рудник расположен где-то в тени от Иглы Ткача. Сейчас, ранним утром, тень от Иглы тянется в противоположную от нас сторону, на запад, а лучи солнца, поднимающегося над горной грядой, должны осветить местность прямо перед нами, на юге. Мы с Джесси сходимся на том, что в подсказке насчет Иглы Ткача речь идет о солнце на закате: тогда тень от скалы вытянется в эту сторону и накроет ту же самую область на юге. Поэтому пока что мы решаем сосредоточить внимание исключительно на конской голове.

Джесси рассматривает скалу в бинокль.

— Думаю, еще пару минут. Хочешь взглянуть? — Он передает мне бинокль.

Солнце ползет медленнее улитки, скала в виде головы коня загораживает его почти полностью. Каждая минута тянется как все двадцать, каждый новый проблеск солнечных лучей словно дразнится. Наконец солнце переваливает через шею коня, проникает между его острых ушей и освещает землю прямо перед нами.

Лучи заливают больший участок земли, чем я надеялась. Может, мы стоим не в том месте, где находился автор карты, или дело в том, что сейчас июнь, а подсказка работает только в конце лета.

Я рассматриваю светлое пятно в бинокль. Кажется, солнце освещает южный склон небольшой горы. Или большого холма. У его подножия вроде бы вьется пешая тропа, но она как раз находится в тени.

Рядом со мной Джесси чиркает карандашом по бумаге. Я заглядываю ему через плечо: он набросал местность, выделив овалом область, залитую солнечным светом. На другой странице — беглый набросок девушки. Только лицо, в профиль. Шляпа низко надвинута на глаза, волосы длиной до подбородка. Глаза прищурены, будто она смотрит против света. Виду нее сердитый и холодный. И решительный. Рисунок у нее на рубашке такой же, как у меня.

Я отвожу взгляд, как будто подсмотрела что-то слишком личное, и снова разглядываю конечный пункт нашего путешествия. Солнце уже поднялось и осветило еще больший участок, перевалив за конскую голову и взбираясь по небу все выше.

— Может, нам удастся обойти гору с другой стороны и добраться до холма прямо по гребню. Похоже, это ближайший путь.

— Да, но еще и самый трудный. Не пришлось бы поворачивать назад. — Джесси достает компас и отмечает наше текущее местоположение и примерное место, где находится рудник. — Почти строго на юго-запад. — Он закрывает компас, кладет в карман, убирает туда же блокнот. — Я буду держать нас по курсу. Надеюсь, впереди нет непроходимой пропасти или препятствия, которое не удастся обогнуть.

— А как быть с осликами? — спрашиваю я. — Мы что, бросим все наши вещи?

— Если придется. Но давай спустимся ниже на несколько футов и попробуем обойти гору. Может, нам и правда удастся пройти по низу, не переваливая через вершину.

Мы в последний раз бросаем взгляд на цель нашего путешествия и спускаемся к осликам. Когда Джесси отвязывает веревки, вдалеке раздается одинокий выстрел, взрывая сонную тишину гор. Мы оба вскидываемся в сторону звука: он доносится откуда-то с другой стороны горной гряды, которую нам нужно пересечь.

— Роуз? — спрашивает Джесси.

— Или призрачный стрелок.

— Нет никакого призрачного стрелка.

— Тогда кто вчера был наверху каньона во время перестрелки? Вальц говорил, что в этих горах творятся всякие странные вещи. А Билл думал…

— Я знаю, что думал Билл, — обрывает меня он. Потом сглатывает ком в горле и, не глядя мне в глаза, добавляет: — Идем дальше.

Он шлепает осликов по крупам, подгоняя вперед, но плечи у него поникшие. Вот так он выглядел и вчера: сдавшийся, утративший надежду. Мне страшно. Еще одна такая потеря — и он окончательно сломается и перестанет быть собой. Тогда от Джесси Колтона ничего не останется.

Глава двадцать шестая

Дневной переход превращается в пытку.

Сколько бы мы ни продвигались вперед, цель не приближается ни на шаг. Солнце печет спину, саднит царапина на голове от пули, которой Роуз сбил у меня с головы стетсон. Рукава натирают обгоревшие на солнце руки, точно наждак. Я ворчу и злюсь; дорога тяжелая: груды каменных обломков, которые приходится обходить, кактусы, шипастые кустарники, цепляющиеся похлеще колючей проволоки. Джесси притворяется, будто идти ему легко, но я замечаю, как он прижимает руку к груди, как прерывисто и тяжело дышит.

Почти все утро над нами, не отставая, кружит ястреб, и только к полудню птица сдается и улетает на поиски другой добычи. Мы находим небольшую тень под уступом скалы и садимся отдохнуть. Я пью из фляги. Джесси жует вяленое мясо и делится со мной. Мы перекидываемся буквально парой слов, но меня это устраивает, потому что говорить не о чем. Вот доберемся до шахты, найдем Роуза — тогда другое дело.

После полудня мучения продолжаются: дорога лучше не становится, идти надо осторожно. В одном месте даже приходится воспользоваться горным снаряжением Вальца, чтобы перебраться через скалистый уступ. Джесси сосредоточенно вяжет узлы на веревке, нахмурив лоб. Но когда мы спускаемся, то обнаруживаем, что ослики уже отыскали обход по земле и опередили нас и вся эта возня с веревками была напрасной. Мы подшучиваем друг над другом, но как-то невесело. Мы устали, нас мучает жажда. У Джесси остается слишком много времени на мысли о брате и о том, что Роуз с ним сделал. Он все больше молчит и мрачнеет с каждой минутой.

Когда мы одолеваем худшую часть пути и спускаемся в поросшую кактусами долину, по небу уже разливаются яркие краски заката.

— Наверное, на сегодня отбой, — говорю я. — Все равно мы далеко не уйдем с наступлением темноты.

Джесси молча кивает.

Я сама готовлю ночлег. Нахожу ровный, без камней, участок земли, на котором можно раскатать подстилки. Снимаю поклажу с осликов и отпускаю их пастись на длинной привязи, не позволяющей отходить далеко. Костер разводить не рискую, иначе нас заметят. На ужин все равно одно вяленое мясо.

Джесси жует его с каменным выражением лица. Он не чистит свои ремингтоны, ничего не рисует в блокноте. Взгляд его уперся в носки ботинок, но вряд ли он их видит. Когда у меня отняли па, я превратилась в фурию, в сжатую пружину, готовую распрямиться в любой момент. А Джесси, потеряв Билла, полностью утратил присутствие духа. Ни огня, ни вспышек гнева. Он сам на себя не похож.

— Джесси? — окликаю его я.

— М-м?

— Я беспокоюсь. Тебя будто подменили. Вроде двигаешься, но все время молчишь, а сам витаешь мыслями где-то далеко.

Он поднимает на меня взгляд.

— Кэти, пока я лицом к лицу не встречусь с Роузом, так и будет. Если я сейчас дам волю гневу, он испепелит меня дотла. Я намерен сдерживаться, пока не придет время выпустить наружу свои чувства.

— Ты себя сдерживаешь?

— Не все же такие, как ты: тебе хватает запала ярости на долгие недели пути.

Я ковыряю землю носком ботинка.

— Может, и тебе стоило бы дать волю эмоциям. Джесси, ты сам не свой, и мне страшно.

На ум приходит рассказ Билла, как после смерти матери Джесси перестал разговаривать и только бесконечно упражнялся в стрельбе, забросив все прочие занятия. Похоже, сейчас он снова погружается в то же состояние, и если его не выдернуть оттуда, он превратится в тень самого себя.

— С каких это пор ты так хорошо меня знаешь? — спрашивает он.

— Все произошло постепенно. Ты вроде как исподтишка влез в мои мысли.

— Бесшумно, как Лил?

На губах у него появляется тень улыбки. Нужно постараться его разговорить.

— Да нет, скорее как гремучая змея. Которую постоянно слышишь, но ее укус все равно застает врасплох.

— Я не кусаюсь, — возражает Джесси.

— Неужели? Потому что голова у меня в последнее время как в тумане. Наверное, яд уже действует.

Его улыбка становится шире.

— Кэти Томпсон, уж не хочешь ли ты сказать, что я тебе нравлюсь?

— Больше ничего не скажу, иначе ты каждое слово опять обернешь против меня.

Он улыбается, и в лунном свете блестят зубы — белые и острые, как у хищника. Вместе с улыбкой на секунду будто возвращается прежний Джесси.

— Потанцуй со мной, — вдруг говорит он, протягивая руку.

— Ты спятил?

— Давай же, Кэти. Мне нужно отвлечься. Переключить мысли. — Он снова предлагает мне руку. На губах у него все так же играет легкая улыбка, и мне не хочется спорить. Я сдаюсь, и он тянет меня вверх, чтобы поставить на ноги. Точнее, пытается. Взяв меня за руку, он тут же ее выпускает, кривится от боли и прижимает ладонь к груди.

— Ты как? — спрашиваю я, вставая сама.

— Прекрасно, — упрямо отвечает он.

— А если швы разойдутся? Давай лучше посидим, тебе нельзя…

— Я хочу танцевать.

Джесси ждет с открытой в мою сторону ладонью, и я уступаю.

— Музыки нет, — замечаю я, когда мы, обнявшись, начинаем кружиться под звездным небом.

— Она повсюду. Прислушайся.

Сначала я различаю только свое дыхание. Потом добавляются шуршание земли у нас под ногами, шелест ветра в зарослях, уханье совы вдалеке. Я так близко к груди Джесси, что ритм мне задает биение его сердца, глухо стучащего за ребрами. От Джесси пышет жаром, как от костра. Он такой сильный, крепкий. Я касаюсь внутренней стороной запястья его шеи и таю. Если бы не его ладонь, надежно придерживающая меня за талию, я бы рухнула: колени у меня подгибаются от слабости. Если Джесси меня отпустит, я просто осяду кулем на землю.

— И где такая дикарка выучилась прилично танцевать? — спрашивает он.

— Дикарка? Вовсе я не дикарка.

Он смешно сводит брови домиком.

— Когда я была маленькой, па ставил меня ногами к себе на ботинки и кружил по всему дому, — бормочу я. — Потом я подросла и стала танцевать сама. А к тому времени в Прескотте начали устраивать собрания и разные праздники.

— Могу поспорить, все парни мечтали потанцевать с тобой.

Я не отвечаю, потому что за всю жизнь танцевала всего с несколькими мужчинами, включая Морриса. Но ни разу у меня не подгибались колени, как сейчас, с Джесси. Если честно, со всеми остальными я вообще ничего не чувствовала.

— А ты где научился? — спрашиваю я. — Откуда у погонщика скота время на танцы?

Джесси кружит меня за руку, немного неловко из-за ранения, потом притягивает обратно и еще крепче прижимает к себе.

— Не на перегонах, конечно, — говорит он. — Но время от времени мы останавливались в приличных местах и тогда уж не упускали случая отправиться вечером на танцы.

Я представляю, как Джесси кружит в танце какую-нибудь красотку, щедро одаривая ее своими улыбками, и у меня подводит живот.

— И девушки соглашались танцевать с таким увальнем? — поддразниваю я.

— Если я успевал сначала помыться и переодеться в чистую рубашку, от желающих не было отбоя.

— Настоящий джентльмен.

— Как все ковбои.

— Похоже, в последние дни я путешествовала не с ковбоем.

— Проклятье, ты невыносима, — жалуется он, но тон шутливый, и Джесси улыбается, глядя на меня сверху вниз. Только сейчас я замечаю, какой он высокий. Я и сама не маленького роста, но он все равно выше меня на целую голову.

— Кэти? — тихо спрашивает он.

Джесси так близко. Слишком близко. Мы перестаем танцевать.

Его взгляд скользит по моему лицу, задержавшись на скуле, где у меня то ли порез, то ли синяк, или то и другое вместе. Не знаю почему, но я привстаю на цыпочки и тянусь к Джесси, положив руку ему на грудь. Его сердце колотится у меня под ладонью.

— Кэти, я очень хочу тебя поцеловать.

Теперь и у меня сердце чуть не выпрыгивает из груди.

— По-настоящему, — добавляет он. — Но только если ты хочешь.

Я молча смотрю на воротничок его рубашки, боясь пошевелиться. Я и правда хочу. Пусть поняла я это только вчера вечером, но хотела с тех самых пор, как мы всю ночь проговорили в заброшенном доме о книгах. А может, и еще раньше, в Белой купальне.

— Глупо с моей стороны, прости… — бормочет Джесси, отворачиваясь. — Прошлой ночью… ты это сделала только потому, что я… — Он снова смотрит на меня. — Прости, Кэти. Я дурак, и я прошу прощения, и…

Я обнимаю его за шею и притягиваю к себе. Губы у него горячие и нежные, а щека и подбородок колючие. Он наклоняется и отвечает на поцелуй, крепче прижимая меня к груди, снова заставляя привстать на цыпочки, и я почти теряю голову. Понятия не имею, что делать, но он, похоже, знает, и я позволяю ему направлять себя. Как в танце: он ведет, а я следую за ним, изо всех сил стараясь удержаться на ногах, потому что колени снова слабеют и подгибаются, и я не удивлюсь, если прямо сейчас растаю от нежности. Вкус его поцелуя отдает остротой пряностей и табака, сладостью горного воздуха, соленым потом нашего путешествия.

В его объятиях я словно обретаю дом, который не хочу покидать. Я крепче обвиваю рукой его шею, а другой тяну к себе за рубашку.

Но Джесси вырывается. Делает шаг назад, останавливается и смотрит на меня.

— Так ужасно? — упавшим голосом спрашиваю я.

— Кэти, это настолько прекрасно, что лучше мне держаться от тебя подальше, иначе ты точно узнаешь, какой дрянной из меня джентльмен. А мне хотелось бы остаться у тебя на хорошем счету.

— Джесси Колтон, ты меня боишься?

— И что тут такого? Я видел, что ты можешь сделать с мужчиной. И не хочу быть следующим.

— Вот негодяй.

Он улыбается так беззаботно, что с души у меня точно камень падает, и я тоже улыбаюсь в ответ.

Мы устраиваемся на одеялах. Джесси вытягивается во весь рост, скрестив ноги в лодыжках. Я сажусь по-турецки, немного волнуясь.

— Я рад, что тебя подстрелили у Агуа-Фриа, — говорит он минуту спустя.

— Что?!

— То есть я рад вовсе не тому, что ты пострадала. Но если бы не та пуля, я бы до сих пор считал тебя Натом, безрассудным тощим мальчишкой из Прескотта.

— Серьезно? Да только после Агуа-Фриа ты вел себя ужасно, Джесси. Просто ужасно. Вечно осуждал и выводил меня из себя. Только вспомни, что ты сказал, когда увидел меня в платье!

— А каково было мне? Я вдруг понял, что ты совершенно другой человек, не тот, кем я тебя считал. Мне казалось, что меня предали, Кэти. Использовали. А дальше стало только сложнее, потому что я наконец разглядел, какая ты на самом деле: сильная, решительная, верная. И в довершение вы с Лилуай спасаете меня — после всего, что я натворил! Прости еще раз за дневник.

— Понимаю. Мы оба хотя бы по разу поступили неправильно, но теперь все позади. Не ты ли сам твердил, что нельзя жить прошлым?

Джесси слегка улыбается. Откашлявшись, он косится на меня.

— Если хочешь знать, в платье ты выглядела потрясающе. Непохоже на ту Кэти, которую я знаю, но посмотреть было на что.

Я невольно улыбаюсь. Обычно я предпочитаю не выделяться, чтобы иметь возможность незаметно ускользнуть. Но теперь, когда я знаю, что на меня смотрел Джесси и ему понравилось увиденное, в животе снова начинают порхать бабочки.

Мы с Джесси похожи: нас связывает и ведет вперед жажда мести. Страшно представить, что я сидела бы здесь одна, готовясь выступить против Роуза с одним лишь верным кольтом. О чем я только думала, когда собиралась справиться с ним сама — одинокая девчонка против отъявленного злодея? На Роуза надо идти по меньшей мере вдвоем, а лучше бы собрать целую армию для усмирения адского пса.

— Что бы ни случилось завтра, — говорю я Джесси, — я пойду с тобой до конца. Даже если нам не выбраться живыми из этого пекла, я согласна. Мне все равно некуда возвращаться.

— И я тебя не оставлю, — отвечает он.

На серьезном лице Джесси отражается боль, брови сведены к переносице. Прищурившись, он смотрит на меня в темноте. Потом протягивает руку и гладит по щеке подушечкой пальца. И вдруг обнимает за шею, притягивает и снова целует.

Когда раскрытые губы Джесси встречаются с моими, я забываю о приличиях. О том, что я потная, от меня дурно пахнет и нам обоим не мешало бы помыться. Мои руки движутся будто сами собой, жадно исследуя его лицо, ключицы, плечи. Я срываю и отбрасываю в сторону его шляпу, чтобы запустить пальцы ему в волосы. И вдруг уже сижу на нем верхом, и Джесси со слабым стоном выдыхает мне в рот, доставая, кажется, до самого сердца. Он сгребает меня в охапку и перекатывается по земле, так что мы меняемся местами. Теперь я лежу на спине, а он целует меня в шею. Руки Джесси скользят по талии; он вытягивает заправленную в брюки рубашку и начинает ее расстегивать.

Я мечтаю, чтобы он двигался быстрее. Мечтаю, чтобы не останавливался, сорвал с меня рубашку и прижался ко мне; мечтаю почувствовать его всей кожей — боже всемогущий, да что со мной творится? Мы посреди дикой аризонской пустыни. В лагерь могут забраться койоты. Люди Роуза могут целиться в нас с каждой горной вершины. Все мыслимые и немыслимые опасности за одно-единственное мгновение проносятся у меня в голове и тут же улетучиваются, потому что я чувствую руки Джесси на своем теле. Я не могу нормально соображать, когда он почти лежит на мне. Вообще не могу соображать.

— Джесси…

Он замирает, поднимает голову и смотрит мне в глаза.

— Думаю, нам лучше остановиться.

— Хорошо.

Он медленно садится и наблюдает, как я застегиваю рубашку. И хотя вопросов он не задает, мне кажется, я должна объясниться.

— Джесси, завтра мне нужна ясная голова. А ты… просто сводишь меня с ума.

Он молча кивает.

— Ты злишься.

— Нет, — искренне отвечает он. — В любом случае не мешает поспать. Завтра нас ждет тяжелое испытание.

Испытание, из которого мы не обязательно выберемся живыми. Я вдруг понимаю, что, возможно, другого шанса не будет. Раньше я никогда не обнималась с парнем, а сейчас, когда мне впервые в жизни показалось, что я этого хочу, сама оттолкнула Джесси, вместо того чтобы осмелиться пойти до конца.

Джесси подбирает упавшую шляпу и отряхивает от пыли. Потом замечает мой взгляд и спрашивает:

— Ты чего?

— Я все испортила, да? Чем бы это ни было.

Мои слова вызывают у него улыбку.

— Нет. Даже не думай. Ничего ты не испортила. — Он достает револьвер и начинает чистить. — Сладких снов, Кэти. Я покараулю первым.

Глава двадцать седьмая

К середине дня мы с Джесси выходим на тропу, которую приметили вчера утром с вершины столовой горы. Затем сворачиваем на север и идем к склону холма, в котором предположительно скрывается шахта.

Довольно быстро мы обнаруживаем, что тропа не такая ровная, какой казалась сверху: на деле она изрыта ямами и кочками и ведет не столько к холму, сколько в овраг.

Насколько я помню, в отцовских заметках на полях дневника было написано, что в полдень солнце освещает вход в шахту, и велю Джесси не спускать глаз с восточного склона оврага. Но чем дальше мы продвигаемся по тропе, рискуя каждую минуту переломать ноги, тем слабее надежда. Склоны оврага полностью заросли колючими кустами и кактусами. Высокие каменные столбы, точно штакетины покосившегося забора, местами заваливаются друг на друга. Мы можем пройти в десяти шагах от входа в шахту и не заметить его. Если только не обшаривать каждую пядь земли — и даже в этом случае нам понадобится изрядное везение.

Я беру у Джесси бинокль и высматриваю впереди ослов Роуза. Но повсюду только нетронутый дикий край.

— Вроде бы в дневнике было что-то о кактусах, обозначающих вход? — вспоминает Джесси.

— У нескольких кактусов сагуаро обрубили часть боковых побегов, чтобы оставшиеся указывали в одном направлении. — Я смотрю по сторонам, но на расстоянии брошенного камня не вижу следов вмешательства человека. — Дело было много лет назад, задолго до нашего рождения. Сагуаро давно могли выкинуть новые отростки.

— А дерево? Была еще подсказка с деревом.

— Пало-верде недалеко от входа в шахту. Если верить заметкам па, это дерево с содранной корой и кривым стволом, наклоненным в сторону входа.

Мы снова оглядываемся. Ярко-зеленые деревья пало-верде растут вокруг нас тысячами; скалистый ландшафт усеян ими, как клумба цветами.

— Вот идиотизм. — Я злюсь на себя. — На бумаге все выглядит так просто, будто достаточно добраться до нужного места, а там стоит одинокое корявое дерево пало-верде и приглашает войти.

— Мы хотя бы в том каньоне? — спрашивает Джесси.

— Не знаю, Джесси. Правда не знаю…

— Тс-с! Слышишь?

— Что?

Вдалеке что-то звякает.

— Вон там.

Мы застываем, затаив дыхание. Спустя несколько секунд снова раздается тот же звук. Как будто по камню бьют киркой или молотком. Как будто кто-то работает в шахте.

— Идем, — говорит Джесси, уходит с тропы и начинает взбираться по склону оврага. Ослики по-прежнему не отстают от нас, хотя подъем довольно крут.

Мы продолжаем лезть вверх, строго придерживаясь направления на север. Но чем выше мы поднимаемся, тем труднее определить, откуда доносится звон кирки. Он отражается эхом от окружающих скал, сбивая нас с толку.

— Погоди. А это что? — Я показываю на другую сторону каньона, где виднеется нечто вроде маленькой пещеры. Но не природной: видно, что к ней приложил руку человек.

Джесси смотрит в бинокль.

— Похоже на каменный домишко.

Он дает мне посмотреть.

Домишко, если его можно так назвать, на вид меньше лошадиного стойла. Не припоминаю никаких указаний на него в дневнике, но я в основном изучала карты, рисунки и те страницы, где были заметки па.

— Кэти, — вдруг говорит Джесси, толкая меня в плечо.

Я опускаю бинокль и смотрю, куда он показывает пальцем: на нашей стороне каньона в скале есть затененная ниша, в двадцати-тридцати ярдах от нас. Еще одна пещера или просто углубление?

Но внимание Джесси привлекла не сама ниша.

Рядом кто-то шевелится.

Я смотрю в бинокль и вижу ослика, отгоняющего хвостом мух.

— Это они, — шепчу я. — По крайней мере, один из них.

Джесси прикладывает палец к губам и кивает, чтобы я молча следовала за ним. Осторожно и по возможности тихо я крадусь за ним след в след, обходя заросли кустарников и ежевики и цепляясь рукой за обломки скал, чтобы не сорваться в овраг.

Мы подкрадываемся к ослику. Он действительно привязан у входа в еще одну пещеру, только проем загорожен камнями и стволами деревьев. Углубление небольшое, даже вблизи смотреть особо не на что.

Пока Джесси водит револьверами в обеих руках по сторонам, проверяя, нет ли опасности, я, пригнувшись, подбираюсь к заваленному входу.

Мне требуется минута, чтобы глаза привыкли к темноте, и первое, что я вижу в глубине пещеры, — золото. Оно свалено грудой у задней стены: крупные самородки размером с ладонь и целая куча других, поменьше, но тоже не такие, чтобы отмахнуться. Это не шахта, а один из тайников. Но где бы ни была сама шахта, видимо, в ней расположена настолько богатая золотоносная жила, что куски руды можно попросту отбивать молотком. В Прескотте ослики часами крутят карусель, перемалывая землю, и в итоге старатели получают кусочки золота размером с ячменное зерно или вовсе песчинки, как в кисете у па. Но самородков такого размера я не видела никогда в жизни.

С трудом отрываю взгляд от золота и осматриваю пещеру. Возле стены валяется часть снаряжения «Всадников розы»: посуда, гора одежды… и дневник па.

Я бросаюсь вперед и хватаю его; душа готова запеть от счастья, как только пальцы касаются кожаного переплета. Я быстро сую дневник за пояс штанов и вдруг застываю на месте.

То, что я приняла за кучу тряпья, — вовсе не одежда.

Это человек. Он спит, повернувшись спиной ко входу и подтянув колени к животу.

Я взвожу курок револьвера, поморщившись от громкого щелчка. Потом вжимаю дуло спящему между лопаток.

— Не двигайся, — шепчу я.

Однако он и не двигается. Даже не вздрагивает.

Нахмурившись, я хватаю егоза плечо и тяну на себя. Тело мертвым грузом перекатывается на спину. Вместо лица кровавое месиво: нос сломан, растрескавшиеся губы покрыты запекшейся кровью, лоб рассечен и тоже залит кровью. В груди бандита зияет скверная огнестрельная рана, но роза на лбу не вырезана, по крайней мере пока, так что, может, он еще…

Бандит внезапно распахивает глаза, выбрасывает вперед руки, хватает меня за горло и начинает душить. От неожиданности я роняю револьвер на землю.

— Томпкинс, — хрипит раненый.

Я вслепую шарю руками по полу пещеры, но не могу нащупать свой кольт. Тогда, вцепившись скрюченными пальцами в руки бандита, я пытаюсь оторвать его от себя. Он еле жив, и борьба длится недолго. К тому времени, как Джесси слышит мой кашель и врывается в пещеру, мне уже удается освободиться.

— Томпкинс, — повторяет бандит, но смотрит теперь на Джесси. — Он собирается ее убить.

— Как и тебя? — спрашивает Джесси.

Подручный Роуза хрипло смеется, в горле у него булькает. Кажется, он захлебывается собственной кровью. Он уже наполовину мертв.

— У Роуза был план… С самого начала. Он получил золото… а дальше придет за Томпкинс. Как пришел за мной. За всеми нами. — Он начинает задыхаться. — Уэйлан всех убьет. Отправит каждого прямо к Господу Богу с розой на лбу, а сам при этом будет насвистывать. — Бандит смотрит на Джесси в упор. — Как насвистывал, когда вешал твоего брата.

Джесси пинает его в бок. Бандит воет от боли, и не успеваю я глазом моргнуть, как Джесси выхватывает ремингтон и приставляет ублюдку к виску.

— Нет! — кричу я, бросаясь на него и отталкивая руку с револьвером. — Шахта совсем рядом. Если мы слышим звон кирки, то уж твой выстрел Роуз услышит точно, даже не сомневайся. Да и вообще, с этим парнем уже покончено. Он все равно долго не протянет.

У Джесси на шее вздуваются жилы, он тяжело сглатывает. И после недолгого раздумья убирает револьвер в кобуру. Когда Джесси встает, его рука небрежно болтается вдоль тела, не касаясь оружия, но это уловка, всего лишь игра. Я замечала такое у гремучих змей: легкое небрежное покачивание перед убийственным броском.

— Идем, Кэти, — говорит Джесси. — Пора кончать с Роузом.

Глава двадцать восьмая

Удары кирки звенят, точно бой колокола.

Мы ищем и находим тропу: по следам ботинок в пыли, по примятым кустикам полыни, на которые неосторожно наступили. Интересно, долго ли Роуз заставлял последнего своего подручного копать золото, прежде чем решил, что обойдется без лишней пары рук, и бросил парня подыхать в пещере?

Впереди, чуть левее, я замечаю дерево пало-верде, которое па описывал в дневнике. На него не обратишь внимания, если не знать, что это ориентир. Кора и вправду наполовину содрана, а ствол изогнут под странным углом; ветви тянутся поверх скалы в одном направлении, указывая на каменистый обрыв, куда мы и взбираемся.

Я показываю на дерево Джесси, но он никак не реагирует, даже если опознал подсказку. Он вот-вот взорвется, потому что бикфордов шнур его гнева дотлел почти до запала.

Мы карабкаемся по скалистому склону, ориентируясь на звон кирки, нарушающий тишину гор. Пот катится у меня но спине и между грудей. Пульс резко участился, кровь шумит в ушах, но я не останавливаюсь. Даже после того, как кирка смолкает.

Подтянувшись, мы залезаем на широкий плоский валун и наконец оказываемся на относительно ровном месте. Я оглядываюсь вниз, на пройденный путь, и вижу тропу, вьющуюся по ущелью, а вдали гордо возвышается Игла Ткача.

Но перед нами…

Прямо перед нами, за густыми зарослями горных колючек и острыми обломками камней, наваленных кучами высотой почти до пояса, находится рудник. Мы с Джесси приближаемся и заглядываем внутрь шахты. Это глубокая яма в виде воронки, огороженная опалубкой из досок, чтобы было во что упереться руками и ногами. Джесси берет камень и кидает вниз, но тот, похоже, падает на ступеньки вырубленной в породе лестницы, несколько раз подпрыгивает с громким стуком и затихает. Невозможно определить, насколько глубока шахта.

Мы прислушиваемся и ждем, что снизу раздастся голос. Но никакого ответа нет. Ударов кирки тоже не слышно, хотя я уверена, что мы в правильном месте. Тогда где…

— Где он? — спрашиваю я у Джесси.

И слышу хруст гравия и щелчок затвора.

— Позади вас, — говорит Уэйлан Роуз.

Мы выхватываем револьверы и разворачиваемся, готовые выстрелить одновременно, но тут же вскидываем дула вверх.

Роуз не один.

Левой рукой он прижимает к себе женщину, пережав ей горло локтем. В правой, вытянутой поверх ее плеча, держит револьвер.

Заложница выглядит ужасно. В темных спутанных волосах, свисающих неопрятными космами почти до пояса выцветших штанов, подвязанных разлохмаченной на концах веревкой, полно седых прядей. Рубашка у женщины драная, с пятнами пота под мышками, кожа темная от загара. Иссохшая. На шее она болтается зобом, как у стервятника, возле глаз прорезана глубокими морщинами. На вид ей можно дать и сорок лет, и вдвое больше, но с лица старухи на нас смотрят неожиданно молодые испуганные глаза.

— Бросайте ваши шестизарядники, — приказывает Роуз, — или дражайшей маме конец.

— Сьерра! — выдыхает женщина. — Сьерра, делай, что он говорит. Пожалуйста, — она не сводит с меня черных глаз, округлившихся от ужаса и отчаяния.

— Я не шучу! — ревет Роуз и прижимает дуло револьвера к виску женщины. Та мгновенно обмякает у него в руках, колени отказываются ей служить. Она не падает только потому, что Роуз не ослабляет захвата, и незнакомка цепляется за его руку.

— Сьерра, прости, что я вас бросила. Прости меня. Ты ведь не хочешь моей смерти, правда? Мы можем начать сначала. Мы все исправим.

— Кто такая Сьерра, черт подери? — не выдерживаю я.

Лицо женщины искажается от изумления.

— Это ты, дорогая. Ты Сьерра.

— Я Кэти.

— Нет. — Она трясет головой. — Мы назвали тебя в честь гор, где нашли золото. В честь места, которое изменило нашу жизнь.

И вдруг меня осеняет, и в памяти вспышками молний мелькают сцены, открывающие правду. Кровать, в которой будто никого и нет; вечно закрытая дверь. Та якобы чужая кухня была нашей, только в Тусоне. Яркие цвета — дань мексиканским корням матери, которые па выкорчевал, когда мы переехали на север.

Я была совсем маленькой. Не могла связать воедино разрозненные детские воспоминания. И не видела, как отец хоронил ее, когда меня не было дома.

Но я ничего и не увидела бы.

Не было ма ни в той кровати, ни в могиле.

Ничем она не болела.

Она нас бросила. Бросила нас обоих, и па увез меня на север. И постарался оградить от правды, чтобы я не узнала о нанесенной матерью обиде, чтобы память о ней осталась чистой, незапятнанной, чтобы я могла думать о ма с любовью.

Я смотрю на женщину, которая стоит передо мной, и пытаюсь разглядеть под слоем грязи и глубокими морщинами знакомые черты ма. Я мысленно стираю с лица следы времени, закрашиваю черным седину в волосах, представляю то самое платье, в котором она фотографировалась для семейного портрета. И внезапно узнаю гордые скулы, бронзовый оттенок кожи, глаза, которые смотрят прямо в душу, пробуждая чувства, дремавшие долгие годы.

— Ма?

— Да, дорогая. — Слеза скатывается по щеке женщины.

— Но… ты бросила нас. Почему ты нас бросила?

— Сложно объяснить.

— Вовсе не сложно! Родных не оставляют. Заводишь семью и заботишься о ней. Все просто и понятно.

— Если ты позволишь мне объяснить…

— Никаких объяснений, пока вы оба не бросите чертовы револьверы! — орет Роуз.

Джесси только тверже перехватывает рукоять, но я опускаю руку.

— Кэти…

— Она моя мать, Джесси. Убери оружие.

— Кэти, тут что-то не так. Откуда она взялась? Как попала сюда? За много дней мы не встретили ни души!

Тут не поспоришь, но я не хочу брать на себя вину за смерть матери и уж точно не позволю Уэйлану Роузу убить ма: у меня нет другой семьи, кроме нее.

Он пинает ее по ногам, и она, рыдая, падает на колени. Роуз вжимает дуло ей в затылок.

— Джесси! — кричу я. — Брось чертовы револьверы!

Колтон продолжает неотрывно смотреть на Роуза и наверняка просчитывает возможность выстрела. Да, Роуз открылся, теперь его не заслоняет тело заложницы, но револьвер уже у него в руке, взведен и нацелен, а нажать на спусковой крючок он успеет быстрее любого из нас.

— Пожалуйста, — прошу я Джесси. — Умоляю.

Он прикусывает губу и стонет от бессилия, но опускает руки с револьверами. Я бросаю кольт в пыль между нами и Роузом и киваю Джесси. Мучительно долгую секунду он колеблется, но все же расстается со своими ремингтонами.

— Ну наконец-то, — говорит Роуз, толкая мать вперед. — Мария, будь любезна.

Она ползет к нашим револьверам, подбирает их и встает. Но почему-то не разворачивается и не палит Роузу прямо в лицо.

А спокойно возвращается и пожимает Уэйлану руку

— Сердечно благодарен, — говорит он, забирая у нее мой кольт.

Ма крутит револьверы Джесси на указательных пальцах и улыбается.

— Рада помочь, — говорит она.

— Но он… Ты с ним заодно?! Да как ты можешь!

— Я сама его наняла, — спокойно говорит она. — Уэйлан и его мальчики охотились за золотом в моих горах целую вечность, и обычно мне удавалось отогнать их выстрелами из ружья и держать на расстоянии. Но зимой в моем тайнике кончились запасы, и тогда я подумала, что из досадной помехи «Всадники розы» могут превратиться в союзников.

Она продолжает крутить на пальцах револьверы Джесси. Сейчас она выглядит совсем другим человеком. Не слабой и отчаявшейся, а одержимой.

— Всего было три тайника и рудник, ясно? Когда-то у меня были карты, на которых обозначалось местоположение каждого из хранилищ, да только кое-кто украл у меня дневник с подробным описанием! Я потратила на поиски шесть сезонов подряд, но обнаружила только один из тайников — тот, что расположен дальше всего отсюда. Он позволил мне продержаться несколько лет, потому что был полон добытого золота. Но в начале этой зимы я показалась Уэйлану, вместо того чтобы прогнать его, как обычно. Я рассказала ему, что у человека по имени Росс Генри Томпкинс хранится дневник, который указывает дорогу к золотоносному руднику, а сам Росс, как я подозреваю, уехал из Тусона на север. И мы с Уэйланом договорились: если он привезет мне дневник, то потом, когда мы найдем золото, я отдам ему столько, сколько он сможет увезти.

— И он не пристрелил вас на месте? — фыркает Джесси.

— Я показалась ему с гребня ущелья, — ощеривается она. — Они стояли внизу, на большом расстоянии. На том самом месте, где я закопала динамит. Так что они вели себя смирно, боясь пошевелиться, и внимательно выслушали мое предложение.

Однако с отъезда Уэйлана прошел не один месяц. И я подумала, что у него ничего не вышло или он решил забросить это дело. Я возобновила поиски тайника, прочесывая горы дюйм за дюймом, переворачивая каждый камень. Вообразите мое потрясение, когда я снова увидела Уэйлана в каньонах и услышала слова одного из его людей: мол, дневник теперь у них и золотом не придется делиться, если убить проклятую Томпкинс. Поэтому я поступила как любая уважающая себя женщина на моем месте. Прострелила мерзавцу башку, а потом уложила всех остальных, кого удалось взять на мушку.

— Значит, тогда в ущелье стреляла ты! — В тот день и решила, что Хэнк говорил обо мне, а на самом деле он имел в виду мою мать: призрачного стрелка, женщину, которой досталось бы почти все золото, если бы они придерживались условий сделки. — Ты чуть меня не убила!

— Если бы я знала, что ты моя плоть и кровь, то не стала бы в тебя целиться. Но, милая, ты же одета как мальчишка.

И тут до меня доходит, почему Роуз изменил условия нашей с ним сделки, почему потребовал меня в обмен на Джесси. Я была нужна ему для торга. Узнав, что я дочь Генри, он сообразил, что Мария — моя мать. Роуз собирался использовать меня против нее, как только что использовал ее против меня: он приставит револьвер мне к виску, пока ма не бросит оружие, и тогда он застрелит нас обеих и сам обчистит рудник. Зачем ему делиться золотом, если можно все оставить себе?

Вот почему он бросил в пещере последнего из своих людей. Вот почему всего только сшиб с меня шляпу, а не убил, когда я пришла за Джесси. Вот почему Уэйлан замешкался в «Тигре», когда я назвала свое имя. С того самого момента он начал придумывать план, который сейчас воплощает в жизнь.

Мария чешет голову дулом револьвера и поворачивается к Роузу:

— Повезло тебе, Уэйлан, что я не пристрелила тебя тогда, верно? Только шляпу сшибла с головы. Зато потом ты сразу принес мне дневник, как послушный пес. — Она тихонько свистит, будто подзывая собаку. — Расскажи-ка еще раз, как ты его нашел.

— Мы были в Каса-Гранде, когда прошел слушок, что один человек потратил неприличное количество золота на доктора для своего ребенка. Мы проследили источник слухов до Прескотта, а там у Гранитного ручья нашли и самого Томпкинса.

Тот доктор, который лечил меня от скарлатины… Значит, он вовсе не шутил, что отец расплатился золотом.

Мария улыбается.

— Это был единственный промах Росса — Генри — за долгие годы, и он ему дорого обошелся.

— Просто не верится, — цежу я сквозь зубы. — Ты наняла Уэйлана Роуза, известного своей кровожадностью преступника, чтобы вернуть жалкий дневник? Роуз убил моего отца. Повесил его на нашем мескитовом дереве!

— Прискорбный, но необходимый шаг.

— Необходимый? Когда-то па был твоим мужем!

— И отнял у меня дочь, — огрызается она. — Похитил тебя и скрылся среди ночи. А ведь именно я проводила долгие месяцы в горах, забирая золото из тайника и переправляя домой. Именно я заботилась о том, чтобы мы жили в богатстве и роскоши. И как он меня отблагодарил? Забрал тебя, кучу золота, карты — и исчез! Да еще посмел дать тебе другое имя! Я назвала тебя прекрасным именем Сьерра, а он изменил его на скучное Кэти!

— Знай ты меня хоть немного, ты поняла бы, что оно мне больше подходит. Впрочем, откуда тебе знать, если ты настолько утратила связь с реальностью. Па говорил, что в Тусоне стало небезопасно, что вам угрожали. Говорил, что ничего не оставалось, кроме как сбежать.

— Твой отец был трусом, трусом и слабаком! — взрывается Мария.

— Будь у тебя хоть половина той смелости, что была у па, ты явилась бы в Прескотт и повесила отца собственноручно.

Она наотмашь бьет меня по лицу рукояткой револьвера Джесси, так что искры сыплются из глаз.

— Следи за языком! И хорошенько подумай, кто здесь злодей. Я ведь не буду с тобой нянчиться, как Роуз, но я хотя бы не лгу. А насколько честен был с тобой отец, если по правде? Уэйлан рассказал мне, что под вашим мескитовым деревом есть могила с моим именем. И раз уж отец врал половину твоей жизни, может, это он злодей? Я ведь в те годы старалась только ради семьи. А он просто взял и сбежал.

— Думаю, жажда золота свела тебя с ума, — говорю я, еле сдерживаясь. — Если не можешь жить по-человечески, если по ночам боишься собственных соседей, какой тогда смысл быть богатым? Покой не купишь за золото.

— Зато можно купить счастье.

Какое счастье? Насколько я могу судить, она годами не покидала этих гор. Наверное, жила в том убогом домишке, покупала у апачей вещи и припасы, которые не могла раздобыть сама, а поиски золота хранила в тайне. Не удивлюсь, если динамитом она разжилась в результате сделки с Якобом Вальцем.

Когда я вижу ма в таком состоянии, полубезумную, не в себе, у меня сердце разрывается. Да, па лгал мне. Плел небылицы, рассказывал полуправду и хранил тайны большую часть своей жизни. Но все это он делал ради моей безопасности, чтобы дать мне убежище и защитить от чудовища, которое сейчас стоит передо мной.

Я должна была думать, что мать умерла. Мне не следовало знать о золоте и о том, как оно разрушило нашу семью. Если бы прошлое настигло отца, я должна была уехать к Эйбу, остаться у него и продолжать жить дальше. Но ярость затмила мне рассудок. Мне хотелось раскопать все тайны па, отомстить за его кровь. А теперь я думаю: неужели всеми своими дурными поступками, всеми убийствами, запятнавшими мою совесть, я обязана этой незнакомке, которая крутит на пальцах револьверы Джесси? Неужели во мне больше от нее, чем от па? Плохого больше, чем хорошего; мстительности больше, чем прощения?

Я не сумела оставить прошлое позади. Как и Мария с ее охотой за дневником, я не сумела просто похоронить па под мескитовым деревом и жить дальше.

— Да господи боже! — кричит Роуз Марии. — Ты собираешься весь день учить ее уму-разуму или, может, пристрелим их наконец?

— Ты ждешь, что я убью свою собственную дочь?

— А почему нет? Ты же позволила мне убить своего мужа.

— Я все спланировала, определилась с будущим, — говорит Мария. — Но теперь, когда я вижу свою плоть и кровь, дело предстает в несколько ином свете. Да уж, вот незадача. — Она качает головой в притворном сокрушении. — Наконец-то золото у меня руках, но теперь еще двое чужаков знают к нему дорогу.

— Господи, да застрели ты их, или я сам справлюсь! — рявкает Роуз.

— Думаю, ты меня не понял, — говорит Мария, и в голосе у нее звенит сталь. — Двое чужаков. Один. — Она указывает на Джесси. — Два. — И она снова поворачивается к Уэйлану Роузу и смотрит на него в упор.

— У нас был уговор, — говорит он. — Если я верну дневник, ты дашь мне столько золота, сколько я смогу увезти.

— Знаю, — вздыхает Мария. — Но я передумала.

Она целится в него, он в нее, мы с Джесси бросаемся на землю и прикрываем головы руками, а в воздухе уже свистят пули.

Глава двадцать девятая

Когда я поднимаю голову, Мария отползает в укрытие за скалу, приволакивая раненую ногу. Брючина на бедре уже пропиталась кровью. Но каким-то невероятным образом моей матери удалось опередить Роуза, потому что тому явно пришлось хуже. Он стоит на коленях и прижимает ладонь к груди. Когда он отнимает руку, пальцы у него в крови. Роуз опрокидывается на спину, лицом к небу, согнутые ноги неловко выворачиваются.

Я бегу к нему.

Из-за скалы, где прячется Мария, раздается выстрел, и пуля со свистом пролетает у моего уха. Вот и верь после этого, что у нее рука не поднимется стрелять в собственную дочь.

Краем глаза я замечаю, как Джесси прыгает на Марию и пытается повалить на землю, а дальше слышу лишь звуки их борьбы. Но разбираться мне некогда. Моя единственная цель — Уэйлан Роуз.

Я приближаюсь к нему: он старается дышать неглубоко, чтобы сдержать кровотечение, зажимает рану на груди, но кровь ручьем льется сквозь пальцы.

Роуз поднимает руку с револьвером — моим револьвером, — но я бью по ней ногой и наступаю на кисть, придавливая к земле. Вырываю оружие из скользких от крови пальцев. Но в другой руке у него тоже кольт, Уэйлан поднимает его, и я реагирую автоматически. Руки действуют сами.

Наставить, прицелиться, выстрелить.

Он роняет револьвер и корчится от боли. Пуля попала в нужное место: в мясистую часть руки.

Я нависаю над Уэйланом. Моя тень накрывает его. Кольт поет у меня в руке, когда я целюсь Роузу в лоб, точно по центру.

Я настигла его, па. Сейчас все кончится. Я все исправлю.

— Сдашь меня живым — дадут больше, чем за мертвого, — говорит Роуз, кривясь от боли.

— Ты уже умираешь, и за тебя я не возьму ни цента. Ты ничего не стоишь. Даже пир стервятников над твоим трупом — слишком милосердная участь для такого мерзавца.

Он заходится хриплым смехом; в пробитом легком свистит воздух.

— Милая, может, добьешь наконец? Или собираешься заболтать меня до смерти?

Я кладу палец на курок, и Роуз кашляет, разбрызгивая кровь. Зубы у него окрашиваются красным. В голубых глазах больше нет злобы. Они округлились от ужаса и смертельного отчаяния. Неужели па такими же глазами смотрел на своих убийц?

— Ну давай же, — говорит Роуз. На губах у него выступает кровавая пена. — Пожалуйста.

Его уже не спасти, и на секунду я подумываю развернуться и уйти. Так я причиню ему больше страданий. А он сполна заслужил каждую секунду боли. Пусть его мучения длятся миллион лет. Пусть горит в аду целую вечность. Стоило бы даже вырезать чертову розу у него на лбу, чтобы он помнил о своих злодеяниях.

Но тогда я стану таким же чудовищем, как Уэйлан. Как Мария.

Дурное во мне перевесит доброе, мстительность — прощение. А я хочу быть такой, как па, — хочу верить, что большинство людей добры по природе и всегда придут на помощь тем, кто попал в беду. Я хочу начать заново, избавиться от бурлящей во мне черной злобы, от незаживающей раны в душе. Хочу жить дальше.

Поэтому я поступаю милосердно, хотя Уэйлан Роуз этого и не заслуживает.

Я приставляю дуло кольта ко лбу Роуза, говорю: «Спаси тебя Бог» — и нажимаю на спусковой крючок.

Кровь выплескивается фонтаном, заливая мертвое лицо. Глаза по-прежнему смотрят в небо, все такие же голубые, но пустые и безжизненные. Я поднимаю второй кольт, оброненный Роузом, и крепко сжимаю рукояти своих парных револьверов.

Я отомстила ему, па. Все кончено.

За спиной, у шахты, еще продолжается схватка, и это возвращает меня к реальности. Оба револьвера Джесси по-прежнему у Марии. Она наносит удар локтем, застав его врасплох. Он делает шаг назад, всего на секунду потеряв равновесие, но она успевает наставить на него револьвер. На губах у моей матери играет улыбка.

И хотя я знаю, что мне ее не опередить, что стрелок из меня никудышный и Мария, считай, уже победила, а Джесси обречен, я вскидываю кольты. И представляю у себя в голове другой финал. Я мысленно вижу, как в мгновение ока наставляю револьверы, целюсь и стреляю. Сначала из кольта в правой руке, потом с левой руки и снова с правой.

И тогда время будто замедляется.

Я вижу каждую седую прядь в волосах Марии, которые треплет ветер. Вижу, как ее палец сгибается на спусковом крючке. Вижу, как пламя вырывается из дула моего револьвера. Первая пуля летит мимо. Вторая оцарапывает ей руку. Третья бьет прямо в грудь пониже плеча.

Время снова ускоряется, и все приходит в движение.

Мария роняет один из ремингтонов и, пошатнувшись, делает шаг назад. Недоверчиво дотрагивается до груди и встречается со мной взглядом. Не успеваю я и глазом моргнуть, как она уже вскидывает второй револьвер.

Я вижу вспышку, сгибаюсь и тоже хватаюсь за грудь. Судорожно ощупываю себя, но понимаю, что могу дышать и не чувствую боли. Отнимаю руки от рубашки — сухие, никакой крови.

Поднимаю глаза. Револьвер выскальзывает из руки Марии и падает к ногам, лязгнув о камень. На груди против сердца расплывается красное пятно.

Джесси стоит в нескольких шагах от нее, в вытянутой руке все еще дымится дуло второго ремингтона. Должно быть, он подобрал его, когда я ранила Марию в руку и она выронила оружие.

Шатаясь, она пятится и ударяется бедром о груду камней возле шахты. Руки взлетают, как лепестки цветка кактуса, сбитого выстрелом. Мария теряет равновесие, перелетает через опалубку и падает вниз головой в воронку шахты.

Как только она исчезает из виду, Джесси бежит ко мне, но я отталкиваю его и, точно в трансе, подхожу к шахте. Заглядываю внутрь.

Ничего не видно. Тело Марии Томпкинс, простреленное и изувеченное падением, теперь лежит где-то на дне рудника, погребенное под золотом, которое она так любила. Лучи полуденного солнца проникают внутрь, освещая стены шахты. Толстые жилы золотой руды змеятся по ним и исчезают во тьме. Зрелище завораживает и приносит мне странное умиротворение.

Я убираю свой кольт в кобуру, засовываю его близнеца между ремнем и поясом штанов. Потом глубоко вздыхаю и поворачиваюсь.

Джесси стоит там, где я его оставила. Он бледен, из носа у него идет кровь, а на рубашке проступила бледно-розовая полоса.

— Прости, — говорит он. — Я всего лишь хотел ее разоружить, но стрелять пришлось так быстро, и я… У меня не было выбора, Кэти. Мать убила бы тебя.

Я смотрю на шахту и чувствую… Сама не знаю, что чувствую.

— Она мне не мать, — отвечаю я наконец. — Не та ма, которую я помню.

Джесси проверяет, не сползла ли повязка на груди, вытирает рукавом кровь под носом. Потом дотрагивается носком ботинка до тела, лежащего у наших ног.

— Ты застрелила Роуза, — говорит он.

— Как видишь.

Я смотрю вдаль, на Иглу Ткача, и не нахожу слов. Все закончилось. События развивались слишком стремительно, и теперь я не в силах уложить их в голове. Как ни странно, я не чувствую ничего, кроме опустошения.

— И что теперь? — спрашиваю я.

— Теперь, — говорит Джесси, щурясь на солнце, — можно ехать домой.

* * *

Мы возвращаемся к пещере — забрать ослика Вальца.

— Может, прихватим немного? — говорит Джесси, окидывая взглядом груду золота.

— Оно нам не принадлежит. Помнишь, что сказала Лилуай?

— Но только представь, сколько всего можно будет купить!

— Это грязное золото, Джесси. Проклятое. Не хочу до него дотрагиваться.

Он обдумывает мои слова.

— Совсем забыла, — говорю я и лезу в карман. — Я сохранила их для тебя. — И отдаю ему полпачки жевательного табака и шейный платок Билла. Потом перерываю мешок со снаряжением у ослика на спине, нахожу ковбойский ремень и тоже отдаю Джесси.

Он берет вещи, но смотрит только на табак, будто в руки ему попало настоящее сокровище.

— Когда ты нашла Билла… Он уже…

— Да, — киваю я. — Я обо всем позаботилась, сказала над ним несколько слов.

— Спасибо, Кэти.

На глаза у него наворачиваются слезы, но Джесси не позволяет им пролиться.

— Знаешь, ты права, — говорит он, взяв себя в руки. — Насчет золота. Я тоже не хочу его трогать.

Я снова киваю, и больше мы это не обсуждаем.

Мы решаем забрать с собой и осликов Роуза. Вальц, вероятно, сможет продать их в Финиксе — извлечет хоть какую-то выгоду из всей этой истории. Это наименьшее из того, что мы можем сделать для старика-золотоискателя. Если бы он не одолжил нам осла и горное снаряжение, мы бы пропали. К тому же жаль бедных животных: если мы их оставим, они погибнут с голоду.

Когда мы спускаемся на дно ущелья, на изрытую ямами тропу, я оглядываюсь на восточную стену каньона. Отсюда не видно ни рудника, ни тайной пещеры. Словно их там и нет, словно мы побывали в каком-то другом мире.

— Думаю, если отправиться по этой тропе на север, она выведет нас в Игольный каньон, — говорит Джесси. — По крайней мере, когда я смотрел с месы в бинокль, выглядело именно так.

Я достаю из-за пояса дневник па. Одна из нарисованных от руки карт подтверждает теорию Джесси.

— А потом по своим следам вернемся к Вальцу? — спрашиваю я.

— Ага.

В воздухе раздается странный свист, и в пяти шагах от нас что-то втыкается в тропу. Стрела.

Мы застываем на полушаге. Даже ослики перестают размахивать хвостами.

Я кручусь на месте, оглядывая верх ущелья. Один за другим они выступают на край обрыва: всего человек шесть, молодые мужчины. В руках у них луки, рубахи из оленьих шкур перетянуты ремнями. Среди них я узнаю двух юношей, которые встретили меня на месе два дня назад и проводили к Лилуай.

— Апачи, — бормочет Джесси.

Я понимаю, что должна бы испугаться. Если верить всему, что я слышала об индейцах, сейчас мне следовало бы развернуться и бежать. Но я поднимаю раскрытую ладонь, давая понять, что вижу их.

Один из знакомых мне юношей делает шаг вперед и поднимает руку в ответном жесте.

Затаив дыхание, я жду, что сейчас на нас польется дождь стрел, как когда-то на людей Перальты. Но индеец просто поворачивается и уходит. Другие апачи следуют за ним, исчезая так же бесшумно, как и появились.

— Какого дьявола…

— Думаю, они просто нас проверяли, — говорю я Джесси. — Мы не взяли золото, я им помахала, мы не пытались бежать.

Джесси вздрагивает.

— Давай-ка выбираться отсюда. И побыстрее.

— Согласна, — говорю я.

Так мы и делаем.

Глава тридцатая

Спустя два дня, когда мы с Джесси покидаем Боулдер-каньон, потные и обгоревшие на солнце, мы почти умираем от голода. Как только вдалеке показывается хижина Вальца, ноги у меня подгибаются и отказываются идти дальше. За домом переливаются бриллиантовым блеском волны Солт-Ривер.

Вальц, прихрамывая, бегом бросается нам навстречу, потом видит, что нас только двое, и нерешительно замирает.

— А где…

Я поспешно мотаю головой. Вальц обрывает вопрос, но его лицо искажает горькая гримаса понимания, которую не может скрыть даже растрепанная борода. Старику хотя бы хватает деликатности не напоминать, что он нас предупреждал.

С трудом доковыляв до хижины, мы укрываемся в благословенной тени, вдоволь напиваемся воды и вытираем пот с разгоряченных лиц. Немного отдохнув и освежившись, я оставляю мужчин разговаривать, а сама иду развьючивать животных.

Первым я освобождаю от поклажи ослика Вальца, раскладывая свои вещи и снаряжение Джесси и Вальца в три разные кучи. Потом приходит очередь несчастного создания, на котором Джесси после ранения прибыл в стойбище апачей. Серая шерстка до сих пор покрыта запекшейся кровью. Я отпускаю этих двоих пастись и возвращаюсь к тем ослам, которых мы увели от тайника с золотом.

Седельные сумки почему-то ужасно тяжелые.

Ненормально тяжелые.

Я открываю одну из них, и меня ослепляет яркий блеск.

Целую минуту я не могу поверить тому, что вижу. Моргаю, чтобы убедиться, не мерещится ли мне. Сумка набита золотом. Самые маленькие кусочки не больше ногтя, самые крупные — размером с ладонь. Я огибаю ослика и открываю сумку с другого бока. Опять золото. Мешок набит доверху, часть самородков высыпается мне на ботинки.

Не понимаю, как мы этого не заметили, когда уезжали. Неужели нам так не терпелось добраться до дома? Или нас опьянили окончательная расправа над Роузом и возможность живыми убраться с гор? Или все-таки Джесси…

Я проверяю сумки на втором осле. Там золота поменьше, и все равно обе заполнены больше чем наполовину.

Я запускаю в один из мешков обе руки и набираю целые горсти золота.

— Ах ты, мерзавец! — кричу я, врываясь в хижину Вальца и протягивая руки к Джесси. — Когда ты успел набить сумки самородками?

— Это не я! — Джесси ошарашенно смотрит на мои руки. Глаза у него почти вылезают из орбит, и я понимаю: он не врет. — Наверное, Роуз нагрузил осликов еще до нашего прихода.

На душе у меня тяжело. Получается, я обманула Лилуай, предала ее доверие и отплатила ее народу злом за все хорошее, что они для нас сделали. Но она сама говорила, что подбирать золото с земли не возбраняется. И в каком-то смысле именно так и получилось. Мы же не дробили скалу, не копали шахту. Мы даже не хотели прикасаться к золоту. И лишь по недоразумению ушли из каньонов с полными сумками самородков.

Я вздрагиваю, вспоминая воинов-апачей, которые наблюдали за нашим отъездом. Они не знали, не могли знать. Иначе мы сейчас истекали бы кровью где-нибудь на дне каньона, как люди Перальты.

Все еще не оправившись от потрясения, как в тумане я выхожу из дома и иду к реке. Опускаю руки в воду и смываю многодневную грязь, плещу водой в лицо. Вдруг сзади раздается знакомое ржание. Я чувствую толчок и едва не падаю в реку.

Оборачиваюсь: Сильви тычется мордой мне в плечо.

— Привет, девочка, — говорю я, запуская руки в гриву и обнимая лошадь за шею. — Я скучала по тебе.

Она бьет копытом и мотает головой, смахивая челку с глаз.

— Да-да, знаю, ты тоже скучала, — приговариваю я.

Следом прибегает Дворняга, но когда я встаю на одно колено, чтобы погладить его, он вдруг узнает меня, отскакивает и начинает рычать.

— Вижу, твое мнение обо мне не изменилось, — улыбаюсь я.

Пес разворачивается и убегает обратно — видимо, чтобы наглядно подтвердить мои слова.

— Кэти? — раздается совсем рядом голос Джесси.

Я вскакиваю. Он стоит в нескольких шагах от меня и мнет в руках шляпу.

— Клянусь, я не брал золото. Это случайность.

— Знаю, — говорю я. — Я тебе и в первый раз поверила.

Он оглядывается на дом. Вальц стоит в дверях и ненавязчиво посматривает в нашу сторону, точно любопытный кот.

— Когда собираешься возвращаться на ранчо? — спрашиваю я. — Отсюда до цивилизации три дня пути. Или два, если поднажать.

Джесси мрачнеет.

— Я поеду в Тусон. Возможно, Клара все еще там, к тому же мне надо загладить вину перед Бенни. Сара будет в ярости, если я вернусь домой, потеряв и Билла, и один из источников дохода. Как думаешь, ты сможешь заехать к ней и рассказать, где я? Пусть она знает, что я все улажу и скоро нам не о чем будет волноваться.

Мне не хочется напоминать, что золота с лихвой хватит нам обоим и ему больше нет смысла перегонять скот ради заработка. Возможно, ему нужно вернуться к прежней работе, вести прежнюю жизнь, как будто ничего не случилось. В конце концов, золото и погубило па, когда он начал его тратить.

Однако еще больше меня беспокоит другое. Просьба заехать к Саре.

— А тебе не кажется, что лучше бы тебе самому рассказать ей обо всем? Я ведь могу и подождать в Финиксе несколько дней, пока ты не разберешься с делами.

— Не уверен, что я быстро управлюсь у Бенни. Не стоит тебе ждать меня. Поезжай, повидайся с Сарой. Помоешься в ванной, поспишь под крышей. Увидимся на ранчо через несколько дней. Ты заслужила отдых.

— Ладно. Хорошо, — говорю я, — тогда поеду прямо сейчас.

— Спасибо, Кэти. Спасибо тебе. — Джесси берет мое лицо в ладони и по-детски чмокает в губы. По крайней мере, от такого поцелуя колени у меня не подгибаются. — И золото из седельных сумок забери с собой. Оно ведь твое.

Он поворачивается и уходит в дом, не говоря больше ни слова.

Долгую минуту я не могу прийти в себя, пытаясь осмыслить случившееся. Не так я это себе представляла — что придется возвращаться одной. Я видела нас вместе: мы с Джесси, наши лошади и Дворняга. Почему он решил, что именно мне стоит сообщить Саре ужасную новость? И почему я не могу просто подождать его в Финиксе? Я бы с радостью так и сделала.

Может, Джесси хочет от меня избавиться? Я служила ему лишь костылем, на который можно опереться, пока не прошло первое потрясение от потери брата. До гибели Билла мы были друг другу никем — без конца бранились, пререкались, ссорились. И что мне взбрело в голову? Я искала возмездия, а Джесси хотел отвлечься от своего горя. Он сам признался. Мы просто использовали друг друга, чтобы получить желаемое. А теперь все вернулось на круги своя.

Господи, какая же я недогадливая. Какая слепая.

Сильви снова ржет, и я выхожу из оцепенения. Поспешно седлаю ее, накидываю уздечку. Собираю и закидываю лошади на спину свои вещи, потом оглядываюсь на ослов Роуза. Недолго поколебавшись, забираю одну сумку, а остальные оставляю Джесси и Вальцу: пусть хоть подерутся из-за них.

И снова меня охватывает чувство вины. Я ведь хотела оставить все это позади: дневник, золото, алчность.

Но в Прескотте меня ждет пепелище вместо дома, а средств на постройку нового у меня нет. Надеюсь, ничего страшного не случится, если я возьму немного золота, только чтобы обустроиться и протянуть хотя бы первые несколько лет.

Я собираюсь упаковать дневник, как вдруг мое внимание привлекает деталь, которой я раньше не замечала: смазанная подпись внизу самой первой страницы.

«Мигель Перальта».

Так это его дневник — того мексиканца, о котором рассказывала Лилуай! В письме, оставленном в Уикенберге, па упоминал, что нашел дневник рядом с останками ослов и людей. Должно быть, он лежал там все эти годы с тех пор, как племя Лилуай изгнало людей Перальты. Лежал и ждал, кто его подберет.

— Значит, ты его нашла, да?

Заслышав голос Вальца, я захлопываю дневник.

— Что?

Старый рудокоп кивает на седельные сумки, а я перевязываю дневник тесемкой.

— Золото, — говорит он. — Ты нашла его.

— На восточном склоне узкого ущелья, которое протянулось с севера на юг. Если смотреть от шахты, можно увидеть тропу, но снизу рудника не видно.

— Старая военная тропа в ответвлении Игольного каньона? — уточняет Вальц.

— Наверное.

Он качает головой.

— Я ходил там не один десяток раз.

— Нужное место легко просмотреть. Уверяю вас, можно пройти в нескольких шагах от рудника и даже не заметить входа. — Я провожу ладонью по обложке дневника. Мне вдруг расхотелось брать его с собой. Лучше бы я выбросила его в каньонах среди пролитой крови и костей, где ему самое место. — Послушайте, Вальц. Вы вернетесь сюда на следующий год? — Я киваю в сторону гор Суеверия.

— А ты разобралась с призрачным стрелком?

— Да, его теперь можно не опасаться.

— Тогда, пожалуй, я снова сюда приеду.

— В таком случае забирайте. — Я отдаю ему дневник. — Здесь все необходимые карты.

Старик удивленно вскидывает седые брови.

— А тебе они не нужны?

— Я не собираюсь сюда возвращаться никогда в жизни. Хочу двигаться только вперед. Оставить прошлое позади.

Вальц пожимает плечами и берет дневник.

— Спасибо тебе, девочка.

— Но будьте осторожны, — предупреждаю я. — Это суровая земля. Священная. Она не потерпит надругательства над собой ради золота.

Но старый рудокоп уже зарылся носом в дневник и быстро, не читая, пролистывает страницы.

Я качаю головой, забираюсь в седло и пускаю Сильви галопом. Пес бежит за нами некоторое время, и когда мы доезжаем до излучины — той самой, где каменная гряда перегораживает берег, — я невольно останавливаюсь и оглядываюсь на хижину.

Джесси стоит на пороге и машет мне шляпой на прощание.

Я тоже снимаю шляпу и машу ему.

А затем разворачиваюсь и скачу во весь опор.

Глава тридцать первая

Я галопом проезжаю Финикс и задерживаюсь только для того, чтобы заглянуть к шерифу. Это низкорослый, крепко сбитый мексиканец по фамилии Гарфиас, и он недоверчиво усмехается, когда я сообщаю, что Уэйлан Роуз и его парни мертвы.

— Банда Роуза? — смеется он. — Все до единого?

— Так и есть.

— Что ж, нет тел — нет вознаграждения.

— Один из трупов был в нужнике в Прескотте, хотя наверняка его давно оттуда убрали. Еще два лежат на берегу Агуа-Фриа и один — в долине Солт-Ривер. Остальные, включая тело самого Уэйлана Роуза, разбросаны в горах Суеверия.

— Там же исконные земли апачей! — ахает Гарфиас, и сигара чуть не вываливается у него изо рта. — Никто не сунется обыскивать горы, чтобы найти тела преступников.

— Вот и хорошо, — говорю я. — Просто хотела сообщить властям, что молодчики Роуза мертвее мертвого.

— Вознаграждения ты все равно не получишь.

— Я так и поняла. Хорошего дня, мистер! — Я приподнимаю шляпу и ухожу, не оглядываясь, хотя затылком чувствую озадаченный взгляд шерифа.

* * *

Обратный путь до ранчо Колтонов кажется вполовину короче, чем наше путешествие на юг, и вдвойне одиноким.

Погода благоприятствует поездке — жара адская, но ни одной пыльной бури, — и вскоре я снова двигаюсь вдоль пересохшего каменистого русла Хассаямпы, направляясь в Уикенберг.

Сара совершенно убита известием о гибели Билла. Задать бы сейчас Джесси хорошую трепку! Это он должен сидеть здесь, на ранчо, держать Сару за руку, гладить по спине и обещать, что все наладится. Он, а не я. Трус, сбежал в свой Тусон, отговорившись срочными делами.

Но я сдерживаю злость, потому что Саре и так несладко. Ее муж Рой приковылял домой через пару дней после моего первого визита на ранчо и, со слов Сары, свалился на кровать в пьяном беспамятстве. С тех пор он почти не встает, разве что, шатаясь, поднимается налить себе еще виски, поэтому я молча выполняю всю работу на ранчо: дою коров, выбиваю половики и пропалываю грядки, а малыш Джейк скачет вокруг меня, распевая песни.

На четвертый день приносят телеграмму из Тусона. Джесси нашел бедную Клару в убогой гостинице, где, по ее уверениям, крысы каждую ночь пытались свить гнездо у нее в волосах. Джесси сообщал, что оплатит ей проезд в дилижансе до Уикенберга, но сам пока не вернется: Бенни и так закрыл глаза на прошлые проступки

Джесси, и теперь ему придется перегнать другую партию скота, чтобы остаться у босса на хорошем счету. Обо мне в телеграмме нет ни слова.

На следующий день я собираю вещи и уезжаю домой.

* * *

В первую ночь я ложусь в сарае рядом с Сильви; свернутая попона — раньше я укрывала ею Либби — служит мне подушкой.

Сплю я плохо. Такое чувство, что я никуда не уезжала: будто па только умер и я снова горюю о нем, свернувшись калачиком у ног своей лошади.

Я-то думала, свершенная месть принесет мне облегчение. Думала, жизнь вернется в прежнюю колею и снова обретет смысл. На самом деле я все так же одинока, все так же страдаю от потери па, все так же злюсь, что ничего не изменишь.

На следующее утро я сшибаю крест на могиле матери и выбрасываю его в ручей. Прибираюсь в сарае, выметаю пыль и паутину, накопившиеся за время моего отсутствия. Еще через день запрягаю Сильви в телегу и еду в Прескотт за досками для стройки. По пути заворачиваю на почту и даже набрасываю письмо Саре, где спрашиваю о Джесси, но гордость берет верх, и я рву черновик на мелкие клочки, так и не отправив письмо. В итоге, как и планировала, покупаю доски, и Сильви тащит их домой. Мне не увезти все за один раз, и я заказываю доставку.

На следующий день скачу две мили до ближайшего соседа, Джо Бентона. Он вместе с сыновьями пашет землю, но прерывается, завидев меня.

— Кэти! — радостно улыбается Джо. — Что привело тебя в наши края?

— Хочу попросить об одолжении. Дом сгорел, и мне нужна помощь, чтобы отстроить его заново.

— Господи, вот жалость-то! Мы приедем и поможем вам с Генри завтра же прямо с утра, идет?

— Па умер, — говорю я. — Его повесили бандиты.

— Боже всемогущий, когда?

— Три недели назад, когда вы были в отъезде, навещали родственников в Хардивилле.

Голова Джо мотается из стороны в сторону, как разболтанный флюгер.

— Ох, Кэти. Что же ты ничего не сказала, когда мы вернулись? — сокрушенно вздыхает он.

— Не знаю. — У меня щиплет в горле, на глаза наворачиваются слезы. — Я повела себя… глупо. Теперь-то я понимаю, что просить помощи не стыдно.

— Конечно, не стыдно! — уверяет Джо. — Мы поможем тебе со стройкой. Непременно поможем.

* * *

В течение нескольких дней мы возводим наружные стены, потом занимаемся внутренними перегородками и спустя две-три недели уже навешиваем ставни на окна. Я отстроила дом в точности таким, каким он был, с комнатой па и всем прочим. Единственное отличие — дощатый пол. Хватит с меня утоптанной земли.

Соседи не спрашивают, где я взяла деньги на стройку, за что я им очень благодарна.

Дни идут за днями, я занимаюсь мелкими столярными работами. Конечно, можно было купить все необходимое на золото, доставшееся мне в горах Суеверия, но это слишком рискованно. Не хочу, чтобы люди начали судачить и задавать вопросы, чтобы пошли слухи. Иначе меня выследят, как выследили па. Поэтому я сама мастерю кухонный стол, навешиваю несколько полок, сколачиваю новую раму для кровати. Мои изделия далеки от совершенства, но свое предназначение выполняют, и этого достаточно. Кое-что даже не пришлось заменять. Каменная печка гордо стоит на прежнем месте, да и чайнику ничего не сделалось.

Джо привозит лишний матрас, который валялся у них с тех пор, как его старшая дочка вышла замуж и уехала из дома, а еще целый сундук постельного белья и даже одеяло и немного одежды. Но и на этом не останавливается, а помогает мне оформить собственность на землю. Па оставил по завещанию сто сорок акров, но я, будучи незамужней, по закону не имею права лично владеть участком. Мы указываем Джо вторым собственником, и хотя после подписания бумаг он становится фактическим владельцем моей земли, он клянется никогда ее не продавать.

— Пока мы, Бентоны, будем твоими соседями, участок, что застолбил для тебя па, по праву принадлежит тебе. А когда выйдешь замуж, я сразу же продам тебе его обратно за один пенни.

Я столько раз говорю «спасибо», что под конец чувствую себя попугаем, повторяющим одно и то же.

Когда месяц спустя дочь коммерсанта из Прескотта выходит замуж, я вместе с Бентонами еду на свадьбу. Ожидаются танцы и веселье, и я решаю, что имею право развлечься. Надеваю платье — одно из тех, которые отдал мне Джо. Непривычно снова чувствовать, как ребра сдавливает корсет, а вокруг ног колышется юбка. Правда, я так и не забрала волосы кверху, как раньше. Распущенные пряди по-прежнему не достают даже до плеч.

Я пью чай с сахаром. Притоптываю ногой в такт музыке. Моррис приглашает меня танцевать.

На нем приталенный пиджак и галстук-бабочка — настоящий франт, не то что за прилавком «Голдуотерса», — и от него пахнет табачным дымом. А еще горным воздухом и пряностями. Эти запахи напоминают мне о Джесси.

— Ты подстриглась, — говорит Моррис, когда мелодия заканчивается.

— Ага.

— Мне нравится. Тебе идет.

Я улыбаюсь. Моррис заливается румянцем. Почему-то именно в этот момент я понимаю, что у меня все наладится. Даже если обида никогда не пройдет до конца, даже если мое сердце будет вечно тосковать по упрямому ковбою с прищуренными глазами, я справлюсь. Наверняка справлюсь.

В последующие дни я, как могу, обрабатываю поле, и мне удается спасти большую часть урожая. Я сажаю цветы на могиле па и возле крыльца. Погода начинает портиться, сумерки опускаются все раньше, принося облегчение после изнуряющей жары. В очередной день рождения па я пеку пирог и объедаюсь им, пока не начинает болеть живот.

Почти все золото с гор Суеверия я закапываю под мескитовым деревом и только небольшую часть храню в кожаном кисете па, который держу под матрасом в жестяной коробке для бутербродов. Там же лежат мои документы, договор на участок и фотография, где мы вместе с отцом и матерью. Поначалу, вернувшись домой, я хотела оторвать часть с ма. Теперь я рада, что удержалась. Эта фотография — единственное, что осталось целым в моей жизни.

Проходит некоторое время, и я наконец начинаю спать спокойно, не вскидываясь по нескольку раз за ночь, хотя кольт всегда кладу рядом.

Лето незаметно сменяется осенью, и в одно слишком холодное для начала октября утро я смотрю в окно и вижу на дороге одинокого всадника. Он останавливается у ручья, дает лошади напиться и сворачивает на мой участок.

Я беру ружье и выхожу на крыльцо.

Всадник приближается, хотя не особенно спешит. Он лениво раскачивается в седле, правя одними бедрами и почти не налегая на стремена. Первым делом мне удается разглядеть вороную масть его коня. А потом я вижу, как ветер треплет платок винного цвета, повязанный на шее седока.

Я отставляю ружье в сторону и бросаюсь навстречу.

Он натягивает поводья за несколько шагов до меня и спрыгивает с Бунтаря.

— Кэти. — Он приподнимает шляпу и окидывает прищуренным взглядом все, что видит вокруг: мою фигуру от кончиков ботинок до макушки, сарай, поле, дом, белеющий свежими, еще не потемневшими от смены времен года досками. — Я думал, он сгорел, — говорит он, кивая на дом у меня за спиной.

— Я отстроила его заново. После всех этих безрассудных погонь по горам Суеверия у меня осело кое-какое золотишко.

— Надо было мне приехать и помочь тебе.

— Да. Надо было, — резко отвечаю я, потому что все еще злюсь.

— Меня задержали. Пришлось перегонять скот в Лос-Анджелес. Бенни был в ярости, кричал, что за мной должок. Перегон выдался долгим и трудным, сплошь по пустыне, в города мы почти не заезжали. Я бы написал, но не знал, вернулась ли ты в Прескотт. Пришлось расспрашивать о тебе в городе, чтобы найти сюда дорогу. — Он чешет заросшую щетиной щеку, и я проглатываю вертящееся на языке замечание, что уж письмо-то он мог бы попытаться отправить. — Ты не думай, я не ищу отговорок, просто объясняю, почему не писал, — добавляет он.

Я молчу.

Он роется в седельной сумке и достает оттуда сверток в коричневой бумаге, обвязанный бечевкой, и протягивает мне:

— Вот, привез тебе.

Я удивленно вскидываю брови.

— Просто возьми. Пожалуйста, Кэти. Я проделал такой путь, чтобы извиниться за столь долгое молчание, и теперь…

— Ага, так вот зачем ты приехал? А то раньше об извинениях ни слова не было.

Джесси Колтон продолжает стоять, держа сверток в протянутой руке и умоляюще глядя на меня.

Я выхватываю у него сверток и разрываю обертку.

Сначала вижу переплет, потом обложку. «Маленькие женщины»! Я бережно провожу пальцами по золотым буквам названия.

— Оказывается, в Лос-Анджелесе есть ужасно милая книжная лавка, — говорит он. — Ну и после всех этих безрассудных погонь по горам Суеверия у меня осело кое-какое золотишко.

Он ухмыляется, да я и сама с трудом сдерживаюсь, чтобы не улыбнуться в ответ. Однако поджимаю губы и кидаю на него строгий взгляд.

— А если я решила оставить прошлое позади и жить дальше? И знаешь, Джесси, у меня даже получается. Не могу же я просто сидеть и ждать.

— Я и не думал, что ты будешь ждать. Каждый день нашей разлуки я молился о том, чтобы снова отыскать тебя и чтобы ты меня приняла. Я так виноват! Когда ты сказала, что тебе некуда возвращаться, я ведь дал понять, что ты всегда можешь вернуться ко мне, а сам сбежал. Но мне было слишком… тяжело. — Он морщится, как от боли. — Каждый раз, когда я думал о тебе, мне тут же вспоминался Билл. У меня ушло много времени, чтобы разделить эти воспоминания, думать о каждом из вас по отдельности и больше не испытывать злости и скорби при мыслях о тебе.

Я глажу кожаный переплет, провожу пальцем по корешку книги.

— Ты прочитал? — спрашиваю я.

— Осилил страниц десять, потом заснул.

— Джесси Колтон!

— А не хочешь сама почитать мне? Вслух. Думаю, так будет лучше.

— Можем попробовать.

Он выпускает поводья Бунтаря и делает шаг ко мне.

— Сегодня вечером?

— Ты хочешь остаться?

— Если позволишь.

— Джесси, я вообще не хотела, чтобы ты уходил.

— Я и не ушел. Просто отлучился на время.

Он приподнимает мне подбородок согнутым пальцем, пока мы не встречаемся взглядами. Глаза у него орехового цвета. Раньше я не замечала.

— Можно? — спрашивает он и наклоняется так близко, что шепчет почти в губы. — Можно мне остаться?

— Да, — отвечаю я. — Думаю, да.

Он целует меня нежно и крепко. И снова все плывет, как в тумане, но теперь мне уже не страшно. Я притягиваю его ближе и возвращаю поцелуй, отбросив прочь заботы и тревоги.

Он кружит меня в беззвучном танце, но в этот раз я не жалуюсь на отсутствие музыки. Ветер шелестит листвой мескитового дерева, шуршит сухой травой на участке. Птица чирикает на изгороди, сердце Джесси глухо стучит у него в груди, и мой пульс учащается в ответ. Жаркое солнце встает над Территорией, и в сердце зарождается надежда, которой я не чувствовала со дня смерти па. Она поет у меня в груди.

Лучшая мелодия на свете.

Драгоценнее любого золота.

От автора

Сколько себя помню, я всегда любила Дикий Запад. Начиная с детской литературы («Домик в прерии») и заканчивая киножанром вестерна (Клинт!), истории о бескрайних равнинах, вспыльчивых героях и трудностях жизни на ранчо XIX века просто завораживали меня. Я годами мечтала написать собственный вестерн, но без подходящего зерна сюжета роман не складывался.

Все изменилось в 2013 году, когда муж рассказал мне об одном из любимейших своих мест в Аризоне: горах Суеверия. Его семья жила в тех краях, и он вырос на рассказах о «Затерянном руднике голландца» — богатой золотоносной шахте, которая якобы прячется в горах к востоку от Финикса. Когда он передал мне легенду со множеством подробностей, которыми она обросла за десятилетия, моя муза встрепенулась. Внезапно у меня появилась идея для романа в жанре вестерн, за которой я гонялась тысячу лет: девчонка мстит за отца, попутно ввязавшись в кровавую погоню за золотом.

Кэти Томпсон полностью выдумана мной, как и братья Колтоны, Лилуай и «Всадники розы», хотя уверена, что в 1877 году таких персонажей в Аризоне хватало. Однако многие из тех, с кем Кэти взаимодействует по ходу романа, когда-то называли Аризону своим домом. Моррис действительно служил приказчиком в «Голдуотерсе», а Гарфиас был шерифом Финикса в те времена, когда происходят события «Пути отмщения». Кроме того, не забудем и дона Мигеля Перальту, который в книге появляется только в рассказах Лилуай, но на деле сыграл не последнюю роль в формировании печально известной легенды о «Затерянном руднике». Этому богатому мексиканцу принадлежала семейная шахта в горах Суеверия. Когда перед подписанием мирного договора Гуадалупе-Идальго он попытался вывезти оттуда большую часть золота, его отряд предположительно попал в засаду апачей и погиб в тех местах, которые сейчас называют Землями Резни.

И наконец, есть еще один персонаж — сам «голландец» Якоб Вальц, центральная фигура фольклора о таинственной шахте.

Его истинная роль в истории с рудником туманна, но нет никаких сомнений, что такой человек действительно жил в то время. Декларация о намерениях и документы на гражданство подтверждают, что Вальц прибыл в Соединенные Штаты из Германии и стал гражданином Америки в 1861 году. Однако до сих пор неясно, каким образом немец в легенде превратился в голландца. Некоторые утверждают, что американцы постоянно путали выходцев из двух стран и обозначения национальностей стали взаимозаменяемы. Впрочем, важно лишь одно: Вальц, скорее всего, отправился на Запад с партией золотоискателей во время Калифорнийской золотой лихорадки 1849 года, а впоследствии в поисках драгоценного металла двигался в обратную сторону, пока наконец не осел в Финиксе, где взял себе во владение участок в 160 акров в долине Солт-Ривер (примерно в миле к западу от того места, где сейчас находится международный аэропорт Финикса Скай-Харбор). Как обычно и бывает, легенда о «Затерянном руднике голландца» существует во множестве вариантов, но в каждом из них именно Вальд находит пропавшее золото. В некоторых версиях, правда, утверждается, что у Вальца был напарник по имени Якоб Вайзер. Два немца либо случайно обнаруживают рудник с золотом, либо им отдает карту, ведущую к золоту, выживший сын Мигеля Перальты, который пожелал таким образом отплатить за спасение своей жизни во время карточной игры, закончившейся кровавой перестрелкой. В одном варианте легенды упоминается, что после обнаружения рудника Вайзера убили апачи. В другом — что Вальц сам застрелил его, не желая делиться. Существует и третий вариант: Вальц и Вайзер на самом деле одно лицо, и никогда не было двух Якобов, а персонаж попросту раздвоился в ходе бесчисленных пересказов легенды.

По существующим сведениям, до конца 1880-х годов Вальц каждую зиму добывал золото в руднике в горах Суеверия, а каждое лето проводил у себя на ферме в Финиксе. Наводнение на Солт-Ривер весной 1891 года смыло его дом, а сам он заболел воспалением легких. До последнего дня за ним ухаживала его соседка, Джулия Томпсон. Большинство толкователей сходится в том, что на смертном одре Вальц рассказал Джулии о местоположении тайного рудника и снабдил ее картами. Однако, даже вооруженная всеми этими сведениями, после его смерти Джулия так и не смогла отыскать рудник.

«Затерянный рудник голландца» — если он существовал в действительности — до сих пор не найден. Легенда по-прежнему рассказывается и пересказывается, и новые охотники за золотом по сей день отправляются в горы Суеверия на поиски рудника. Многих из них годы спустя находят погибшими, со следами насильственной смерти. Кровавые убийства, неразрывно связанные с рудником, привели к распространению слухов о том, что золото проклято — как и сами горы, охраняемые духами.

* * *

Свобода художественного вымысла — одно из главных преимуществ в работе писателя, и я с удовольствием ею воспользовалась, отбирая из легенды сюжетные линии для своего романа. Мне показалось вполне правдоподобным, что в действительности существовал только один Якоб, поэтому я обошлась без Вайзера. Предположение, что рудник Вальца и шахта Перальты — одно и то же место, утерянное и найденное снова годы спустя, тоже показалось мне здравым, поэтому и оно вошло в сюжет. Молва о духах, охраняющих горы, воплотилась в матери Кэти — призрачном стрелке. И хотя у Вальца, скорее всего, был только один дом, в Финиксе, а в горах он занимался только поисками и добычей золота, кочуя с места на место, я позволила себе вольность и подарила ему хижину на берегу Солт-Ривер. Нет никаких подтверждений ее существования, да и в любом случае к июню, когда туда прибывают Кэти и другие герои «Пути отмщения», Вальц уже должен был давным-давно вернуться в Финикс. Но, как видите, я решила пойти на поводу у сюжета и немного изменила события.

Чтобы объяснить, как настоящему Вальцу удалось найти рудник, я воспользовалась свободой воображения и вплела в существующую легенду историю Кэти Томпсон. Поскольку и сами истоки происхождения мифа затеряны во времени, кто станет оспаривать предположение, что Вальц нашел золото только благодаря помощи юной девушки, отдавшей ему карты местности? С этого допущения и начала раскручиваться линия Кэти, а еще с того, что подсказки могли содержаться в таинственном дневнике, который нашли родители девушки, наткнувшиеся в горах на останки экспедиции Перальты, пропавшей много лет назад. Все ориентиры, которые Кэти использует в поисках рудника, найдены мной в ходе исследований; это комбинация многочисленных теорий и спекуляций, возникших вокруг легенды после смерти Вальца. Они достоверны только в том смысле, что взяты из печатных источников, — но опять же, насколько вообще стоит доверять легендам?

Написание романа доставило мне массу радости. Он стал кульминацией моих многолетних мечтаний, возможностью рассказать собственную историю о Диком Западе и переплести ее с подлинной историей Америки. Хоть я и старалась соблюдать точность, предельную честность и уважение в изображении людей, населяющих страницы «Пути отмщения», справедливо будет признать, что ответственность за исторические неточности и ошибки лежит только на мне. Кроме тех, конечно, которые касаются изложения легенды о «Затерянном руднике голландца», ведь откуда нам знать, как все было на самом деле? Самое лучшее в подобных мифах — белые пятна и различные несоответствия, которые позволяют разгуляться творческому воображению. Это и есть воплощенная мечта любого писателя.

Примечания

1

Пер. П. Голенищева-Кутузова. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Меховые или кожаные штаны, прикрепляющиеся к поясу и предохраняющие ковбоев от поверхностных травм при верховой езде.

3

Территория Аризона, входившая в состав США, но не имевшая статуса штата, существовала с 1863 по 1912 годы.

4

Федеральный закон 1862 года о передаче гражданам США свободных западных земель.

5

Туз на покерном жаргоне.

6

Хлопковое дерево

Content

Путь отмщения

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

От автора

Примечания