Ювелиръ. 1807

Пролог

Последним, что я помнил, был фиолетовый свет, рвущий изнутри старинный алмаз. А потом — ничего. Только оглушительный рев, разрывающий Вселенную, и ощущение полета сквозь ледяную, бесконечную пустоту. Время остановилось, сжалось в одну точку, а потом рвануло в обратную сторону, прокручивая перед глазами последние мгновения моей старой жизни.

Вот она, моя лаборатория. Мой храм и моя крепость, выстроенная на шестидесяти пяти годах жизни, на сотнях научных статей и безупречной репутации лучшего геммолога России. Анатолий Звягинцев. Имя, которое было синонимом слова «эксперт». Здесь, в стерильной тишине я был абсолютным монархом.

А вот на бархатной подушке лежит «Алмаз Романовых». Легенда, сокровище, тридцать семь карат чистейшей воды и истории. Моя задача была проста — проанализировать его внутреннюю структуру, найти изъян, подготовить к идеальной переогранке. Рутина. Сотни раз я делал подобное. Рентген, сканирование, взвешивание… Все шло как по нотам, пока на экране рамановского спектрометра не вспыхнули аномальные пики. Графики, которых не должно было существовать в природе.

Научное любопытство — грех, который не прощают. Под микроскопом, в самом сердце камня, я увидел точку сингулярности. Микроскопическую область, где кристаллическая решетка была искажена так, словно ее скрутил взрыв сверхновой. Я должен был остановиться. Запротоколировать. Написать монографию. Но азарт исследователя, стоящего на пороге великой тайны, оказался сильнее осторожности, сильнее инстинкта самосохранения.

Я помню свой голос, прозвучавший в идеальной тишине лаборатории.

— Лазер, фокус на аномалию. Мощность — плюс пять процентов.

Дурацкая привычка говорить с самим собой.

Помню низкий, нарастающий гул, от которого завибрировали стеклянные колбы. Помню, как фиолетовый свет внутри камня становился все ярче, превращаясь в крошечную, яростную звезду.

А потом — ослепительная вспышка белого света. И пустота.

Полет сквозь ничто закончился так же внезапно, как и начался. Ледяной холод сменился ощущением падения в вязкую жижу. Тишина взорвалась чужими, грубыми звуками. А в голове начался диссонанс. Мое сознание, разум шестидесятипятилетнего Анатолия Звягинцева, столкнулось с другим. С чужим. С примитивным, животным ужасом какого-то мальчишки. И этот липкий и унизительный ужас, полез в мою душу, пытаясь затопить ее.

Что это? Нейротоксин? Массовая галлюцинация? Инсульт, поразивший центр личности? Мозг отчаянно пытался поставить диагноз, цепляясь за рациональность.

Но в ответ из глубин поднимался лишь скулящий, детский вой:

«Нет… опять… мастер… не надо…».

Я испытывал нечто невообразимое. Я, человек, полвека не знавший страха перед кем-либо, вдруг почувствовал этот первобытный трепет раба перед хозяином. И это вызывало не сочувствие. Это вызывало злость. Раздражение на эту жалкую эмоцию, которая загрязняла чистоту моего сознания. Я пытался подавить ее, оттолкнуть, как отталкивают навязчивого попрошайку, но она лезла и лезла, подкрепленная чужой, такой реальной болью в ребрах, вкусом крови на разбитых губах. Запах перегара, пота и сырой земли…

Тьфу!

Я тонул в чужих страданиях, и самым страшным было то, что мое тело — это слабое, дрожащее тело — считало этот страх своим.

Я попытался взять контроль, закричать своим голосом, но из горла вырвался жалобный хрип, который я с отвращением не узнал.

Глава 1

Удар. Несильный, скорее тычок тяжелым сапогом в бок, но он стал тем самым камертоном, который настроил хаос в моей голове на одну-единственную, пронзительную ноту — реальность. Боль была настоящей. Острой, рваной, отдающейся в каждом ребре. Она оборвала ментальный полет и швырнула мое сознание в эпицентр чужой агонии, окончательно сшивая меня с этим дрожащим телом. Я, Анатолий Звягинцев, был здесь. Где бы это «здесь» ни находилось.

Фигура надо мной обрела четкость. Грузный мужик лет сорока, с одутловатым, нездорового цвета лицом, заросший щетиной. От него несло перегаром и потом. Руки, черные от сажи, но с удивительно чистыми, почти выскобленными ногтями — профессиональная привычка того, кто работает с мелкими деталями. Он снова замахнулся, и я инстинктивно вжал голову в плечи. Инстинктивно!

Да как же бесит этот малой!

Я, который смотрел в глаза арабским шейхам и уральским авторитетам, торгуясь за камни стоимостью в годовой бюджет маленькой страны. Этот рефлекс был не моим. Он принадлежал мальчишке, в чьей шкуре я оказался. И вместе с рефлексом из глубин чужой памяти всплыло слово, липкое от страха и горечи:

«Дядька…».

Этот человек был семьей. Тро- или четвероюродным дядей, единственным, кто забрал сироту Гришку после смерти родителей. И это знание превращало тупую злобу в настоящее предательство. От этого осознания к страху примешалась волна унизительной злости.

Я заставил себя разлепить веки и посмотреть ему в глаза. Это была первая моя победа в этом новом мире. Глаза у него были маленькие, свиные, заплывшие жиром и замутненные алкоголем. В них не было осмысленной жестокости садиста — эдакая тупая, бытовая злоба человека, которого жизнь загнала в угол.

Инстинкт ученого, привыкшего анализировать и давать точные формулировки, сработал раньше, чем я успел его остановить. Превозмогая боль в груди, я прохрипел, и голос, сорвавшийся с губ, был чужим, тонким, мальчишеским:

— Не бейте… по ребрам… возможно, трещина.

Это была колоссальная ошибка. Логичная для шестидесятипятилетнего человека, привыкшего к тому, что его слова имеют вес. И абсолютно безумная для забитого племянника-подмастерья. В глазах мужика на секунду промелькнуло удивление, а затем оно сменилось выражением оскорбленного самолюбия. Как? Этот щенок, этот дармоед, которого он приютил из милости, смеет ему указывать? Смеет говорить умные слова?

Он не замахнулся. Он просто, почти лениво, наотмашь ударил меня по лицу. Удар был не сильным, но унизительным. Звон в ушах, вкус крови, снова ставший отчетливым.

— Умный стал, тварь? — прорычал он. — Я тебя сейчас выучу!

И вот это стало вторым, главным уроком. Знания. Интеллект. Логика. Все, что было моей силой, здесь было слабостью. Преступлением. Дерзостью, за которую наказывают. Особенно когда ты — никто, обуза для своего последнего родственника. Я замолчал, сжимая зубы так, что заскрипели. Урок усвоен. Правило номер один в этом мире: притворись идиотом.

Я заставил это непослушное, избитое тело подняться. Каждый мускул ныл. Голова кружилась от слабости. Я оперся о стену, сложенную из грубых, замшелых бревен, и начал свой анализ. Уже явно осознанный. Как выживший после кораблекрушения, выброшенный на остров к дикарям, которые по какой-то причине оказались твоей родней. Сначала — оценка ресурсов.

Первый ресурс — тело. Я оглядел себя, пока неуклюже отряхивался. Худые руки, покрытые старыми синяками и свежими ссадинами. Ноги в разбитых башмаках. Рубаха из грубого холста, воняющая потом. Осмотр выявил крайнюю степень истощения, явные признаки авитаминоза — десны кровоточили. Несколько ребер болели так, что, скорее всего, действительно были сломаны. Вердикт: тело — обуза, а не ресурс. Пассив. Инструмент, который сломается при первой же серьезной нагрузке.

Второй ресурс — окружение. Я огляделся. Это была мастерская. Хотя нет, это был сарай. Низкий потолок, земляной пол. Единственное окно, затянутое бычьим пузырем, едва пропускало тусклый свет. В углу — небольшой горн, рядом — верстак с примитивными, кустарного вида инструментами. Воздух был мерзким от запаха сырости, угольного дыма и нечистот. Антисанитария полная. Риск подхватить чахотку или любую другую заразу — стопроцентный. Вердикт: окружение враждебно. Убьет не сразу, так медленно.

Третий ресурс — социум. Пока что он был представлен единственным индивидом — Поликарповым, моим новоявленным дядей. Он был здесь альфой, хозяином, единственным источником еды и боли. Иерархия абсолютная. Я — на самом дне. Ниже меня — только крысы, шныряющие по углам.

Картина вырисовывалась безрадостная. Я был заперт в поврежденном, слабом теле, во враждебной среде, в полной власти непредсказуемого и жестокого родственника. Старый Анатолий Звягинцев, которого уважали министры и благоволили богачи, умер. Остался только Гришка, безымянный сирота. И это нужно было принять. Не смириться, а именно принять как стартовые условия задачи на выживание.

Жестокий удар ногой в бок сработал лучше любого дефибриллятора. Боль была настолько реальной, настолько физиологически точной, что оборвала остатки ментального хаоса. Сознание, болтавшееся между двумя личностями, намертво сцепилось с этим чужим, избитым телом. Теперь сомнений не было. Я был здесь. Я был им.

Он снова меня ударил?

Прибью гада!

Фигура надо мной обрела четкость.

— Вставай, дармоед! — проревел он. — Работы нет, а тебя, оглоеда, кормить надо!

Он пнул меня еще раз, уже без ярости, а как-то по-хозяйски, привычно. Правда тут я уже увернулся.

— Тащи уголь! — донесся следующий приказ.

Я попытался поднять мешок. Тело не подчинилось. Руки, привыкшие к микрохирургии, не держали вес, а в ребрах закололо так, что потемнело в глазах. Кое-как, волоком, я подтащил уголь к горну.

— Раздувай!

Я опустился на колени и принялся работать мехами. Едкий, горький дым ударил в нос и в горло. Легкие сжались в спазме. Меня пробил мучительный, разрывающий кашель. Каждый кашлевой толчок отдавался новой вспышкой боли.

Наконец, угли в горне начали тлеть. Я отполз в сторону. Поликарпов, который все это время наблюдал за мной с мрачным удовлетворением, отломил от каравая черствую, как камень, корку хлеба и швырнул ее мне.

— Жри, — бросил он.

Я поймал ее на лету. И в этот момент я ощутил всю глубину своего падения. Я сидел на грязном земляном полу и жадно, как дикий зверь, впивался зубами в черствый хлеб, прячась в самом темном углу.

Я доел хлеб до последней крошки. И вместе с последним проглоченным куском эмоции отступили. Нужно начинать работать с тем, что есть.

Я взял со стола тусклый, поцарапанный кусок латуни, который Поликарпов велел чистить. Эта монотонная, тупая работа стала моей медитацией. Руки двигались, а мозг, наконец, освободившись от шока, начал систематизировать данные.

Итак, факт номер один: я в прошлом. Точка. Судя по общей атмосфере это явно не 20–21 век. Да и память реципиента говорит о том, что это где-то 17–18 век. Пути назад, скорее всего, нет. Это — аксиома.

Факт номер два: мое тело — пассив. Истощено, травмировано. Любое неосторожное движение может его доломать. Требуется срочная, но скрытая реабилитация.

Факт номер три: окружение — угроза. Антисанитария, плохая еда, жестокость.

Факт номер четыре: социальный статус — ноль. Я полураб. Мой дядя-хозяин — мой единственный контакт с миром, и этот контакт враждебен.

Из этих фактов вытекал единственный возможный протокол действий.

Первое. Информация. Мне нужно знать точную дату, место, обстановку. Без этого любой план — просто фантазия.

Второе. Ресурсы. Мне нужно укрепить тело. Еда, вода, сон. Любой ценой.

Третье. Безопасность. Играть роль тупого, покорного щенка. Никаких «умных» слов. Никакой инициативы. Стать невидимым.

И четвертое, самое главное. Капитал. Мне нужен актив. Нечто, что принадлежит только мне. Нечто, что я смогу создать втайне и использовать как ключ к свободе.

Я тер латунь, и она начала тускло блестеть. Я смотрел на свои молодые, слабые и неумелые пальцы. И в голове, впервые за все это время, появилась ясная, четкая мысль. Мой мозг и знания — это единственный реальный актив. Но им нужен инструмент, который позволит превратить знания в материю. Я посмотрел на свои руки, на примитивные резцы, на мутное окно. Мне нужен был способ видеть лучше, точнее, чем кто-либо в этом времени. Это и будет мой первый, тайный капитал. Мое первое оружие.

Пути назад, скорее всего, нет. И на миг в голове промелькнула горькая, ядовитая мысль: а так ли много я потерял?

Последний раз я видел сына месяц назад. Заехал на полчаса, между встречей и самолетом в Дубай. Спросил, не нужно ли денег, дежурно поинтересовался здоровьем. Внуки… внуков я видел по видеосвязи, они махали мне из другой страны. У них была своя, яркая, насыщенная жизнь. Я был для них уже не главой семьи, а… уважаемым, но далеким артефактом. Как один из моих камней в коллекции. Ценный, но холодный. Елена, моя жена, ушла пять лет назад, и вместе с ней ушла та часть меня, которая умела быть не только специалистом, но и человеком. Остался только профи. Состоятельный, но не олигарх. Человек, чья жизнь была полностью посвящена работе.

И вот ее-то у меня и отняли.

Вот что я потерял на самом деле. Не семью, которая давно жила своей жизнью. Я потерял свое имя. Свой статус. Свое дело. Меня лишили права быть Анатолием Звягинцевым, экспертом, чье слово было законом в мире драгоценных камней, и превратили в бесправного Гришку, которого может пнуть любой пьяный ублюдок. И вот за это — за свое имя, за свое право быть кем-то — я и буду бороться. Не за прошлое. А за будущее. Здесь.

Поликарпов бросил мне еще один тусклый, поцарапанный кусок латуни.

— Чисти этот! Чтобы блестело!

Я взял металл в руки. Эта монотонная, тупая работа стала моей медитацией.

Я тер латунь, и она начала тускло блестеть, отражая скудный свет из окна.

Все они — и этот пьяный, несчастный Поликарпов, и те, кто живет там, за стенами этого сарая — работают вслепую. Их мир ограничен возможностями их собственного зрения. Они могут быть талантливы, у них могут быть твердые руки, но они не видят микромир. Они не видят микротрещин, не могут контролировать чистоту сплава, не способны нанести узор с микронной точностью.

А я могу.

Мне не нужны огромные ресурсы. Мне нужен всего один инструмент, который расширит мои чувства, даст мне преимущество, которое никто из них не сможет ни понять, ни скопировать. Мне нужна идеальная оптика.

Эта мысль стала центром моего нового мира. Не просто «лупа». А прецизионный оптический инструмент. Создать его здесь, из мусора, будет невероятно сложно. Но возможно. И это будет мой первый шаг.

Я закончил чистить латунь. Она тускло блестела. Поликарпов, не оборачиваясь, промычал:

— Положи на верстак. Спи. Завтра работы много.

Он врал. Работы не было. И он это знал. Но я молча кивнул и пошел в свой угол, на тюфяк, набитый прелой соломой.

Я закрыл глаза. В моей голове, в моей собственной, недоступной ни одному тирану лаборатории, уже начиналась работа. Я перебирал в памяти формулы линз, вспоминал законы оптики, конструировал из мусора и обломков свой первый станок.

Я собирался заставить этот тусклый мир сиять. Хотят они того или нет.

Глава 2

Ночь прошла в тяжелой полудреме, где обрывки воспоминаний о моей стерильной лаборатории смешивались с запахом прелой соломы и болью в избитых ребрах. Пробуждение было резким и бесцеремонным. Поликарпов, судя по всему, мучился с похмелья. Он сипел, и от этого его голос был еще гаже.

— Эй, щенок! Живо в лавку! Табаку мне и хлеба. Да не беги, ноги переломаешь, дармоед.

Он швырнул мне на земляной пол несколько мятых медных монет. Я подобрал их, чувствуя на себе его раздраженный взгляд. Это был мой первый выход во внешний мир, и я цеплялся за него, как утопающий за соломинку. Любая информация была сейчас на вес золота.

Дверь сарая со скрипом отворилась, и я шагнул наружу. В нос ударила смесь запахов, резких, незнакомых, первобытных: кислый дух щей из ближайшего трактира, конский навоз, сырость от Невы. Улица была вымощена разбитой брусчаткой, в выбоинах стояла грязная вода. Проехал извозчик, обдав меня брызгами из-под колес. Я отскочил, прижимая к груди драгоценные медяки.

Все было не так, как в книгах и исторических фильмах. Не было блестящих гвардейцев, не было нарядных дам. Были люди с серыми, усталыми лицами. Мужики в рваных армяках, бабы в темных платках. Даже офицер, прошедший мимо, был в потертом, запыленном мундире. Я шел и впитывал, сканировал, анализировал. Порт, видневшийся в конце улицы, выглядел замершим, парализованным. Несколько кораблей стояли у причалов, но на них не было видно ни движения, ни суеты.

Мой путь лежал мимо полицейской будки, у которой собралась небольшая толпа. Человек десять-пятнадцать. Купцы в потертых суконных кафтанах, пара приказчиков, несколько простых мастеровых. Они стояли в мрачном молчании, слушая, как стоящий на крыльце грамотный писарь из управы зачитывал официальную бумагу, прибитую к стене. Его голос был монотонным.

— … дабы прекратить кровопролитие и установить прочный и вечный миръ и согласие между двумя Империями… — бубнил писарь.

Я замедлил шаг, пристроившись за спинами, делая вид, что просто прохожу мимо.

— … Его Императорское Величество Государь нашъ Александръ Павловичъ и Императоръ Французовъ Наполеонъ, сойдясь въ городѣ Тильзитѣ…

Тильзит. Мир с Наполеоном? Но ведь… война 1812 года была неизбежна. Что же произошло?

— … о заключенiи мира и союза… — продолжал писарь.

Я обратился в слух и дождался, когда писарь озвучил главное для меня: «Высочайшій Манифестъ. Іюля 9-го дня 1807 года».

Есть. Точная координата. Конкретный день. И конкретное событие.

— Союзъ… с антихристом… — прошептал кто-то рядом со мной. Старый солдат с перевязанной рукой сплюнул на землю. — Столько наших полегло под Прейсиш-Эйлау, и все зря?

Купец, стоявший впереди, мрачно покачал головой.

— Какой уж тут союз… Это капитуляция. Слыхал я, Государь обязался аглицкому купцу торговлю перекрыть. А это что значит? Это значит, что пеньку нашу и лён теперь продавать некому. Разорение, вот что.

Я слушал эти обрывки фраз, и в моей голове разрозненные пазлы мгновенно складывались в единую, ужасающую картину.

Тильзитский мир. Союз с Францией. Обязательство присоединиться к континентальной блокаде Англии. Англия — главный торговый партнер. Разрыв торговых связей. Экономическое самоубийство.

Вот почему порт стоял мертвым. Вот почему у людей были такие лица. Вот почему Поликарпов был в ярости. Они еще не до конца понимали, что произошло, но уже чувствовали на своей шкуре. А я — знал, что этот «прочный и вечный миръ» продлится всего пять лет.

Пять лет экономического упадка, унижения, накопления ненависти.

Пять лет, которые закончатся пожаром Москвы.

Я попал в самый эпицентр экономического коллапса, в начало долгой, мучительной агонии, которая взорвется самой страшной войной в истории России 19 века. Теперь я знал правила игры. И понимал, что выжить в этом мире, где даже сильные и богатые стремительно теряли почву под ногами, будет в тысячу раз сложнее, чем я мог себе представить. Я крепче сжал в потном кулаке медяки.

Я вернулся в мастерскую, принеся хлеб и табак. Поликарпов выхватил у меня сверток, даже не взглянув. Его внимание было приковано к горну. От безысходности и похмельной тоски он, видимо, решил заняться делом. На верстаке я увидел кучу серебряного лома: старые, гнутые ложки, обломки окладов, сломанная пряжка. Он собирался переплавить все это в небольшой слиток, чтобы продать его скупщикам и получить хоть какие-то живые деньги.

В принципе, логично. Хотя и странно, откуда у этого нищего «мастера» серебро.

Я отошел в свой угол и принялся за чистку инструментов, но все мое внимание было приковано к его действиям. Для меня, человека, для которого металлургия драгоценных металлов была точной наукой, то, что я видел, было настоящей пыткой. Это была не работа, а ритуальное убийство металла.

Он взял старый, треснутый глиняный тигель. Я мысленно поморщился. Тигель был не просто грязным. На его стенках застыли зеленоватые потеки — следы плавки латуни. Это означало, что при нагреве остатки меди неизбежно попадут в расплав, «загрязнив» серебро и понизив его пробу. Катастрофа, заложенная еще до начала процесса.

Он свалил в тигель весь лом без разбора и поставил его в горн. А потом принялся яростно раздувать меха. Угли разгорались, переходя от красного к оранжевому, а затем и к ослепительно-белому калению. Поликарпов перегревал металл. Температура плавления серебра — девятьсот шестьдесят один градус. Он же «вжаривал» будто для чугуна. При такой температуре расплав активно, как губка, впитывал кислород из воздуха. Я уже видел в своем воображении будущий слиток: пористый, хрупкий, полный газовых раковин.

Грубый скрежет металла, которым Поликарпов пытался счистить шлак с поверхности, сработал как триггер. Он вызвал в памяти короткое, но яркое воспоминание, от которого неприятно засосало под ложечкой.

1985 год. Я, молодой и амбициозный научный сотрудник, стою перед начальником лаборатории, парторгом Иваном Петровичем. Я показываю ему расчеты, графики, данные.

— Иван Петрович, нельзя растить кристалл при такой скорости. Накопятся дислокации, он треснет. Нужно снизить температуру на пять градусов и замедлить вытягивание. Мы потеряем два дня, зато получим идеальный образец.

Тучный и самодовольный Петрович отмахивается от моих бумаг.

— Мне твои бумажки не нужны, Звягинцев! Мне кристалл нужен к Первомаю, для отчета в обком! Деды наши растили, и мы вырастим! У них кулькуляторов-то не было, а страна ракеты в космос запускала! Делай, как сказано!

И я сделал. А через два дня, когда мы извлекли из печи итог полугодовой работы всего коллектива, по идеальной, прозрачной поверхности кристалла шла тончайшая, как волос, трещина. Высокий, чистый звук «дзинь», который я услышал в тот момент, до сих пор стоял у меня в ушах. Звук уничтоженного труда. Звук победы невежества над знанием.

Я посмотрел на спину Поликарпова, который сейчас, как и тот Петрович, действовал по принципу «деды так делали». Он был продуктом своей эпохи и своей среды. Думаю, что он не был злым от природы. Он был просто невежественным. А невежество, помноженное на отчаяние, порождало тупую жестокость. Он губил свой собственный труд, последние деньги, и винил в этом кого угодно — войну, заказчиков, меня — но только не себя.

Он снял тигель с огня. Расплав был мутным, грязным, покрытый пленкой оксидов. И тут он совершил действие, которое окончательно убедило меня, что я имею дело с шаманом, а не с мастером. Он взял щепотку соли из солонки и с важным, сосредоточенным видом бросил ее в расплав.

— Чтобы шлак отбить, — пробормотал он себе под нос.

Я мысленно усмехнулся. Соль… примитивная попытка использовать флюс. Он повторял заученный ритуал, не понимая его сути. Да, соль создаст на поверхности защитный слой, но она не растворит оксиды. Для этого нужна бура. И она не уберет кислород, растворенный в самом металле. Для этого нужен раскислитель — хотя бы простой древесный уголь, брошенный в расплав за минуту до разливки. Он делал бессмысленное движение, имитирующее технологию.

Поликарпов вылил расплав в чугунную изложницу. Через несколько минут он выбил остывающий слиток. Результат был предсказуем. Слиток был уродливым, серого, нездорового цвета, весь в кавернах и раковинах. Скупщик даст за такой в лучшем случае половину цены чистого лома. Лучше бы ложку оставил — она стоила столько же, сколько весь этот лом.

Он смотрел на дело своих рук. На его лице отразилась вся гамма эмоций: от недоумения и разочарования до глухой, бессильной ярости. Он не понимал, почему так вышло. Он же все делал «как надо». И эта ярость начала искать выход. Я нахмурился, ожидая, что сейчас он снова набросится на меня. Но он только с проклятием швырнул испорченный слиток в угол, схватил бутыль с водкой и сел на лавку, уставившись в стену. Он впал в тихое, мрачное отчаяние. И это наверное страшнее его криков, потому что это означало, что дно уже совсем близко.

Поликарпов, привалившись спиной к холодной стене сарая, пил. Пил методично, стакан за стаканом, погружаясь в мутную пучину отчаяния. Он проиграл невидимому врагу — нищете и безработице. Испорченный слиток серебра, валявшийся в углу, был символом его полного и окончательного поражения.

Я смотрел на него и понимал, что это мой шанс. Да, урок был усвоен: слова здесь бесполезны и опасны. Прямой совет будет воспринят как оскорбление, как соль на рану. Но молчаливая демонстрация… это совсем другое. Это не нападение. Это факт. А факты — упрямая вещь, даже для пьяного и отчаявшегося человека.

Я подошел к куче лома и выбрал самый неказистый кусок — старую, почерневшую оловянную ложку. Она была не нужна, ее ценность была ничтожна. Идеальный объект для эксперимента. Я взял другой тигель, маленький, на одну унцию, и, не таясь, принялся его готовить. Сначала я тщательно выскоблил его изнутри. Потом прокалил в горне докрасна, чтобы выжечь всю органику. Поликарпов искоса наблюдал за моими действиями, на его лице была презрительная усмешка.

— Возишься, щенок… — пробормотал он, с усталым безразличием.

Я положил ложку в чистый тигель и поставил его в горн. Начал работать мехами. Плавно, размеренно. Поликарпов кипятил металл, как воду для щей, превращая его в пористую пену. А его нужно было не кипятить. Его нужно было томить, как молоко, чтобы сливки — весь шлак и грязь — поднялись наверх. Я ждал, пока пламя над тиглем не приобрело нужный, соломенный оттенок, а расплав внутри не заблестел, как маленькое, подвижное зеркальце. Время.

Я снял тигель. Быстрым, точным движением бросил в расплав щепотку растолченного древесного угля. Расплавленный металл дышит, как человек, вдыхая в себя порчу из воздуха. А уголь — как губка, он забирает эту порчу на себя, очищая серебро. Угольный порошок вспыхнул россыпью ярких искр, выгорая и забирая с собой кислород. Еще несколько секунд я аккуратно снимал с поверхности тонкую пленку шлака. Затем взял изложницу, предварительно прогретую, и тонкой, ровной струйкой вылил в нее металл.

Все.

Я выбил остывший слиток. Он был маленьким, не больше моего мизинца. Зато он был идеальным. Гладкая, блестящая поверхность, без единой поры. Он тяжело лег на ладонь, радуя своей плотностью и чистым, светлым цветом.

Я не сказал ни слова, просто подошел к верстаку и положил свой маленький, совершенный слиток рядом с большим, уродливым куском металла, который отлил Поликарпов. Контраст был убийственным.

Поликарпов перевел мутный взгляд с одного слитка на другой. Его пьяная ухмылка сползла с лица. Он медленно поднялся, пошатываясь, и подошел к верстаку. Он долго, в упор смотрел на два куска металла. В его глазах я увидел целую бурю. Сначала — недоверие. Потом — зависть. Потом — жадность. И, наконец, — животная ярость от собственного унижения. Он, Мастер, был только что посрамлен своим подмастерьем.

Да, не такого я ожидал. Хотя мог бы предугадать и такое.

Его рука дернулась, он замахнулся, чтобы ударить меня. Я отшатнулся. Краем глаза я прикинул сколько времени займет схватить молоток.

Но рука «родственника» замерла в воздухе. Жадность победила ярость. Он опустил кулак. Покалечить меня сейчас — значило убить курицу, которая, возможно, несет золотые яйца.

Он медленно протянул руку, взял мой маленький слиток. Повертел его в пальцах, ощущая его гладкость и вес. Его лицо исказилось.

— Как? — прохрипел он. — Как ты это сделал?

Я смотрел на него снизу вверх, играя свою роль забитого щенка.

— Говори, тварь! — его голос сорвался на крик. Он схватил меня за рубаху. — Это колдовство? Говори!

Если сейчас боднуть его аккурат в переносицу, то он умоется так, что долго в себя не придет. Вдох-выдох. Держись, Толя, держись.

Я знал, что любое слово сейчас будет ошибкой. Он тряхнул меня и отшвырнул в сторону. Он снова посмотрел на слиток, затем на меня. На его лице отражалась отчаянная работа мысли. Он не понимал, но чувствовал, что я — его единственный шанс выбраться из той ямы, в которой он оказался.

«Дядя» подошел к двери, вышел, и я услышал, как снаружи лязгнул тяжелый железный засов. Он запер меня.

Странно.

Я остался один в наступившей тишине. Я не чувствовал ни страха, ни обиды. Только холодное удовлетворение и растущую тревогу. Я выиграл интеллектуальную дуэль. И перестал быть для него просто обузой, которую можно продать в рекруты. Я стал ценным, непонятным активом. Чудом, которое он запер в клетке, чтобы научиться им пользоваться. Раньше меня могли выкинуть. Теперь меня будут пытаться «доить», выжимая из меня секреты. И убьют, как только я перестану быть полезным.

Времени на побег оставалось все меньше.

Да, нужно бежать. Это решено.

В углу, в куче мусора, лежал мой маленький, идеальный слиток — доказательство моей правоты и причина моего текущего положения. Я не чувствовал триумфа, только холод от осознания того, насколько сложнее стала моя задача.

Поликарпов вернулся через час, еще более пьяный и мрачный. Он швырнул мне кусок меди и старый резец.

— Точи. И чтобы остро было.

Я взял инструмент и пошел к точильному камню. Монотонная, физическая работа была именно тем, что нужно. Она успокаивала нервы и давала время подумать. Пока руки двигались, выводя идеальную кромку, мозг анализировал произошедшее, отсекая эмоции и оставляя только факты.

Факт первый: моя демонстрация силы сработала не так, как я ожидал. Я думал показать свою ценность, а вместо этого показал свою опасность. Он испугался и запер меня. Вывод: любая открытая демонстрация превосходства — это самоубийство. Отныне — только мимикрия. Нужно стать тенью, притвориться бестолковым, но исполнительным.

Я специально сделал угол заточки чуть более тупым, чем нужно. Отдал резец Поликарпову. Он провел пальцем по лезвию, хмыкнул, сам подправил его на бруске и бросил мне обратно.

— Учись, щенок.

На его лице промелькнуло подобие удовлетворения. Он снова был Мастером, который учит нерадивого ученика. Ясно. Нужно кормить его эго, давать ему возможность чувствовать себя главным. Это — цена моей безопасности.

Факт второй: он запер меня. Это означало, что разговоры кончились. Он не собирается меня отпускать или продавать. Он собирается меня использовать. Я стал его ресурсом, который он будет держать в клетке. Вывод: из этой системы нет цивилизованного выхода. Из нее можно только сбежать.

Вечером, когда Поликарпов, напившись, завалился спать, я подошел к двери. Осмотрел засов, потом замок. Замок был простой, но надежный, амбарного типа. Взломать его силой я не смогу. Несмотря на всю свою простоту, имел немного сложную конструкцию, что удивительно (остается только гадать откуда у «дяди» недешевый, в принципе, замок). Но его можно было вскрыть. Для этого нужна была отмычка. Точнее, набор из двух-трех тонких стальных щупов определенной формы. Я мысленно представил их. Чтобы изготовить такой инструмент, нужна была точность, недоступная при работе «на глазок». Нужна была обработка металла на уровне десятых долей миллиметра. Нужна была способность видеть то, чего не видел обычный глаз.

И тут все части головоломки сложились в единую картину. Мой путь к свободе начинается с технологии.

Я не смогу сделать отмычку, пока не смогу четко видеть, что я делаю. Мне нужен был инструмент, который расширит мои чувства, даст мне преимущество, которое никто из них не сможет ни понять, ни скопировать. Мне нужна была идеальная оптика. Опять я возвращаюсь к этой идее. Профдеформация, чтоб ее.

Эта мысль стала центром моего нового мира. Прецизионный оптический инструмент. Это будет мой первый, тайный капитал, первый шаг в плане побега.

На следующий день, выполняя приказ вынести мусор и помои, я уже вел разведку. Мозг сканировал каждый предмет на заднем дворе, оценивая его потенциал. Ржавые гвозди возле горна — материал для будущих инструментов. Осколки кирпича — абразив. А вот в куче битой посуды, я увидел толстый, зеленоватый осколок донца от бутылки из-под вина.

Я быстро спрятал его за пазуху. Стекло было не идеальным, зато однородным, без пузырей. Этого было достаточно. Первый компонент для моего оружия был найден. Я посмотрел на запертую дверь сарая. Теперь я знал, с чего начну копать подкоп к победе — лучом света, как бы высокопарно это не звучало.

Глава 3

Санкт-Петербург.

Август 1807 г.

Прошла неделя монотонной работы, унизительных понуканий и гнилой капусты в щах. Я играл свою роль так хорошо, что Поликарпов, кажется, начал успокаиваться. Я был медлителен, неуклюж, задавал глупые вопросы. Несколько раз я намеренно «портил» самую простую работу, за что исправно получал подзатыльники, от которых научился уворачиваться (но я их честно считал, чтобы предъявить счет). Я кормил его эго, усыплял его бдительность, и он, кажется, начал верить, что тот случай со слитком был действительно колдовством, случайностью, пьяным бредом. Он снова видел во мне того, кем я должен был быть — бестолкового покорного щенка.

Это давало мне передышку и возможность думать.

Сегодня он швырнул мне на верстак небольшую медную пластину.

— Полируй. Да чтоб без царапин, как у кота… кхм. Под гравировку для табакерки. Ежели заказ выгорит — может, и перепадет чего.

Я взял пластину. Задача была простой, почти медитативной. Но когда я принялся за работу, то столкнулся с проблемой, которую не мог предвидеть. Мои глаза. Точнее, глаза этого тела. Зрение было острым, юношеским, но через десять минут сосредоточенной работы с мелкими царапинами голова загудела, а в глазах начало рябить. Я понял, в чем дело. Небольшой, почти незаметный в обычной жизни астигматизм. Роговица этого глаза была несовершенна. Для того чтобы таскать уголь, этого было достаточно. Но для многочасовой ювелирной работы — это была пытка, гарантирующая дикую головную боль и прогрессирующую потерю зрения. Мой главный инструмент — это тело — оказался с дефектом.

Охренеть!

Я посмотрел на верстак Поликарпова. Там, среди прочего хлама, валялся его инструмент — увеличительное стекло. Я взял его, пока «родственник» не видел. И мысленно провел экспертизу. Вердикт был удручающим. Дешевое стекло с пузырьками воздуха — брак. Роговая оправа, рассохшаяся от времени, держала линзу криво — оптическая ось смещена, что гарантировало еще большие искажения. Сама линза была простой, двояковыпуклой. Я поднес ее к глазу. Центр увеличивал неплохо, но стоило сместить взгляд, как изображение по краям расплывалось и распадалось на радужные контуры. Сферическая и хроматическая аберрации во всей красе. Работать с таким «прибором» было все равно что оперировать тупым, ржавым скальпелем.

Я положил лупу на место. И понял, что я в тупике. Все мои знания и моя память о микромеханике, о тончайших техниках гравировки, о секретах огранки — все было бесполезно без инструмента, который не просто увеличит изображение, а сделает его чистым. И который, к тому же, сможет скорректировать дефект зрения этого тела.

Сначала мысль была простой: сделать хорошую одиночную линзу. Выточить ее из качественного стекла, идеально отцентрировать, поставить в правильную оправу. Это уже будет на порядок лучше, чем убожество Поликарпова. Но, прокручивая в голове процесс, я понял, что это полумера. Даже идеальная одиночная линза будет давать искажения. Я лишь уменьшу проблему, но не решу ее. Мне нужен был не костыль, мне нужно было крыло.

И тогда, в пыльном полумраке этого сарая, родилось решение. Дерзкое, почти безумное для этого времени. Если одна линза дает искажения, значит, нужна вторая линза, которая будет эти искажения компенсировать. Собрать в единый узел собирающую и рассеивающую линзы из стекол с разным показателем преломления. Крон и флинт. Ахроматический дублет.

Цель сформулировалась сама собой. Ахроматическая двухлинзовая лупа кратностью не менее десяти, а лучше — пятнадцати. Спроектированная так, чтобы заодно скорректировать и астигматизм этого глаза. Это будет технологический скачок. Оружие абсолютного превосходства, которое позволит мне делать вещи, которые здесь пока просто невозможны. И никто даже не поймет, как я это делаю.

Идея — это лишь искра. Чтобы разжечь из нее огонь, нужны дрова. А я сидел посреди сырого, нищего сарая, где не было ничего нужного. Следующие несколько дней я превратился в одержимого охотника. Мои глаза, выполняя тупую, однообразную работу, на самом деле сканировали каждый угол, предмет и соринку, оценивая их с точки зрения пригодности для моего великого проекта. Мозг работал как анализатор, раскладывая сложную задачу на простые, выполнимые шаги.

Первая проблема — оптика. Осколок донца от бутылки вина у меня уже был. Это было поташное стекло, как раз то, что нужно. Оно было не идеальным, но достаточно однородным.

Сложнее было с флинтом, рассеивающей линзой. Для нее требовалось тяжелое свинцовое стекло с высоким показателем преломления. Просто так на помойке такое не найдешь. Я начал целенаправленный поиск. Где в этом мире можно найти небольшой и качественный кусок хрусталя? Мозг перебирал варианты. Дорогая посуда, подвески от люстр, граненые пробки от аптекарских склянок… Аптека!

Шанс представился через два дня. Поликарпов, мучаясь животом после очередной пьянки, послал меня в аптеку за касторовым маслом. В аптеке, пока провизор отмерял мне снадобье, я глазами пожирал его полки. Вот они. Ряды склянок с тинктурами, увенчанные массивными, гранеными пробками из богемского хрусталя. Одна из склянок стояла на самом краю полки. Я, хотел купить склянку, но случайно пошатнувшись, задел стеллаж. Какой-то закон подлости. Склянка упала и разбилась.

Аптекарь разразился руганью, влепил мне подзатыльник, от которого я суме увернуться и выгнал вон, вычтя стоимость лекарства из денег, что дал мне Поликарпов. Вот ведь непруха. От затрещин уклоняюсь, а просто тыкнуть в нужный предмет не смог. Это все из-за слабости организма. От недоедания.

В любом случае я уходил победителем. В моем кулаке были зажаты два сверкающих осколка пробки — идеальный кусок флинта для моей второй линзы. Дома меня ждала взбучка от Поликарпова за недостачу, но это была ничтожная цена за такой трофей.

Вторая проблема — абразивы. Для шлифовки и полировки стекла нужны были порошки разной зернистости. Купить их я не мог. Значит, нужно было сделать. Грубый абразив — просеянный через тряпицу речной песок. Средний — печная зола. А вот с финишным пришлось повозиться. Я набрал осколков старого красного кирпича, который заприметил ранее, растолок их в пыль, а затем применил технологию, известную еще древним мастерам — отмучивание. Я развел полученную пыль в ведре с водой и дал ей отстояться. Крупные, тяжелые частицы быстро осели на дно. А самая мелкая, почти невесомая взвесь еще долго мутила воду. Я осторожно слил эту мутную воду в другую посудину и дал ей полностью высохнуть на солнце. На дне остался тончайший слой идеально однородного, микроскопического абразива. Мой собственный полирит.

Третья проблема — станок. Руками выточить линзы с нужной сферической поверхностью было невозможно. И снова решение нашлось прямо под носом. В самом темном углу сарая, заваленная хламом, стояла старая, сломанная самопрялка. Наследство от покойной жены Поликарпова. Ее колесо, педаль, шпиндель — это была идеальная основа для примитивного шлифовального станка.

И, наконец, четвертая, самая сложная задача, которая заставила меня пересмотреть весь проект. Склейка. В моем мире для этого использовали канадский бальзам. Здесь его не было. А создать оптически чистый клей в этих условиях было невозможно. Любая смола, очищенная на коленке, дала бы пузыри и муть, которые уничтожили бы всю работу. Тупик? Нет. Научная задача. Если нельзя склеить, значит, нужно обойтись без клея.

В моей голове родилось еще более дерзкое решение. Несклеенный дублет с воздушным зазором. Две линзы, крон и флинт, не соприкасаются. Они устанавливаются в одной оправе на строго рассчитанном, минимальном расстоянии друг от друга. Это было на порядок сложнее. Теперь мне нужно было выточить две идеальные линзы и создать для них прецизионную оправу, которая будет удерживать их соосно, на расстоянии в десятые доли миллиметра друг от друга. Это была задача уже не оптика, а микромеханика. Но именно это и было моей сильной стороной.

К концу второй недели охота была закончена. У меня было все. Два осколка разного стекла. Три вида абразива, от грубого до тончайшего. И четкий, усложненный, но технологически безупречный план. Все это было спрятано в разных тайниках. Поликарпов жил и спал на пороховой бочке моих секретов, даже не подозревая об этом. Я был готов начать главный процесс. Превращение мусора в чудо. Превращение знаний в материю.

Ночь. Самое глухое время, когда Петербург, уставший от дневной суеты, затихал, погружаясь в вязкую, беспокойную дрему. Для меня это было единственное время, когда я мог быть собой. Когда спал мой тюремщик, Поликарпов. Его пьяный, прерывистый храп, доносившийся из-за дощатой перегородки, был для меня сигналом к началу священнодействия.

Я двигался беззвучно. Сначала — подготовка. Я бесшумно перетащил в центр сарая, под тусклый луч лунного света, мою главную машину — отремонтированную самопрялку. За несколько ночей я превратил ее из рухляди в прецизионный (по меркам этого времени) станок. Я укрепил станину, смастерил из пропитанных жиром деревянных втулок подобие подшипников, чтобы убрать биение шпинделя, и приладил на него идеально ровный деревянный диск.

Первым делом — расчеты. Моим пергаментом стала старая, закопченная доска, а карандашом — уголек из остывшего горна. Я присел на корточки. На доске начали появляться цифры и формулы. Я рассчитывал профиль асферической линзы. Это была вершина оптического искусства, задача невероятной сложности. В отличие от простой сферы, асферическая поверхность имела разную кривизну в центре и по краям. Такой профиль позволял одним махом убить двух зайцев: избавиться от сферических искажений, давая резкую картинку по всему полю, и заодно скорректировать астигматизм этого тела. Лупа, настроенная идеально под мой глаз. Мое личное, уникальное оружие.

Расчеты заняли почти час. Я стер все следы своего интеллектуального преступления. Время приступать к практике.

Первую попытку я решил сделать на бутылочном стекле — отработать технологию, набить руку. Я закрепил осколок на палке с помощью смолы. Раскрутив станок ногой, я начал грубую обдирку. В ночной тишине звук скрежета стекла по песку казался оглушительным. Каждый раз, когда храп за перегородкой затихал, я замирал.

Шлифовка. Полировка. Контроль качества. Для контроля я использовал метод колец Ньютона. В качестве эталонной плоской поверхности служил идеально ровный скол того самого хрустального графина из аптеки. Положив на него свою почти готовую линзу и поднеся огарок свечи, я вглядывался в радужную картину интерференционных колец. Они были почти идеальны. Почти.

Я вернул линзу на станок для финальной доводки. Еще немного, и… раздался тихий, сухой щелчок. Линза в моих руках треснула. Неделя ночной, кропотливой работы — впустую. Внутри дешевого бутылочного стекла было скрытое напряжение, которое не выдержало последней обработки. Я сдержал рвущееся наружу проклятие. Это была плата за опыт. Урок осторожности. С драгоценным хрусталем такого случиться не должно.

Следующую ночь я начал все сначала. Будто сама судьба дала мне второй шанс, когда я разбил именно две емкости. Он был тверже, неподатливее, но и гораздо «честнее» — без внутренних дефектов. Час за часом, ночь за ночью. Обдирка, шлифовка, полировка. Я работал медленно, медитативно, постоянно контролируя поверхность. Я боролся с вибрацией станка, подкладывая под него куски войлока. Я создал специальный профильный инструмент из меди, чтобы вручную доводить асферическую кривизну, проверяя ее по теневой картине — примитивный метод Фуко.

Это было на грани человеческих возможностей. Но к концу второй недели работа была закончена. Линза была готова. Идеальная, прозрачная, холодная на ощупь.

Оставалась оправа. Я выточил ее из куска латуни, за которую «дядя» прибьет. Это была сложная конструкция, позволяющая точно позиционировать линзу относительно глаза.

Последняя ночь. Финальная сборка. Я установил линзу в оправу, закрепил ее, расклепав края.

Все.

К утру мой инструмент был готов. Он был небольшим, размером с крупную монету, и увесистым. Я вставил его в простую оправу из куска кожи, чтобы его можно было держать у глаза. Это был сложный оптический прибор, рожденный из грязи, мусора и знаний, которым здесь еще только предстояло появиться. Я спрятал его в самый надежный тайник.

Утро. Поликарпов, проснувшись с тяжелой головой, отправился к соседу за опохмелкой. Это был мой шанс. Десять, может быть, пятнадцать минут абсолютной свободы и тишины. Я подошел к верстаку, где лежали инструменты моего тюремщика, и взял его увеличительное стекло. Поднес к глазу. Мир, как и прежде, прыгнул на меня, увеличившись, но оставаясь при этом мутным, неверным. Изображение в центре было сносным, но по краям все плыло и распадалось на радужные ореолы. Я посмотрел на свои пальцы — они выглядели как толстые сардельки с размытыми линиями. Это был взгляд сквозь кривое, больное стекло.

Затем я достал из тайника свое творение. Моя асферическая линза была холодной и тяжелой. Я поднес ее к глазу.

И мир преобразился.

Никакого прыжка. Никаких искажений. Пространство просто приблизилось, сохранив свою геометрию и чистоту. Резкость. Абсолютная, кристальная резкость от центра до самого края. Никаких цветных контуров, никакой радужной грязи. Я снова посмотрел на свои пальцы. И впервые за все это время я увидел их по-настоящему. Я видел тончайшую сетку папиллярного узора, каждый завиток и пору. Я мог сосчитать волоски на костяшках.

Я перевел взгляд на верстак. Обычная медная пластина, которую я полировал вчера, превратилась в микроскопический пейзаж, испещренный долинами и хребтами царапин. Я видел то, что должен был видеть, — истинную структуру поверхности. На край верстака села обычная комнатная муха. Я навел на нее свою оптику. И замер. Я видел сложное, совершенное существо, фасетки ее огромных глаз, тончайшие волоски на ее лапках, видел, как пульсирует ее брюшко.

В этот момент я испытал глубокое, пьянящее чувство контроля, абсолютного контроля над материей. Я стал единственным настоящим профессионалом в мире дилетантов. Поликарпов, и такие, как он, работали на ощупь, полагаясь на удачу и грубый навык. Я же теперь мог опираться на точность. На знание. Игра будет идти по моим правилам.

Я опустил лупу. Мир снова стал плоским и нечетким. Но я уже знал, что это — иллюзия. Настоящий мир был там, за гранью их восприятия. И у меня был единственный ключ от двери в этот мир.

Это была власть видеть то, что скрыто от других. Власть создавать совершенство, недоступное для них даже в мыслях. Я мог теперь работать с допусками не в десятые, а в сотые и даже тысячные доли миллиметра. Я мог наносить гравировку, которую можно будет прочесть только под микроскопом. Я мог гранить камни так, чтобы каждый луч света, попавший в них, работал по рассчитанной мной траектории.

Я спрятал свое сокровище. И в этот момент мой план побега изменился. Раньше я думал просто сбежать, раствориться в толпе, выжить. Какая глупость. Это путь жертвы. Я не жертва.

Теперь я буду готовить свой уход. Я понял, как именно я смогу создать свой стартовый капитал. В условиях кризиса, вызванного Тильзитским миром, никто не станет заказывать новое, дорогое украшение. Но разорившиеся аристократы будут нести в заклад и на продажу свои фамильные драгоценности. Старые, испорченные, вышедшие из моды. И рано или поздно в эту мастерскую попадет действительно ценная, но поврежденная вещь.

Вот он, мой план. Дождаться такого заказа. И, используя свою технологию, превратить заказ в нечто на порядок более ценное. Создать шедевр, который заставит говорить о себе. Который привлечет внимание тех, кто действительно разбирается в искусстве.

Я уйду с триумфом, оставив их всех далеко позади, в их мутном, несовершенном мире. Я смотрел на свои руки семнадцатилетнего мальчишки. И впервые я почувствовал, что это — мои руки. Инструмент, который теперь был вооружен знанием и силой, недоступной ни одному императору. Игра началась по-настоящему.

Глава 4

Сентябрь 1807 г.

Шанс, которого я ждал, явился в образе маленького, суетливого человечка в потертом донельзя сюртуке. Он вошел в мастерскую, укутавшись от сентябрьской сырости, и положил на верстак сверток из засаленного платка. Это был один из тех бедолаг, которых Тильзитский мир плодил сотнями — мелкий помещик, чьи доходы от экспорта пеньки испарились вместе с английскими кораблями в порту.

Поликарпов, который как раз опохмелялся после вчерашнего, посмотрел на посетителя с плохо скрываемым презрением.

— Чего надобно? — процедил он.

— Починить бы, мастер, — заискивающе пролепетал помещик, разворачивая сверток. — Фибула… прабабкина еще. Вот, застежка отломилась, да и вид… непотребный. Может, можно как… в божеский вид привести? Чтобы в заклад принять не постыдились.

На верстаке лежала старая серебряная фибула. Вещь была добротная, с остатками черни и тонкой гравировки, но время и небрежение сделали свое дело: она была тусклой, поцарапанной, с обломанной иглой. Поликарпов лениво ткнул в нее пальцем.

— Цена этому — по весу серебра, и то немного. Работа будет стоить дороже этой дряни.

— Да я заплачу, заплачу! — засуетился помещик. — Вот, три рубля ассигнациями. Больше нету, ей-богу.

Он говорил, а я, стоя в углу и делая вид, что перебираю инструмент, ловил каждое слово. Помещик, видимо, не заметив меня, понизил голос и зашептал Поликарпову, как на исповеди:

— Это ведь не мои… то есть, мои, конечно, но… Князь-племянник, Оболенский, сжалился. Дал вот три рубля. Велел, говорит, приведи свою рухлядь в порядок, дядя, прежде чем к ростовщику бежать, стыдно смотреть. Сказал еще, что зайдет завтра поутру, поглядеть, не пропил ли я и эти деньги… такой уж у него нрав, шутливый.

У меня внутри все замерло. Оболенский. Князь. Гвардеец. Я не знал, кто это, но сочетание слов говорило само за себя. Это был человек из другого мира, куда я стремился. И он будет здесь. Завтра.

Поликарпов, услышав про князя, немного оживился. Это был шанс напомнить о себе сильным мира сего.

— Что ж, — сказал он уже более милостиво. — Оставляй. К утру сделаю.

Помещик, рассыпавшись в благодарностях, ушел. Поликарпов сгреб со стола ассигнации и, бросив мне фибулу, буркнул: «Почисти пока», — а сам направился к выходу. Было ясно, что эти три рубля он понесет прямиком в трактир.

Я взял в руки фибулу. Она была легкой, почти невесомой, поднес к глазам. Да, старая, да, испорченная. Но серебро было хорошей пробы, а в узоре угадывалась рука талантливого, хоть и не слишком умелого мастера.

В моей голове уже не было страха или сомнений. Это был мой экзамен, единственная возможность. Завтра в этой грязной, вонючей дыре появится человек, который сможет оценить настоящее мастерство. Аристократ. Ценитель. Потенциальный клиент. И у меня была всего одна ночь, чтобы создать приманку, на которую он не просто клюнет, а которую заглотит вместе с крючком, леской и удилищем.

Я должен был превзойти самого себя. Я должен был совершить чудо, превратить этот прах в произведение искусства, чтобы завтра, взяв в руки эту фибулу, князь Оболенский был потрясен.

Поликарпов вернулся поздно вечером, пьяный и злой. Трактир, видимо, не принес ему утешения. Он с грохотом швырнул на лавку пустую бутыль и оглядел мастерскую мутным взглядом. Увидел меня, корпевшего над очисткой фибулы.

— Все возишься, гнида? — прорычал он. — Дай сюда.

Он грубо выхватил у меня из рук почти очищенную вещь и сел за верстак. Я отошел в тень, наблюдая. Он был в том состоянии, когда пьяная удаль требует немедленного выхода. Ему захотелось поработать, доказать самому себе, что он еще Мастер, а не последнее ничтожество.

Это была катастрофа, которую я не предвидел и не мог предотвратить. Его руки, отяжелевшие от водки, не слушались. Он пытался приладить новую иглу к обломку старой застежки, но пальцы его были неуклюжи. Он взял плоскогубцы — не ювелирные, а грубые, слесарные — и с силой нажал. Раздался сухой треск. Хрупкий металл старой застежки лопнул и раскрошился.

Твою ж растудыть, Поликарпов…

«Дядя» замер, глядя на дело своих рук. А потом его прорвало. Он с проклятием ударил кулаком по верстаку.

— Дрянь! Рухлядь! — орал он, обращаясь к самой фибуле, словно она была живой и виноватой во всех его бедах.

Он схватил резец, чтобы сковырнуть остатки сломанного крепления. Инструмент, заточенный кое-как, соскочил с твердого серебра и оставил на лицевой стороне фибулы глубокую, уродливую царапину. Это был конец. Вещь была уничтожена окончательно.

Он смотрел на нее несколько секунд. Ярость на его лице сменилась страхом, а затем — тупым безразличием. Он понял, что завтра его ждет неприятный разговор с помещиком, а может, и с его грозным племянником. И он принял самое простое для себя решение.

— Скажу, что рассыпалась от старости! — прохрипел он. — Нечего было и возиться!

Он сгреб изуродованную фибулу и швырнул ее в ящик с металлическим ломом. Затем снова схватил бутыль, убедился, что она пуста, и, шатаясь, побрел в трактир — видимо, занимать денег на новую порцию забвения.

Я дождался, пока его шаги затихнут вдали. Затем подошел к ящику и достал фибулу. Она была в еще худшем состоянии, чем я предполагал. Но основа была цела. Я достал из тайника свою лупу. Под ее чистым, ясным светом повреждения выглядели ужасающе, но и… преодолимо.

Я принялся за работу. Это была не реставрация, а воскрешение из мертвых. Час за часом я колдовал над истерзанным куском серебра.

Глубоко за полночь, когда я был полностью погружен в процесс, дверь со скрипом отворилась. Я вздрогнул и едва не выронил инструмент. На пороге стоял Поликарпов. Он вернулся. И был уже не просто пьян, он был в той стадии, когда алкоголь обостряет все чувства до предела.

Он, пошатываясь, подошел к верстаку, посмотрел не на меня, а на фибулу в моих руках, освещенную тусклым светом огарка. Я успел сделать уже многое. Царапина исчезла, став частью нового, более сложного узора. Поверхность начала обретать благородный, матовый блеск.

Он смотрел долго, его пьяный угар, казалось, испарялся. На его лице отразилось сначала недоверие, потом — изумление. А затем — звериный блеск. Жадность. Он увидел починенную вещь, увидел деньги. Большие деньги. И славу.

— А ну-ка, дай сюда! — прорычал он, протягивая руку.

Я медленно поднялся, заслоняя собой работу. Я все еще был тем же худым подростком, но за последнее время тело начало меняться. Не знаю почему. Питание, вроде, не улучшилось. Зато сил я тратил ровно столько, сколько надо. Плечи немного раздались, в руках появилась сила. В руке я все еще сжимал тяжелый чеканочный молоток. Я просто держал его. Но костяшки пальцев, сжимавших рукоять, побелели.

— Это теперь моя работа, — заявил он, но как-то неуверенно, увидев мой холодный взгляд. — Ты — мой подмастерье. Значит, и все, что ты делаешь — мое. Отдай.

Он сделал шаг вперед, пытаясь выхватить фибулу. Я не отступил.

— Заказчик придет утром, — сказал я так холодно, как только мог. Голос не дрогнул. — Отдадим вместе. Он должен видеть, кто работал.

Поликарпов замер. Его пьяный разум лихорадочно соображал. Он посмотрел на фибулу, потом на меня, на молоток в моей руке. Ввязаться в драку сейчас? Рискованно. Этот щенок стал… другим. Крепким. Злым. А завтра утром придет князь. Лучше решить все на трезвую голову.

Он криво ухмыльнулся.

— Вместе так вместе, щенок.

Он развернулся и вышел из мастерской. Я услышал, как снаружи лязгнул тяжелый железный засов. Опять запер меня. Эдакое тактическое отступление.

Я остался в ловушке. Завтра утром он откроет дверь и перед лицом князя заявит, что это — его работа. И мне придется либо молчать, либо надеяться, что настоящий эксперт сможет отличить руку гения от лап пьяного дилетанта.

Вместе с тревогой я ощутил и странное облегчение. Теперь не было пути назад. Все ставки были сделаны. Оставалось только одно — работать.

Я снова склонился над верстаком. Огарок свечи отбрасывал на стены пляшущие тени, превращая убогий сарай в алхимическую лабораторию. Я надел на голову свою самодельную лупу, и мир снова обрел кристальную четкость. Мое оружие, мое творение, мой единственный союзник в этой ночной битве.

Я взял самый тонкий резец и начал работать. Моя лупа позволяла мне видеть каждый микроскопический сдвиг металла. Царапина перестала быть царапиной. Она начала превращаться. Еще до прихода «родственника», я преобразил ее. Сейчас же я продолжил дело. Я продлил ее, сделал более плавной, добавил изгибы. Через час на ее месте уже была тончайшая, изящная ветвь плюща, которая, казалось, всегда была частью узора, органично обвивая центральный элемент фибулы.

Дальше — химия. Поверхность фибулы была тусклой, безжизненной. Ей не хватало глубины. Я приготовил свой состав для чернения серебра. Поликарпов использовал для этого простую серную мазь, дававшую грязный, нестабильный цвет. Мой рецепт был сложнее — сульфид калия и нашатырный спирт. Он давал глубокий, бархатно-черный цвет с синеватым отливом, который был невероятно стоек. Я аккуратно нанес его на углубления в узоре, а затем тщательно отполировал выступающие части, создавая поразительный контраст между матовой чернотой фона и ярким блеском серебра. Узор ожил, стал объемным, рельефным.

И, наконец, самая сложная часть — застежка. Старое крепление было уничтожено. Я мог бы сделать простую иглу, как сделал бы любой мастер этого времени. Но я решил, что именно застежка должна стать моим «почерком». Она должна была продемонстрировать инженерную мысль.

Я столкнулся с проблемой. Для надежной пружинной застежки нужна была пружинная сталь. А у меня были только старые швейные иглы, которые были слишком хрупкими. Несколько часов я бился над созданием пружины, проводя сложный процесс закалки и отпуска металла на углях, контролируя температуру по цвету каления. Дважды игла ломалась в моих руках, сводя на нет всю работу. Я сдержал рвущееся наружу проклятие. Время уходило.

Пришлось отказаться от сложного пружинного механизма в пользу более простого, но не менее изящного решения. Шарнирный замок с фиксатором. Я выточил из остатков иглы крошечную подпружиненную (используя уже не сталь, а упругость самого серебра) защелку, которая входила в паз и надежно фиксировала иглу. Это было не так технологично, как я хотел изначально, но гораздо надежнее и остроумнее всего, что могли сделать в этой эпохе. На эту работу ушли последние, самые напряженные часы ночи. Пальцы онемели. Глаза горели, несмотря на идеальную оптику.

Когда забрезжил рассвет, я откинулся на спинку стула. Работа была закончена. Я посмотрел на свое творение. На верстаке лежала совершенно новая вещь. Элегантная, стильная, безупречная в каждой детали. Она выглядела так, словно ее создал придворный ювелир в своей парижской мастерской. Это был мой лучший аргумент.

Я убрал все инструменты, тщательно замел следы своей ночной работы. Фибулу я положил на самый центр верстака, на чистую тряпицу. Теперь оставалось только ждать прихода заказчика.

Я сделал все, что мог, вложил в этот маленький кусочек металла все свои знания и мастерство.

Утренний свет едва пробивался сквозь мутный бычий пузырь, когда в дверь мастерской громко постучали. Раз, другой. Я вскочил. Из-за перегородки донесся пьяный стон и ругань Поликарпова. Он, шатаясь, прошел к двери, гремя засовом.

— Какого черта так рано… — начал было он, но, увидев гостей, осекся.

На пороге стоял вчерашний помещик, а рядом с ним — высокий, элегантный молодой человек в щегольском дорожном сюртуке. Его лицо выражало скуку и легкое презрение ко всему окружающему. Князь Оболенский? Он брезгливо оглядел убожество нашей мастерской.

— Ну что, дядюшка, — обратился он к помещику с ленивой усмешкой, — пропил мои деньги или все же привел свою реликвию в порядок?

Поликарпов, мгновенно протрезвев от страха и раболепия, расплылся в подобострастной улыбке. Он метнулся к верстаку, оттолкнув меня в сторону, и схватил фибулу.

— Вот, ваше сиятельство! — заискивающе провозгласил он, протягивая вещь князю. — Как велено было. Всю ночь трудился, не покладая рук, дабы угодить вашему вкусу.

Оболенский нехотя взял фибулу. Он держал ее двумя пальцами, словно боясь испачкаться. Но когда он поднес ее к глазам, скучающее выражение на его лице медленно начало меняться. Сначала на его губах застыла усмешка. Потом брови удивленно поползли вверх. Он повернул фибулу, рассматривая ее со всех сторон. Я видел, как его взгляд скользит по линиям, оценивая гравировку, контраст черни, качество полировки. Он был потрясен. Я это понял по тому, как он замер.

— Недурно, — произнес он и щелкнул застежкой. Раз. Другой. Его пальцы ощупывали микроскопический механизм, который я создал. Он снова посмотрел на фибулу, а затем перевел свой изучающий взгляд. Не на Поликарпова. На меня. Я стоял в тени, у дальней стены, опустив голову.

— Невероятно, — повторил он. — Особенно эта застежка. Я никогда не видел такого механизма. Остроумно и очень точно. Покажите мне, мастер, — обратился он к Поликарпову, но взгляда с меня не сводил, — на каком из ваших грубых инструментов вы смогли сделать такую пружину?

Это был точный, выверенный удар, вскрывающий ложь. Поликарпов застыл с открытым ртом. Его лицо, багровое от похмелья, начало покрываться белыми пятнами. Он бросил на меня затравленный, полный ненависти взгляд.

— Я… э-э-э… секрет мастерства, ваше сиятельство… — промямлил он. — Дедовский способ…

Оболенский криво усмехнулся. Он повернулся к Поликарпову уже без всякой иронии.

— Мастер, я хочу купить у тебя этого подмастерья.

Поликарпов опешил, а затем на его лице отразилась явная жадность. Видать, понял, что нашел золотую жилу.

— Да что вы, ваше сиятельство! — взвыл он. — Он же мне как сын! Мой ученик, моя надежда! Он не продается!

— Я вижу, как ты ценишь свою «надежду», — лениво протянул Оболенский. Он достал из кармана кошель. — Вот еще три рубля за заказ. А вот, — он высыпал на грязный верстак горсть серебряных монет, — сто рублей. За расторжение его ученического договора. Прямо сейчас. Бумаги оформим в Управе. Или… — он сделал паузу, — я могу прямо сейчас отправиться в ту же Управу и подать жалобу. На то, что ты, мастер Поликарпов, пытался выдать работу ученика за свою и обмануть меня, князя Оболенского. Подумай, что тебе выйдет дороже.

Поликарпов смотрел на серебро голодными глазами. Сто рублей! Это были огромные деньги, целое состояние, которое могло вытащить его из долговой ямы. Он колебался.

И тут я сделал свой ход. Я достал из-за пазухи тот самый маленький, идеальный слиток, который отлил несколько недель назад. Я молча протянул его князю.

— Ваше сиятельство, — сказал я тихо, но так, чтобы слышали все. — Эта вещь стоит не меньше пяти рублей. Это моя работа. Я готов отдать ее вам в качестве первого взноса за свою свободу.

Оболенский посмотрел на слиток, потом на меня. В его глазах промелькнуло удивление, смешанное с уважением. Он увидел перед собой человека, который сам платит за свою волю. Это решило дело.

— Договорились, — сказал он. — Сто рублей мастеру, а этот слиток… я учту.

Он повернулся ко мне.

— Собирай свои вещи. Точнее, инструменты, если есть. Больше тебе здесь ничего не принадлежит.

Я быстро собрал свой узелок. Поликарпов, бормоча проклятия, сгребал с верстака серебро. Я в последний раз оглядел этот грязный, вонючий сарай, который был моей тюрьмой. И шагнул за порог.

Дверь экипажа закрылась. Я остался один на один с этим могущественным, непредсказуемым аристократом.

Добби свободен!

Но что это была за свобода? Я только что стал должником князя. Мой талант был оценен, но тут же куплен. Я выиграл партию, правда теперь поле игры сменилось, а ставки выросли многократно.

— Итак, мастер… — начал Оболенский, вертя в руках фибулу. — Рассказывай. Кто ты такой на самом деле? И учти, я очень не люблю, когда мне лгут.

Друзья! Если вам понравилась эта история, то я буду счастлив вашим лайкам — ведь это говорит, что история про ювелира вам интересна. Моя мотивация прямо пропорциональна количеству лайков)

Глава 5

Сентябрь 1807 г.

Экипаж несся по улицам Петербурга, унося меня все дальше от грязного сарая Поликарпова. Вопрос Оболенского заставил нервничать. От моего ответа зависело многое. Любая сложная ложь была бы хрупкой. Человек вроде Оболенского мог проверить ее за пару недель. Значит, нужно было говорить правду. Но такую правду, которую он сможет и понять и принять.

Я сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями.

— Я подмастерье Григорий. И Поликарпов, к несчастью, действительно мой дядя. Все, что вы знаете — правда. Но это не вся правда.

Я помолчал, обдумывая дальнейший диалог.

— Я не знаю, как это объяснить. У меня нет за плечами тайных учителей. Поликарпов пытался учить меня своему ремеслу, но… это не то. Я смотрю на камень и понимаю, как он устроен. Где нужно резать, а где он даст трещину. Я беру в руки металл и чувствую его… усталость. Это не объяснить словами. Это как у хорошего стрелка чувство дистанции или у музыканта — абсолютный слух. Оно просто есть.

Я посмотрел на Оболенского. На улице моросил мелкий дождь. Цокот копыт успокаивал.

— Для меня это просто способ работать. Но для таких, как мой дядя, это — непонятно. А все, чего они не понимают, их злит. Он избивал меня не за ошибки, а за то, что у меня получалось лучше, чем у него. Я пытался скрывать это, работать хуже, чем могу… но это противно натуре любого мастера.

Оболенский слушал внимательно, его лицо было непроницаемым. Он отложил фибулу и пристально посмотрел на меня.

— Занятно, — протянул он. — Природный талант, значит. Самородок. Мой знакомый утверждает, что лучший алмаз — тот, в котором нет никаких внутренних изъянов и напряжений. А ты говоришь, что «чувствуешь» их. Так кто из вас прав, мастер «самородок»?

Это была ловушка. Проверка. Он «прощупывал» меня. Куда уж тебе против шестидесятипятилетнего мастера ювелирного дела?

— Знакомый прав, ваше сиятельство. Идеальный алмаз — чистый. Да вот идеальных алмазов почти не существует. Мой талант не в том, чтобы видеть пустоту. А в том, чтобы видеть дефект и знать, как превратить его в достоинство. Как обойти напряжение при огранке, чтобы камень не раскололся. Или как использовать его, чтобы усилить игру света. Любой дурак может испортить хороший материал. И только мастер может сделать шедевр из того, что другой выбросит.

Оболенский несколько секунд молчал, а потом уголки его губ дрогнули в подобии усмешки.

— Ты не только мастер, ты еще и философ. Посмотрим, чего стоит твоя философия на деле.

Экипаж остановился у роскошного особняка на Миллионной улице. Мы вошли не с парадного входа. Меня провели через задний двор во флигель. Там, на втором этаже, мне выделили две комнаты. Первая — небольшая, но чистая спальня с кроватью и умывальником. Вторая, смежная с ней, — бывшая кладовая, просторная и светлая, с большим окном.

— Здесь будешь жить, — сказал Оболенский. — А это, — он указал на кладовую, — будет твоя мастерская. Завтра пришлют людей, скажешь им, какой нужен верстак и инструменты. Любые, какие пожелаешь.

Я посмотрел на окно. На нем были кованые решетки. Красивые, с витым узором, но тем не менее — решетки.

— От воров, — перехватил мой взгляд князь. — Талант вроде твоего нужно беречь.

Выход из комнат был один, и у него, сменив друг друга, постоянно дежурили двое гвардейцев-денщиков.

Даже так? Охрана? Или тюремщики?

Я остался один и подошел к окну. Вид был на внутренний, мощеный двор. Решетки. Гвардеец у двери. Мне дали не мастерскую. Оболенский не посадил меня на цепь. Он построил вокруг меня дворец и назвал это заботой. Я больше не был рабом Поликарпова. Теперь я был активом князя Оболенского. И он определенно собирался получить свои дивиденды.

Я не чувствовал ни радости, ни благодарности.

Утро следующего дня началось с визита моего нового «благодетеля». Оболенский вошел без стука, одетый в роскошный домашний халат из персидского шелка. В руках он держал небольшой ларец из палисандра. Он небрежно поставил его на единственный стол в моей комнате и откинул крышку.

— Ну что, самородок, — лениво протянул он. — Пора посмотреть, чего стоит твой «дар» на самом деле.

Он выложил на стол три предмета, каждый на отдельном кусочке бархата.

— Это из моей коллекции. Вещицы с историей. Скажи мне, что ты о них думаешь. Только без банальностей, которые я могу услышать от любого ростовщика с Невского. Расскажи мне то, чего не видят другие. Расскажи, что видишь ты.

Я подошел к столу. Это он меня так экзаменует что ли?

А ведь верно. И продумал, подобрал соответствующие вещицы, с заранее расставленными ловушками. Я это понял мгновенно, едва взглянув на предложенные предметы. Он не верил мне до конца и решил проверить. От результатов этой экспертизы зависело, стану ли я для него ценным мастером или просто забавной игрушкой.

На бархате лежали: овальная камея из двухслойного сардоникса с профилем римского императора, потертый золотой дукат и массивный перстень с крупным, мутновато-зеленым изумрудом.

Опыт сработал мгновенно, еще до того, как я взял в руки лупу. Разум просканировал объекты, и то, что я увидел, заставило меня немного напрячься. Это было минное поле, а не проверка.

Камея. Изображение императора Августа. На первый взгляд — безупречная античная работа. Но я видел, что стиль резьбы лаврового венка и прически слегка, на уровне нюансов, отличался от резьбы самого профиля. Он был более… сухим, более академичным. Это была классическая «доработка» века эдак XVIII, когда придворные мастера «улучшали» античные оригиналы, чтобы они соответствовали вкусам эпохи рококо. Оболенский наверняка знал об этом. Он проверял, смогу ли я отличить руку римского гения от руки талантливого французского реставратора. Ошибка — и я буду выглядеть как поверхностный знаток.

Золотой дукат. Голландская чеканка, примерно XVII век. Потертый, со следами долгого хождения. Но что-то в нем было не так. Легкий, едва уловимый оттенок сплава, чуть более бледный, чем должен быть. И почти невидимые следы ручной доработки на гурте. Это была подделка. Правда не грубая фальшивка для обмана торговцев. Это была работа высочайшего класса, сделанная в ту же эпоху, возможно, для каких-то политических интриг. Искусствоведческая загадка. Оболенский хотел посмотреть, смогу ли я отличить подлинник от шедевра фальсификатора. Назвать его подлинным — провал. Назвать грубой подделкой — тоже провал.

А этот тип однозначно хитер. Нужно иметь это ввиду.

И, наконец, перстень с изумрудом. Испанская работа, явно XVI век. А вот это была самая коварная ловушка. Камень был крупным, хотя и мутным, полным внутренних включений — «jardin», как говорят ювелиры. Это было нормально для колумбийских изумрудов той эпохи. Но в одной его части я заметил подозрительно чистую, прозрачную область. Природа редко создает такие резкие контрасты. Мой опыт кричал, что это — трещина. Большая, опасная трещина, которую искусно заполнили подкрашенным маслом, чтобы скрыть. Классический, варварский метод «лечения» камней, который обманывал девять из десяти покупателей. Такое ощущение, будто Оболенский проверял мое знание грязных трюков рынка. Он хотел знать, кто я — наивный художник или циничный практик.

Я стоял перед столом. На меня смотрели три молчаливых сфинкса. Каждый из них задавал свой вопрос. Каждый требовал безупречно точного ответа. Любая ошибка, неверно сказанное слово, и мой «проклятый дар» будет объявлен выдумкой, а я — хитрым обманщиком. Оболенский, откинувшись в кресле, наблюдал за мной с ленивым любопытством. Он не торопил, наслаждался моментом.

Я сделал глубокий вдох. Нужно было дать правильные ответы, показать ему ход своей мысли, превратить этот экзамен в демонстрацию силы.

Я попросил денщика принести мне таз с чистой водой, кусок мыла и чистое полотенце. Сначала я тщательно вымыл руки, удаляя малейшие частицы пыли. Это была необходимость — любая грязь или жир с пальцев могли исказить тактильные ощущения. Оболенский наблюдал за моими приготовлениями с легкой усмешкой, откинувшись в кресле.

Первой я взял камею. Изображение императора Августа.

— Позвольте подойти к окну, ваше сиятельство? — спросил я. — Для такой работы нужен хороший свет.

— Изволь, — лениво махнул он рукой.

Я подошел к окну и поднес лупу к глазу.

Так… посмотрим на срез… Ага. Вот здесь, на шее и щеке, резец оставил мягкий, чуть «рваный» след. Поверхность матовая. Это работа бронзовым или твердосплавным медным инструментом по слегка нагретому камню, чтобы избежать сколов. Это Рим, без сомнений.

Я медленно повел лупой дальше, к прическе.

А вот здесь… что это? Линия жестче. Срез более чистый, гладкий, почти зеркальный. Так режет только хорошая, закаленная сталь. В Риме такой не было для этих целей. И сама полировка… Римляне полировали абразивами, оставляя под увеличением тончайшую сетку царапин. А здесь — «black polish», идеальный зеркальный блеск. Это уже Франция, XVIII век. Попался, голубчик. Я был прав относительно первоначального своего заключения.

— Камея подлинная, — сказал я, отрываясь от изучения. — Римская работа, первый век. Школа Диоскурида, очень высокого класса. — Я сделал паузу. — Но ее «поправляли».

Я повернул камею к князю и указал кончиком пинцета.

— Посмотрите на этот завиток в прическе. И на два листка в лавровом венке. Они вырезаны другим инструментом, стальным. И в другой манере. Более… сухо, более педантично. Думаю, в восемнадцатом веке камея была повреждена, и какой-то французский мастер решил ее «улучшить». Он был хорошим мастером, но не гением.

Я положил камею. Оболенский перестал улыбаться. В его глазах появился оценивающий интерес. Я попал в точку.

Вторым я взял дукат.

— Мне понадобятся аптекарские весы и стакан с водой, — сказал я денщику.

Тот удивился, посмотрел на своего хозяина и после его кивка удалился. Через десять минут все было на столе. Весы были примитивные, с заметной погрешностью, но для моих целей этого было достаточно. Не знаю где и как можно было их сейчас найти, а десять минут. Нужно будет походить по закромам Оболенского, авось найду что-то нужное себе в мастерскую.

Так, нужно сделать три замера и вывести среднее, чтобы минимизировать ошибку.

Я провел взвешивание. Сначала в воздухе, потом в воде. На грифельной доске, которую тоже принес денщик, я быстро провел расчеты.

Вес в воздухе — восемь с половиной грамм. Объем — ноль целых девять десятых кубического сантиметра. Плотность — семнадцать целых и восемь десятых. А у голландского дуката той эпохи должно быть восемнадцать с половиной. Не сходится. Сплав «грязный», слишком много серебра в лиге.

Я взял монету и поднес к лупе, изучая ребро.

А вот и главный прокол. Гуртильный станок оставляет идеально ровные, параллельные насечки. А здесь… вот он, виден легкий наклон резца в конце каждого штриха. И шаг немного «гуляет». Это ручная работа. Гениальная, но ручная.

— Это подделка, ваше сиятельство, — уверенно сказал я. — Но подделка старинная, сделанная в ту же эпоху, что и оригинал. Вероятно, в Антверпене, они славились такими работами. Сделана не для обмана простолюдинов, а для серьезных финансовых операций. Очень интересная вещь.

Я положил монету рядом с камеей. Оболенский не проронил ни слова. Вероятно он не ожидал такого подхода.

Наконец, я взял перстень. Самая коварная ловушка. Изумруд был мутным, полным включений, как и положено колумбийскому камню. Но эта его подозрительно чистая часть — сбивала с толку.

Природа не любит такой перфекционизм. Значит, здесь трещина.

Я поднес камень близко к глазам и резко выдохнул на него теплый воздух. И на мгновение, пока поверхность была затуманена, я увидел тончайшую, как паутинка, линию трещины, проявившуюся из-за разницы температур.

Есть. Теперь — чем ее скрыли?

— Ваше сиятельство, позвольте каплю спирта? — обратился я к Оболенскому.

Он удивленно кивнул и денщик принес требуемое. Я взял тонкую палочку, обмакнул ее в спирт и осторожно коснулся камня.

— Если я прав, мы сейчас увидим, как трещина наполнится спиртом и станет видимой. Но камень может слегка потускнеть. Рискнем?

— А давай, — азартно бросил князь.

Капля спирта растеклась по поверхности, и на несколько секунд трещина внутри камня стала видна невооруженным глазом.

— А теперь, — я поднес палец, смоченный спиртом, к носу, — запах. Едва уловимый, но он есть. Ноты хвои. Кедровое масло. Классический способ «лечения» изумрудов. Трещину заполнили подкрашенным маслом под давлением. Двойной обман — скрыли дефект и усилили цвет.

Я закончил. В комнате стало тихо. Я смотрел на Оболенского.

Ну, что Толя, вроде вскрыл все его ловушки.

Оболенский медленно поднялся с кресла. Подошел ко мне. И сделал то, чего я никак не ожидал. Он громко, от души расхохотался.

Смех Оболенского заполнил комнату. Это был громкий, искренний хохот человека. Он хлопнул себя по колену, и в его глазах плясали веселые черти.

— Дьявол! — выдохнул он, наконец, отсмеявшись. — Ты не гений, Григорий. Ты — дьявол! Ты видишь вещи, видишь их души, прошлое, всю их гнилую подноготную. Ученые со своими книжками… ростовщики со своими весами… они все слепцы рядом с тобой!

Его последние сомнения развеялись. Я видел это по тому, как изменился его взгляд. Исчезла настороженность экзаменатора, ушла холодная оценка. Появился блеск собственника, нашедшего уникальное сокровище. Он подошел ко мне и тяжело положил руку мне на плечо.

— Хорошо. С этого дня ты — мой личный мастер. Забудь о Поликарпове, забудь о своем прошлом. Твое прошлое началось сегодня. Здесь, — он обвел рукой комнату, — будет твоя мастерская. Сегодня пришлют лучших столяров и механиков. Ты получишь любой инструмент и материал, какой только пожелаешь. Шведскую сталь, африканскую слоновую кость, голландские алмазы, персидскую бирюзу — все, что можно купить за деньги, будет твоим.

Он сделал паузу, и его голос стал серьезнее.

— От тебя мне нужно только одно. Твои творения. И преданность. Ты будешь работать только на меня. Понял?

Я медленно наклонил голову, соглашаясь. Выбора у меня не было. Я это прекрасно понимал.

— Вот и славно, — удовлетворенно сказал он. — А теперь… — он прошелся по комнате, и в его движениях появилась энергия, — первая настоящая работа.

Он подошел к тяжелой, окованной железом конторке, которая стояла в углу, достал массивный ключ и открыл ее. Внутри оказался встроенный сейф.

Вот уж азартный человек. Оставил меня ночевать в домике, где был сейф. Оболенский явно немного не в себе. Или это во мне старческое брюзжание говорит?

Повозившись с замком, князь извлек оттуда небольшой, но, судя по его усилиям, очень тяжелый ларец из темного дуба. Он поставил его на стол с глухим стуком.

— Это — подарок, который я должен преподнести на день рождения очень важной особе. Вдовствующей императрице Марии Фёдоровне.

При этих словах у меня внутри все перевернулось. Вдовствующая императрица. Мать правящего государя. Женщина, обладавшая колоссальным влиянием при дворе, известная своим безупречным, очень строгим вкусом, меценатством и благочестием. Это была аристократка до мозга костей, вершина аристократии.

Я предполагал, что попадая в прошлое, могу встретить знаменитостей, что-то вроде Жуковского или Гётте, но императорская семья?

Оболенский откинул крышку ларца.

Я ожидал увидеть что угодно: уникальный бриллиант, старинную парюру, драгоценную камею. Но то, что я увидел, не было похоже ни на что. Внутри, на черном бархате, лежал огромный, почти с мой кулак, кусок необработанного уральского малахита. Не отполированный, не ограненный, а дикий, первозданный камень, каким его извлекли из недр земли. Его поверхность была покрыта сложным, причудливым узором из концентрических кругов и завитков темно- и светло-зеленого цвета. Рядом с этим зеленым гигантом была рассыпана горсть мелких, неграненых уральских алмазов-«стекляшек».

Я смотрел на это, ничего не понимая. Это было не сырье для шедевра. Это было сырье для пресс-папье.

— Императрица, — словно читая мои мысли, пояснил Оболенский, — не любит показную роскошь. Презент с бриллиантами размером с голубиное яйцо ее не впечатлит, а скорее, разозлит. Она — немка по рождению, ценит искусство и… символы. Из этого, — он указал на содержимое ларца, — ты должен создать нечто, что поразит ее. Не ценой, а идеей. Не блеском, а смыслом. Это должен быть подарок-послание.

Он закрыл ларец.

— Это твой пропуск в высший свет. Или твой приговор. Если ей понравится — перед тобой откроются все двери. Если нет… — он не договорил, но я и так все понял. Провал означал бы, что он, князь Оболенский, осрамился перед всей императорской семьей. И виноват в этом буду я. Его разочарование будет явно страшнее гнева Поликарпова. Вот только почему я? Неужели у него нет денег на именитого мастера? Или я чего-то не знаю. Нужно собрать больше информации.

— У тебя месяц, — закончил он.

Оболенский ушел, оставив меня наедине с ларцом. Я сел за стол и снова открыл его. Я смотрел на этот дикий, необработанный кусок камня и горсть мутных алмазов. Оболенский бросил меня в воду, где плавают самые большие акулы Империи. Он требовал от меня чуда.

Заказ для самой Императрицы… Провал — это конец. Я осторожно коснулся пальцем холодного, шероховатого малахита, вглядываясь в его причудливые, зеленые узоры. Моя судьба теперь зависит не от того, насколько хорошо я умею резать и полировать. Она зависит от того, какую историю я смогу в этом камне прочесть и рассказать. Историю, достойную ушей и глаз той, что стоит за троном.

Но прежде чем думать об истории, нужно было решить чисто техническую задачу. Малахит — камень невероятно красивый, правда мягкий и хрупкий. Работать с ним — все равно что оперировать на живом сердце. Одно неверное движение резца, неверный удар — и уникальный узор рассыплется на куски. А эти алмазы… мутные, с дефектами. Чтобы заставить их сиять, потребуется гениальность огранщика. Задача была почти невыполнимой. И именно поэтому она зажигала во мне азарт. Оболенский думал, что бросил мне вызов. Он даже не представлял, что дал мне именно то, о чем я мечтал: «идеальные» материалы и невыполнимую задачу. А я собирался превзойти его самые смелые ожидания.

Глава 6

Интерлюдия.

Александро-Невская лавра, сентябрь 1807 г.

— Ты пришел не за благословением, Петр.

Архимандрит Феофилакт отложил гусиное перо, которым выводил ровную строку в толстой книге учета пожертвований. Он аккуратно посыпал свежие чернила песком из тяжелой бронзовой песочницы, сдул лишнее и только тогда поднял свои пронзительные, не по-старчески ясные глаза на племянника. Воздух в его келье, казалось, давил на плечи князя Оболенского, хотя тот и предусмотрительно сменил свой блестящий гвардейский мундир на строгий темный сюртук.

— Почему сразу нет? — усмехнулся князь, стараясь выглядеть расслабленно в жестком кресле, обитом потрескавшейся кожей. — Может, душа моя скорбит о судьбах Отечества, и я ищу духовного наставления.

— Душа твоя, — ровно произнес Феофилакт, — скорбит о том, что тебя не пригласили на последний ужин к графу Ростопчину. Я правильно понимаю?

Оболенский поморщился. Дядя, как всегда, бил без промаха, его информаторы в свете работали не хуже, чем агенты тайной канцелярии.

— Это лишь симптом болезни, ваше высокопреподобие. Меня вытесняют. Старая гвардия — Кочубеи, Ростопчины, вся эта камарилья — шепчет вдовствующей императрице на ухо, что я вертопрах, картежник и вольтерьянец. Они мешают мне жить. Они никогда не пустят меня к настоящей власти, пока Мария Фёдоровна у них в кармане.

— А тебе нужна власть? — в голосе архимандрита не было ни осуждения, ни удивления, просто холодный интерес.

— Мне нужно место, которое я заслуживаю по праву рождения и ума, — жестко ответил князь. — Я не собираюсь всю жизнь водить эскадрон на парадах и проигрывать в карты родовые имения. После Тильзита все изменилось. Государь слушает то одних, то этих стариков с их рассказами о временах Екатерины. А страна катится в пропасть. И я хочу быть у руля, когда придет время поворачивать. А для этого нужно влияние. А влияние сейчас — это уши и сердце Марии Фёдоровны.

Феофилакт медленно поднялся. Он подошел к узкому, похожему на бойницу, окну, выходящему на монастырское кладбище, где под серым сентябрьским небом темнели кресты и надгробия.

— Амбиции, Петр… Здесь, — он кивнул в сторону кладбища, — лежат те, чьи амбиции были не меньше твоих. И Суворов, и Разумовский. Но в вечности имеет значение не то, сколько ужинов ты посетил, а то, что ты оставил после себя. Ты уверен, что твоя игра стоит свеч?

— Более чем, — Оболенский тоже поднялся. — И я, кажется, нашел ключ, который откроет мне нужную дверь. Но… — он запнулся, — я не до конца понимаю, из чего сделан этот ключ. И это меня беспокоит.

Он вернулся к столу, ожидая, что дядя последует его примеру. Но Феофилакт остался у окна, глядя на могилы.

— Так ты пришел не за советом. Ты пришел за чем-то большим, — констатировал он. — Рассказывай. Что за новую рискованную игру ты затеял? Что за «ключ» ты нашел в своей сточной канаве?

— Это не ключ, дядя. Это человек, — Оболенский снова сел в кресло. — Мальчишка. Подмастерье у какого-то пьяницы-ремесленника на окраине. Сирота, лет пятнадцати-шестнадцати на вид. Я наткнулся на него случайно, и то, что я увидел, не укладывается в голове.

Феофилакт с иронией изогнул тонкую бровь.

— Петр, ты всегда был падок на красивые фокусы. Уверен, мальчишка показал тебе какую-нибудь безделушку, а твое воображение дорисовало остальное.

— Он починил старую фибулу, — ответил Оболенский. — Я показал ее Дювалю. Жан-Пьер сначала посмеялся, а потом полчаса рассматривал ее в лупу и сказал, что механика застежки и работа с чернью — это уровень лучших парижских мастеров. Но стиль… он назвал его «математическим».

— Один удачный раз бывает и у слепой курицы, — заметил архимандрит, перебирая четки. — Возможно, он просто повторял то, чему его научили.

— Научили? — в голосе князя прозвучало раздражение. — Я подсунул ему три ловушки, которые и Дюваль бы не сразу разглядел. Реставрированную камею, старинный фальшивый дукат и «леченый» изумруд. Он вскрыл все три. Не как оценщик, который сравнивает с образцами. А как лекарь, который знает хворь. Он назвал мне точные технологии, которые использовали двести лет назад, чтобы скрыть дефекты. Он говорил о плотности сплавов, о следах стального резца на камне… Откуда у мальчишки из сарая такие познания?

Феофилакт на мгновение замер.

— А ты не думал, племянник, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой? — его голос стал вкрадчивым. — Возможно, этот мальчик — просто гениальный мошенник. Узнал о твоей страсти к диковинкам, разузнал про твою коллекцию, подготовился и разыграл перед тобой спектакль. Откуда ты знаешь, что он не подослан твоими врагами, чтобы втереться к тебе в доверие?

Оболенский помрачнел. Эта мысль, конечно, приходила ему в голову.

— Я тоже об этом думал. Но дело не в этом. Меня пугает другое. Его знания… они не просто обширны. Они… Он мыслит как… — князь подыскивал слово, — как ученый из Академии. И его поведение… В нем нет ни капли страха. Ни грамма раболепия. Он смотрит прямо, говорит веско, словно за его спиной десяток прочитанных университетов.

Князь встал и прошелся по келье, чувствуя, как его снова охватывает то беспокойство, что заставило его приехать сюда.

— Я боюсь не того, что он меня обманет, дядя. Я боюсь, что я нашел оружие, которым не смогу управлять. Я должен привязать его к себе. А для этого мне нужно знать его главную слабость. А я ее не вижу. Кроме того, что он беден.

Он замолчал, остановившись перед своим дядей.

— Вот в чем моя игра. Я нашел свой «ключ» к сердцу Императрицы. Уникальный мастер, который создаст для нее шедевр. Я почему-то верю в это. Но я не понимаю, что это за ключ. Гений? Авантюрист? Или что-то еще?

Феофилакт долго молчал.

— А зачем тебе эта темная лошадка? — спросил он наконец. — Есть же Дюваль. Признанный мэтр, его имя — уже рекомендация.

— Вот именно поэтому, — ответил Оболенский. — Дюваль — звезда. Он независим. Он капризен. Его слава — это его слава. А этот мальчик… он полностью зависит от меня. Он — мой личный инструмент. Его гений будет служить моим целям, а не только своему кошельку. Я создам ему имя. И он будет обязан этим именем мне. Но чтобы правильно использовать инструмент, я должен понимать, как он устроен. И чего от него ждать.

Архимандрит Феофилакт слушал племянника, его тонкие пальцы мерно перебирали черные костяшки четок. Его лицо оставалось бесстрастным. Он не спешил с выводами. Он, как искусный следователь, начал поочередно выдвигать и отбрасывать версии, наблюдая за реакцией князя.

— Возможно, все просто, Петр, — сказал он наконец. — Ты ищешь тайну там, где ее нет. Мальчик мог быть незаконнорожденным сыном какого-нибудь опального иностранного мастера. Француза, бежавшего от революции, или немца-инженера. Тот мог тайно обучать его, передавая свои секреты, а потом умер. А мальчик теперь просто скрывает свое происхождение, чтобы не навлечь на себя гнев властей.

Оболенский покачал головой.

— Я проверял. Первым делом. Поднял церковные книги. Родители — простые петербургские мещане, умерли от оспы пять лет назад. Поликарпов, этот пьяница, — действительно его троюродный дядя, последний из родни. Нет там никаких иностранцев. Легенда красивая, но не сходится.

Феофилакт кивнул.

— Хорошо. Тогда второе. Талант, Петр, бывает и от Бога. Истинный гений, самородок, какими испокон веку славилась земля русская. Вспомни Ломоносова. Тоже ведь из простых мужиков, из холодных морей пришел. А стал первым нашим университетом.

— Ломоносов учился! — в голосе князя прозвучало раздражение. — Он грыз гранит науки годами. В Москве, в Марбурге, во Фрайберге! Он впитывал знания, которые уже существовали в мире. А этот… Это не талант, дядя. Это знание. Готовое знание, которого в России 1807 года быть не может.

Князь вскочил и снова заходил по келье.

— Я дал ему задание обустроить мастерскую. Так он принес мне проект. Откуда⁈ Откуда у семнадцатилетнего сироты, выросшего в сарае, знания инженера и архитектора?

Он остановился и посмотрел на дядю. В его голосе звучала плохо скрываемая тревога.

Феофилакт перестал перебирать четки. Он сложил руки на коленях и посмотрел на племянника долгим, тяжелым взглядом.

— Знание, Петр, бывает разным, — его голос стал тихим. — Бывает знание, что возвышает душу и служит Богу. А бывает знание безблагодатное. Холодное, механистическое, лишенное нравственного основания. Знание, которое дает человеку силу, но иссушает его душу. Ты говоришь, в нем нет страха раба. А есть ли в нем страх Божий? Есть ли в нем сострадание? Или только холодный расчет? Вот что опасно. Гений без души — это не дар. Это чудовище.

В келье стало тихо. Оболенский нахмурился. Он, гвардеец и вольтерьянец, никогда всерьез не думал о таких вещах. Но слова дяди, произнесенные здесь, в сердце православия, звучали зловеще.

— Ты думаешь… — начал он, но осекся.

— Я ничего не думаю. — Ответил архимандрит. — Сверходаренный юноша, чьи знания не имеют объяснения. Чье поведение не соответствует его статусу. Который появляется из ниоткуда в смутное для страны время… Это заставляет задуматься. Что ты намерен делать с ним дальше?

Оболенский вернулся в кресло. Он чувствовал, что теряет контроль над ситуацией.

— Я дал ему финальную проверку. Заказ. Подарок для вдовствующей императрицы. Из огромного куска уральского малахита и россыпи мелких, дешевых алмазов.

— Зачем? Ты ведь и так уже убедился в его мастерстве, — спросил Феофилакт.

— Я проверил его как мастера, — ответил князь. — Теперь я хочу проверить его как гения. Одно дело — вскрыть обман. Другое — создать вещь, которая тронет сердце самой искушенной и строгой женщины в Империи. Если он сможет это, значит, он управляет не только металлом, но и человеческими душами. И вот тогда он действительно станет моим главным оружием. А если нет… — князь махнул рукой, — значит, он просто гениальный механик, которому нельзя доверять деликатные поручения. Отправлю его в одно из своих дальних имений. С глаз долой.

Он говорил уверенно, но сам понимал, что это — бравада. Он уже поставил на этого мальчишку слишком много. И теперь отчаянно хотел, чтобы тот справился.

Феофилакт слушал племянника, и на его тонких губах появилась едва заметная, холодная улыбка.

— Ты играешь с огнем, Петр. Но, — он сделал паузу, — огонь может не только обжечь. Он может и согреть. И осветить путь во тьме. Твоя затея рискованна, в ней есть изящество. И я, пожалуй, помогу тебе.

Оболенский удивленно поднял бровь. Он пришел за анализом, а не за помощью.

— Не смотри на меня так, — продолжил архимандрит. — Я пекусь не о твоих амбициях, а о стабильности престола. Вдовствующая императрица — это история именно об этом. Если твой гений поможет укрепить ее влияние и влияние «русской партии», то это будет полезным делом. К тому же, — добавил он, и в его голосе прозвучали деловые нотки, — если твой мастер действительно способен на чудеса, у Церкви тоже найдется для него работа. Наши ризы и оклады для икон давно не видели руки настоящего художника.

Он встал, намекая, что разговор подходит к концу.

— Продолжай свой прожект. Дай этому… Григорию, — он произнес имя с легким нажимом, словно пробуя его на вкус, — все, что он просит. Не мешай ему. Но наблюдай. Внимательно наблюдай. А я, со своей стороны, найду предлог, чтобы познакомиться с твоим «самородком». Я хочу поговорить с ним сам.

Князь тоже поднялся, чувствуя облегчение.

— Благодарю, ваше высокопреподобие.

— Благодарить будешь, когда твой мальчик создаст шедевр, а не опозорит тебя перед всем двором, — сухо отрезал Феофилакт. Он проводил племянника до двери. Уже на пороге он остановил его, положив свою холодную, сухую руку ему на плечо.

— Я поговорю с ним, — повторил он. — Я задам ему несколько простых вопросов. О Боге. О душе. О природе таланта. И я пойму, кто говорит его устами. Гений… или смутьян.

Он посмотрел на князя.

— Приглядывай за ним, Петр. И будь осторожен. Ибо если окажется, что ум этого мальчика заражен вольнодумством, ересью или, что еще хуже, он является орудием в руках тех, кто желает России не блага, а потрясений… то нам придется лечить и его талант, и его ум. А такое лечение, как ты знаешь, часто проходит в стенах крепости или монастырской тюрьмы.

С этими словами он закрыл дверь.

Князь Петр Николаевич Оболенский шел по коридорам Лавры, эхо его шагов казалось непривычно громким. Он получил то, за чем приехал — понимание ситуации и могущественную поддержку. Но вместе с этим он понял, что его игра стала намного сложнее.

Он хотел просто найти козырь для придворной партии. А нашел карту, способную перевернуть всю колоду. Одним своим существованием этот мальчишка привлек внимание и аристократов, и Церкви — силы, которая мыслила категориями вечности и действовала без спешки и суеты.

На его губах играла азартная улыбка.

Конец интерлюдии.

Глава 7

Санкт-Петербург

Имение Оболенских, сентябрь 1807 г.

Мы стояли посреди пустой комнаты. Бывшая кладовая во флигеле дворца Оболенского. Высокие потолки, большое, пыльное окно, выходящее во внутренний двор. Голые стены. Для князя это было просто помещение. Для меня — чистый лист. Холст, на котором я мог создать свой идеальный мир.

— Итак, Григорий, — Оболенский широким жестом обвел пустоту. — Это твое царство. Что тебе нужно для работы? Говори, не стесняйся. Верстак, тиски, молотки… Завтра же все будет.

Он ждал от меня простого списка, перечисления инструментов. Но я провел ночь не во сне. Я работал. Я достал из-за пазухи аккуратно свернутый лист бумаги. Это был готовый эскизный проект, набросок, полный пометок и расчетов.

— Если мы хотим делать вещи, которые поразят Императрицу, ваше сиятельство, нам нужно не натаскать сюда инструментов, — я развернул лист на широком подоконнике. — Нам нужно построить… машину. Место, где каждая деталь служит одной цели — созданию совершенства.

Оболенский с любопытством склонился над эскизом.

— Дымоход, как в трактире? — он ткнул пальцем в схему дымохода. — Моя мастерская будет вонять щами?

— Она будет пахнуть чистым металлом, а не угаром, — спокойно ответил я. — Это сохранит мои легкие и чистоту эмали, с которой предстоит работать. Любая копоть — это брак. Здесь, у окна, — я провел линию, — будет «мокрая» зона. Полировка, огранка. Здесь нужен свет и вода. А печной угол — в глубине. Чтобы грязь не летела на чистую работу.

— Логично, — неохотно признал он. — А это что? — он указал на самый сложный узел на эскизе.

— Гранильный станок. Моя идея. Ножной привод, система передач, но главное — вот этот узел. Суппорт с точной подачей. Он позволит закреплять камень и подавать его на диск с выверенным усилием и под идеальным углом.

— Занятная фантазия, — усмехнулся Оболенский. — А ты уверен, что эта твоя машина не развалится? Где ты найдешь мастера, который сможет такое собрать?

— Мастеров найдете вы. Лучших в Петербурге. А я буду стоять у них за спиной и руководить. Лично. Это, — я постучал по эскизу, — пока только идея, принципиальная схема. На детальную проработку узлов, на расчеты уйдут недели. И я не гарантирую, что все получится с первого раза. Это эксперимент. Рискованный. Зато если он удастся, мы сможем делать то, на что не способен ни один ювелир в Империи.

Оболенский долго молчал, вглядываясь в мои эскизы. Я видел, как в его голове идет борьба. Он был игроком и он явно взвешивал риски.

— Хорошо, черт возьми, — буркнул он наконец. — Это будет стоить мне целое состояние. Но если твои машины действительно заработают, и ты создашь шедевр для Императрицы… это вложение окупится сторицей. Я принимаю твой проект. — он посмотрел на меня, и в его взгляде не было дружелюбия. — Но учти, Григорий. Если это все пустые фантазии, и ты просто пускаешь мне пыль в глаза, я найду способ вернуть свои деньги. С процентами.

— Вы не пожалеете, ваше сиятельство, — ответил я.

— Я уже жалею, — криво усмехнулся он. — Но азарт сильнее. Приступай.

Он свернул эскиз.

— Будет сделано. Все, что нужно. Но результат — на твоей голове.

Следующие две недели флигель дворца Оболенского превратился в улей. Князь сдержал слово. Он обрушил на мой проект всю мощь своих связей и кошелька. С утра до вечера во дворе скрипели телеги, подвозившие дубовые доски, огнеупорный кирпич, железо, медь. Появились лучшие в Петербурге мастера: артель плотников, славившаяся постройкой иконостасов, угрюмый печник, который клал камины в самом Зимнем дворце, и два механика с Адмиратейских верфей.

Они были лучшими. И они были моей главной проблемой.

Я был для них никем. Худой мальчишка, фаворит князя, который возомнил себя инженером. Они смотрели на мои чертежи с откровенным презрением. Мои требования казались им блажью, бессмысленной тратой барских денег. И они начали саботаж. Не злонамеренный, а тот, что идет от привычки делать «как положено», «как деды делали».

Первый конфликт вспыхнул с плотниками из-за верстака. Я потребовал столешницу из цельного, выдержанного дуба толщиной в четыре вершка. Бригадир Потап, седой, кряжистый мужик, лишь усмехнулся.

— Да на кой-ляд тебе такая домовина, барин? На ней плясать можно!

Я не стал спорить. Вечером я пришел к нему с книгой, которую выпросил у Оболенского — «Наставление по артиллерийскому искусству». Я открыл страницу с чертежом пушечного лафета.

— Потап Максимыч, вот смотри. Почему лафет делают из дуба, а не из сосны?

— Дык понятно почему, — он снисходительно посмотрел на меня. — Чтобы от выстрела не разлетелся в щепки.

— Верно. Дуб гасит вибрацию. Мой верстак — это тот же лафет. А мой резец — та же пушка. Любая дрожь — и ядро полетит мимо цели. Понимаешь?

Он не понял расчетов, зато он понял аналогию. Он почесал в затылке, сплюнул и нехотя согласился.

С печником вышло хуже. Мой проект муфельной печи с двойной стенкой и сложной системой дымоходов он обозвал «чертовщиной» и наотрез отказался так делать, заявив, что «огонь — он живой, его не обманешь». Все мои попытки объяснить ему основы конвекции натыкались на стену упрямства. Тогда я пошел к Оболенскому.

— Ваше сиятельство, ваш печник не выполняет моих указаний. Проект под угрозой срыва.

Князь был в ярости, что его втягивают в «дела холопов». Он примчался в мастерскую, устроил разнос и приказал печнику выполнять любое мое требование под угрозой порки. Старик затаил на меня злобу, но подчинился. Он строил печь точно по моим чертежам, но с таким видом, словно строил мне эшафот.

И он оказался прав. Частично.

Первая же протопка печи обернулась катастрофой. Из-за ошибки в моих расчетах тяги (я не учел местную розу ветров и высоту трубы) дым повалил внутрь. За несколько минут мастерская наполнилась едким, удушливым чадом. Прибежали перепуганные слуги, сам Оболенский. Печник стоял посреди дыма с торжествующим видом. «Я же говорил, барин! Огонь не обманешь!».

Это был публичный провал. Мой авторитет, ежели он был, укатился в тартарары. Но именно в этот момент я должен был показать, кто я есть.

— Вы правы, мастер, — сказал я ему спокойно, прокашлявшись. — Я ошибся в расчетах. Моя вина. А теперь давайте исправлять. Вместе.

Я взял грифельную доску.

— Смотрите, — обратился я и к печнику, и к подошедшим механикам, — поток здесь закручивается. Нам нужно не перекладывать всю печь, а изменить только вот этот узел. Добавить шибер и увеличить выходное отверстие дымохода на два дюйма.

Я быстро набросал новый чертеж.

Они смотрели на меня по-другому. Я не стал сваливать вину. Я признал ошибку, проанализировал ее и тут же нашел решение. Это они поняли. Это они зауважали. На следующий день мы вместе переделали дымоход. И печь заработала как часы, давая ровный, стабильный жар. После этого случая печник стал моим самым преданным союзником.

Сложнее всего было с механиками с верфей. Им предстояло изготовить детали для моего гранильного станка. Я принес им чертежи и специально выточенный мной «эталонный» резец из каленой стали.

— Вот инструмент. Вот угол заточки. Вот допуски.

Их бригадир Федор, здоровенный детина, просто хмыкнул. Но после истории с печью спорить не стал. Они взялись за работу. И запороли первую же деталь. Сделали ее «на глазок», не выдержав допусков.

Я не стал ругаться, просто взял их деталь и свою. Поднес к ним свою лупу и протянул Федору.

— Посмотри.

Он недоверчиво заглянул в окуляр. И замер. Я видел, как расширились его зрачки. Он увидел то, чего никогда не видел раньше. Он увидел разницу между «почти ровно» и «идеально». Он увидел микроскопические зазубрины от грубого резца, волнистую поверхность, отклонение в десятую долю миллиметра.

— Как… — только и смог выдохнуть он.

— Вот так и будем работать, — сказал я. — Каждую деталь будем проверять вот так.

С этого момента началась настоящая тяжелая, изнурительная работа, полная споров, зато совместная. Я учил их точности, они учили меня хитростям работы с металлом, которые знали с детства.

К концу второй недели мастерская была готова. И она была великолепна. Идеально ровный, массивный дубовый верстак. Компактная эффективная муфельная печь. И в центре, на отдельном постаменте, стояла моя жемчужина, мой гранильный станок. Он выглядел странно, непривычно для этого времени. Но я знал, что это — машина из будущего, рожденная из моих знаний и их мозолистых, умелых рук.

Мастерская была готова. Она была совершенна. Идеальное пространство, идеальные инструменты. Моя кузница и лаборатория. В центре, на новом дубовом верстаке, лежал открытый ларец. Дикий, необузданный кусок малахита и горсть мутных алмазов смотрели на меня, словно насмехаясь. Все было готово для создания шедевра. Не было только одного. Решения.

Я начал с материала. Это был подход инженера, а не художника. Прежде чем решать, что делать, нужно было понять, из чего это можно сделать. Я взял небольшой, отдельный кусок малахита, который лежал в ларце для проб, и закрепил его, чтобы попробовать распилить. Результат был удручающим. Камень крошился, а уникальный концентрический рисунок на срезе превращался в невнятную зеленую кашу. Я попробовал резать его под другим углом — тот же эффект.

Затем я взялся за алмазы. Я закрепил один из самых мутных камней на своем новом станке. Несколько часов кропотливой работы. Я снял его и поднес к лупе. Да, я придал ему форму, создал грани. Но камень не играл. Внутренние дефекты, «облака» и трещинки, гасили свет, превращая потенциальный бриллиант в тусклый кусок стекла.

Я был в технологическом тупике. Я мог, конечно, вырезать из малахита какую-нибудь простую фигурку, выбрав самый прочный участок. Мог выбрать пару самых чистых алмазов и огранить их. Но это было бы… ремеслом. Халтурой. Это было бы уровнем Поликарпова, просто выполненным более аккуратно. А от меня ждали чуда.

Оболенский заходил каждый день. Он видел, что я работаю с материалом, но не видел эскизов, не видел идеи. Его нетерпение росло. На седьмой день он пришел не один. Он принес с собой бархатный футляр.

— Вот, — сказал он, открывая его. — Для вдохновения. Работа месье Дюваля. Подарок графа Зубова своей пассии.

Внутри лежала брошь. Огромный, безупречно чистый бриллиант, окруженный гирляндой из более мелких камней. Работа была технически совершенной. И абсолютно бездушной. Это была демонстрация денег. Крик: «Смотрите, какой я богатый!».

— Вот что сейчас нравится двору, — с легкой иронией сказал Оболенский. — Просто, дорого и глупо. Но если у тебя нет идей получше, придется дарить что-то подобное. И тогда мы оба будем выглядеть идиотами. Понимаешь?

Я прекрасно его понимал. Он не угрожал, ставил меня перед фактом, показал мне уровень «конкуренции» и ту пошлость, которую я должен был превзойти.

Он ушел, а я остался один, раздавленный тяжестью своего бессилия. Я в отчаянии обвел взглядом свою идеальную мастерскую. Мой взгляд скользнул по верстаку, по испорченным образцам малахита и тусклому алмазу. Затем — на книги, которые я заставил его достать для меня. Биографии, история царствования… Я взял том, посвященный делам вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны, и начал машинально его листать.

Я читал о ее реальной жизни. Распорядок дня. «6 утра — подъем. 7 утра — молитва и работа с личными бумагами в кабинете. 9 утра — прием докладчиков по Ведомству учреждений…». Я читал о Смольном институте, о Воспитательном доме, о десятках больниц и приютов, которыми она управляла. Управляла лично, вникая в каждую смету и отчет.

И в этот момент меня осенило.

Я все это время пытался решить не ту задачу. Я пытался создать украшение для женщины. Но она была не просто женщиной. Она была правительницей. Администратором. Ее жизнь проходила за рабочим столом. Ее настоящие драгоценности — это ее проекты, ее учреждения, ее «дети».

Мой взгляд упал на чертежи моих собственных станков. А что является «инструментом» для императрицы? Перо. Чернила. Бумага.

Идея! Не украшение для женщины, а инструмент для правительницы.

В моей голове словно что-то щелкнуло. Все части головоломки встали на свои места. Письменный прибор! Строгий, практичный, но при этом — абсолютное произведение искусства. Вещь, которая будет лежать на ее рабочем столе. Вещь, которую она будет видеть и трогать каждый день. Вещь, которая будет говорить об уважении к ее труду. Это было идеальное попадание.

Я схватил уголек и чистый лист бумаги. Руки больше не дрожали. Я точно знал, что нужно делать.

Идея была смелая, дерзкая, но пока еще — абстрактная. Теперь ее нужно было облечь в плоть и кровь, увязать с теми материалами, что лежали передо мной в ларце. Я снова почувствовал себя в своей стихии. Творческие муки кончились, началась работа инженера-аналитика. Я должен был провести полную деконструкцию задачи, понять свойства и потенциал каждого компонента.

Я начал с главного — с малахита. Я начал его изучать. Я тщательно очистил его от каменной крошки, промыл водой. Затем смочил поверхность, и камень мгновенно откликнулся, показав свою истинную душу. Узоры стали ярче, глубже. Я взял свою лупу. Час за часом я ползал по поверхности этого зеленого мира, как исследователь по неизведанному континенту. Я искал слабости. Микротрещины, каверны, участки с неоднородной структурой. Я наносил их на бумагу, составляя подробную геологическую карту камня.

Главным сокровищем этого куска был его узор. Несколько концентрических кругов, знаменитый «павлиний глаз», редкой красоты и чистоты. Именно он и был главной проблемой. Я сделал несколько эскизов, пытаясь «вписать» в камень объемный предмет — чернильницу, подставку. Каждый раз получалось одно и то же: чтобы получить нужную форму, приходилось жертвовать девятью десятыми уникального рисунка. Это было варварством.

Я отложил малахит и взялся за алмазы. Высыпал их на лист белой бумаги. Жалкое зрелище. Горсть мелких, мутных уральских «стекляшек». Снова за работу взялась моя лупа. Я перебирал камни один за другим, как хирург, изучающий рентгеновские снимки. Я всматривался в мутную глубину каждого кристалла, находя ту единственную точку, тот крошечный, но безупречно чистый участок, который можно было спасти. Я откладывал в сторону безнадежные камни и помечал те, у которых был потенциал.

Прошло несколько часов. Передо мной лежали две карты: карта узоров малахита и карта «сердец» алмазов. И ясное понимание двух проблем. Первая: я не могу резать малахит объемно, это убьет рисунок. Вторая: я не могу использовать алмазы как центральные элементы украшения, они слишком мелки. Они могут быть лишь точками, искрами света.

Я откинулся на спинку стула. Стандартные подходы не работали. Нужно было решение, которое объединит слабости материалов и превратит их в силу. Решение, которое покажет всю красоту малахита, не разрушая его, и использует алмазы не как украшение, а как… свет. Как символ.

Я снова посмотрел на карту узоров малахита. Эти плавные, концентрические линии… Их нельзя было прерывать. Их нужно было показать целиком. Как? В голове всплыли обрывки знаний о работах уральских мастеров, которые я изучал в прошлой жизни. Они пытались облицовывать шкатулки малахитом. Но швы у них были грубые, а пластины толстые. Халтура. А что, если… что, если не просто облицевывать, а создать иллюзию монолита? Что, если резать камень не поперек, а вдоль, на тончайшие пластины, почти как шпон? И затем, как искусный паркетчик, одеть в эти пластины серебряную основу, подгоняя узор так, чтобы он казался единым и непрерывным?

«Русская мозаика». Но не та, примитивная, что была известна здесь. А доведенная до совершенства.

Идея потянула за собой следующую. Алмазы. Что самое важное в делах Императрицы? Что является ее настоящим сокровищем? Ее благотворительные проекты. Воспитательный дом. Смольный институт. Я лихорадочно начал делать наброски. Я выложу из этих крошечных, очищенных от грязи алмазных искр не ее вензель, а гербы этих заведений! Это будет признание ее истинных заслуг. Подарок, который скажет: «Я ценю ваши дела».

План был готов. Но, осознав его полностью, я почувствовал холодный ужас. Он был безумен. Чтобы его осуществить, мне оставалось меньше трех недель. За это время мне нужно было сделать то, на что у целой артели уральских мастеров ушел бы год. Мне нужно было с нуля изобрести и построить станок для прецизионной резки камня. Разработать технологию «бесшовной» мозаики. Провести сотню микрохирургических операций, распиливая и ограняя почти сотню мельчайших алмазов.

Оболенский ждал от меня шедевр. А я подписался на невозможное.

Глава 8

Дерзкий план был готов. Я сидел в своей новой, идеальной мастерской, и на бумаге передо мной была выстроена вся логическая цепочка будущего шедевра. Но между этой идеей и ее воплощением лежала технологическая пропасть.

Я подошел к верстаку. Мой главный враг — время. Три недели. И начинать нужно было с фундамента — с алмазной пыли, без которой мой камнерезный станок был просто бесполезной грудой дерева и металла.

Я не стал сразу хвататься за молоток. Я — ученый. И я начал с эксперимента. Я взял самый твердый инструмент, который у меня был — резец из лучшей шведской инструментальной стали. Закрепил в тисках самый неказистый алмаз из россыпи. И, используя свою лупу, с силой провел резцом по его грани.

Результат был предсказуем, но от этого не менее удручающ. На полированной поверхности резца осталась глубокая царапина. На грани алмаза — ни следа. Я провел серию тестов. И каждый раз результат был один: все, что у меня было, пасовало перед абсолютной твердостью этого кристалла.

Меня охватывает отчаяние. Приплыли. Мой гениальный план разваливается, столкнувшись с простейшим законом физики.

Я подошел к окну, пытаясь привести мысли в порядок. Окно выходило на хозяйственный двор. Там, у стены, сидел на корточках мальчишка лет двенадцати. Прошка, сын кухарки. Я его уже приметил. Шустрый, черноволосый, с острыми, любопытными глазами, которые, казалось, были везде одновременно. Он был одним из тех дворцовых «невидимок», которые носили еду, убирали мусор, все видели, все слышали, но которых никто не замечал. Сейчас он был занят важным делом: пытался расколоть большой кусок кремня, ударяя по нему булыжником. Он бил, бил, но кремень лишь соскальзывал. Наконец, отчаявшись, он взял второй, такой же кремень, и с силой ударил их друг о друга. Раздался резкий щелчок, и от одного из камней отлетел острый осколок. Прошка радостно поднял его — видимо, он мастерил себе наконечник для стрелы.

Я смотрел на эту простую, житейскую сцену, и меня озарило.

Не расколоть. Истереть.

Решение было не в силе. Оно было в свойстве самого материала. Ничто не может повредить алмаз, кроме другого алмаза. Это был единственно возможный вывод, вытекающий из законов физики.

В этот момент я заметил, что Прошка смотрит на меня, в окно. В его глазах был суеверный ужас. Видимо он уже не первый раз наблюдает за мной. За моей странной работой, за моими необычными инструментами. Для него я был колдуном, наверное. Загадочным барским любимцем, запертым во флигеле.

Наш обмен взглядами прервал грубый окрик. Один из гвардейцев, дежуривших у моей двери, заметил мальчишку.

— А ну пошел отсюда, щенок! Что высматриваешь?

Он схватил Прошку за ухо и потащил в сторону кухни, откуда уже доносились предвестники хорошей порки. Я на мгновение заколебался. Вмешиваться — значило нарушать установленный порядок. Но оставить все как есть…

Я открыл окно.

— Оставь его, — сказал я спокойно, но властно. — Он мне не мешает. Принеси-ка лучше воды.

Гвардеец, опешив от прямого приказа, машинально отпустил мальчишку и нахмурился. Прошка, не веря своему спасению, бросил на меня быстрый, благодарный взгляд и шмыгнул на кухню. Я закрыл окно. Я только что приобрел своего первого союзника в этом дворце.

Я вернулся к верстаку. Теперь я знал, что делать. Это был адский, сизифов труд. Мне нужно было создать механизм, который будет с микронной точностью и постоянным давлением тереть два крошечных, неудобных камня друг о друга. Часами. Днями. Чтобы получить жалкую крупицу серой пыли. Мне нужно было приспособление, машина, которая будет делать эту монотонную, изнурительную работу за меня. И ее тоже предстояло сначала изобрести.

Вечером, когда Прошка принес мне ужин — холодную говядину, белый хлеб и кувшин с квасом, — он поставил поднос и не уходил.

— Спасибо, барин, — прошептал он, не поднимая глаз.

— Не за что, — ответил я и отломил половину своего хлеба, протягивая ему. — Держи.

Он испуганно посмотрел на хлеб, потом на меня, быстро схватил его и выскользнул за дверь.

Я остался один. Впереди была долгая ночь.

Когда дворец погрузился в сон, а гвардеец у моей двери начал клевать носом, я приступил к реализации первой части своего плана. Мне нужна была алмазная пыль.

Я мог бы, конечно, пойти к Оболенскому, изложить ему свою теорию и попросить выделить людей и ресурсы для постройки сложной машины. Но я интуитивно чувствовал, что это была бы ошибка. Моя главная валюта в его глазах — это мой «дар», моя загадочность. Он ценил результат, а не процесс. Если он увидит, что мое «чудо» рождается в результате адского, грязного, монотонного труда, магия исчезнет. Гений-самородок превратится в простого упорного, ремесленника. Аристократу нужен фокусник, а не чернорабочий. Поэтому «кухню» моего ремесла он видеть не должен. Работа должна была оставаться тайной. Чуйка говорила, что так будет лучше. А за долгие годы, я научился доверять ей.

Я отбросил идею постройки сложной машины. Пока. Мне нужен был быстрый, «грязный», но рабочий метод, чтобы получить хотя бы первую партию абразива. Доказательство работоспособности концепции.

Я взял два самых крупных и самых дефектных алмаза из ларца. Моей задачей было заставить их тереться друг о друга с постоянным и значительным усилием. Использовал то, что было под рукой. Основой для моего «агрегата» стали тяжелые слесарные тиски. Я намертво закрепил в них один из алмазов, подложив свинцовые прокладки. Второй алмаз я закрепил на конце длинного дубового бруска, используя прочную проволоку и клинья. Этот брусок стал моим рычагом, на который я подвесил груз из тяжелых гирь. Простая эффективная система, создававшая постоянное давление.

Под место их соприкосновения я подложил идеально чистый лист плотной бумаги.

И началась работа.

Я взялся за дубовый рычаг и начал двигать его вперед-назад. Медленно, монотонно. Я слышал едва уловимый, сухой скрежет — звук уничтожаемого алмаза. Это был адский, изнурительный труд. Через полчаса плечи и спина горели огнем. Пот заливал глаза, но я не останавливался.

Прошел час. Я остановился и с трепетом заглянул на лист бумаги. Результат был удручающим. Крошечная, едва заметная серая пылинка. Одна. За час работы. При таком темпе мне понадобится год.

Нужно было что-то менять. Я проанализировал процесс. Проблема была не в давлении, а в характере движения. Простое трение «вперед-назад» было неэффективно. Нужно было добавить колебательные или вращательные движения. Нужна была модернизация.

Следующую ночь я потратил на усовершенствование своего примитивного станка. Я смастерил из дерева и кожи простой эксцентрик, который прикрепил к рычагу. Теперь, когда я двигал рычаг, он совершал сложные, эллиптические движения. Это было убогое, кустарное подобие планетарного механизма, зато это был шаг вперед.

Я снова взялся за работу. Теперь дело пошло быстрее. Ненамного, может, вдвое, но это уже была победа. Я работал каждую ночь, от заката до рассвета. Днем я отсыпался, изображая слабость и творческие муки, чтобы Оболенский меня не трогал. Хотя на его месте я бы пинал такого работягу, что спит. Но, видать, чаша терпения у него большая.

Вечером третьего дня Прошка принес ужин. Он поставил поднос и замер, глядя на мои руки. Я только что закончил ночную смену, и руки, не привыкшие к такой работе, были сбиты в кровь.

— Барин, да вы себя угробите… — прошептал он.

— Надеюсь, что нет, — хмыкнул я, не отрываясь от осмотра своего дневного «улова» — крошечной горстки серой пыли.

Я взял с подноса кусок белого хлеба. Я помнил, что значит быть голодным. «Дядюшка» не был щедрым на еду. Лояльность «маленьких людей», которые видят и слышат все в этом дворце, может оказаться ценнее благосклонности князя. Этот жест был не состраданием, это была инвестиция.

Я отломил половину своего хлеба и протянул ему.

— Держи. Иди.

Он схватил хлеб, улыбнулся и выскользнул за дверь.

Я работал так еще четыре ночи. Это была неделя чистого, дистиллированного ада. Мое тело кричало от боли. Я был одержим.

К утру седьмого дня на листе бумаги лежала небольшая, заметная горка тончайшей, серой пыли. С чайную ложку. Этого было еще слишком мало для полноценной работы, зато достаточно для демонстрации.

Я аккуратно собрал драгоценную пыль в склянку. Спрятал свое приспособление и все следы ночной работы. Я рухнул на кровать и провалился в сон без сновидений. Я был измотан, но был доволен.

Неделя добровольного затворничества и симуляции «творческих мук» была достаточным сроком, чтобы любопытство и нетерпение Оболенского достигли предела. Я попросил денщика доложить князю, что «мастер Григорий готов показать первые результаты своей работы». Я знал, что он придет немедленно.

Оболенский вошел в мастерскую с видом человека, который пришел принимать проигранный бой. На его лице читалось разочарования.

— Ну что, Григорий? — спросил он холодно. — Неделя прошла. Я надеюсь, ты покажешь мне хоть что-то?

На моем верстаке, в идеальном порядке, были разложены предметы для демонстрации. Я попросил денщика принести кусок полированного гранита, оставшийся от кладки камина.

— Ваше сиятельство, — начал я, — вы поручили мне создать шедевр. Но, изучив материалы, я понял, что существующие инструменты слишком грубы. Чтобы резать камень, нужен инструмент тверже камня.

— Философия, — отмахнулся князь. — Я жду дела, а не слов.

— Это не философия. Это физика, — я взял в руки маленький медный диск, тонкий, как монета. — Медь — мягкий металл. Она не может поцарапать гранит. Но…

В этот момент мой взгляд упал на руку князя. На его пальце сиял перстень с крупным сапфиром. И меня осенило. Царапина на бездушном граните — это просто фокус. А царапина на личном, дорогом камне князя — это шок. Доказательство, которое невозможно проигнорировать. Это был огромный, безумный риск. Но я решил пойти ва-банк.

— Гранит — мертвый камень, ваше сиятельство. Позвольте, я покажу вам на чем-то, что вы знаете и цените. На вашем перстне. Ручаюсь своей головой.

Оболенский удивленно вскинул бровь.

— Ручаешься головой? Занятно. А что, если твой фокус не сработает?

— Тогда вы получите полное право отправить меня обратно к моему дядюшке.

— Идет! — он с усмешкой снял перстень и протянул мне. — Валяй, колдун. Удиви меня.

Я взял тяжелый перстень. Взял кончиком пальца крошечную щепотку серой пыли из моей склянки, смешал ее на медном диске с каплей масла. Получилась густая, невзрачная на вид паста.

— А теперь, ваше сиятельство, смотрите внимательно.

Я зажал перстень в небольших тисках. Взял медный диск. И тем же самым движением, с легким нажимом, провел им по синей, гладкой поверхности сапфира.

Раздался тихий, отчетливый, неприятный скрежет.

Я вытер камень чистой тряпицей и молча протянул его князю. Оболенский взял перстень. На идеально отполированной синей поверхности камня теперь красовалась тонкая, глубокая белесая царапина.

Он удивленно приоткрыл рот. Его мозг отказывался верить тому, что он видел. Он снова посмотрел на медный диск в моих руках, потом на свой испорченный перстень, потом на склянку с серой пылью. Князь был потрясен до глубины души. На его глазах только что грубо, наглядно, неопровержимо нарушили один из фундаментальных законов мироздания. Мягкая медь только что разрезала сапфир.

— Что… что это такое? — прошептал он, показывая на склянку. — Ртуть? Какая-то адская кислота?

— Нет, ваше сиятельство, — ответил я, наслаждаясь произведенным эффектом. — Это просто пыль. Алмазная пыль. Я потратил неделю, чтобы получить эту щепотку.

Я буквально видел, как в его голове одна мысль сменяет другую. Сначала — шок. Потом — понимание того, какой невероятный инструмент оказался в его руках. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, возможно, спросить о том, как это возможно, как это работает, но тут же пришел в себя. Шок прошел, и на его лице снова появилась кривая усмешка циничного игрока.

— Ловко, дьявол, ловко. Ты доказал свою правоту. Но перстень-то ты мне испортил.

Он положил перстень с царапиной на верстак.

— Так что, это теперь тоже твоя забота. Вернешь его мне в идеальном виде. Вместе с подарком для ее величества. Можешь считать это платой за науку.

Он повернулся, собираясь уходить, словно демонстрация была окончена.

Я смотрел, как Оболенский разворачивается, чтобы уйти. Это был решающий момент. Я показал ему чудо, но он, как истинный аристократ, тут же обесценил его, превратив в мою проблему. «Исправляй». Если я сейчас промолчу, я так и останусь для него просто диковинным фокусником. Нужно было немедленно превратить его потрясение в инвестицию.

— Ваше сиятельство, — сказал я ему в спину. Он остановился, не оборачиваясь. — Я исправлю перстень. Я сделаю его лучше, чем он был. Но для того, чтобы создать подарок для Императрицы, мне нужно больше, чем эта щепотка пыли. И добывать ее вручную — все равно что носить воду решетом.

Он медленно повернулся. На его лице было выражение выжидающего интереса.

— Что ты предлагаешь? — спросил он.

— Мне нужна машина, — ответил я. — Станок. Который будет делать эту работу быстро и точно.

Я подошел к своему столу и развернул перед ним эскизы.

— Вот, — я повел пальцем по чертежу. — Основа — массивная дубовая станина. Ножной привод. Система передач. Ваши механики с верфей смогут это собрать под моим руководством. Но есть одна деталь… — я указал на самый центр механизма. — Вот это. Сердце машины. Режущий диск. И его не может сделать никто в Петербурге.

— Почему? — в голосе Оболенского прозвучало недоверие. — Это же просто медный кружок.

— Нет, — твердо сказал я. — Он должен быть идеально ровным, без малейшего биения, иначе он расколет малахит. Он должен быть из меди особого, «бескислородного» проката, чтобы алмазная пыль в него «внедрялась», а не стиралась. И главное — его кромка. Она должна быть тонкой, как лезвие бритвы, но при этом идеально ровной. Ваши мастера могут выточить ось для корабельного штурвала. Но они не могут сделать этого. Это — ювелирная работа. И сделать ее могу только я.

Оболенский смотрел на чертеж, анализируя ситуацию. Он понял. Он мог нанять армию ремесленников, но без меня, без моих знаний, вся эта армия будет бесполезна. Я был ключевой, незаменимой деталью.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Ты меня убедил. Ты получишь все, что нужно. Завтра же я пошлю за механиками. Они соберут «тело» для твоего станка. А ты будешь ковать для него «сердце». Составь полный список всего необходимого. Деньги — не проблема. Проблема — время. У нас осталось мало времени.

— Мы успеем, — сказал я с уверенностью, которой на самом деле не чувствовал.

— Надеюсь, — он криво усмехнулся. — Иначе нам обоим придется туго.

Он направился к выходу, но у двери остановился.

— И да, Григорий…

— Да, ваше сиятельство?

— Не смей больше трогать мои перстни, — сказал он довольно строго. — Для своих фокусов найди что-нибудь попроще.

С этими словами он ушел.

Проект был запущен. Рубикон перейден. Теперь мне предстояло совершить чудо. Нужно было в одиночку, в этой самой мастерской, создать деталь, от которой зависел конечный результат.

Глава 9

Следующий день начался с хаоса. Князь Оболенский развил бурную деятельность. В мою мастерскую, еще вчера бывшую тихим убежищем, явились двое угрюмых механиков с Адмиралтейских верфей, присланных собирать «тело» станка. Звали их Федор и Степан. Оба — здоровенные мужики, пропахшие металлом и машинным маслом, с руками, которые могли согнуть подкову. Они вошли, оглядели мою сверкающую чистотой кузницу с презрением профессионалов к любительской затее и встали, ожидая распоряжений. Сам князь сидел в углу в кресле, явно наслаждаясь ролью режиссера этого театра.

Я развернул на верстаке свой эскизный проект станка.

— Вот, господа мастера, — начал я. — Задача — собрать эту машину. Основа — дубовая. Привод — ножной. Скорость вращения диска…

— Тысяча оборотов? — прервал меня Федор, ткнув мозолистым пальцем в мои расчеты. Он усмехнулся. — Да твои деревянные шкивы, парень, разлетятся в щепки через минуту такой пляски! Тут чугун лить надо, да потолще.

— Чугун даст слишком большую инерцию и вибрацию, — спокойно возразил я. — Нам нужна легкость. Шкивы будут из выдержанного бука, но укрепленные вот так, — я быстро набросал схему, — стальными обручами. А ремни — не простые, а из сыромятной кожи, вываренные в воске, чтобы не тянулись.

Механики переглянулись. В их глазах читалось недоверие.

— А это? — подал голос второй, Степан. — Винт такой точности… Такое, может, в Англии и делают, да и то секрет. Где ты нам такой взять прикажешь?

— Супорт. Мы сделаем его сами, — ответил я. — Точнее, вы сделаете, а я покажу, как.

Это было уже слишком. Федор откровенно расхохотался.

— Князь, — обратился он к Оболенскому, игнорируя меня. — Ваше сиятельство, вы уж простите, но мальчишка ваш начитался заморских книжек. Он просит нас построить то, чего и в природе не бывает. Мы люди простые, мы делаем то, что работает. А это… — он пренебрежительно махнул рукой на мой чертеж, — это фантазия.

Оболенский нахмурился. Я видел, что он начинает сомневаться. Его вера в меня была основана на «чуде» с сапфиром, но здесь он столкнулся с мнением двух лучших практиков столицы.

Кажется слова здесь бессильны. Нужна была демонстрация.

— Хорошо, — сказал я. — Давайте решим одну, самую простую задачу. Вибрация.

Я подошел к небольшой стальной наковальне, стоявшей в углу. Взял молоток и ударил по ней. Раздался чистый, долгий, звенящий звук.

— Звенит, — констатировал я. — Это и есть вибрация. Энергия удара не гасится, а заставляет металл колебаться. А теперь…

Я взял кусок толстого войлока, который заказал накануне, подложил его под наковальню. И ударил снова. Звук был глухим, коротким, мертвым.

— Не звенит, — я посмотрел на механиков. — Войлок погасил удар. Вот что я предлагаю, — я вернулся к чертежу. — Все узлы станка мы установим не прямо на станину, а через вот такие многослойные прокладки из войлока и кожи. Мы заставим дерево и кожу «съесть» любую дрожь.

Механики замолчали. Этот простой, наглядный эксперимент был для них убедительнее любых расчетов. Они увидели не фантазию, а инженерную логику.

— А с винтом… — начал я, но понял, что моих знаний из будущего недостаточно. Я не помнил точных составов сплавов, которые использовали для подшипников скольжения. — Ваше сиятельство, мне нужны книги. Все, что есть в библиотеке Академии Наук по металлургии и механике. Особенно труды Нартова и Кулибина, если есть, конечно.

Оболенский, заинтригованный, кивнул денщику.

В тот вечер, когда Прошка принес мне ужин, он застал меня за странным занятием. Я сидел на полу, окруженный стопкой фолиантов в кожаных переплетах, и лихорадочно перелистывал страницы, делая пометки на грифельной доске. Мальчишка смотрел на меня, как на настоящего колдуна, который читает свои заклинания.

Работа шла всю ночь. Я искал. Искал крупицы знаний, которые уже существовали в этом мире, чтобы соединить их со своими. Я нашел упоминание о бронзовом сплаве с высоким содержанием олова, который использовали для корабельных подшипников. Нашел чертежи токарного станка самого Андрея Нартова с его оригинальным суппортом.

Утром я пришел к механикам с новым, уточненным чертежом.

— Вот, — сказал я. — Подшипники будем лить из этой бронзы. А суппорт — вот его прототип, его придумал механик царя Петра еще семьдесят лет назад. Мы не будем изобретать. Мы будем улучшать то, что уже было создано лучшими умами России.

Федор долго смотрел на чертеж, потом на меня. В его глазах я впервые увидел нечто похожее на уважение.

— Ну, — пробасил он, почесав в затылке. — Если уж сам Нартов… Попробуем. Но если твоя машина развалится, парень, пеняй на себя.

Работа над «телом» станка шла полным ходом. Дубовая станина была собрана, маховик установлен, механики с верфей, Федор и Степан, под моим неусыпным контролем собирали сложную систему передач. Но все это было лишь подготовкой к главному. К созданию «сердца» машины — режущего диска.

Согласно моим расчетам, он должен был быть из чистой, прокатанной меди, толщиной не более двух миллиметров и идеально ровным. Малейшее биение, малейший изгиб на высоких оборотах превратили бы его в смертоносный снаряд.

Я подошел к Федору.

— Федор, нужен диск. Вот чертеж. Главное условие — идеальная плоскостность. Никаких допусков. Абсолютный ноль.

— Медный блин, значит, — пробасил он. — К обеду будет тебе твой блин.

Я хотел было остановить его, объяснить всю сложность, но решил, что наглядный провал будет убедительнее любых слов.

Через несколько часов они с гордым видом принесли мне диск. На первый взгляд, он был идеален. Блестящий, ровный. Я молча положил его на поверочную плиту из полированного гранита. Диск качнулся. Между медью и камнем был зазор, в который мог пролезть ноготь.

— Он кривой, — констатировал я.

— Да где ж он кривой⁈ — вспылил Федор. — Мы его на плите правили, ровнее не бывает!

— Проблема не в кривизне, которую видит глаз, — я взял лупу и протянул ему. — Посмотрите на структуру металла.

Я руководил их следующей попыткой лично. Мы пробовали отжигать медь в печи, чтобы снять внутреннее напряжение, но при остывании тонкий лист вело винтом. Мы пытались прокатывать его «на холодную», но тогда металл получал наклеп — становился твердым, но хрупким и напряженным, как взведенная пружина. Любая последующая обработка приводила к деформации.

Два дня мы бились над этой задачей. Мы испортили три дорогих медных листа. Механики были в ярости. Их профессиональная гордость была задета. Они, лучшие мастера Адмиралтейства, не могли сделать простой «медный блин». Оболенский, заходя в мастерскую, видел гору испорченного металла и мрачные лица.

Вечером Федор не выдержал. Он с грохотом бросил молоток на наковальню.

— Все, князь! Хватит! — заорал он, обращаясь к Оболенскому. — Мы перевели кучу дорогой меди, а толку ноль! Его бумажки не работают! В реальном мире металл так себя не ведет!

Я был в тупике. Мои знания из будущего наткнулись на практические ограничения технологий этого времени. Я знал, в чем проблема. Но не видел, как ее решить их инструментами. Я впервые за долгое время почувствовал себя самозванцем.

Я отошел от них и посмотрел в окно. Во дворе плотники, закончившие работу над станиной, выпрямляли паром и прессовали изогнутую дубовую доску. Они не пытались ее «отжечь» или «прокатать». Они медленно, постепенно меняли ее внутреннюю структуру.

И в этот момент, на грани полного провала, меня осенило. Нестандартное, асимметричное решение.

Я вернулся к верстаку.

— Вы правы, Федор. Ваши методы не работают. И мои — тоже. Потому что мы пытаемся бороться с напряжением в металле. А его не нужно убирать. Его нужно упорядочить.

Механики уставились на меня, как на сумасшедшего.

— Что, если мы не будем его отжигать? — я взял в руки последний, четвертый, медный лист. — Мы прокатаем его «на холодную», получив тот самый наклеп. А затем… затем мы его отчеканим. Тысячами, десятками тысяч мелких, равномерных ударов. Как ювелиры чеканят серебряные блюда. Мы не снимем напряжение. Мы равномерно распределим его по всей поверхности, превратив хаос внутренних сил в упорядоченную структуру. Мы «закалим» его ударами.

Федор и Степан смотрели на меня с открытыми ртами. Идея была безумной. Чеканить огромный диск — это адский, кропотливый труд, работа для ювелира, а не для корабельного механика. Но в этом безумии была своя, извращенная, но абсолютно железная логика.

— Ну что ж. Попробуем твое колдовство.

На этом разговор в тот вечер и закончился. Мы были слишком измотаны чередой неудач, чтобы бросаться в новую авантюру с наскока. Но что-то изменилось. Воздух в мастерской перестал быть тяжелым от напряжения и упреков. Появился азарт. Азарт людей, стоящих на пороге чего-то нового и невозможного.

Я почти не спал в ту ночь. Я снова и снова прокручивал в голове весь технологический процесс, ища слабые места. Идея была хороша, но дьявол, как всегда, крылся в деталях. Главной деталью были инструменты. Наши обычные молотки с плоскими или грубо закругленными бойками не годились. Они бы оставляли на мягкой меди резкие, уродливые грани. Нужен был инструмент, который будет не бить, а гладить, уплотняя металл. Мне нужны были идеальные сферические бойки, отполированные до зеркального блеска.

Я набросал на грифельной доске несколько эскизов, рассчитал оптимальный вес и кривизну. Утром, едва механики появились на пороге, я был готов.

— Молотки! — скомандовал я, ткнув пальцем в свои ночные чертежи. — Мне нужны специальные чеканочные молотки. С идеально гладким, выпуклым бойком. Малейшая царапина на бойке — и она отпечатается на диске.

Федор и Степан молча принялись за работу. Скепсис в их глазах сменился деловой сосредоточенностью. Они ввязались в авантюру и теперь хотели довести ее до конца. Пока они колдовали над закалкой и полировкой стали, я подготовил рабочее место: вырезал из последнего листа меди круглую заготовку и уложил ее на массивную свинцовую плиту, которая должна была служить амортизирующим ложем.

— Готово, — пробасил Федор, протягивая мне сияющий, как зеркало, молоток. — Куда бить, командир?

— Бить пока никуда не надо, — ответил я. — Смотрите.

Я объяснил им принцип. Чеканка должна была быть системной. Двигаться от центра к краям, по концентрическим кругам. Каждый удар — одинаковой силы. Я взял молоток. Он идеально лег в руку.

— Удар должен быть не вертикальным, — я показал движение, — а чуть под углом, со скольжением. Мы не просто бьем. Мы разгоняем структуру металла, уплотняем ее.

Я нанес первый удар. Тук. На блестящей поверхности меди осталась небольшая матовая вмятина. Второй, рядом, чуть перекрывая первый. Третий. Четвертый. Мои руки двигались в ровном, монотонном ритме. Я полностью погрузился в процесс, чувствуя, как металл под моими ударами «оживает».

Я работал час, задавая «рисунок» в центре диска. Затем передал молоток Степану, у которого были более чуткие пальцы. Он, кряхтя, попытался повторить. Через полчаса он поймал ритм. Мы начали работать вдвоем, сменяя друг друга. Это была самая странная сцена: в роскошном дворце, в мастерской, оборудованной по последнему слову техники, двое мужчин часами, как первобытные люди, стучали молотками по медному кругу.

К вечеру мы закончили первый проход. Весь диск был покрыт мелкой, матовой «чешуей». Он выглядел как щит древнего воина. Я взял его и понес к поверочной плите. И тут нас ждало разочарование.

Диск стал плотнее. Но его повело. Он выгнулся «чашей», пусть и совсем немного. Наша работа создала новое, неравномерное напряжение. Мы были в тупике. Моя гениальная идея оказалась не такой уж и гениальной.

— Я же говорил… — мрачно начал Федор, но осекся. Он видел отчаяние на моем лице.

Мы сидели в тишине, глядя на испорченный диск. Десятки часов труда — впустую. И тут Федор, механик с верфей, вдруг хлопнул себя по лбу.

— Погоди-ка, парень. А мы на верфи, когда лист брони ведет от ковки, его ведь не только с одной стороны правим. Мы его переворачиваем… и простукиваем с обратной. Легкими ударами. Напряжение снимаем.

Я расплылся в улыбке. Конечно! Компенсация! Его практический опыт, помноженный на мою теорию!

— Федор, ты гений! — я вскочил, и усталость как рукой сняло. — Нам нужно не просто чеканить. Нам нужно чередовать! Проходим круг тяжелыми ударами с одной стороны. Потом переворачиваем. И проходим тот же круг легкими, «успокаивающими» ударами с другой! Мы будем не просто уплотнять металл, мы будем балансировать напряжение внутри него!

На следующий день работа закипела с новой силой. Теперь это был сложный танец. Я или Степан наносили ряд тяжелых, формующих ударов. А потом Федор, с его невероятной силищей, брал легкий молоточек и проходил тот же участок с обратной стороны, нанося едва заметные, но частые удары, которые, как он выразился, «уговаривали» металл.

Это было невероятно долго. Это была пытка. Но к вечеру следующего дня диск был готов. Мы снова понесли его к поверочной плите. Он все еще имел легкую, едва заметную «волну», но это уже было нечто, с чем можно было работать.

— Теперь моя очередь, — сказал я, беря в руки свой самый острый резец-шабер.

Последний этап был за мной. Час за часом, под своей лупой, я вручную соскабливал с поверхности микроскопические доли миллиметра, убирая последние неровности. Это была уже не работа механика. Это была работа ювелира.

Наконец, я закончил. Я вытер пот со лба.

— Ну, принимайте, мастера.

Я осторожно опустил диск на полированный гранит.

Он лег. Плотно. Без малейшего покачивания. Без единого зазора.

Он не был идеален по меркам моего, двадцать первого века. Но для 1807 года… он был совершенен.

Мы победили. Не только металл. Но и собственное невежество. Федор и Степан смотрели на идеально ровный медный диск с благоговением, как на чудотворную икону. Я же чувствовал лишь глухую, свинцовую усталость. Несколько дней непрерывной, кропотливой работы выжали из меня все соки.

— Все, — сказал я, обращаясь к механикам. — На сегодня хватит. Отдыхайте. Завтра будем собирать станок.

Они ушли, а я остался. Мне нужен был воздух. Голова гудела от лязга металла и напряжения. Я вышел из душной мастерской на крыльцо флигеля. Гвардеец, дежуривший у двери, вытянулся в струнку. Я махнул ему рукой, мол, вольно, и спустился во внутренний двор.

Солнце клонилось к закату, окрашивая стены дворца в теплые, золотистые тона. Я сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь проветрить голову. Гвардеец следовал за мной на расстоянии десяти шагов, не приближаясь, но и не упуская из виду. Я уже привык к своей тени.

Я прошел мимо кухонных построек и услышал приглушенные голоса своих охранников, которые сменились с поста и теперь отдыхали на завалинке.

— … а я тебе говорю, нечистый он, — говорил один. — Сидит целыми днями взаперти, с камнями своими колдует. Князь к нему чаще, чем к любовнице своей бегает.

— Да ну тебя, — отвечал другой. — Просто мастер хороший. Талантище.

— Талантище? А чего ж он в церковь ни разу не сходил за все время? В воскресенье все люди как люди, а он чертежи свои чертит. Я у Прошки спрашивал, тот ему еду носит. Говорит, у него и креста нательного нет. Чернокнижник, говорю тебе. Князь нашего черта в клетке пленил.

Я остановился. Они, заметив меня, тут же замолчали и вскочили, вытянувшись по стойке смирно. На их лицах был написан испуг. Я посмотрел на них долгим, тяжелым взглядом.

— Мне бы в церковь, — сказал я тихо. — Да грехи не пускают. Слишком много работы для блага Отечества.

Они густо покраснели. Я прошел мимо, оставив их переваривать мой ответ. Но их слова зацепили. Я действительно ни разу не подумал о таких вещах. Мой мир состоял из физики и химии. А их — из веры, слухов и суеверий.

Я отошел в сторону, под сень старых лип, что росли вдоль садовой аллеи. Охранник смущенно следовал за мной. И тут я увидел их. По главной аллее, со стороны парка, шел князь Оболенский. Он был не один. Под руку он вел молодую даму в элегантном, светлом платье.

Я замер, невольно прячась за стволом дерева. Даже с расстояния в пятьдесят шагов ее красота поражала. Не кукольная прелесть петербургских барышень, а нечто иное. Точеная, почти античная чистота линий. Высокий лоб, прямой нос, гордая посадка головы. Она двигалась с какой-то невероятной, врожденной грацией.

Мозг шестидесятипятилетнего геммолога Анатолия Звягинцева сработал мгновенно, на уровне рефлекса. Он начал анализировать. Кожа — как полированный мрамор лучшей каррарской породы, без единого изъяна. Глаза — глубокого, василькового цвета, как у цейлонских сапфиров высшей воды. Фигура — идеальная пропорция, золотое сечение. Это не человек. Это шедевр. Работа великого мастера.

Но в этот момент семнадцатилетнее тело Григория, в котором я был заперт, предательски взбунтовалось. Сердце сделало кульбит и забилось часто-часто, отдаваясь гулом в ушах. Ладони вспотели. К щекам прилила горячая краска. Я, который только что холодно рассуждал о технологиях и металлах, вдруг почувствовал себя нелепым, неуклюжим подростком, пойманным врасплох.

В этот момент мимо меня, семеня к кухне, пробежал Прошка. Он заметил, куда я смотрю, и, поравнявшись, заговорщически прошептал:

— Князь-то наш с самой де Грамон гуляет. Аглая Антоновна. Говорят, первая красавица при дворе.

Он хихикнул и скрылся. Аглая де Грамон. Имя было таким же изящным, как и она сама.

Оболенский что-то говорил ей, она смеялась. И в этот момент ее взгляд случайно скользнул в мою сторону. Она заметила меня, прячущегося за деревом. На долю секунды наши взгляды встретились. Я увидел в ее глазах не пустое любопытство, а что-то иное. Внимательный, оценивающий интерес. Словно она смотрела не на подмастерье, а на диковинную фигуру на шахматной доске.

Я тут же отступил глубже в тень, чувствуя себя пойманным и разгаданным. Резко развернулся и направился обратно к своему флигелю.

Я вернулся в мастерскую. Запахи металла и масла немного привели меня в чувство. Я подошел к верстаку, где лежали мои чертежи, мой понятный и логичный мир.

Поставив ногу на широкую педаль привода, я надавил. Массивный маховик медленно, нехотя стронулся с места. Я нажал еще раз, сильнее, входя в ритм. Шкивы завертелись, ремни натянулись, и медный диск на конце оси начал набирать обороты. Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, пока его вращение не слилось в сплошной, гудящий золотистый круг. Станок работал. Вибрации почти не было.

Теперь — самое страшное. Я взялся за рукоятку суппорта. Медленно, ощущая каждый микрон, я начал подавать камень к вращающемуся диску. Расстояние сокращалось. Дюйм. Полдюйма. Четверть. Я видел, как воздух между медью и камнем, кажется, уплотнился от напряжения.

Медный диск, покрытый алмазной пылью, коснулся края зеленого камня…

Глава 10

В момент соприкосновения раздался высокий, певучий звук. Почти музыкальное «з-з-з-з-з». Диск вошел в камень легко, как нож в масло. Из-под него полетела густая зеленая кашица, которую тут же смывала вода из системы подачи.

Это работало даже лучше, чем я ожидал. Пьянящее чувство триумфа, власти над материей захлестнуло. Я вел срез несколько минут, полностью поглощенный процессом, наслаждаясь идеальной, гладкой поверхностью, которая рождалась на моих глазах.

А потом что-то изменилось. Звук стал скрежещущим. Я тут же остановил станок. Отвел камень. Срез был безупречен. Но что-то было не так.

Я снял медный диск с оси. И моя эйфория сменилась ужасом. Идеально острая кромка, на которую я потратил три дня, исчезла. Она была стерта, затуплена, завальцована. Я поднес лупу. Алмазная пыль просто «вылетела» из мягкой меди, не выдержав трения. Диска хватило на пять минут работы.

Полный и тотальный провал.

Я швырнул бесполезный диск в угол. Он ударился о стену с жалким звоном. Я сел на скамью, обхватив голову руками. Как я мог так ошибиться? Так глупо.

Я вскочил и начал метаться по мастерской, как зверь в клетке. В ярости схватил другой медный лист и сунул его в горн, раскалил докрасна, плюхнул в ведро с водой, пытаяся закалить. Бесполезно. Медь — не сталь, она становилась только мягче. Я пытался отчеканить поверхность, уплотнить ее. Результат был тот же.

Я сидел в абсолютной тишине своей идеальной и в то же время бесполезной мастерской и смотрел на изуродованный медный диск.

Провал. И дело было не в Оболенском, не в сжатых сроках. Дело было во мне.

Я ошибся. Я, эксперт с сорокалетним стажем, допустил детскую ошибку. Но почему? Я закрыл глаза, пытаясь отстраниться от эмоций, и заставил свой мозг работать в режиме диагностики. Я начал методично, как делал это тысячи раз, прокручивать в голове всю технологическую цепочку.

И тут я понял. Я вспомнил не технологию. Я вспомнил картинку. Картинку из старой монографии о китайских мастерах, где они резали нефрит. Но они использовали не медный диск. Они использовали шелковый шнур, на который наносили абразив. А для резки мрамора… да! Использовали свинцовые диски! Но мне нужно иное.

В моей голове произошел сбой. Два разных технологических процесса, разделенные тысячами лет, слились в один нежизнеспособный гибрид. Мозг просто взял два факта — «мягкий носитель» и «алмазная пыль» — и соединил их, упустив критически важный контекст. Более того, даже алмазную пыль можно было получить сотней других, более простых способов.

В этот момент меня охватил ужас, гораздо более сильный, чем страх перед гневом Оболенского. Я осознал нечто страшное. Моя память, которую я считал главным оружием, мое «послезнание» — было несовершенно. Ненадежно. Нейронные связи шестидесятипятилетнего мозга не «переписались» в этот юный мозг идеально. Что-то терялось, искажалось. Память не исчезла. Она была словно заархивирована. И «распаковывалась» только при определенных условиях.

Каких? Провал. Унижение. Боль. Либо их противоположности — эйфория, счастье, физическое удовольствие. Острый стресс, либо иное эмоциональное потрясение, видимо, работал как ключ, как команда для разархивации.

Нужен триггер? Неужели нужно стать адреналиновым психом, чтобы «распаковать» знания? Это что-то странное, непонятное.

Я не был всемогущим носителем знаний. Я был человеком с идеальной, но несистематизированной библиотекой в голове, где книги свалены в одну кучу, а каталога нет. Это в корне меняло все. Весь мой подход к работе. Мне нужно было постоянно, активно стимулировать свою память. И это означало… что мне нужно развивать этот мозг. Мозг Гришки был молод, пластичен. Его можно было «прокачать».

Как? Читать. Считать. Решать сложные задачи. Наверное.

Я горько усмехнулся. В тех романах про попаданцев, которые я читал, у героев все было просто. А в реальности мое главное оружие оказалось капризным и ненадежным.

Я остановился посреди мастерской.

Ладно, отбросим это предположение про память. Нужно думать как профессионал-ювелир, запертый на необитаемом острове с ящиком сломанных инструментов.

В чем была суть ошибки? Я пытался намазать икру на полированное стекло. Икра — это алмазная пыль. Стекло — это гладкая, упругая медь. Она блестит, но не держит. А мне нужна была пористая, вязкая, а не гладкая поверхность.

Мой взгляд упал на плиту, которую я использовал для чеканки. Низкоуглеродистая сталь. Тусклый, тяжелый, невзрачный кусок. Мягкий, как воск. Я подошел и с силой ударил острым концом молотка. Молоток не отскочил. Он глубоко вошел в металл, оставив четкий отпечаток. «Мягкая» сталь не пружинила, а поглощала удар.

И меня осенило.

Вязкость! Точно!

Вот оно, решение! Такое простое, нелепое и контринтуитивное. Я бросился к печи. У меня были старые обрезки и грузила. Я расплавил их в тигле, очистил от грязи. Вылил в глиняную форму. Прокатал на стане, получив тяжелый, серого цвета диск.

Я установил его на станок. Снова нанес тонкий слой драгоценной алмазной пыли. Произошло то, чего я и ожидал: зерна легли на поверхность и утонули в мягком металле, словно вошли в масло.

Я затаил дыхание. Я взял новый кусок малахита. Запустил станок. Обороты пришлось сделать меньше. Медленно подвел камень.

Звук был другим — не певучим, а низким, шуршащим, почти шепотом. Податливая сталь идеально прилегала к поверхности камня, а тысячи алмазных зерен делали свою работу.

Я работал полчаса. Остановил станок. Снял диск. Поднес лупу. Кромка была почти нетронута. Все алмазные зерна были на месте.

Вот и решение. Но радости не было. Эдакий горький привкус собственного провала и понимание того, как много драгоценного времени было потеряно. Столько времени, которые я потратил на погоню за ложной идеей. А до срока, назначенного Оболенским, оставалось чуть больше двух недель.

Днем я затребовал у Оболенского (через денщика, так как сам князь почему-то больше не появлялся) книги по математике, физике, химии — все, что могла предложить библиотека князя. Это были примитивные, наивные труды по сравнению с тем, что я знал. Но они заставляли мозг работать, выстраивать логические цепочки, создавать новые нейронные связи, которые, как я надеялся, станут «мостами» к моей старой памяти.

А ночами я работал. Теперь у меня была технология. Стальной диск, вращаясь на малых оборотах, медленно резал малахит. За ночь мне удавалось сделать одну, максимум две тонкие пластины. Это была точная работа. Каждая новая пластина, полупрозрачная на свету, с уникальным, неповторимым узором, была маленькой победой.

На третий день моих одиноких бдений произошло то, чего я боялся и ждал. Утром в мастерскую вошел Оболенский. Он был с высоким, элегантным мужчиной с холеным, я бы даже сказал, надменным лицом. Как выяснилось, это был придворный ювелир Жан-Пьер Дюваль. Историческая личность, наслышан.

— Вот, Жан-Пьер, — с ленивой усмешкой сказал Оболенский. — Хотел показать тебе моего самородка. Он тут изобретает машину, которая перевернет ваше ремесло. Покажи, Григорий.

Я нахмурился. Он привел главного специалиста столицы, чтобы тот вынес мне приговор?

Я подошел к станку и показал им испорченные медные диски. Показал и новый, стальной. Показал, как он работает, отрезав при них еще одну тонкую пластину. Затем я выложил на бархат все, что успел сделать за эти ночи — пять идеально ровных, полупрозрачных малахитовых пластин.

Дюваль подошел, взял одну из них, поднес к свету. Он долго, молча рассматривал ее. Оболенский наблюдал за ним. Было заметно, как он нервничает.

— Примитивно, — произнес наконец Дюваль с легким французским акцентом. — Очень примитивно. Ваша машина, сударь, — игрушка. В Париже для такой резки уже лет двадцать используют станки получше с паровым котлом-движителем.

Он нагло и беззастенчиво лгал. Никаких паровых станков для резки камня в 1807 году не было и в помине. Но это была ложь эксперта, которую я, безвестный подмастерье, не мог опровергнуть. Хотя, как мне кажется, я итак слишком много говорил. Но пока все сходит с рук.

— А сама идея… — он брезгливо положил пластину. — Мозаика? Это забава. Дешевая причем. При дворе такое…

Он брезгливо покрутил пальцем и посмотрел на меня с высоты своего роста.

— Ах, князь, юношеский задор. Я всегда говорил, что нет ничего надежнее старых, проверенных методов. И рук мастера, конечно. Ваш самородок, если он вообще самородок, слишком сырой. Талантлив, возможно, но ему не хватает школы. Отправьте его ко мне в подмастерья на десяток лет, я его обтешу.

Сдурел, франк?

Меня, Анатолия Звягинцева, предложили отдать в ученики этому надутому индюку. И плевать, что историческая личность!

Я посмотрел на Оболенского. Кажется, он всерьез обдумывает это предложение. Для него это был элегантный выход: и сохранить лицо, и пристроить свою «неудачную инвестицию».

В этот момент во мне что-то изменилось. Я понял, что нужно менять свое отношение к своему статусу и положению. Да, я могу творить чудеса. Но в их мире я всегда буду «сырым самородком». «Игрушкой князя». Объектом, который можно передать, продать, отдать в учение.

Я осознал свою истинную цель. Мне нужна была независимость, своя мастерская, свое дело. А главное — свое имя. А все эти станки — это идеальный стартовый капитал. Я должен был выполнить заказ, должен создать технологию, которая станет моим выкупом.

Видимо, все это отобразилось на моем лице, так как Оболенский хмыкнул и увел своего товарища.

Когда они ушли, во мне клокотала энергия. Видимо, молодой организм еще не привык сдерживать такой мощный заряд эмоций. Я отбросил все свои мысли о резке. Этот путь, даже если бы он работал, был слишком долог. Он не давал мне того уникального преимущества, которое мне было нужно. Нужен был принципиально другой. Асимметричный ответ.

Менять концепцию? Казалось бы, простой вопрос придворного ювелира, а так сильно он меня отрезвил и заставил реально смотреть на вещи.

Чуть позднее мозг сообразил, что уходя, Оболенский, бросил одну фразу:

— У тебя десять дней, Григорий. Или ты покажешь мне то, что заставит моего друга-ювелира замолчать, или… ты поедешь учиться.

Он констатировал факт.

Десять дней. Я потратил столько времени на абсолютно ненужные вещи. А ведь мог просто сесть и проанализировать свое состояние. Давно бы понял что происходит. Но нет, меня увлекла сама идея попадания в прошлое, идея перевернуть весь мир с учетом моих знаний о будущем. Да, знания есть, но чтобы их применить, нужно «раскачать» мозги. Не все так просто, как кажется.

Я вынужден был признать, что технология резки, даже если бы я ее довел до ума, не спасла бы меня. Она была слишком медленной. Я не успевал. И что? Все это напрасно?

Я в отчаянии обвел взглядом свою мастерскую. Мой взгляд упал на инструменты. Кузнечные молотки с полированными бойками. Ювелирные штихели для тончайшей гравировки. Набор инструментов.

Так, Толя, собрался. Что-то раньше не замечал за собой таких реакций, такого малодушия. Неужели снова тело реципиента? Ох и намучаюсь я с ним.

Ладно, надо думать обширнее. Я все это время думал как огранщик. Как человек, который удаляет лишний материал, чтобы выявить форму. Но ведь был и другой путь. Путь чеканщика, того, кто перемещает материал.

Малахит — мягкий. Серебро — еще мягче, ковкое и пластичное. А что если не резать? Что если не снимать материал, а вмещать один в другой? Не создавать мозаику из десятков кусочков. А взять цельный кусок малахита и инкрустировать в него узор из серебра. Не простую инкрустацию, когда в камне вырезают паз и вклеивают в него металл — это оставило бы заметные швы. А холодную, силовую инкрустацию. Вдавливать серебро в камень с помощью пресса и точных стальных пуансонов.

Идея родилась со злости. Кажется, чтобы выйти на пик мозговой активности нужно кучу адреналина, кучу эмоций.

Эх, Толя, такими темпами и в бордели надо будет ходить — чисто в медицинских целях, для стимулирования «мозга».

Ладно. Идея с прессом была безумной. В это время никто так не делал. Но если получится, это будет шедевр, это будет прорывная технология, которая сделает меня незаменимым. Ну и заставит этого Дюваля съесть свою шляпу. Наверное.

Новый план требовал немедленных действий. Мой новый план — инкрустация — требовал особого инструмента, который должен был с огромной силой вдавить серебряный узор в мягкий малахит, не расколов камень и не потеряв при этом остроту собственных граней. В моем мире такой инструмент называли пуансоном. И создать его из обычной стали было невозможно.

Я провел эксперимент, чтобы убедиться в этом окончательно. Потратил ночь, чтобы изготовить первый, пробный штемпель из обычной, хоть и идеально закаленной, стали, выведя на его торце простой узор. А на следующий день, когда механики ушли на обед, провел испытание. Я закрепил в тисках кусок меди и, используя рычажный пресс, попытался сделать оттиск.

Провал. Острые грани узора, не выдержав давления, просто раскрошились. Сталь была слишком твердой и хрупкой. Тогда я сделал второй штемпель, проведя после закалки более высокий отпуск, чтобы придать металлу вязкость. Результат был еще хуже. Сталь не раскрошилась. Она «потекла», грани смялись, превратив узор в бесформенное пятно.

Я сидел над двумя испорченными инструментами. Мне нужен был не компромисс между твердостью и вязкостью. Мне нужен был сплав, сочетающий в себе оба этих свойства — к счастью небольшой кусок металла с нужными качествами мне предоставили. Даже спрашивать не хочу у молчаливого денщика откуда он все достает. Нужно все же провести ревизию по складам усадьбы, да все некогда.

Ковка. Обработка. Я выводил микроскопический рельеф геральдической лилии на кончике пуансона, это одна из основных деталей инструмента, используемого при маркировке, штамповке и прессовании материалов. И, наконец, самый ответственный этап — закалка. Я раскалил готовый пуансон до бледно-вишневого цвета и резко опустил его в бадью с маслом. Затем — низкий отпуск, чтобы снять хрупкость.

Поздней ночью, когда я заканчивал полировку, в дверь тихонько поскреблись. Это был Прошка, принес мне ужин. Он вошел и замер, глядя на то, что я делаю.

— Что это, барин? — прошептал он, глядя на маленький, вороненой стали инструмент в моих руках.

— Ключ, — ответил я, не отрываясь от работы.

— От какой двери?

— От самой главной, Прошка. От двери в новую жизнь.

Через три дня я держал в руках идеальный пуансон. Он был тверже всего, что было у меня в наличии.

Я бережно погладил пресс — простую мощную конструкцию из дубового бруса и микрометрического винта. Закрепив в нем пробный кусок малахита, я установил сверху пуансон. И медленно начал вращать винт, вдавливая стальной узор в мягкий камень.

Раздался едва слышный, сухой треск. Я отвел пресс.

На зеленой, полированной поверхности камня красовался идеальный, четкий, глубокий отпечаток геральдической лилии. Камень не раскололся и не треснул.

В это время в мастерскую вошел Оболенский. Я повернулся к нему и хмыкнул. Оболенский подошел, взял камень в руки. Он смотрел на оттиск, потом на меня.

— Дьявол… — прошептал он. — Ты действительно дьявол.

Честно говоря, все что ни случается, все к лучшему. Даже мазохизм с алмазной пылью был не зря. Да можно было его раскрошить и в ступе, но тогда потерялось бы процентов двадцать материала. Это снова сработал мозг под действием триггера. В любом случае пыль понадобится нам для финального штриха. Чтобы отполировать и малахит, и инкрустированное в него серебро одновременно, получив идеальную, монолитную поверхность.

Моя ошибка с медным диском заставила меня найти путь, который оказался на порядок гениальнее и сложнее.

Следующие несколько дней мастерская превратилась в муравейник, работающий по единому плану. Механики, хотя и со скепсисом, под моим руководством начали изготавливать серию пуансонов с элементами гербов Смольного института и Воспитательного дома. Я же занялся главным — подготовкой самого малахита.

Это была самая ответственная часть. Камень нужно было идеально выровнять и отполировать до инкрустации. Я часами работал на шлифовальном станке, пока поверхность камня не превратилась в темное, глубокое, почти черное зеркало.

И вот, настал день. Все было готово. Пуансоны. Серебряная проволока и пластины. И идеальный, иссиня-зеленый кусок малахита, лежащий на подложке под прессом.

Я взял первый, самый сложный пуансон — тот, что должен был отпечатать двуглавого орла с герба Воспитательного дома. Я установил его в пресс.

— Теперь, — сказал я в наступившей тишине, — нужна абсолютная точность.

Я взялся за рукоятку винта. Медленно, на четверть оборота, я начал вращение. Стальной пуансон коснулся камня. Я почувствовал, как напряжение прошло по всему механизму.

Неужели череда провалов закончилась? Неужели все получилось?

Я повернул еще. И еще.

Глава 11

С натужным стоном, который, казалось, издавал не металл, а мои собственные кости, винт подался. Я навалился на рукоять всем телом, чувствуя, как под рубахой ходят желваками напрягшиеся мышцы спины. Это была уже не работа — борьба. Там, под многократным усилением рычага и винтовой передачи, мое маленькое стальное детище, продавливало малахит. А потом — щелчок. Короткий, почти интимный звук лопнувшей ореховой скорлупы. Звук абсолютной победы.

Медленно выкрутив винт и убрав пресс, я выдохнул так, словно не дышал последние полчаса. На иссиня-зеленой, зеркальной поверхности камня отпечаталась идеальная геральдическая лилия. Глубокая, четкая, с безупречными гранями. Камень выдержал. Технология, рожденная в агонии провалов, сработала.

Я услышал звук. Оказывается, Оболенский, стоявший все это время за спиной, выдохнул вместе со мной. Поглощенный работой, я его даже не заметил. Он подошел и долго, почти суеверно, разглядывал сначала оттиск, потом меня. Он смотрел на рождение новой физической реальности, где материя подчиняется расчету.

— Работай, — бросил он и ушел.

Больше ни он, ни его механики в моей мастерской не появлялись.

И я остался один.

С этого дня моя кузница превратилась в скит. За запертой дверью и решетчатым окном мир схлопнулся до эха шагов охранника во дворе, оставив только меня, камень и работу, на которую в мое время бросили бы целый конструкторский отдел, а следом — производственный цех. Десять дней — это форменная насмешка.

Господи, да в моей старой лаборатории инженеры бы животы надорвали, узнав, что я пытаюсь заменить станок с ЧПУ, вооружившись молотком и напильником.

Первым делом — пуансоны. Десятки стальных штемпелей, каждый — микроскопическая деталь будущего узора. И каждый нужно было выковать, выточить и закалить вручную. Двуглавый орел с герба Воспитательного дома стал моим личным адом и чистилищем. Двое суток без сна, в чаду горна и скрежете металла. Сначала — ковка: глухие, ритмичные удары, уплотняющие структуру стали. Затем — напильник, грубая форма. А потом начиналось то, что со стороны смахивало на колдовство. Склонившись над верстаком при свете огарка, вставив в глаз свою драгоценную лупу, я начинал резать. Снимал сталь микроскопическими стружками, блестевшими на коже, как иней. Каждое перо на крыльях орла, каждый завиток короны, скипетр, держава — все это я выводил с такой точностью, что, казалось, сам схожу с ума от напряжения. Малейшая дрожь в руке — и многочасовая работа летит в ведро с отходами. Запах раскаленного металла, горелого закалочного масла и собственного пота стал моим единственным парфюмом.

Когда очередной пуансон был готов, наступала очередь механики. Я выверял положение камня под прессом, подкладывал свинцовую подложку, чтобы погасить напряжение, устанавливал штемпель. И наступал самый страшный момент.

Я слушал как «поет» напряженный винт, как «течет» серебро, заполняя вырезанный в камне рельеф. Как «дышит» камень, отзываясь на насилие едва заметным внутренним потрескиванием. Это была огранка самого времени. Еще один ньютон усилия — и пойдет «перьевая» трещина. Катастрофа. Недожал — останутся пустоты. Брак.

Я перестал различать день и ночь. Организм, перейдя на какой-то аварийный протокол, впрыскивал в кровь едкую смесь из адреналина и азарта. Сон превратился в непозволительную роскошь.

Еду приносил Прошка. Он тихо ставил поднос на заваленный инструментами угол верстака и замирал, глядя, как я, не отрываясь от дела, одной рукой подхватываю кусок остывшего мяса, жую, почти не чувствуя вкуса, и тут же возвращаюсь к копошению с этой проклятой мелочью. Перед его глазами были мои руки: под ногтями — черная, въевшаяся кайма из масла и металлической пыли; один из ногтей на левой — синий, расплющенный сорвавшимся молотком; ладонь саднит от мозоли, готовой вот-вот лопнуть. Он видел меня как какого-то вурдалака с красными от лопнувших сосудов глазами.

Я даже словил его испуганный взгляд, но мне было все равно.

Я был внутри. Я был этим процессом.

Именно поэтому я и должен был делать все в одиночку. Доверить Федору выковать пуансон? Он бы сделал его грубым, как корабельный якорь. Попросить Степана помочь с прессом? Тот бы давил «от души» и расколол бы камень на второй минуте. Они — мастера, однако здесь начиналась другая лига. Работа, требующая тотального контроля, понимания физики на уровне инстинктов. Каждый каприз этого куска стали, каждый внутренний «вздох» этого камня — все это знал и чувствовал только я. Впустить сюда кого-то еще — все равно что позволить кухарке дирижировать симфоническим оркестром. Гарантированная какофония. И потому я продолжал свой одинокий, выматывающий марафон. Спал урывками.

Удар. Нажим. Скрип. Щепок. Снова и снова. Доводя себя до исступления. И рождая невозможное.

На рассвете шестого дня я отодвинул пресс. Тело гудело. На малахите лежал сложнейший серебряный орнамент. Гербы, вензеля, тончайшая вязь — все на месте. Металл сидел в камне как влитой, правда передо мной был всего лишь прекрасный, но бездушный скелет. Ему недоставало души, недоставало огня.

Пришло время для самой тонкой работы — алмазов, горсти мутных уральских «стекляшек». Передо мной лежали пациенты реанимации, каждый — со множеством внутренних переломов и опухолей. Моя задача была ампутировать все гнилое, оставив крошечное, живое и чистое сердце. Мастерская превратилась в операционную, а я — в хирурга без анестезии и ассистентов.

Перейдя к гранильному станку я установил на ось тяжелый, серого цвета диск из мягкой стали, выстраданный после унизительного провала с медью. На его кромку лег тончайший слой драгоценной алмазной пыли. Операционный стол был готов.

Каждый камень я брал пинцетом, зажимал в держателе-«цанге» и подносил к лупе. Диагностика. Взгляд проваливался в мутную глубину, выискивая в хаосе дефектов единственную верную плоскость раскола. Вот этот — упрямый, со скрытой «шторкой» внутри. А этот — весь пронизан черными угольными точками, словно больной оспой.

Затем начиналась ампутация. Я запускал станок. Нога сама находила ритм, похожий на игру на старом церковном органе, и диск, вращаясь, издавал низкое, шуршащее гудение. Я подводил алмаз к кромке. Сухой, визжащий скрежет, от которого невольно дергаешь плечом. Алмаз пожирал сам себя. Распил я вел, ориентируясь уже не на зрение — оно не справлялось, — а на звук и вибрацию, отдававшуюся в кончиках пальцев. Я чувствовал, как диск вязнет, проходя сквозь «облако» пузырьков, и как вдруг идет легче, войдя в чистый слой. Камень за камнем. Час за часом. Монотонная, выматывающая, почти трансовая работа. Вокруг станка оседала серая пыль — все, что осталось от девяти десятых исходного веса. Прах, из которого должно было родиться пламя.

В середине второго дня случилось то, что и должно было случиться. Один из самых крупных осколков, почти безупречный на вид, под диском вдруг глухо щелкнул и развалился на три части. Скрытое внутреннее напряжение. Классика. Замерев, я уставился на обломки. Хотелось сгрести все со стола и швырнуть этот проклятый станок в стену. Я сжал кулаки. Бесполезно. Пришлось прямо на ходу перекраивать весь рисунок мощения, придумывая, как из трех мелких осколков собрать замену одному крупному.

Когда с распиловкой было покончено, я сменил диск на шлифовальный, и приступил к огранке. И тут, как назло, всплыло забавное воспоминание о моей аспирантке Леночке, рыдавшей над заказом — закрепкой «паве» на кольце. У нее был микроскоп, бормашина, идеальные швейцарские инструменты, и она жаловалась на «адский труд». Я тогда лишь по-отечески хмыкнул. Девочка моя, если бы ты видела меня сейчас…

Для этих крошек я выбрал старинную огранку «роза»: несколько простых треугольных граней на куполе. Она не давала глубины, зато заставляла поверхность камня вспыхивать сотнями мелких искр. Каждая грань — пытка. Прижал к диску. Посчитал до десяти. Повернул на долю градуса. Снова прижал. Не дышать. Главное — не дышать. Старый голландский мастер, с которым я познакомился в Антверпене, говаривал, что для хорошей огранки нужны три вещи: хороший камень, твердая рука и способность не дышать по три минуты. Старик не шутил. К концу третьего дня я выработал это, можно было ныряльщиком жемчуга идти подрабатывать.

На бархатной подкладке лежала почти сотня крошечных, сверкающих капель света. Оставался последний этап — закрепка. Я решил использовать «паве», сплошное мощение, чтобы «утопить» камни прямо в серебро и создать единое бриллиантовое полотно.

Сверление крошечных гнезд. А потом — магия. Уложить алмаз. И штихелем, острейшим резцом, поднять из окружающего серебра четыре микроскопических «зернышка» металла, которые должны были обнять камень. Четыре движения на один камень. Почти четыреста точнейших движений. Одно неверное — и штихель сорвется, оставив уродливую царапину. Или давление окажется слишком сильным, и хрупкая «роза» лопнет, превратившись в пыль. Мир сузился до крошечного, сверкающего пятачка в окуляре лупы. Я слышал только стук собственного сердца где-то в горле и шум крови в ушах.

Я сам себе конвейер. Так. Камень. Гнездо. Нажим. Есть. Следующий.

К утру девятого дня последний алмаз был на месте. Я откинулся на спинку стула. Комнату повело, стены поплыли. Меня накрыла волна тошноты от чудовищного переутомления. Тело стало чужим. Руки дрожали так, что я не мог удержать чашку с водой. Я дошел до той самой грани, за которой разум отключается.

Дошел. И перешагнул. Зато работа была сделана. Скелет оброс плотью и засиял тысячей огней. Почти.

Заставив себя встать, я тут же пошатнулся: колени подогнулись, суставы отозвались хрустом. Кое-как доковыляв до ведра, я сунул в него голову. Ледяная вода обожгла, на мгновение вернув мир в фокус. Передо мной стояло мое творение. Оно было прекрасно. Серебряный узор, усыпанный алмазными искрами, горел на темной зелени малахита. Но мой натренированный взгляд видел — неживое.

Поверхность серебра была матовой, испещренной микроскопическими следами от штихеля. Алмазы сидели в гнездах, но металл вокруг них был чуть поднят, создавая едва заметную на ощупь, но видимую для глаза шероховатость. Высочайший класс работы, правда еще не шедевр. Не было чуда монолитности.

Оставался последний шаг — финальная полировка. Самый рискованный этап. Все, что я делал до этого, было обратимо. Испорченный пуансон — в переплавку. Неудачный оттиск — сошлифовать и пробовать снова. Но полировка — рубикон. Один неверный нажим, лишняя секунда — и можно сорвать тончайшую серебряную нить или «завалить» грани на алмазах, превратив их в тусклое стекло. А самое страшное — перегреть малахит. Этот нежный, капризный минерал не прощает фамильярности: от резкого нагрева он «закипает» изнутри, покрывается сетью белесых микротрещин и умирает навсегда.

Подойдя к тайнику, я достал склянку с серой, невзрачной пылью. Моя личная голгофа, истертая в порошок. Единственное в этом мире вещество, способное одновременно полировать и мягкое серебро, и капризный малахит, и твердейший алмаз, стирая границы между ними. Я с усмешкой вспоминаю, каким трудом я добывал его. А ведь можно было проще, намного проще. А еще и в разы быстрее. Ох уж этот юный мозг.

Вернувшись к станку, я установил на ось мягкий войлочный круг. Нога привычно нашла педаль. Круг закрутился почти бесшумно. Я взял щепотку пыли, смешал с каплей масла до густой, серой, жирной пасты и аккуратно нанес ее на войлок.

Я взял в руки тяжелый, холодный письменный прибор. И тут же его опустил. Руки ходили ходуном — мелкая, противная дрожь тотального истощения.

— Приехали, — прошипел я. — Звягинцев, ты дожил. Тебя бы сейчас на сертификацию в Пробирную палату — завалил бы даже подделку под бижутерию. «Причина профнепригодности — тремор конечностей». Красиво бы в трудовой книжке смотрелось.

Работать так невозможно. Нужно было решение. Я огляделся: два дубовых обрезка, кусок кожи, несколько гвоздей. Через десять минут на краю верстака, прямо перед полировальным кругом, я соорудил примитивное, гениальное в своей простоте приспособление — жесткий упор для предплечий. Зажав между ним и столешницей руки, я добился того, что амплитуда дрожи уменьшилась в разы. Теперь можно было работать.

Я снова взял прибор, снова поднес его к станку. Медленно. Осторожно. Локти упираются в столешницу, предплечья зажаты в моем самодельном станке. Касание.

Тихий, шелестящий звук, будто морской прибой набегает на песок. Я начал полировку плавными, круговыми движениями. Не давил — едва касался, позволяя алмазным зернам делать свое дело. Через десять минут я был похож на трубочиста: серая, жирная паста летела во все стороны, оседая на лице, в волосах, под ногтями. Запах горелого войлока и масла создавал неповторимый «аромат» финишной прямой. Я постоянно останавливался, прикладывая тыльную сторону ладони к камню. Чуть теплый — работаем. Горячий — стоп. Остынь, красавец, остынь.

Это была пытка. Время растянулось. Я полировал, останавливался, протирал, рассматривал под лупой. Снова. И снова. В какой-то момент мелькнула мысль: если бы сейчас вошел Оболенский и увидел меня в таком виде — грязного, трясущегося, бормочущего что-то себе под нос, — он бы вызвал экзорциста.

И вдруг я понял — все. Хватит. Интуиция. То самое чувство материала, которое приходит с десятилетиями опыта. Еще одно движение — и будет уже слишком.

Остановив станок, я взял чистый кусок оленьей замши и начал стирать остатки пасты. Поначалу поверхность была тусклой, маслянистой. Но с каждым движением она оживала.

И чудо произошло.

Границы исчезли. Металл и камень слились в единое, монолитное целое. Серебряный узор больше не выглядел чужеродным — он словно пророс из глубины камня, стал его частью. Малахит из просто зеленого стал глубоким, почти черным, с изумрудными всполохами узора, проступающими из бездонной глубины. Он стал зеркалом. Серебро засияло чистым платиновым блеском.

А алмазы…

Они взорвались. Каждый из сотни крошечных камней поймал скудный свет огарка и ответил россыпью радужных огней. Они стали звездами на ночном небе.

Шедевр был готов. М-да. А ведь за такую работу в XXI веке можно было бы маленькую африканскую страну купить. А здесь, если повезет, погладят по головке и не выпорют. Прогресс, однако.

Напряжение, державшее меня все эти недели, медленно отпускало. Сделав шаг назад, к своему стулу, я просто упал на него. Ноги отказали.

Я тупо глядел на творение своих рук. В голове — ни одной мысли. Ни радости, ни триумфа. Пустота. Я был выжат. Опустошен. До самого дна. Я отдал этому куску камня и металла все, что у меня было. И даже немного больше.

Последний день начался с непривычной тишины. Не выл станок, не звенел металл. Тело ломило, тупая боль в мышцах, переживших непосильную нагрузку.

На стирание следов войны ушло все утро. Сначала — баня. Горячая вода смывала саму память о неделях исступления. Я тер кожу, пытаясь отскрести въевшуюся под ногти черноту, она сидела там намертво, как клеймо. Затем пришло чистое свежее белье, оставленное Прошкой.

Преобразилась и мастерская: я убрал мусор, разложил инструменты, вымел пол. Но въевшийся в стены запах горелого масла и металла было уже не вытравить. В центре, на куске черного бархата, стояло мое творение. Накрыв его вторым куском ткани, я отступил. Готово.

В полдень явился Оболенский. Один. В парадном мундире. Вошел с маской холодной вежливости. Он ждал чего угодно: провала, посредственности, удачной подделки — и был готов ко всему. Видать не слабо нервничал. Неожиданно.

Остановившись в нескольких шагах от верстака, он скользнул взглядом по моему лицу — видать заметил темные круги под глазами, которые не смыть никакой водой, — и замер на черном бархатном холме.

— Ну? — произнес он одно слово.

Я не стал ничего говорить. Просто подошел и одним плавным движением сдернул бархат.

Солнечный луч, упавший из окна, ударил в малахит. И тот ответил глубоким, бархатным сиянием. Он поглотил свет, а затем вернул его изумрудными всполохами из самой своей глубины. Серебряный узор, лишенный границ, казался морозным рисунком, проступившим на камне. А сотни алмазов горели далеким, звездным огнем.

Князь замер. Маска треснула. На его лице отразилось сначала простое изумление, затем — восхищение ценителя.

Он медленно подошел как сапер к незнакомому механизму. Осторожно, двумя пальцами, коснулся гладкой, монолитной поверхности. Провел, пытаясь нащупать шов, зазор, малейший изъян. Не нашел.

— Скольких мастеров ты похоронил, создавая это? — полушутя спросил он тихо, не отрывая взгляда от камня. В голосе слышалось уважение.

— Один же, — хмыкнул я. — Конвой подтвердит, — добавил я указывая подбородком на охрану.

Он тоже хмыкнул продолжая рассматривать прибор. Я буквально вижу, как его мозг лихорадочно работает, пытаясь разложить чудо на составляющие, понять, как оно сделано.

И тогда я сделал свой последний ход.

Подойдя, я кончиком ногтя нажал на неприметную серебряную розетку в орнаменте. Раздался мягкий щелчок. Из малахитового основания, без малейшего зазора, плавно выдвинулся крошечный потайной ящичек для личной печати.

Оболенский рассмеялся. Коротко, резко, нервно. Он понял, что его переиграли. Не обманули, а именно переиграли — в интеллекте, в хитрости, в дерзости замысла.

— Дьявол… — выдохнул он, отсмеявшись. — Ты действительно дьявол.

Долго он стоял, глядя то на открытый ящичек, то на меня. Затем, словно приняв какое-то решение, выпрямился.

— Заверни, — сказал он деловым тоном. — Завтра я представлю это Ее Величеству.

Он подошел к верстаку и положил на него тяжелый кожаный кошель. Там что-то глухо звякнуло.

— Это, — он сделал паузу, подбирая слова, — за твое молчание о том, как это сделано. И за мою будущую головную боль. Я чувствую, ты мне ее еще доставишь.

Взяв ларец с шедевром, он, не говоря больше ни слова, развернулся и вышел.

Я остался один. Подошел к верстаку, взял тяжелый кошель. Развязал тесемку. Золотые монеты. Много. Целое состояние. Достаточно, чтобы купить домик на окраине, свободу и прожить остаток жизни в тихой безвестности.

Я усмехнулся.

Подойдя к окну, я взвесил кошель в руке. Нет, это будет первым взносом в войну, которую я только что объявил этому миру, этому времени, этим Дювалям и Оболенским. Войну за право иметь собственное имя.

Я посмотрел на свои руки. На въевшуюся под ногти грязь. На синий, расплющенный ноготь.

Так. А теперь можно подумать о том, чтобы купить себе нормальные сапоги. И, может быть, чего-нибудь еще. Теперь-то можно и в город выйти.

Ставьте лайки и подписывайтесь на цикл, чтобы не пропустить обновления. От количества 💗 зависит мотивация автора))) Каждые 500 💗 + 1 бонусная глава))

Глава 12

Интерлюдия

Санкт-Петербург, октябрь 1807 г.

Для вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны день ее рождения давно превратился в подобие государственной повинности. Каждый год ее кабинет в Гатчине на несколько часов становился сценой для утомительного спектакля, где главными действующими лицами были лесть и богатство. Воздух был наполнен парфюмерной какофонией, запахом оранжерейных роз, начавших увядать в душной атмосфере.

Спектакль шел по давно утвержденному сценарию. Первым выступил английский посол: с лицом, лоснящимся от самодовольства, он указал на свое подношение. Кряхтя, четверо дюжих лакеев внесли серебряный сервиз, больше похожий на осадное орудие. Этот левиафан, рассчитанный на полторы сотни кувертов, воплощал собой всю суть британской прямолинейности: дорого, много, бессмысленно. Мысленно прикинув, сколько места чудовище займет в кладовых, императрица сухо поблагодарила, отметив про себя, что посол, кажется, перепутал ее дворец с казармой Преображенского полка.

Следом шел граф Зубов, чьи амурные похождения были притчей во языцех. Его дар — огромный фламандский гобелен — изображал сцену охоты богини Дианы. Лицо богини с приторной улыбкой принадлежало последней пассии графа, что заставило нескольких фрейлин стыдливо опустить глаза, а их кавалеров — спрятать ухмылки за кружевными манжетами. Мария Фёдоровна окинула гобелен взглядом, каким врач смотрит на застарелую болезнь. Подарок был диагнозом: пошлость, возведенная в абсолют.

Она держала заученную улыбку. Ее пальцы едва заметно отбивали мерный ритм, известный лишь ей одной. Пока придворные рассыпались в комплиментах, ее мысли были далеко — в сметах Воспитательного дома, в отчетах из Смольного института. Там кипела настоящая жизнь. А здесь — театр теней, где актеры соревнуются в том, кто громче звякнет кошельком. Севрский фарфор, золотые табакерки, бриллиантовые парюры… Она принимала их, как принимают доклады, — отмечая дарителя, оценивая политический вес подарка и тут же отправляя его в архив своей памяти, в папку под названием «пустое».

И тут церемониймейстер объявил князя Петра Оболенского.

По залу змейкой прополз шепоток. Все знали Оболенского как первого столичного щеголя, чьи долги росли быстрее, чем цены на пеньку после Тильзитского мира. От него ждали чего-то кричащего, возможно, безвкусного, но непременно дорогого. И когда князь вышел вперед, держа в руках небольшой, даже скромный ларец из темного мореного дуба, на лицах придворных поселилось недоумение. Никаких позолоченных вензелей, никакой инкрустации — строгое, гладкое дерево, отполированное до матового блеска. Соперники князя обменялись торжествующими взглядами: кажется, Оболенский окончательно проигрался.

Князь, однако, держался с невозмутимым достоинством, его движения выдавали полное самообладание. Остановившись перед императрицей, он совершил поклон исполненный глубокого уважения. Его голос был без заискивания — разительный контраст с паточной лестью предыдущих ораторов.

— Ваше Императорское Величество, — начал он. — В этот знаменательный день все несут вам сокровища. Позвольте же и мне преподнести скромный дар, созданный руками одного петербургского мастера. Это дань уважения вашим неустанным трудам на благо Отечества, а не драгоценность.

Последние слова заставили императрицу дрогнуть. Она склонила голову, на лице мелькнул проблеск живого интереса. Он осмелился заговорить о ее работе, а не о ее величии. О том единственном, что она сама в себе ценила превыше всего.

Одним плавным движением Оболенский откинул крышку ларца.

По залу пронесся вздох коллективного разочарования. Письменный прибор. Из малахита. После гор серебра и россыпей бриллиантов это казалось бедно, почти как оскорбительная подачка.

Мария Фёдоровна на мгновение поджала губы, однако этикет требовал проявить внимание. Она протянула руку и, повинуясь какому-то внутреннему чутью, взяла предмет.

Стоило ей взять предмет, как мир в кабинете изменился. Шелест вееров замер на полувзмахе. Старый граф Пален, собиравшийся шепнуть едкую остроту на ухо соседу, застыл с приоткрытым ртом. В этой тишине даже был слышен бой дворцовых часов. Все взгляды приковались к рукам императрицы, сжимавшим темно-зеленое, мерцающее чудо. Непроницаемая маска на лице вдовствующей императрицы начала давать трещины.

Первое же ощущение ее рук оказалось невозможным. Ее пальцы за десятилетия привыкли распознавать подлинность, отличать руку мастера от спешки ремесленника. Она знала малахит. Знала его капризный, слоистый характер, его внутреннюю хрупкость. Знала, как лучшие уральские камнерезы, создавая иллюзию цельности, подгоняют пластины, оставляя швы — тончайшие, как волос и ощутимые для чутких подушечек пальцев. Почти бессознательно ее рука принялась за исследование.

Она провела большим пальцем по гладкой, прохладной поверхности, ожидая наткнуться на знакомый стык. Ничего. Еще раз, медленнее, с нажимом. Гладкая, непрерывная прохлада. Поверхность казалась абсолютно монолитной, словно ее не резали и не собирали, отлили в единой форме по велению самой природы — застывшая, отполированная до зеркального блеска вода глубокого лесного озера. Именно эта безупречность, нарушение законов ремесла, заставило ее забыть о скучном церемониале.

Заинтригованная, она поднесла прибор ближе. Чернильница. Дневной свет, падавший из высокого окна, вошел в камень и заблудился в его темно-зеленой глубине, выхватив сложную вязь изумрудных и почти черных узоров. На крышке чернильницы должен был быть ее вензель, привычное «МФ» под императорской короной — азбука придворного этикета, которую заучили все ювелиры Европы. Но вместо предсказуемых букв крышку покрывал сложный орнамент, усыпанный сотнями крошечных, едва различимых искорок, будто в камень заключили горсть звездной пыли.

Она чуть сощурилась, и на ее высоком лбу пролегла морщинка недоумения. Затем, с коротким, нетерпеливым движением, взяла со стола свой лорнет в черепаховой оправе. Раздался тихий щелчок, и увеличительные стекла оказались у самых глаз.

Мир сузился до этого маленького, сверкающего круга. То, что казалось бессмысленной россыпью блесток, сложилось в четкий, полный глубокого смысла рисунок. Гербы. Она узнавала их с той безошибочной точностью, с какой мать узнает лица своих детей. Вот двуглавый орел, держащий в лапах свиток и кадуцей — герб Московского Воспитательного дома, ее первого большого проекта. А рядом — герб ее любимейшего детища, Смольного института.

Сотни крошечных уральских алмазов, которые любой другой счел бы техническим браком, здесь стали каплями чистого света, из которых было соткано то, что составляло истинную суть ее жизни.

Этот неизвестный мастер понял главное, разглядел за императрицей человека, а за короной — труд. И преподнес ей признание ее заслуг. Ее строгое, почти суровое лицо дрогнуло, губы, плотно сжатые все утро, чуть приоткрылись. Лед, сковывавший ее душу, дал первую трещину, и в уголках глаз предательски собралась влага.

Ее пальцы, продолжая бессознательное исследование, нащупали крошечную серебряную розетку в орнаменте, чуть утопленную в камень. Не думая, чисто механически, она нажала на нее ногтем.

Раздался мягкий, бархатный щелчок — звук идеально смазанного и подогнанного механизма. Из цельного, как казалось, малахитового основания плавно, без малейшего люфта, выдвинулся потайной ящичек для личной печати. Эта маленькая инженерная жемчужина, демонстрация высочайшего мастерства, окончательно разрушила ее холодность. В ней, ценительнице точной механики, проснулось давно забытое, почти детское восхищение.

Она медленно, словно нехотя, опустила письменный прибор на стол. Затем подняла голову и обвела взглядом застывший в почтительном молчании зал. Когда она заговорила, ее голос прозвучал непривычно громко и чисто, без прежней усталости.

— Господа, — произнесла она, каждое слово эхом прокатилось по притихшему кабинету. — За многие годы я не получала подарка, столь же изящного по исполнению и глубокого по замыслу.

И тут она совершила нечто неслыханное, нарушив все каноны придворных традиций. Протянув руку, императрица взяла тяжелую бриллиантовую диадему, поднесенную графом Орловым, — вещь стоимостью в целую волость, — и резким движением отодвинула ее в сторону, как отодвигают надоевшую тарелку. А на освободившееся почетное место на своем рабочем столе, туда, где всегда лежали указы и доклады государственной важности, она водрузила малахитовый письменный прибор.

Граф Орлов недовольно сжал губы. По залу пронесся судорожный вздох. Этот жест был актом, который мгновенно переписал негласную табель о рангах сегодняшнего дня, вознеся Оболенского на недосягаемую высоту и низвергнув его соперников.

Насладившись произведенным эффектом, императрица перевела взгляд на группу придворных ювелиров, сбившихся в кучку у камина. Там стоял знаменитый француз Дюваль, чье лицо застыло в маске оскорбленного недоумения, швейцарец Дюбуа, нервно теребивший кружевную манжету, и русский мастер Серяков, растерянно моргавший, словно его разбудили среди ночи.

— Господа, — обратилась она к ним. — Кто из вас автор этой величайшей прелести? Я хочу лично поблагодарить мастера, чьи руки и ум создали это чудо.

Все трое недоуменно переглядывались. Оболенский скрывая улыбку сделал шаг назад. Н смог добиться большего чем мог даже мечтать.

Вечером Гатчинский дворец бурлил. Бал был в самом разгаре, но ни новая французская кадриль, ни ледяное шампанское не могли отвлечь умы придворных от главного события дня. Малахитовый прибор, укрытый в кабинете императрицы, стал невидимым гостем, чье присутствие ощущалось острее, чем присутствие любого из живых. Его обсуждали в танце, о нем шептались за карточными столами, из-за него вспыхивали и гасли споры в курительной комнате. «Чудо Оболенского» требовало немедленного препарирования.

Самым страстным анатомом оказался Жан-Пьер Дюваль. Первый ювелир Двора, чье имя было синонимом безупречного вкуса, переживал острое, почти физическое унижение. Его собственный дар, элегантная брошь, был отодвинут, как прошлогодняя газета, а на авансцену вышло нечто, созданное безвестным дикарем. Стоя у колонны, он сжимал хрустальный бокал с такой силой, что тот жалобно звенел, а фарфоровая белизна его напудренного лица казалась мертвенной.

Так просто он сдаться не мог. Используя свое положение, он вымолил у старого камергера разрешение еще раз взглянуть на «феномен». Поздним вечером, когда музыка стала тише, он в сопровождении швейцарца Дюбуа и двух лучших подмастерьев проскользнул в опустевший кабинет. Лакей внес два тяжелых канделябра и оставил их наедине с предметом, лежавшим на столе под дрожащим светом свечей.

Вооружившись своей самой мощной лупой, Дюваль склонился над прибором. Профессионал в нем на время задушил оскорбленного эстета: он искал подвох, жаждал найти ошибку, малейший след халтуры, который позволил бы списать все на удачное мошенничество. Но чем дольше он смотрел, тем сильнее таяла его надежда, сменяясь растерянностью, а затем и страхом.

— Смотрите, — прошипел он, ткнув ногтем в место, где серебряная нить уходила в камень. — Нет шва. Совсем. Металл будто пророс из малахита, как грибница из дерева. Это колдовство!

Настоящий удар ждал его, когда он направил лупу на алмазы. Неизвестный мастер утопил в серебро сотни крошечных, почти невидимых камней с такой нечеловеческой точностью, что это казалось насмешкой над его собственным искусством. Каждое «зернышко» металла, державшее камень, было идеальным. Ни единой царапины, ни одного неверного движения. Работа часового механика, сошедшего с ума от перфекционизма.

— C’est impossible (Это невозможно), — выдохнул он, отшатываясь от стола. — Этого не может быть.

Вернувшись в бальный зал, он собрал вокруг себя кружок верных поклонников и вынес свой вердикт, облекая профессиональную зависть в форму экспертного заключения.

— Это заморский фокус, господа, — говорил он. — Оптическая иллюзия. Полагаю, это работа какого-нибудь венского механика, специалиста по автоматам. Ни один живой мастер, уверяю вас, на такое не способен. Наш любезный князь Оболенский просто приобрел диковинку и выдает ее за работу местного умельца. Ловкий ход, чтобы потешить самолюбие ее величества.

Его слова, упали на плодородную почву придворных интриг и за ночь должны были дать ядовитые всходы. По залу поползли слухи, один причудливее другого, обрастая по пути самыми фантастическими деталями.

— Говорят, князь тайно привез из Флоренции некоего Бенвенуто, прямого потомка Челлини, — томно шептала графиня Нелидова, обмахиваясь веером. — Его держат в подвале, в цепях, и он работает только при свете луны.

— Чепуха, — басил в углу старый генерал Раевский, осушая бокал. — Мне мой адъютант доподлинно дознался: это работа старообрядца-раскольника с демидовских заводов. Они там, на Урале, до сих пор владеют секретами древних рудознатцев. Камень заговаривают, не иначе.

Самая экзотическая версия родилась в кружке молодых мистиков, увлекавшихся Калиостро и Сен-Жерменом.

— Вы слыхали про доктора Коппелиуса и его механических кукол? — горячо доказывал бледный корнет Голицын. — Оболенский приобрел у него автоматон — машину в виде человека! Это бездушная механика, победа мертвой материи над живым духом!

Никому не известная фигура Григория за один вечер стала мифом. Он был и гением, и колдуном, и дьявольской машиной. Его имени никто не знал, но о нем говорили все.

А сам виновник торжества, князь Петр Оболенский, был в своей стихии. Он купался в лучах славы: его окружали, ему льстили, с ним искали знакомства даже те, кто еще утром едва удостаивал его кивком. Он принимал поздравления с ленивой улыбкой, наслаждаясь каждой минутой своего триумфа и искусно подогревая любопытство.

— Кто же автор, князь? — допытывалась целая стайка фрейлин.

— Ах, сударыни, боюсь, я не могу удовлетворить ваше любопытство, — отвечал он, целуя протянутую ручку. — Он человек скромный, отшельник по натуре, чурается света.

Даже когда к нему подошел могущественный граф Аракчеев и потребовал назвать имя «столь полезного для государства таланта», Оболенский не дрогнул. Он встретил взгляд графа и произнес фразу, которой было суждено войти в анналы придворных острот:

— Это мой маленький секрет, граф. Талант, который, я надеюсь, будет служить только России.

Аракчеев недовольно пожал губами и удалился.

Воздух в огромном зале пропитался запахами оплывшего воска, увядающих роз и пролитого шампанского — терпким ароматом завершившегося праздника. Оркестр выводил ленивую мазурку, под которую двигались лишь самые стойкие пары, словно совершая прощальный ритуал. День, начавшийся с утомительной церемонии, близился к своему столь же утомительному финалу.

Вдовствующая императрица Мария Фёдоровна сидела на своем возвышении. Внешне она была спокойна, как изваяние, но внутри нее шла тихая, упорная работа. Весь вечер, задавая вопросы придворным, вслушиваясь в недомолвки, она вела дознание, однако каждый раз заходила в тупик. Ее ювелиры, вызванные поодиночке, с жаром клялись в своей непричастности. Придворные наперебой скармливали ей самые дикие слухи, лишь распаляя интерес. Загадка не решалась, а лишь окутывалась новым, еще более плотным туманом. Спросить напрямую Оболенского она не хотела, итак он стал главной фигурой сегодняшнего вечера.

Наконец, ее терпение иссякло. Она приняла решение. Легкий, едва заметный кивок головы в сторону обер-камергера — и по залу прошла невидимая команда. Музыка оборвалась на полутакте. Разговоры замерли. Сотни пар глаз, как подсолнухи к солнцу, повернулись сначала к трону, а затем — на князя Петра Оболенского, к которому уже спешил церемониймейстер.

Оболенский шел к ней через мгновенно образовавшийся коридор в толпе, и каждый его шаг по натертому паркету отдавался эхом. На его спину давили сотни взглядов — горячих, колючих, полных зависти, восхищения и ненависти. Герой этого вечера. Легкая, уверенная улыбка играла на его губах. Он был готов к благодарности, к похвалам, к очередному знаку монаршего расположения.

Он остановился в нескольких шагах и склонился в глубоком поклоне.

— Вы утомили меня, князь, — тихо произнесла императрица. Улыбка застыла на лице Оболенского. — Я весь вечер допрашивала наших ювелиров и выслушивала нелепые сплетни. Вы затеяли интригу в моем собственном дворце. А я не люблю интриг, Петр Николаевич.

Она намеренно обратилась к нему по имени-отчеству, эта официальная нота мгновенно сменила регистр их общения, превратив светский разговор в допрос.

Оболенский сначала растерялся, но тут же взял себя в руки. Его план был прост: сохранить тайну, а значит, и полный контроль над своим бесценным гением.

— Простите мою дерзость, Ваше Величество, — ответил он, осторожно взвешивая каждое слово. — Мастер — человек нелюдимый, чуждый суете света. Он просил меня не называть его имени. Я лишь исполняю его просьбу.

Мария Фёдоровна посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, от которого князь едва заметно поежился.

— Просьбы — это прекрасно, князь, — произнесла она еще тише. — Но есть и приказы. Наши ювелиры, — она сделала едва заметное движение головой в сторону Дюваля, — пытаются убедить меня, что эта вещь — работа какого-то хитрого механизма. Придворные говорят что ее создал колдун. Я хочу прекратить этот вздор. Я хочу взглянуть в глаза тому, кто сумел понять и мой вкус, и мою душу.

Она сделала паузу.

— Ваши отговорки неуместны. Я — Императрица. И я желаю видеть этого человека.

Ее голос не повысился ни на тон, но в нем прозвучала абсолютная, не знающая препятствий воля. Она смотрела куда-то сквозь него, словно ее решение уже было принято и обжалованию не подлежало.

— Завтра. Привезите вашего мастера ко мне в кабинет. На утренний кофе. Я буду ждать его. Наедине.

У Оболенского на миг перехватило дыхание. Внутри взорвался бесшумный фейерверк триумфа: сработало! План удался, он превзошел все ожидания. Она, нарушая все мыслимые церемонии, потребовала личной встречи с безродным мастером. Оглушительная победа!

Правда восторг тут же сменился ужасом, когда перед его мысленным взором встала эта сцена: вдовствующая императрица, женщина железной воли, — и его Григорий, странный, не по годам серьезный юноша с пронзительным взглядом. Юноша, который не гнет спину и не умеет льстить. Гений. Дикарь. Что он ей скажет? Как он себя поведет? Что, если в своей прямолинейности ляпнет нечто такое, что в одночасье превратит этот триумф в катастрофу? Сердце князя зачастило.

Все эти мысли пронеслись в его голове за одно мгновение. Внешне он оставался спокоен.

— Слушаюсь, Ваше Императорское Величество.

Он совершил еще один глубокий поклон и выпрямился с безупречной маской триумфатора на лице. Толпа, выдохнув, снова зашумела, спеша поздравить победителя. Но никто не видел, как в глубине его глаз, за блеском успеха, притаилась тревога. Он затеял эту игру, чтобы укрепить свои позиции при дворе. А вместо этого, кажется, поставил на кон все, что у него было. И теперь ее исход не зависел от него. Все в руках мальчишки-сироты.

Конец интерлюдии.

Глава 13

Утро было мрачным. Сидя на краю верстака, я тупо смотрел на тяжелый кожаный кошель, брошенный вчера Оболенским. Мой гонорар, первая настоящая зарплата в этом мире.

Я развязал шнурок, на столешницу с музыкальным перезвоном покатилась горсть золота. Империалы. Взяв в руку один — тяжелый, теплый, с четким профилем какого-то молодого императора, — я вдруг ощутил нечто настоящее. В прошлой жизни я держал в руках камни дороже целого дворца, однако то были абстракции, цифры на бумаге. А это — концентрированная, осязаемая власть.

Отдохнувший за пару часов тяжелого сна мозг эксперта-геммолога тут же включился в работу. Я рассыпал монеты: пятьдесят штук. Взвесил на аптекарских весах: каждый империал чуть больше двенадцати граммов. Прикинул на глаз пробу — девятисотая, не меньше. Чистое золото, отличная чеканка. Товар, а не деньги.

Так, стоп. Что на это можно купить? В голове лихорадочно замелькали обрывки сведений из памяти предыдущего владельца тела. Золотой империал — десять рублей ассигнациями, местной бумажной валютой, которая постоянно дешевела. Корова — десять. Добротный дом на окраине — сотня. А у меня здесь пятьсот золотых. Пять тысяч ассигнациями… Черт возьми, да на это можно купить небольшую деревню с мужиками в придачу. Или спустить за один вечер в Английском клубе, как это, без сомнения, сделал бы мой «благодетель» Оболенский.

Глядя на золото, я ощущал странный, почти шизофренический разлад. С одной стороны — богатство, какое бедному сироте Гришке и не снилось. С другой — беспомощность, какой никогда не знал Анатолий Звягинцев. Я сидел на горе золота, как дикарь, нашедший ящик с микросхемами: ценность понимал, но куда их припаять — без понятия. Сколько стоит хороший штихель? Фунт чистой меди? Аренда угла в приличном месте? Без этих базовых знаний мое сокровище было просто кучкой блестящего металла.

Я — вещь. Ценная, уникальная, приносящая доход, но всего лишь вещь в коллекции князя Оболенского. Понятно, что по факту я не раб не крепостной. Но он заплатил за мою свободу от Поликарпова. Свободу не выпрашивают — ее покупают. А чтобы что-то купить, нужно узнать цену.

Хватит сидеть взаперти. Пора на воздух, провести разведку боем. Нужно провести полноценное маркетинговое исследование, как сказали бы в моем времени. Просканировать этот город, понять его экономику, нащупать пульс. Все же многое мне не ведомо из памяти реципиента, поэтому нужно наверстывать упущенные знания.

Я вызвал денщика.

— Доложи его сиятельству, — попросил я, — мастеру Григорию надобно в город. Закупить особые инструменты и материалы.

Ответ пришел через полчаса. Князь, видимо, воодушевлен получившимся подарком, либо ему просто не до меня, его мысли заняты сегодняшним приемом во дворце.

Мне принесли одежду. Не бархат и шелка, конечно, но и не грубую холстину: темно-зеленый суконный сюртук, плотный жилет, высокие сапоги из мягкой кожи, которые не жали. Взглянув на себя в мутное зеркало, я увидел молодого человека. Мастера.

— Его сиятельство велел, — пробубнил денщик, — чтобы вас сопровождали двое. Для охраны.

Так я и думал. Охрана в штатском — те же надзиратели, только без мундиров. Мне нужен был гид, а не конвой.

— Передай князю мою благодарность, — сказал я, скрывая раздражение. — Но его люди — воины, а не торговцы. Они в лавках заблудятся. Нельзя ли мне в помощь дать Прошку, сына кухарки? Мальчишка шустрый, все ходы-выходы в городе должен знать. С ним я быстрее управлюсь и вернусь к работе.

Я давил на эффективность, и это сработало. Либо Оболенскому явно не до меня.

Еще через час я стоял на заднем крыльце. Рядом, подпрыгивая от нетерпения, сиял Прошка в новой рубахе. Чуть поодаль, с каменными лицами, маячили два моих «телохранителя».

— Ну что, барин, куда прикажете путь держать? — заговорщицки прошептал Прошка, его глаза блестели от предвкушения приключений.

— Веди, — бросил я, опуская в карман сюртука несколько тяжелых золотых монет. — Показывай мне настоящий Петербург.

Едва мы миновали ворота, как город навалился на меня — оглушительная, хаотичная какофония после стерильной тишины моей мастерской-тюрьмы. Виденный доселе лишь из окна кареты, быстрой, беззвучной картинкой, теперь он хватал за грудки, орал в уши, дышал в лицо. Грохот окованных железом колес по булыжнику, зычные, полные отборной ругани крики извозчиков, густой колокольный звон, который не мог заглушить даже визг пилы из ближайшей столярной мастерской. Пахло свежеиспеченным хлебом, горячей смолой и лошадиным потом.

Прошка нырнул в этот хаос как рыба в воду. Он тащил меня за рукав, на ходу выкрикивая названия улиц и указывая на достопримечательности, которых не найти ни в одном путеводителе. Хотя, какой путеводитель в 1807 году?

— А вот тут, барин, лучшие в городе пирожки с требухой, горячие! — кричал он, перекрывая уличный гвалт. — А вон там, в переулке, купцы сидят, что пенькой торговали. Теперь только репу чешут, англичанин-то тю-тю… Глядите, сам граф Разумовский в коляске!

Как губка, я впитывал все: смотрел на лица, одежду, походку. Вот семенит чиновник в затертой до блеска шинели, вот проплывает мимо купчиха, похожая на туго набитый товаром тюк, вот с надменным видом марширует отряд гвардейцев. Мои хмурые и неуклюжие «телохранители» следовали в нескольких шагах позади. Я остановился у разносчика, купил нам с Прошкой по стакану дымящегося сбитня и по большому калачу и получил разменную деньгу — у «телохранителей», правда. Горячая, пряная сладость обожгла горло, на мгновение я стал почти свободным, простым горожанином на прогулке. Иллюзия разбилась, стоило мне поймать на себе тяжелый, сторожевой взгляд одного из моих «ангелов-хранителей».

Первой остановкой стал Гостиный двор. В инструментальных рядах праздный гуляка во мне уступил место придирчивому покупателю. Я искал то, чего не мог сделать сам: английские напильники с тончайшей насечкой, немецкие штихели из тигельной стали, точный кронциркуль. Продавцы, видя мою молодость, поначалу пытались всучить залежалый товар, но после пары моих коротких вопросов их тон менялся. Я брал инструмент, пробовал сталь на ногте, щурился на свет, проверяя заточку. Торговался я зло, сбивая цену — нужно было понять реальную стоимость вещей, нащупать этот нерв местной экономики.

Затем начался главный этап: ювелирные «магазейны». Представляясь «помощником знатного господина, желающего сделать заказ», я получал доступ к лучшим сокровищам, которые приказчики в напудренных париках выкладывали на бархат.

Я смотрел, анализировал, и чем больше видел, тем отчетливее понимал, что технический уровень высочайший. Безупречная пайка, идеальная полировка. Французская школа Дюваля, швейцарская точность Дюбуа. Но, Господи, какая же это была тоска.

Все было до тошноты одинаковым, бездушным — рабским копированием парижских мод. Огромные, кричащие камни, задавленные тоннами золота. Тяжеловесные, аляповатые парюры, серьги размером со сливу, диадемы, похожие на канделябры. Все это кричало об одном — о деньгах. Громко. Безвкусно. Словно я попал на выставку тщеславия. Они все делают одно и то же. А я могу иначе. Моя сила в том, чтобы вложить в вещь смысл, а не тупо впихнуть камень покрупнее.

Мы вышли из последней лавки, принадлежавшей самому Дювалю. Голова была забита анализом увиденного. Я щурился от яркого осеннего солнца, когда мимо, с легким перестуком копыт, проехала открытая коляска.

В ней сидела графиня Аглая де Грамон.

Солнце играло в ее темных волосах, уложенных в высокую прическу. На ней было простое светлое платье, без единого украшения, кроме маленькой камеи на шее. О чем-то говоря со своей спутницей, она смеялась, чуть склонив голову. Она не видела меня. Девушка парила над толпой, дышала другим воздухом.

И в этот миг меня разорвало надвое.

Одна часть, старый циник Анатолий Звягинцев, отреагировала по-деловому. Так вот как выглядит идеальный камень… Чистота линий. Пропорции. Ни одного изъяна. Природный шедевр. Любая из тех побрякушек, что я только что видел у Дюваля, на ней будет смотреться как клеймо.

А другая… Тело семнадцатилетнего Гришки взбунтовалось. Сердце упало куда-то вниз и тут же забилось как умалишенное. В горле мгновенно пересохло.

Коляска скрылась за поворотом, и наваждение схлынуло. Я остался стоять посреди шумного проспекта, и пропасть между миром, в котором жила она, и моей клеткой стала почти осязаемой. Да что ж такое? Почему на эту девушку такая реакция?

Стряхнув наваждение, я резко развернулся.

— Идем дальше, — бросил я Прошке, ловя его любопытный взгляд. — Показывай, где у вас тут настоящее богатство живет.

Он кивнул, и мы свернули с шумного Невского на Миллионную, а затем на Морскую. Мир изменился. Грохот телег уступил место мягкому цокоту копыт породистых лошадей, воздух стал чище, а запахи — тоньше. Вместо тесно прижатых друг к другу лавок и доходных домов выросли строгие особняки, глядящие на мир широкими, зеркальными окнами. Здесь обитали деньги. Старые, новые, шальные.

Почти не слушая болтовню Прошки, с упоением перечислявшего имена владельцев, я сканировал улицу. Мой мозг работал в другом режиме: я смотрел на каждое здание не как турист, а как хищник, ищущий уязвимое место. Этот особняк слишком далеко от проспекта — клиенты не дойдут. У этого окна слишком малы — витрину не выставить. Тот стоит в тени — камни в ней будут мертвы.

Мы снова вышли на Невский, почти у самого Адмиралтейства. И тут передо мной предстало здание.

На углу Невского и Большой Морской, на самом дорогом перекрестке столицы, стояло двухэтажное здание в строительных лесах. Пустые глазницы окон были явно рассчитаны под огромные витрины. Идеально. Перекресток двух главных артерий города. Нескончаемый поток людей, карет, потенциальных покупателей. Место, которое невозможно не заметить. Но дом был мертв: окна первого этажа грубо заколочены досками, на которых какой-то остряк уже успел нацарапать похабщину.

— А это что за недоразумение? — спросил я Прошку, останавливаясь как вкопанный.

Он хихикнул — в области городских сплетен он был настоящим экспертом.

— А это, барин, уже знаменитый «сарай купца Елисеева»! — с гордостью доложил он. — Он тут хотел самый большой в городе магазин выстроить, для аглицких купцов. Денег вложил — уйму! А потом — бац! — мир с Бонапартом. Англичанин уехал, а Елисеев остался с носом и с долгами. Разоряется, скоро и это сдаст за долги. Теперь вот стоит эта красота, весь город потешается. А больше всех потешается купец Котомин, его давний недруг.

Я слушал его вполуха. Сарай? Позор? Да они слепые! Это не сарай — это идеальная заготовка. Фундамент, стены, крыша — все на месте. В моей голове эти грязные доски уже исчезали, в огромных витринах зажигался свет, а над входом появлялась строгая вывеска с моим, пока еще не существующим, именем. Я видел, как к нему подъезжают лучшие кареты Петербурга.

В моей голове вдруг родилась цель — конкретная, осязаемая, пахнущая строительной пылью и деньгами цель. Вот оно. Место для моей империи. Я выкуплю этот «сарай». И построю здесь лучший ювелирный дом в Европе. А там и до других дел руки дойдут.

Мысль была настолько дерзкой, что на мгновение перехватило дыхание. Но она уже пустила корни, и отказаться было невозможно.

— Идем, — сказал я Прошке, осевшим голосом. — Хватит на сегодня. Пора назад.

Дорога во дворец стала падением с огромной высоты. Иллюзия свободы развеялась без следа. Снова флигель, решетки на окнах, два истукана у двери. Приземление было жестким.

Я вошел в свою мастерскую. Идеальные инструменты, порядок, чистота. Всё это было чужим. Клетка. Я больше не мог здесь находиться. Нужно узнать какой у меня вообще социальный статус. С другой стороны, я по-человечески не мог не откупиться за свою свободу от «дядюшки». Принципы, чтоб их…

Я был дорогой игрушкой. И Оболенский никогда, ни за какие деньги, не отпустит ее. Выкупить себя? Он просто посмеется мне в лицо.

Значит, нужно сделать так, чтобы он сам захотел меня вышвырнуть.

Я сел за верстак и уставился на свои штихели. Мысль была интересной. Быть активом — ловушка. Хорошо. А ему понравится, если его любимая игрушка начнет кусаться, перестанет быть активом и станет проблемой? Головной болью. Скандалом. Таким, от которого спешат избавиться, пока не стало слишком поздно. Нет, это не то, нужно придумать что-то иное. Вредить Оболенскому не надо, пусть он будет моим союзником в клиентом. Не надо плодить врагов. Что-то мне подсказывает, что их у меня будет достаточно.

Вечером, когда я прикидывал за верстаком первые шаги своего плана, дверь распахнулась без стука. В мастерскую ворвался Оболенский, принеся с собой такую бурную энергию, что в комнате, казалось, стало светлее. Он был доволен, он был перевозбужденным.

— Триумф, Григорий! Полный триумф! — Он рассмеялся — громко, от души, как я никогда его не слышал. — Ты бы это видел! Она в восторге! Весь вечер только о нем и судачили! Сказала, что это лучший подарок в ее жизни! Лучший! Ты понимаешь⁈

Он замер передо мной, его глаза лихорадочно блестели. В них плескалось ожидание ответной радости, благодарности — чего угодно. Но на фоне принятого решения, я не разделял его восторг.

— И… это все, ваше сиятельство? — спросил я.

В пылу своего счастья он, кажется, даже не заметил иронии в моем голосе.

— А чего ты еще хотел? — Он с силой хлопнул меня по плечу. — Она передала тебе свою личную благодарность! И вот, — он бросил на верстак еще один тугой кошель, — Ты теперь самый модный мастер в Петербурге! Готовься, скоро от заказов отбоя не будет! Мы озолотимся!

Я смотрел на кошель, потом на его сияющее лицо. Разочарование было острым. Честно говоря, я ждал не новых заказов, а какого-то поступка. Хотелось, чтобы Петр сказал мне что между нами нет никаких обязательств и я волен выбирать свою судьбу. Не знаю что на меня нашло. Такое ощущение, что гормоны мальчишки играют. Конечно же Оболенский не скажет такого. Это будет глупо с его стороны. Значит надо воплощать в жизнь свой план по обретению свободы — нужно спровоцировать его на это.

Я молчал. Оболенский сбился, видимо на моей физиономии все было написано. Его улыбка медленно угасла. Он нахмурился, вглядываясь в мое лицо.

— Ты чего кислый? Не рад?

— Я благодарен, ваше сиятельство, — ответил я. — За вашу щедрость.

Что-то в моем тоне заставило его замолчать. Он как-то странно на меня посмотрел, будто хотел что-то сказать, но не решался.

— Ладно, отдыхай. Завтра будет новый день.

Он развернулся и пошел к выходу. Я провожал его взглядом. Но уже взявшись за дверную ручку, он остановился.

— Ах да, совсем из головы вылетело, — сказал он, оборачиваясь. — Есть тут один человек, который очень хочет с тобой поговорить.

Я поднял на него глаза.

— Кто же? — спросил я, с легким интересом.

Оболенский посмотрел на меня, на его губах появилась загадочная усмешка, в которой не было и капли веселья.

— Мой дядя. Член Святейшего Синода, архимандрит Феофилакт.

Церковь?

Я застыл. Архимандрит? Член Синода? Зачем я ему? Я думал, моя работа привлечет внимание ценителей искусства, а она привлекла тех, кто ведает душами?

Что ему от меня нужно? Новый иконостас? Или нечто иное?

Оболенский снова замер, а потом развернулся и вышел.

На кой-ляд я нужен члену Синода? И что затеял Оболенский?

Глава 14

Санкт-Петербург

Октябрь 1807 г.

Меня выдернули из сна, когда за окном еще боролись ночь и утро, и ночь явно побеждала. Оболенский, ворвавшийся в мою комнату без стука, был неузнаваем. Вместо щегольского гвардейского мундира — строгий, почти траурный сюртук темного сукна. Вместо обычной ленивой развязности — какая-то внутренняя натянутость, словно внутри него до предела затянули струну. Слов он не говорил — он их отрывисто бросал. Нервный какой-то.

— Живо, Григорий, одевайся. Едем.

Пока я, борясь с остатками тяжелой дремы, натягивал сапоги, он мерил шагами мою мастерскую, бросая короткие взгляды на инструменты, словно впервые их видел. Во вчерашнем триумфаторе не осталось и следа — только плохо скрываемая тревога.

У крыльца уже ждал экипаж. Едва мы вышли наружу, как в легкие вцепилась промозглая октябрьская сырость. Молча забравшись в холодную, пахнущую кожей карету, мы под скрип рессор тронулись прочь от сонного дворца, в серый предутренний свет. Князь сидел мрачный. Его взгляд был устремлен куда-то мимо, в мутное стекло, за которым проплывали пустынные улицы. Привычная холеная краска сошла с его лица, черты заострились, стали жестче.

— Дядя — человек особый, — произнес он, не поворачивая головы. — Он видит не то, что ему показывают, а то, что от него пытаются скрыть. Слушай больше, вникай. И Бога ради, не умничай сверх меры. Понял?

Я коротко дернул подбородком. Князь говорил так, словно вез меня на допрос в Тайную канцелярию. Этот архимандрит — фигура посильнее самого Оболенского.

Экипаж катил по набережной. Над Невой висел плотный туман, пряча в себе шпиль Петропавловки. Город лениво просыпался: заскрипели ворота, где-то вдалеке зычно крикнул разносчик горячего сбитня. Мой взгляд скользил по каменным громадам, по темным окнам, где только-только зажигался робкий свет, и вдруг меня прошиб озноб.

А ведь скоро все это изменится. Будут такие же окна, но освещенные багровым заревом. Такие же улицы, но по ним мечутся обезумевшие люди, и воздух рвут надсадные крики: «Француз в городе!». Картина из будущего — горящей Москвы, — застрявшая в памяти оказалась настолько реальной, что я даже потер шею.

Всего пять лет — и по этим улицам, мимо этих дворцов, поскачут гонцы с вестью, от которой содрогнется вся Россия: Москва горит. Москва сдана французу.

Почему? В чем их сила? Не только в численности и не только в гении самого Бонапарта. Его настоящей, несокрушимой силой были маршалы. Ней. Даву. Мюрат. Ланн. Имена, вызубренные когда-то на уроке истории, всплывали в памяти. Блестящие тактики, храбрецы, каждый из которых стоил целого корпуса. Они были его глазами, руками, его волей на поле боя. Именно они, врываясь в самую гущу сражения, личным примером переламывали ход битвы. Нервная система его армии.

А что, если…

Мысль вошла в голову медленно, как входит в дерево стальной клин, с треском раздвигая все прежние представления. Что, если лишить эту армию ее нервной системы? Убрать с доски ферзей и слонов? Обезглавить корпус, оставшись вне досягаемости. Заставить их почувствовать то, что чувствовали все их противники: внезапную, неотвратимую смерть, прилетающую из ниоткуда.

В голове начала вырисовываться техническая задача. Ружье. Система «глаз-рука». Оптическая труба, жестко закрепленная на стволе. Идея, конечно, витала в воздухе. Я, как антиквар, помнил неуклюжие «зрительные трубы», которые ставили на охотничьи штуцеры еще в прошлом веке, — игрушки для богатых чудаков. Однако что, если подойти к этому не как оружейник, а как оптик и механик? Рассчитать систему линз, дающую чистое, неискаженное изображение. Создать простой и надежный механизм поправок, который не разлетится от грохота выстрела. И главное — найти тех, кто сможет этим пользоваться.

Пьянящий восторг от идеи схлынул так же быстро, как и нахлынул. Что скажет гвардейский офицер, которому я это предложу? Он, чья жизнь — атака с палашом наголо, блеск эполет и презрение к смерти, — лишь презрительно скривится: «Стрелять во вражеского генерала за версту, как в крысу в амбаре? Увольте, сударь, это недостойно дворянина! Это подлость!»

Они не поймут. Для них это будет путь труса. Придется создавать и винтовку, и новую философию войны. Найти людей, способных на такую работу — угрюмых, терпеливых охотников с ледяными нервами. Людей, для которых результат важнее ритуала. А это… пожалуй, будет посложнее, чем выточить пару линз.

Мимо проплывали казармы Измайловского полка с хмурыми часовыми у ворот, и я осознал, что это мой истинный путь, шанс. Человек, который даст армии такое оружие, станет стратегическим ресурсом. Фигурой, с которой будет вынужден считаться и князь Оболенский, и, надеюсь, сам Император. Это не про деньги или свободу. Это — про власть. Настоящая, невидимая власть, основанная на знании, которого нет больше ни у кого.

Экипаж качнулся, сворачивая на Шлиссельбургский тракт. Впереди, в утренней дымке, выросли золотые купола и строгие стены Александро-Невской лавры.

Миновав тихий монастырский двор, мы вышли из кареты. Мы шли в тишине. Эхо наших шагов по каменным плитам казалось единственным звуком в этом мире покоя. Воздух здесь был холодным, пахнущим ладаном и осенними листьями. От этого запаха мой новорожденный план вдруг показался неуместным, почти кощунственным.

Келья архимандрита Феофилакта походила скорее на кабинет ученого или государственного мужа, чем на жилище аскета. Пространство занимали огромный, до самого потолка, шкаф с книгами в тисненых кожаных переплетах и массивный дубовый стол, заваленный бумагами. Ни одной лишней, отвлекающей взгляд вещи — все строго, функционально, подчинено одной цели: работе мысли.

Сам хозяин кабинета, поднявшийся нам навстречу, был под стать своему жилищу: высокий, сухой. В его движениях спокойная, уверенная, привычная власть. Но поражал не рост и не дорогая ряса из тончайшего черного сукна. Поражали глаза — ясные, пронзительные, они смотрели как бы сквозь меня. Жутковатый взгляд.

— Проходи, Петр. Садитесь, молодой человек, — его тихий голос заполнил собой всю комнату.

Он указал нам на жесткие кресла, а сам опустился за стол, оказавшись в тени, тогда как утренний свет из высокого, узкого окна падал прямо на нас. Классический прием дознавателя: он видит все, его — почти не видно. Послушник бесшумно внес поднос с двумя простыми фаянсовыми чашками и медным чайником.

Разговор потек с ничего не значащих пустяков. Феофилакт расспрашивал племянника о здоровье, о последних новостях из армии. Оболенский отвечал сдержанно, почти как школяр на экзамене. Я изображая предмет мебели, наблюдал, как сердце мальчишки в моей груди колотится чуть быстрее, чем нужно.

Спокойно, Толя, спокойно. Это всего лишь разговор.

Наконец, взгляд архимандрита переместился на меня.

— Я видел вашу работу, Григорий, — произнес он сухо. — Истинно богоугодное дело, когда искусство служит добродетели и напоминает о делах милосердия. Скажите, где вы постигали это ремесло? Ваш… дядя, насколько мне известно, не славился ни талантом, ни благочестием.

Вот так даже. Сеть была заброшена, почти небрежно.

— Как умел, так и учил, ваше высокопреподобие, — ответил я, опустив глаза и стараясь придать голосу мальчишескую робость. — А прочее… само как-то в руки шло. Возьму камень — и словно вижу его нутро. Чувствую, где жилка крепкая, а где трещинка схоронилась.

Я говорил заученные слова, хотя и чувствовал себя мошенником, пытающимся продать поддельный бриллиант настоящему эксперту. Он пропускал мои слова через свой внутренний «рефрактометр», в поисках малейших признаков лжи. Кажется, моя легенда держалась на волоске.

— Дар, значит… — протянул он задумчиво. — Дары бывают разными. Одни возвышают душу, другие — ввергают ее в пучину гордыни.

Сделав паузу, он поднял голову и посмотрел на Оболенского.

— Петр, оставь нас. Я бы хотел поговорить с юношей о вещах духовных. Твое светское присутствие будет лишь мешать.

Оболенский дернулся, — на его лице мелькнуло явное недовольство. Однако взгляд дяди был непреклонен. Поколебавшись мгновение, князь поднялся.

— Как будет угодно, ваше высокопреподобие.

Он бросил на меня быстрый, предостерегающий взгляд, в котором читалось все то же: «Не умничай!». Дверь за ним тихо закрылась. Удаляющиеся шаги по каменному полу коридора прозвучали, как обратный отсчет.

Когда последний шаг затих в коридоре, наступившая тишина оглушила. Вместе со звуком шагов исчезла и невидимая опора, на которую я опирался все это время.

Кажется, вежливая беседа окончилась. Начинается проверка на лояльность, на наличие «души» и, наверное, — на управляемость.

Сейчас здесь решается судьба моего дерзкого, еще не рожденного плана. И цена ошибки будет неизмеримо выше, чем сломанный резец или испорченный камень.

Архимандрит не стал ходить кругами. Едва затихли шаги князя, он сцепил на столешнице тонкие пальцы. Свет из высокого окна выхватывал из полумрака только руки да пронзительные, немигающие глаза. В этот миг ряса священника словно испарилась: передо мной сидел политик, государственный муж, привыкший ковать человеческие души.

— Твой талант, сын мой, — его голос утратил всякую мягкость, — это не твоя заслуга. Это дар Божий. Искра, которую Господь вложил в твою душу, когда ты был еще в утробе матери. Он выбрал тебя, простого мальчика, чтобы через твои руки явить миру красоту и напомнить сильным мира сего о добродетели. Но с того, кому много дано, и спросится вдвойне. Ты — лишь инструмент в руках Его. Не более.

«Инструмент в руках Его». Внутри меня поднялась горькая усмешка. Инструмент? Скажите это моим рукам, до сих пор ноющим после недель адской работы. Моим глазам, горевшим от напряжения. Он брал мой труд и заворачивал все это в благостную обертку божественного промысла, чтобы преподнести в дар самому себе. Я бы принял эту фразу нормально и даже согласился бы отчасти, если бы не взгляд священника, который явно хотел меня придавить.

Я опустил голову, чувствуя, как к лицу приливает кровь. Хотелось до хруста сжать кулаки, но я заставил себя расслабить пальцы, лежавшие на коленях. Холодная ярость требовала выхода, но я загнал ее глубже, под маску покорности. Пусть видит испуганного мальчика.

Мое молчание он, видимо, истолковал как знак должного потрясения и продолжил, усиливая нажим. Мою душу словно поместили под пресс. Каждое его слово — новый поворот винта, с хрустом увеличивающий давление.

— Но любой великий дар — это и великое искушение. Ангел света, сын мой, был самым одаренным из всех созданий Господа. И именно гордыня за свой свет низвергла его в бездну. Помнишь ли ты его участь? Дьявол не приходит с рогами и запахом серы. Он приходит с шепотом: «Ты — лучший. Ты достоин большего». Вот его истинный облик. И он уже нашептывает тебе, не так ли? Говорит о славе, о деньгах… Без духовного наставника, без смирения, твой дар сожжет тебя изнутри и погубит твою бессмертную душу.

Все-таки я оказался прав, он собирался манипулировать мной.

Он не обесценивал мой труд — он объявлял его опасным, почти дьявольским. Вешал на мой талант ценник и тут же предупреждал, что платить по этому счету придется вечными муками. Блестящая манипуляция. Он хотел, чтобы я «потек», принял нужную ему форму под гнетом страха.

Я видел его игру насквозь. Он не душу мою спасал — он загонял зверя в стойло. Надевал на меня самый надежный ошейник — ошейник страха перед божественной карой, заставляя меня самого, добровольно, протянуть ему поводок.

Наконец, он нанес последний, решающий удар, снова смягчив голос и добавив в него почти отеческие нотки.

— Но Господь милостив. Видя твою опасность, Он послал тебе спасение в лице твоего покровителя. Князь Петр — человек светский, порой легкомысленный, но душа у него благородная и верная престолу. Через него Промысел Божий направит твой талант на истинную службу — службу Царю и Отечеству. Твое дело — смиренно служить ему, отсекая всякую гордыню. И через него ты будешь служить Богу. Любая мысль о своеволии, любая попытка возвысить себя — это грех, который мгновенно отдалит тебя от благодати и вернет во тьму, из которой тебя вывели.

Все ясно. Вот оно. Финальный аккорд. В самых изысканных выражениях мне только что объяснили мое место. Я — собственность. Мой талант — не мой. Моя работа — служение. Мой покровитель — наместник Бога на земле. Моя золотая клетка — спасение для души. Любая мысль о свободе — прямой путь в ад.

Я медленно поднял голову. Бушующий внутри огонь не должен был отразиться на лице. Нужно было дать ему то, чего он ждал. Нужно было завершить этот спектакль.

Я включил «Гришку»: напуганного, раздавленного мальчишку. Губы пришлось заставить дрогнуть, голосу — придать трепет кающегося грешника. Каждая мышца на лице протестовала против унизительной роли, но этот спектакль, дававшийся с таким трудом, я довел до конца.

— Благодарю за наставление, отче, — прошептал я, снова утыкаясь взглядом в пол. — Я… я не думал об этом. Буду молить Бога, чтобы он дал мне сил и разумения… служить верой и правдой моему благодетелю, князю, и через него… всему Отечеству.

Наживка была проглочена. Я почти физически ощутил, как натянулась леска. Он был уверен, что поймал рыбу, не догадываясь, что сам только что угодил на крючок. Увидев то, что хотел — талантливого, но простодушного дикаря, которого легко контролировать, — он остался доволен своей работой. Моя покорность стала для него лучшим подтверждением его собственной силы.

— Иди с миром, сын мой, — произнес он уже совсем другим, потеплевшим тоном. — И помни мои слова. Смирение — лучшая оправа для таланта. И еще… Не забывай ходить в церковь.

Аудиенция окончилась. Когда за мной закрылась тяжелая дубовая дверь кельи, я выдохнул так, словно вынырнул на поверхность из-под толщи воды. В коридоре нетерпеливо расхаживал Оболенский. Увидев мое лицо — а я постарался сохранить на нем выражение благоговейного оцепенения, — он заметно расслабился.

Обратный путь прошел в молчании. Снова оказавшись в экипаже, князь заметно расслабился, и на смену напряжению пришла его обычная вальяжность. Он откинулся на мягкую спинку сиденья. Он выиграл. Теперь я был его собственностью, его богоугодным проектом. И любой юноша именно так и чувствовал бы себя, впитывая наставления архимандрита — вещь князя, его слуга.

— Ну вот и славно, — нарушил Оболенский тишину. — Дядя тобой доволен. Сказал, что душа у тебя чистая, хоть и неотесанная. Считай, получил благословение на труды праведные.

Он усмехнулся, довольный своим каламбуром. Я молчал. Глядя на его самодовольное лицо, я ощутил, как внутри что-то меняется. Я могу выложить перед ними душу, вывернуть наизнанку свой мозг, подарить им технологии, которых они не видели и во сне. И что в итоге?

«Душа у тебя чистая, хоть и неотесанная». Они похлопают меня по плечу, кинут еще один кошель с золотом и отправят обратно в клетку — точить им новые игрушки. Равного? Да они в зеркале не всегда ровню себе видят, что уж говорить обо мне.

Разговор с этим старым интриганом убедил меня окончательно: они никогда, ни при каких обстоятельствах, не увидят во мне партнера. Только инструмент. Удобную игрушку. Талантливого дикаря, которого нужно направлять и использовать.

Мне кажется, хватит играть по их правилам.

Как заставить человека добровольно выпустить из рук курицу, несущую золотые яйца? Очень просто. Нужно убедить его, что внутри каждого яйца — крошечный заряд пороха, и никто не знает, когда он рванет.

Именно в этот момент, когда в голове выковывался новый план, карету тряхнуло на повороте. Я очнулся от своих мыслей и понял, что мы не сворачиваем к Миллионной, ко дворцу князя. Экипаж катил прямо, в сторону загородных трактов, прочь из города.

Мне стало тревожно. Утренние лучи солнца осветили внутренне убранство кареты. Князь задумчиво рассматривал свои руки, унизанные дорогими, но безвкусными украшениями.

— Куда мы едем, ваше сиятельство? — спросил я. — Ваше имение осталось позади.

Оболенский оторвался от созерцания своих перстней. На его лице проступило странное выражение — эдакий триумф, азарта и легкое недовольство. Он сделал глубокий вдох.

— Мы едем в Гатчину.

Я застыл. Гатчина. Резиденция вдовствующей императрицы.

Князь добавил с легким недовольством:

— Ее Императорское Величество желает с тобой завтракать.

Глава 15

Ноябрь 1807 г.

Слова князя удивили меня. Покинув стены Лавры, я рассчитывал вернуться во дворец, чтобы переварить эту странную проповедь, больше похожую на допрос под наркозом. Но вместо этого — Гатчина. Резиденция вдовствующей императрицы. Немедленно. Без подготовки.

Словно искра перескочила на нужный контакт. В голове на миг стало тихо, а затем разрозненные детали сложились в единую картину. Этот визит к архимандриту оказался прелюдией. Эдакой последней психологической обработкой, «благословением» на цепь перед тем, как вывести меня на показ главному зрителю. Вся их игра вдруг стала до неприличия прозрачной. И Оболенский, и его дядюшка-паук в черной рясе преследовали одну цель: вбить мне в голову, что я — их проект. Их собственность. Их уникальный, говорящий инструмент. Они панически, до потных ладоней, боятся, что я, оказавшись лицом к лицу с единственным человеком в Империи, кто может щелчком пальцев решить мою судьбу, посмею открыть рот и попросить о чем-то для себя. О свободе. О вольной грамоте. И тогда их драгоценный актив, на которое они так удачно наткнулись, отойдет другому лицу.

Феофилакт со своими речами о божьей каре за своеволие… Дешевый трюк, рассчитанный на забитого сироту, который при виде креста должен падать ниц. Они пытались надеть на меня самый надежный ошейник — веры, страха и вины.

Сидевший напротив Оболенский ерзал на холодном кожаном сиденье, растеряв всю свою ленивую грацию. Он то поправлял безупречные кружевные манжеты, то теребил эфес дорожной шпаги, то бросал на меня колючие взгляды. Его нервозность пропитывала спертый воздух кареты, смешиваясь с запахом дорогого одеколона и винных паров — князь явно прикладывался к фляге перед выездом. И когда только успел?

Наконец, не выдержав моего молчания, он подался вперед, вторгаясь в мое личное пространство. Каждая мышца в моем теле напряглась.

— Слушай меня внимательно, Григорий, —его голос был лишен обычной бархатистости. — Сейчас ты предстанешь перед Ее Величеством. Забудь, кто ты есть. Ты — тень. Призрак. Отвечать будешь, только когда спросят. Коротко. По делу. «Да, Ваше Величество». «Нет, Ваше Ве-ли-че-ство». И самое главное, — его глаза в полумраке кареты казались темными провалами, — никаких просьб. Никаких намеков. Ничего. У тебя все есть. Твой единственный благодетель — я. Она должна видеть, что ты мой человек. Абсолютно мой. Ты понял меня?

Голос его сорвался на последней фразе, в нем зазвучали почти истерические нотки.

Медленно склонив голову, я спрятал усмешку. Кровь прилила к ушам, добавляя картине убедительности — роль испуганного, подавленного таланта давалась мне все легче. Но внутри царила едва сдерживаемое желание ответить силой — либо это гормоноы тела так реагируют.

С другой стороны, вот он, мой единственный шанс. Они сами привезли меня сюда. Подвели к единственной фигуре, что может смести все их жалкие планы. Я должен заставить ее увидеть во мне человека, чья судьба может быть ей интересна. И тогда, возможно, этот тугой поводок, так больно впившийся мне в шею, перейдет в более надежные руки. Хотя… нет, шило на мыло менять не хотелось бы.

Когда карета качнулась, съезжая с разбитого тракта на идеально ровную, посыпанную мелким гравием дорогу, в серой утренней дымке выросли крепостные стены Гатчинского дворца. Все здесь дышало иным порядком, нежели в пестром, суетливом Петербурге. Безупречные линии, холодный камень, военная выправка часовых у ворот. Высыпавшие на крыльцо лакеи в строгих ливреях двигались бесшумно. Этот мир не выставлял богатство напоказ — он им жил, подчиняя ему каждый вздох.

Сделав глубокий вдох холодного, чистого воздуха, я вышел из кареты на хрустящий гравий, и тонкие ледяные иголки хрустнули под каблуками сапог.

Нас провели через анфиладу залов, где холод, исходил от самого камня, поднимаясь от мраморных плит сквозь тонкие подошвы моих новых сапог. Каждый шаг отдавался многократным, затухающим эхом, будто мы шли по дну высохшего колодца. Со строгих, потемневших от времени портретов на стенах взирали давно умершие курфюрсты и герцогини с одинаково плотно сжатыми губами. Неподвижный воздух пах воском, старым деревом и той особой пылью, что оседает лишь там, где ничего не меняется десятилетиями.

Наконец высокий церемониймейстер в напудренном парике бесшумно распахнул последнюю двустворчатую дверь, и мы оказались в утреннем салоне.

Перепад был разительным. Мягкий, рассеянный свет из высоких, до самого пола, окон заливал комнату. Здесь была строгая, почти прозрачная элегантность мебели из карельской березы, несколько прекрасных акварелей на стенах и идеальный порядок во всем. В центре этого спокойного, упорядоченного мира, за небольшим письменным столом, сидела вдовствующая императрица Мария Фёдоровна.

Она подняла голову от бумаг. Сердце пропустило удар, а затем забилось ровно и тяжело, отмеряя секунды. Я-то ожидал увидеть дряхлую, утомленную властью старуху, однако передо мной оказалась женщина лет пятидесяти, с прямой, как у гвардейца, осанкой и лицом, которого не коснулись ни дряблость, ни суетливость. Высокий, чистый лоб, плотно сжатые губы и глаза — светлые, холодные, невероятно проницательные. Взгляд эксперта, привыкшего мгновенно отделять подлинник от подделки. Рядом с ее рукой, на темной, отполированной до зеркального блеска столешнице, стоял мой письменный прибор. Он выглядел здесь так органично, словно пророс из этого дерева, был создан для этой комнаты.

Оболенский вышел вперед и склонился в глубоком поклоне.

— Ваше Императорское Величество, — его голос звучал натянуто, как струна. — Позвольте представить вам мастера Григория, чьими руками был создан ваш скромный подарок.

Поклонившись следом, как того требовал этикет, — я ощутил, как мгновенно вспотели ладони.

Нервничаешь, Толя? Успокойся. Ну не убьют же тебя, в конце концов. Наоборот, должны облагодетельствовать, как мне кажется. Ради казни на утренний кофе не зовут.

Выпрямившись, вопреки наказу Оболенского, я не опустил глаза. Я встретил ее взгляд. Прямо. Без вызова, без заискивания. Просто взгляд человека, смотрящего на другого человека. Передо мной была живая икона, умная, волевая и, возможно, очень одинокая женщина, привыкшая к тому, что все вокруг видят в ней только титул. На долю секунды на ее лице мелькнуло что-то похожее на удивление. Она ожидала увидеть либо перепуганного раба, либо наглого выскочку. А увидела спокойствие.

Она медленно, очень медленно, оглядела меня с ног до головы. Ее цепкий, как пинцет ювелира, взгляд отмечал все: и скромный, но добротный сюртук, и чистые, хоть и изуродованные работой, руки, и то, как я стою — прямо, не сутулясь, не переминаясь с ноги на ногу. Будто допрос без слов, а не осмотр. Сканирование на предмет трещин и внутренних изъянов.

Наконец, ее ледяной взгляд переместился на Оболенского, застывшего рядом в готовности вмешаться, направить, подсказать.

— Благодарю вас, князь, что сопроводили мастера, — ее голос был безэмоциональным. — Ваша миссия на этом исполнена.

Она сделала паузу, и в наступившей тишине, ее следующие слова прозвучали, как щелчок.

— Мои сады сейчас особенно хороши. Свежий воздух после дождя… Не желаете ли прогуляться?

Чуть приподнятая бровь была красноречивее прямого приказа. Оболенский окаменел. Кровь отлила от его лица, оставив на холеных щеках сероватую бледность. Его вежливо выпроваживали. Выставляли, как назойливого просителя, чье присутствие более не требуется.

Тут же, словно по команде невидимого дирижера, ожили две молодые фрейлины, до этого тихо сидевшие на диванчике у окна.

— Ах, князь, и вправду! — защебетала одна, картинно взмахивая ресницами. — Прогуляйтесь непременно! Воздух сегодня просто божественный!

— Мы с удовольствием составим вам компанию! — подхватила вторая, уже поднимаясь и с шелестом расправляя складки своего шелкового платья.

Их отрепетированная живость, синхронные движения, фальшивые улыбки — вся эта постановка была настолько очевидной, что Оболенский, пойманный в изящную ловушку, понял, что любое возражение лишь усугубит его унижение. Бросив на меня быстрый и предупреждения взгляд, в котором читалось: «Только попробуй!», он снова поклонился, уже не так грациозно, а как-то дергано, и, развернувшись на каблуках, ретировался в сопровождении щебечущего конвоя.

Дверь за ними закрылась с мягким щелчком, отрезая меня от всего остального мира. Церемониймейстер и оставшиеся придворные бесшумно испарились, словно растворились в солнечном свете. Я остался один на один с ней. План Оболенского контролировать каждый мой вздох провалился. Поводок был оборван. Теперь все зависело только от меня.

Несколько мгновений императрица смотрела на закрывшуюся дверь, словно провожая взглядом и князя, и собственные мысли. Затем, плавно и по-деловому, она поднялась.

— Пройдемтесь, мастер Григорий, — произнесла она, в ее голосе впервые прозвучали почти человеческие, а не повелительные нотки. — Утро действительно сегодня выдалось на редкость ясное.

Она направилась к открытым высоким стеклянным дверям, ведущим в парк, и я последовал за ней. Мы вышли на террасу. В лицо ударил чистый, прохладный воздух, пахнущий влажной землей.

Парк был великолепен в своей строгой красоте: идеально ровные дорожки, посыпанные красным песком, геометрически точно подстриженные деревья. Все здесь, как и во дворце, подчинялось единой, непреклонной воле. Мы шли по центральной аллее к озеру. За нами на почтительном расстоянии, шагах в двадцати, следовала молоденькая фрейлина с серьезным лицом — безмолвная тень, гарант соблюдения этикета.

— Вы не похожи на ремесленника, мастер Григорий, — нарушила молчание императрица, не глядя на меня, а устремив взгляд на серебристую гладь озера. — Я заметила это еще в салоне. Я видела многих. В вас нет ни испуганного раболепия простолюдина, ни той неуклюжей дерзости, с которой выскочки пытаются скрыть свою неуверенность. Когда я смотрела на вас, ваш взгляд скользнул на вашу работу, на письменный прибор. Словно вы проверяли, как он себя здесь чувствует. Это было… любопытно. Вы держитесь спокойно. Где вы учились этому?

Вот он, тот самый жест. Мой бессознательный профессиональный рефлекс. Вопрос был почти интимным. Ловушка? Любой ответ прозвучал бы фальшиво. Нужно удивить ее.

— Моими учителями были мои творения, Ваше Императорское Величество, — ответил я после небольшой, осмысленной паузы. — Камень не терпит суеты. Металл не прощает дрогнувшей руки. Они требуют от мастера внутреннего спокойствия, иначе не откроют свою душу. Я учился у них достоинству.

Она остановилась и посмотрела на меня с живым, неподдельным интересом. Легкая, почти незаметная улыбка тронула уголки ее губ. Мы подошли к небольшой беседке-ротонде на берегу озера. Внутри уже был накрыт стол: дымящийся горячий шоколад в тонких фарфоровых чашках, свежие, еще теплые булочки, ваза с осенними фруктами. Жестом она пригласила меня сесть — неслыханное нарушение всех придворных канонов. Я присел на краешек жесткого стула, чувствуя себя самозванцем. В одной этой фарфоровой чашке — месячный доход сотни Поликарповых. А в булочке — неделя жизни целой семьи. Сюрреализм.

Она налила шоколад в обе чашки. Аромат был густым и пьянящим. Давненько я чего-то такого вкусного не пробовал. Несколько минут мы молчали.

— Мне сообщили, — отставив чашку, продолжила она, и в голосе ее зазвучал металл, — что князь Оболенский «выкупил» вас у прежнего мастера. В каком именно статусе вы сейчас находитесь?

Не удивлен ее осведомленностью. С другоц стороны — она перешла к главному.

— Князь был щедр, Ваше Величество, — осторожно начал я. — Он заплатил моему… родичу, чтобы тот отпустил меня со службы. Теперь я работаю на него.

— «Отпустил со службы», — она повторила мои слова, и ее голос стал ниже. — Это важная деталь. Вы ведь понимаете, мастер, что по законам Империи вольный человек не может быть куплен или продан? Подмастерье, даже из податного сословия, — это не крепостной. Его договор можно расторгнуть, можно компенсировать мастеру затраты на обучение. Но «купить» его, как вещь, — нельзя. Вы свободный человек, Григорий. И не являетесь холопом князя.

Ее слова взорвали мое сознание. Шок. Отрицание. И тут же — обжигающий, яростный стыд. Свободен… Вот вбилась в мой ум дата 1861 года — про манифест об отмене крепостного права и все, я даже не думал, что волен. При этом и полностью рабом я себя не чустввал. Неужели это рефлексы тела и слабость Гришки помутила мой разум? А ведь мне и в голову не приходило, что я абсолютно свободен. Нет, у меня проскальзывали мысли, что я должен князю, ведь за меня «заплатили». Вот она, косность мышления. Нужно срочно перетрясти мозги, чтобы восстановить свой разум.

Все это время я был свободен, а вел себя как раб, покорно сидя в клетке. Я, Анатолий Звягинцев, сам позволил этому хлыщу Оболенскому обмануть себя, поверив в его право собственности. Гнев на князя был почти физическим, хотелось сжать кулаки до хруста костей. Сделав медленный вдох, я склонил голову, пряча бурю в глазах.

— Такой талант не должен находиться в двусмысленном, зависимом положении, — продолжила Мария Федоровна, словно вынося вердикт. — Это вредит и искусству, и душе. Я поговорю с князем. Полагаю, он будет рад помочь вам открыть собственную мастерскую в столице, под достойной вывеской.

Она сделала паузу, ее взгляд стал пристальным, испытывающим.

— Или… — добавила она, ее голос стал обволакивающим, как теплый плед, в который хочется закутаться и уснуть, — вы можете остаться здесь, в Гатчине. Под моим личным покровительством. Я предоставлю вам лучшие помещения, любые материалы. Здесь вас никто не тронет и не будет докучать суетными заказами. Вы сможете творить в тишине и покое.

Вот и ловушка. Искушение, от которого, по ее расчетам, я не должен был отказаться. Сменить одну оправу на другую. Более дорогую, с более надежной закрепкой, из которой камень уже никогда не вырвется. Из клетки Оболенского еще был теоретический шанс сбежать. Из клетки самой императрицы — никогда.

Я поднял на нее глаза.

— Ваша милость безгранична, Ваше Императорское Величество, — произнес я, и, надеюсь, в моем голосе прозвучала искренняя благодарность. — Но боюсь, я не смогу принять ваше щедрое предложение.

Она удивленно вскинула брови. Впервые за весь день на ее лице отразилось настоящее, неконтролируемое чувство.

— Поясните.

— Тишина и покой губительны для моего ремесла, — меня понесло. — Мое вдохновение рождается из шума и суеты столицы. Из грохота экипажей, криков торговцев, из блеска и нищеты, что живут там бок о бок. Мои творения — это отражение жизни, а здесь, в этом прекрасном и умиротворенном месте, боюсь, моя душа уснет, и руки забудут свое дело.

Она долго смотрела на меня, и я не мог понять, что отражается на ее лице — разочарование, уважение к дерзости или просто анализ. Оставалось надеяться, что она оценит не только мою смелость, но и правоту.

Пауза затянулась. Я приготовился к чему угодно: к гневу, приказу удалиться, обвинению в неблагодарности. Но вместо этого она отвернулась и несколько мгновений смотрела на серую, подернутую рябью гладь озера. Когда она задумчиво произнесла:

— Суета столицы… Вы лукавите, мастер.

Медленно повернувшись ко мне, она позволила себе едва заметную, чуть горькую усмешку.

— Не суета вас манит. А свобода. И возможность построить там нечто свое. Не так ли?

Вот так. Она видела меня насквозь. Эта мудрая женщина, которая тоже провела всю жизнь в такой же золотой клетке, мгновенно распознала во мне такого же пленника. Между нами протянулась незримая нить — нечто большее, чем отношения монарха и подданного. Понимание. Она оценила ход и не обиделась, что важно.

— Я понимаю, — повторила она и вздохнула. — Я позвала вас не для того, чтобы предложить почетное заточение, мастер Григорий.

Ее лицо снова стало серьезным; передо мной явился государственный деятель, несущий на своих плечах неподъемный груз.

— Вы, должно быть, знаете, — ее голос стал тише, почти заговорщицким, — что я была и остаюсь противницей союза с этим… корсиканцем. Я считаю Тильзитский мир унижением для России, предательством памяти тех, кто сложил свои головы под Прейсиш-Эйлау.

Она говорила это мне, безродному мастеру, с откровенностью, от которой у любого придворного закружилась бы голова.

— Но мой сын… — она на мгновение замолчала, подбирая слова. В этом молчании смешались и гордость, и боль, — он — Император. И он принял решение, которое, как он верит, уберегло Россию от еще более разорительной войны. Я могу не соглашаться с ним как вдова Павла Петровича. Я обязана поддержать его как мать. Сейчас, когда не довольны — и старая гвардия, и английские интриганы, и московское купечество, — он не должен чувствовать себя одиноким.

Подавшись вперед, она впилась в меня взглядом.

— Я хочу преподнести ему дар. Жест. Символ. Нечто, что без слов скажет ему о моей вере в него и в будущее России, несмотря на все наши разногласия. Это должно быть нечто особенное. Личное. Я перебрала в уме сотни вариантов, и все они — бездушные драгоценности. Но увидев вашу работу, ваш письменный прибор, я поняла, что только вы… только вы можете почувствовать и воплотить эту идею.

Она замолчала.

Да уж. Вот это масштаб. В будущем я бы с легкостью согласился. Технологии позволяют сделать все что угодно, только и успевай придумывать. Не сейчас, при нынешнем развитии техники?

Это будет самый сложный заказ в моей жизни. Заказ от самой императрицы. Идеологический. Создать вещь, которая должна примирить мать и сына, укрепить дух государя и, возможно, повлиять на ход истории. Это был призыв. И мозг, опережая волю, уже начал просчитывать детали, сроки, риски. А почему, собственно, нет? Такой шанс выпадает раз в жизни, и только идиот за него не ухватится.

— Подумайте, мастер, — заключила она. — Любые материалы, любые средства будут в вашем распоряжении. Ваша фантазия — единственный предел.

Откинувшись на спинку стула, она прищурилась.

— И я позабочусь, — добавила она, и эти слова были главным блюдом этого завтрака, — чтобы вам никто не мешал в вашей работе. Иногда самый большой вред таланту наносят не враги, а друзья, которые слишком крепко его обнимают.

Эта фраза была приговором для Оболенского. Невидимые путы, связывавшие меня, с тихим звоном лопнули. Теперь я должен был ответить.

Поднявшись, я заставил себя посмотреть ей прямо в глаза.

— Задача такой сложности — это честь для любого мастера. Но создать вещь, которая должна говорить с душой Государя, — это ответственность. Я принимаю ее, Ваше Императорское Величество.

После короткой паузы я добавил, чуть склонив голову:

— И я благодарен за ваше… доверие. Для подобной работы оно необходимо.

Моя запинка не осталась незамеченной. Легкий, едва заметный кивок был ее ответом.

Аудиенция окончилась. Мы медленно пошли обратно ко дворцу. Тишина стала другой — наполненной мыслями. Я ожидал, что мы так и дойдем в молчании, но на полпути она неожиданно спросила:

— Как вы работаете, мастер? Что вам нужно в первую очередь, чтобы приступить? Деньги, материалы?

Она спрашивала не из праздного любопытства, а как управляющий проектом, желающий понять технологический процесс.

— Сначала — идея, Ваше Величество, — ответил я, глядя на ровную линию горизонта, где парк сливался с небом. — Мне нужно понять характер Государя. Не то, каким его видят при дворе, а то, каким он является наедине с собой. Его устремления, его сомнения. Дар должен говорить с ним на одном языке, иначе он останется просто красивой безделушкой.

Она остановилась и посмотрела на меня с еще более глубоким интересом.

— Вы мыслите не как поэт, — констатировала она. — Что ж, я помогу вам. Я велю передать вам некоторые бумаги из личного архива моего сына. Возможно, они подскажут вам верный путь.

У самых дверей салона, прощаясь, она коснулась кончиками пальцев малахитовой чернильницы, стоявшего на столике.

— Надеюсь, в будущем вы создадите для меня еще что-нибудь в этом же стиле.

Я склонился в поклоне. А почему бы и нет?

— Я обязательно постараюсь удивить вас снова, Ваше Императорское Величество.

Впервые за всю нашу встречу она рассмеялась.

— Ах, какой дерзкий! Я запомню эти слова, мастер. И буду ждать.

Меня проводили к той же карете. Пока закладывали лошадей, я увидел, как по садовой аллее от озера к дворцу почти бегом спешат слуги. А затем и сам Оболенский. Его вызвали на «разговор».

Усевшись в карету, я стал ждать, глядя на тяжелую дубовую дверь дворца. Десять минут показались вечностью. Наконец дверь распахнулась. На крыльцо вышел Оболенский.

Никогда я не видел его таким. Лицо было не просто злым — оно стало чужим. Привычная холеная маска исчезла, под ней проступило нечто незнакомое и уродливое. Он не шел — он нес себя, как несут хрупкий сосуд, до краев наполненный кипящей смолой. Молча, не глядя на лакеев, он подошел к карете и сел напротив.

Дверца с глухим стуком захлопнулась, отрезая нас от мира. Он смотрел сквозь меня. Для него я был причиной публичного унижения, его личным врагом.

Передо мной сидел уже не покровитель. Враг? Плохо, очень плохо.

Радовало только, что в Гатчине, у меня появился союзник. Весы качнулись.

Карета тронулась, увозя нас обратно в Петербург.

Глава 16

Октябрь 1807 г.

Каждый скрип рессор и удар копыта по дороге отдавался в ушах. Оболенский, Упорно глядя в окно на проплывающую мимо серую хмарь, видел не деревья и поля, а руины своего тотального контроля надо мной. Время от времени его челюсть дергалась, и на меня падал короткий, пронзительный взгляд, полный такого холодного бешенства, что хотелось пожать плечами. Секунда — и он снова отворачивался, а рука сжимала эфес шпаги до побелевших костяшек.

Я же хранил внешнее спокойствие. А что я мог ему сказать? Любое слово, даже самое невинное, прозвучало бы сейчас издевкой. Князя бесило собственное бессилие, а не мое везение. Привыкший дергать за ниточки, он сам оказался марионеткой в руках женщины, чья воля была законом, а я, его «уникальная игрушка», — фигурой, сломавшей механизм игры. Ни наказать, ни продать — он не мог. И это унижение, очевидно, сжигало его изнутри.

Чтобы отвлечься от этой ситуации, я нырнул в единственное место, куда он не мог за мной последовать, — в лабиринты своей памяти.

Итак, заказ для Государя. Жест поддержки от матери. «Понять душу Государя»… Императрица обещала бумаги, но некоторые идеи можно и набросать. Отгородившись от князя, я мысленно потянул за нужную ниточку в своем сознании, пытаясь выудить все, что знал о человеке по имени Александр I.

Сфинкс. Банально. Он был сложнее: актер на троне, воспитанник республиканца, ставший самодержцем. И над всем этим — несмываемое пятно мартовской ночи 1801 года. Убийство отца. Этот грех, эдакая вечная вина была камертоном, на который отзывалась его душа. Всю жизнь он метался между попыткой искупить содеянное и отчаянной жаждой славы.

Что мог ценить такой человек? В памяти тут же всплыла история, когда-то вычитанная в монографии о драгоценностях Романовых, — о его отце, Павле I. Незадолго до смерти тот заказал для себя шляпу, усыпанную бриллиантами, стоимостью в годовой бюджет небольшой европейской страны. Павел обожал эту безвкусную, кричащую вещь, видел в ней символ абсолютной власти. А молодой Александр, глядя на отца в этом сияющем чудовище, по воспоминаниям современников, испытывал жгучий, невыносимый стыд. Так, правило первое: никаких бриллиантов, никакой показной роскоши. Для него это символ отцовского безумия.

Тогда что? Я заставил память работать на полную мощность. Благо, последние события и сама встреча с императрицей впрыснули достаточно адреналина в кровь. В уме, словно старатель, промывающий тонны песка в поисках золота, я перебирал экспонаты Оружейной палаты, сокровища Эрмитажа, пытаясь нащупать его личный вкус, тайную страсть. И внезапно из глубин сознания выплыл образ.

«Камея Гонзага». Я почти ощущал ее на ладони — прохладную, тяжелую, совершенную. Двойной профиль египетского царя Птолемея II и его жены-сестры Арсинои, вырезанный из трехслойного сардоникса. Мастер играл с цветом камня, как живописец: молочно-белые лица на дымчато-голубом фоне, а под ними — темный, почти шоколадный слой, создающий невероятную глубину.

Эта вещь была трофеем. Одним из сокровищ, которые Наполеон вывез из Италии и подарил своей Жозефине, сделав жемчужиной ее коллекции в Мальмезоне. История ее приобретения — почти анекдот, который шепотом рассказывали друг другу антиквары. Оказавшись в Париже после разгрома Наполеона, молодой русский император устроил за камею настоящую дуэль — на кошельках. Он не торговался, просто назвал сумму, от которой у бывшей императрицы перехватило дыхание. Он выкупал часть истории, демонстративно забирая у побежденного врага то, что тот считал своим.

Главный вопрос — почему? Ради чего были заплачены баснословные деньги? Не просто потому, что Птолемей был царем. Он был воином, расширившим пределы своего царства; меценатом, основавшим великую Александрийскую библиотеку; и, главное, наследником дела Александра Македонского — тезки самого русского императора! В этом камне Александр видел отражение собственных амбиций, свою мечту о просвещенной, могучей империи. Примеряя на себя этот античный профиль, он искал в нем подтверждение собственного величия.

И тут схема в моей голове наконец замкнулась. Вот оно. Второе правило: говорить с императором нужно на языке вечности, а не на языке денег. Власти, истории и наследия. Подарок для него — артефакт. Предмет, который можно поставить в кабинете рядом с бюстом Цезаря и той самой камеей, и он не будет выглядеть чужеродным. Вещь, которая сама станет историей и через двести лет вызовет у моих потомков-антикваров такой же священный трепет.

И третье… Его тайная, почти маниакальная страсть — фалеристика. Наука об орденах и знаках отличия, обо всем, что в металле и эмали воплощает идею служения и доблести. Для большинства придворных это побрякушки, ступеньки в табели о рангах. Для него же — священнодействие. Я живо представил его, склонившегося при свете свечей над листом бумаги, где рука самодержца выводила эскизы орденских звезд, вникая в каждую деталь — в ширину ленты, оттенок эмали, количество лучей. Это инструмент управления армией, способ отделить истинную, политую кровью доблесть от паркетной лести.

Мне кажется эта его одержимость родилась из отвращения. Его отец, Павел, превратил высший рыцарский символ Европы, Мальтийский орден, в придворный маскарад, раздавая кресты направо и налево — фаворитам, интриганам, бездарным чиновникам. Всплыл в памяти и анекдот о том, как Павел пожаловал командорский крест камердинеру за удачно поданную табакерку. Священный символ, за который рыцари веками отдавали жизни, стал игрушкой, модным аксессуаром. Александр, с его обостренным чувством долга и почти болезненным стремлением к порядку, видел в этом профанацию, кощунство. Взойдя на трон, он вернул орденам их истинный, воинский дух.

Именно поэтому при мысли о нем перед глазами вставала не корона, а она — звезда ордена Андрея Первозванного. Идеальная, холодная синяя эмаль, на которой горел косой крест. Да, она была усыпана лучшими бриллиантами, однако для Александра это была не демонстрация богатства. Бриллианты здесь служили краской, светом. Они символизировали неземное сияние, божественную благодать, осеняющую того, кто служит Империи верой и правдой. Не драгоценность, а высший знак служения, материальное воплощение идеи. И в этом вся суть. Вот оно, третье правило: материал должен служить идее, а не доминировать над ней.

Я открыл глаза. Карета уже громыхала по улицам Петербурга. В голове сложилась ясная картина. Подарок должен быть государственным по своей сути. Нечто, связанное с армией, со славой России, с его ролью вождя, ведущего страну к победе. Это будет признание его миссии.

Настольная печать с новой имперской символикой? Эфес для парадной шпаги, где в металле и камне застынут аллегории стойкости и грядущих побед? Да, думать нужно в этом направлении. Мария Федоровна, как я теперь понимал, вручила мне невыполнимую задачу: создать вещь, которая станет мостом между любящей матерью и ее сыном-императором, терзаемым призраками прошлого. Эдакую вещь, которая поддержит, не унижая, и покажет ее любовь, не поучая.

Да уж, задачка для дипломата, психолога и исповедника в одном лице. А я всего лишь ювелир.

Качнувшись, карета съехала с булыжной мостовой во двор особняка. Шуршание колес по гравию стало финальным аккордом нашей молчаливой поездки. Не дожидаясь, пока застывший в поклоне лакей подбежит к дверце, Оболенский сам резко распахнул ее и с такой стремительностью выскочил, что слуга едва успел отскочить. Не оглядываясь, князь двинулся через двор к флигелю, к моей мастерской. Его напряженная спина и каждый шаг по хрустящему гравию был чеканным, как на плацу. Я вышел следом. Десять шагов, разделявшие нас, казались дистанцией перед дуэлью.

Он вошел в мастерскую первым, распахнув дверь так, что она ударилась о стену. Вот же псих, однако. Нужно лучше себя держать в руках. А еще князь.

Я — за ним, прикрыв за собой тяжелую створку. Князь вторгся в мое святилище, в мир, где пахло маслом и угольной пылью. Я ожидал чего угодно: крика, упреков, может, даже взмаха шпаги. Однако он остановился посреди комнаты, вдохнул знакомый ему теперь воздух и медленно, очень медленно выдохнул. Напряжение сошло с его плеч, расслабилась жесткая линия челюсти. Буря в глазах улеглась. Подойдя к моему полировальному станку, он провел пальцем в перчатке по войлочному кругу, посмотрел на оставшийся серый след и с брезгливой элегантностью вытер палец о штаны. Актер вернулся на сцену. Этот раунд будет опаснее, чем вспышка гнева.

— Ну что, Григорий, — бархат вернулся в его голос. — Поздравляю. Ты произвел фурор. В Гатчине только о тебе и говорят.

Он не сказал «твоя работа». Он сказал «ты». Персонализировал проблему. Тонкое напоминание о том, кто был источником его унижения.

— Ее Величество была так любезна, — продолжил он, делая особое ударение на последнем слове, — что указала мне на мое «упущение». Она совершенно справедливо полагает, что мастер такого уровня не должен ютиться в бывшей кладовой, среди моих старых сапог и ветоши.

Его жест, обводящий мастерскую, сочился таким снисходительным великодушием, что я едва удержался от улыбки. Блестяще. Он брал прямой приказ, унизительную для него повинность, и преподносил мне как дар, свою собственную великодушную идею.

— Посему, — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — мне было предложено, скажем так, подыскать для тебя мастерскую. Просторную. В приличном месте. С отдельным входом и всем, что полагается. — Взгляд в упор, глаза чуть сощурились. — У тебя есть какие-либо пожелания на этот счет?

В голове уже на полной скорости шел анализ: отсекалась словесная шелуха, вскрывалась суть. Великодушие? Нет, приказ самой императрицы, который Оболенский вынужден выполнять. Вся его партия лежала передо мной как на ладони. Он превратит этот поиск в бесконечную комедию: будет водить меня по сырым подвалам на Песках, по тесным чердакам на Коломне, по продуваемым всеми ветрами сараям где-то за Охтой. А потом с сокрушенным видом доложит в Гатчину: «Ах, Ваше Величество, я сделал все, что мог, но ничего достойного не нашлось! А ваш протеже, к тому же, оказался так неблагодарно привередлив…». Он попытается утопить поручение в бюрократии, саботировать его, выставив в итоге виноватым меня. Желание вернуть контроль — вот его первый ход в новой партии.

Он хотел, чтобы я сыграл в его игру: попросил приличный угол на Гороховой, а он бы с удовольствием отказал. Но у меня были свои правила. Я подошел к окну, из которого виднелся серый каменный колодец двора, и, словно размышляя вслух, произнес:

— Пожелания есть, ваше сиятельство. — Повернувшись к нему, я сохранил на лице выражение полной невинности. — Гулял тут на днях по городу, осматривался. На углу Невского и Большой Морской стоит двухэтажное здание в строительных лесах. Пустое, заколоченное. Кажется, в народе его называют «сарай купца Елисеева».

Оболенский, собиравшийся сесть в кресло, застыл на полпути. Его рука на резной спинке дрогнула. Медленно выпрямившись, он посмотрел на меня с неподдельным изумлением, он на миг даже забыл о роли щедрого мецената. А затем его прорвало. Он расхохотался.

— «Сарай Елисеева»⁈ — переспросил он, давясь смехом. — Ты в своем уме, Григорий? Да этот «сарай» стоит столько, что можно гвардейский полк обмундировать и еще на походную казну останется! Елисеев, дурак, вложил в него все состояние, а теперь кусает локти и не может продать, потому что никто в здравом уме не купит эту махину! Ты просишь себе личный дворец!

Он выпрямился. Идеальный выход! В его голове уже разворачивалась триумфальная сцена в Гатчине, репетировался доклад: тихий кабинет императрицы, он входит с маской сокрушения и почтительной скорби. Склоняется в поклоне, вздыхает. «Ах, Ваше Величество, я разбит… сделал все, что мог, но ваш гений… увы, душа его оказалась не готова к столь высокому покровительству. Он потребовал себе дворец на Невском! Я пытался вразумить его, говорил о скромности, но он и слушать не хочет! Я, право, не знаю, что и делать с его непомерными аппетитами!»

В ее глазах я превращусь в неблагодарного, алчного безумца, выскочку, чья голова закружилась от первого успеха. Ценительница порядка и умеренности, она не станет потакать таким капризам. Вздохнет, разочарованно подожмет губы и скажет ту самую фразу, ради которой и затевался спектакль: «Что ж, князь, видимо, вы были правы. Займитесь им сами. Вижу, ему еще требуется твердая рука наставника». И все вернется на круги своя. Наверное у Оболенского была такая логика.

Я снова окажусь в его полной власти, но уже без надежды на высочайшее заступничество. Он с наслаждением наблюдал, как я, по его мнению, сам затягиваю на шее петлю, давая ему идеальный повод вернуть меня в клетку. Видать думал, что я попался. Не понимая, что это не я вошел в его клетку, а он, ведомый гордыней, только что шагнул в мою.

За все время общения с Оболенским я уяснил одну маленькую вещь, которая выдает его характер. Я редко встречался с таким типом людей за свою жизнь, но «ключик» к ним я подобрал давно.

Позволив князю насладиться мнимым триумфом, я с видом легкого разочарования пожал плечами.

— Что ж, — произнес я спокойно, без капли обиды в голосе. — Не получится, так не получится. Жаль, конечно, место идеальное: свет, расположение… Но я понимаю, задача, видимо, непосильная.

Я сделал паузу и с легкой, едва заметной усмешкой добавил:

— В конце концов, любое другое помещение с такими же достоинствами меня тоже устроит. Если, конечно, ваше сиятельство сможете хоть что-то подыскать…

Последние слова я произнес чуть тише, с оттенком вежливого сомнения. «Если сможете». Два слова, которые для человека вроде Оболенского были хуже прямого оскорбления.

Вот оно — взять на слабо. Тут была маленькая, тонкая грань, которая имела важную деталь — тот, кто пытался взять на слабо долен был в глазах оппонента иметь вес. Я же, по сути, сейчас был обласкан самой императрицей, поэтому пока свежи ароматы гатчинского сада — это могло прокатить.

Улыбка на его лице омертвела. Веселье в глазах сменилось задумчивой злостью. Он попался. Мысль о том, что он явится к императрице и признается в неспособности выполнить простейшее поручение — найти в целом Петербурге подходящую конуру для какого-то мастера, — была для его гордыни невыносима. Это был бы публичный провал, демонстрация его ничтожности. Опять. И он, азартный игрок до мозга костей, не мог спасовать. Он должен был принять вызов, чего бы ему это ни стоило.

Не говоря ни слова, он прошел к верстаку. Взял тяжелый чеканочный молоток, взвесил его на ладони, словно прикидывая, не разбить ли им мою голову, и с силой ударил по куску свинца на наковальне. Вязкий звук немного разрядил напряжение. Оставив на свинце уродливую вмятину, он положил молоток на место.

— Будет тебе твоя мастерская, — хмуро бросил он, не глядя на меня.

Кажется, он придумал как свои расходы потом вернуть сторицей. И этого у Петра Оболенского не отнять. Он был умен достаточно, чтобы проворачивать такие делишки.

Однако Оболенский не был бы собой, позволь он мне так просто насладиться победой. Проиграв битву, но не войну, он сделал еще один круг по мастерской и остановился. Его лицо озарила теплая, отеческая улыбка, от которой я все же дернул плечом.

— Более того, — продолжил он мягко, обволакивающе, — я вижу, как ты прикипел к этому месту, к этим инструментам. Они стали продолжением твоих рук. — Его широкий, театральный жест обвел мое святилище — станки, верстаки, горн. — Считай, что все это — я дарю тебе. И, — он сделал паузу, словно произнося нечто особенно важное, — мы забудем о твоем долге. Те сто рублей, что я заплатил твоему ничтожному дядюшке… считай их моей скромным вложением в великий талант. Ты свободен от всяких обязательств передо мной.

Так-с! Что ты задумал, зитрец?

Он продавал мне мою же свободу, купленную, без сомнения, на деньги, которые ему уже пообещала компенсировать императрица. Превращал исполнение монаршей воли в акт неслыханной личной щедрости. Пытался снова купить мою лояльность, выставляя себя единственным спасителем и благодетелем, пытаясь вернуть себе позицию хозяина.

— Но взамен… — произнес он. Представление окончилось. Сейчас предъявят счет. Он медленно поднял правую руку, выставив ее на свет из окна. На пальце тускло блеснул перстень с тем самым сапфиром. Уродливая белая царапина, как шрам, пересекала глубокую синеву камня.

— Ты сделаешь мне это, — его голос стал тихим. — починишь. И сделаешь лучше. Знаю, ты умеешь. Не зря же дядюшкину фибулу сделал в разы лучше. Так и здесь, сделай перстень таким, чтобы весь двор ахнул. Такой, чтобы, глядя на него, все забыли о малахите и алмазах. Чтобы слава о нем гремела громче, чем о подарке для Ее Величества.

Подавшись вперед, он впился в меня глазами.

— Это будет платой за мою… щедрость. За мастерскую на Невском. За твою свободу. И за твое молчание о нашем маленьком разговоре в Гатчине. Ты ведь понимаешь, что некоторые детали нашего визита должны остаться только между нами?

Вот его истинный гений — интриган. Запретить мне работать на императрицу он не мог, зато мог заставить работать на него с удвоенной силой. Он требовал шедевр, невозможного — превзойти самого себя, да еще и так, чтобы его личная драгоценность затмила дар монаршей особе. Неслыханная дерзость, почти государственное преступление, совершенное моими руками. И отказаться я не мог. Он только что публично «подарил» мне свободу и целое состояние. И если он действительно сможет приобрести мне то здание, то размен будет равноценным.

Я медленно кивнул.

— Будет сделано, ваше сиятельство.

Он удовлетворенно улыбнулся, уже по-настоящему. Последнее слово осталось за ним. Развернувшись, он направился к выходу и бросил через плечо:

— Жду эскизов. И помни, Григорий, — меня не интересует «хорошо». Меня интересует «легендарно».

Дверь за ним захлопнулась.

Я остался один в мастерской. Я шумно сел на свой дубовый стул. Минуту назад — на вершине триумфа. Теперь — под грузом, способным раздавить и титана. Я потер уставшие глаза. Перед внутренним взором — три образа, три задачи.

Первый — строгий, терзаемый сомнениями лик Государя. Для него я должен создать вещь-послание от матери, способную укрепить его дух. Цена ошибки — гнев двух самых могущественных людей в Империи.

Второй — требовательный, проницательный взгляд самой императрицы. «Что-нибудь еще в этом же стиле». Своеобразный приказ снова удивить ее, доказать, что мой успех не был случайностью.

И третий — уродливая царапина на синем сапфире, символ моего нового долга. Создать для Оболенского шедевр, который затмит все остальное. Дерзкий проект.

Я усмехнулся. Он думает, будто снова посадил меня на короткий поводок, завалив работой, от которой невозможно отказаться. Какая глупость. Он не понимает, что собственными руками дал мне все, о чем я мог только мечтать: идеальное место, лучшее оборудование и три вызова, которые, если я справлюсь, сделают мое имя легендой. Он вообразил, будто запер меня в лабиринте невыполнимых обязательств. Однако Оболенский дал мне три идеальных, необработанных кристалла невероятной сложности. И теперь я сам решу, под каким углом их гранить.

Глава 17

Санкт-Петербург

Октябрь 1807 г.

Рука сама потянулась к перстню мимо туго набитого кошеля с золотом Тяжелый, теплый, он лежал мертвым грузом, а уродливый белый шрам на сапфире притягивал взгляд, словно прореха на парадном мундире. Вот она, моя отправная точка. Заказ для Государя? От одной мысли об этом в груди неприятно похолодело: это Эверест, на который без подготовки не лезут. Подарок для его матери? Слишком тонкая игра, требующая верного настроя, а я выжат, как лимон после безумной гонки последних недель. А вот это… — повертев в пальцах золото с поцарапанным камнем, я усмехнулся. — Это просто работа. Срочная, понятная. Идеальная, чтобы вернуть себе равновесие и купить свободу. Цена моего выкупа.

Привычно прижав лупу к глазу, я смотрел, как царапина превращается в ущелье, в глубокий разлом на гладкой синей поверхности. Технически задача была плевой: несколько часов на полировальном станке, снять верхний слой — и камень снова засияет. Любой приличный ювелир в Петербурге справился бы с этим за полдня. Однако Оболенский — не любой заказчик. Ему нужно, а чудо.

«Чтобы весь двор ахнул». «Чтобы слава гремела громче, чем о подарке для Ее Величества». Простая, качественная работа его разочарует. В ней он увидит не исполнение долга, а намеренное унижение. А значит, и цена моей свободы может быть пересмотрена. Нет, такой расклад меня не устраивает.

Им нужно нечто, чего они еще не видели. Нечто, что сломает их представления о том, каким должен быть камень. Я отодвинул перстень. Сапфир — прекрасный материал, но его история уже написана. Мне нужен был чистый лист. Я подозвал денщика, дежурившего за дверью.

— Доложи его сиятельству. Мастеру для работы потребен один из тех алмазов, что были в ларце для вдовствующей императрицы. Самый крупный. И, — я сделал паузу, — самый негодный. Тот, что с самым большим изъяном внутри.

Денщик, привыкший к моим странностям, удалился не проронив ни звука. Я был уверен, что Оболенский не откажет. Он заинтригован и наверняка ждет фокуса. Что ж, я ему его покажу.

В ожидании денщика рука сама потянулась к грифельной доске. Уголек заскрипел, выводя на черной поверхности знакомые формулы и схемы, и в этот момент в голове родилась идея. Смазанные чистой, холодной злостью на Оболенского, шестеренки мозга завертелись, набирая обороты. Что они здесь знают об огранке? Примитивная «роза» — плоская, с треугольными гранями на куполе — давала блеск, правда, не сияла, не давала игры. Свет только скользил по поверхности и уходил, не проникая вглубь, отчего камень оставался холодным и мертвым. Конечно, уже появлялись и более сложные огранки, однако их создатели работали по наитию, вслепую, не понимая физики процесса.

В моем мире существовал эталон — идеальная бриллиантовая огранка в пятьдесят семь граней, математически доказанное совершенство. Но для ее создания требовался станок с микрометрической точностью и инструменты, которых здесь нет и не будет еще лет сто. Пытаться повторить это сейчас — глупость. По крайней мере в данный момент времени Зато между примитивной «розой» и идеальным «бриллиантом» лежала целая эволюция, которую я видел в витринах музеев и держал в руках. Старые европейские огранки: «Мазарини» с тридцатью четырьмя гранями или «Перицци», где их уже больше, а пропорции ближе к современным. Все это были шаги вперед, попытки нащупать идеал. Но их создатели шли наощупь.

А я — нет. Я буду улучшать. Взяв за основу их несовершенную геометрию, я применю к ней точные знания оптики XXI века и рассчитаю каждый угол. Наклон короны. Глубину павильона. Я найду идеальное соотношение, при котором свет, войдя в камень через площадку, окажется в ловушке. Он будет метаться внутри, отражаясь от одной грани к другой, снова и снова, пока, наконец, не вырвется обратно через верх — уже не единым лучом, а расщепленным на сотни радужных искр. Я создам идеальную оптическую машину для фрактального расщепления света. Они увидят огонь, заключенный в кристалл.

Почему нет? Все что мне нужно из станков — у меня есть.

Дверь скрипнула. Вошедший денщик тихо положил на верстак небольшой бархатный мешочек. Развязав тесьму, я выкатил на ладонь мутный, желтоватый кристалл размером почти с перепелиное яйцо. Он был отвратителен: внутри, как замерзшая гроза, темнело большое черное включение. Любой ювелир этого времени с отвращением отбросил бы его в сторону. Я же смотрел на него с улыбкой. Идеальный пациент для моей хирургии.

Первые два дня я не прикасался ни к станку, ни к алмазу. Запершись с грифельной доской, угольком и лупой, я превратил мастерскую в келью математика, а себя — в одержимого пифагорейца. На черной поверхности рождался и умирал мир линий, углов и синусов — безжалостная инженерия. Я вычислял, искал красоту, вернее я строил ее по законам физики.

Если представить камень в разрезе, его структура состоит из трех основных элементов: короны (верхней части), павильона (нижней части) и рундиста (разделяющей их линии). Это базовые понятия ювелирного дела.

На доску ложилась схема будущего камня, в которой я рассчитывал путь каждого луча света. Тридцать три грани короны, двадцать четыре — павильона. Я искал тот единственно верный угол, ту идеальную пропорцию, что заставит свет преломляться и отражаться внутри кристалла максимальное количество раз. К третьему дню на доске проступила идеальная, симметричная мандала — моя карта победы. Осторожно, тончайшей кистью с тушью, я перенес ключевые линии разметки прямо на мутную поверхность алмаза, нащупав его кристаллографическую ось — невидимую жилу, вдоль которой камень был силен и покорен.

И только тогда началась настоящая хирургия. Закрепив алмаз в держателе своего камнерезного станка, я посмотрел на его сердце — тяжелый, мягкий стальной диск. Приготовил суспензию: драгоценная алмазная пыль, просеянная через шелк и смешанная с маслом до густоты сметаны. Затем взял кусок твердого агата и с силой начал втирать эту пасту в пористую поверхность диска, «шаржируя» его, вбивая абразив в металл. Сделав глубокий вдох, я поставил ногу на педаль.

Станок отозвался недовольным гудением. Медленно, ощущая каждый микрон на рукоятке подающего механизма, я подвел камень к вращающемуся диску. Момент касания — и мастерскую наполнил сухой, визжащий шепот. Звук, от которого сводило зубы. Алмаз пожирал сам себя.

Процесс, превратившийся в пытку, шел мучительно медленно — миллиметр в час, может, два. Сгорбившись над станком, я не отрывал взгляда от точки соприкосновения, где кипела эта микроскопическая битва, и постоянно подливал воду для охлаждения. Станок гудел, вода шипела, алмаз визжал. Три дня я почти не спал, лишь изредка проваливаясь в тяжелую дрему прямо на стуле, но вел разрез точно по линии, обходя проклятое черное включение. Я ампутировал болезнь, чтобы спасти живое, чистое сердце кристалла. На исходе третьего дня раздался тихий щелчок. Диск пошел свободно. Все. Остановив станок, я посмотрел на результат: передо мной лежали две половинки. Одна, меньшая, была темной и уродливой. Вторая, большая, сияла чистой, прозрачной плоскостью среза. Первый, самый опасный этап был пройден.

В редкие перерывы, когда нужно было дать остыть и станку, и собственным нервам, в мастерскую проскальзывал Прошка. Он стал моими ушами и глазами в мире оболенского дворца. Ставил на угол верстака поднос с едой и, понизив голос, докладывал обстановку.

— Князь сегодня зол был, как черт. С купчишкой каким-то ругался. Сказал, что если до конца недели каких-то бумаг не будет, он его в Неве утопит, — шептал он, с благоговением глядя на мои станки.

Я жевал остывшую говядину, отламывая мальчишке половину своего хлеба.

— А правда, барин, — не удержался он, пряча ломоть, — что вы этот камень заговорили, чтобы он сам светился?

Не отрываясь от осмотра среза, я хмыкнул:

— Почти, Прошка. Только заклинание у меня скучное. Называется «тригонометрия». Хуже любой латыни.

После распиловки началась самая долгая, медитативная часть работы: огранка. Я перешел к другому станку, установив на него тяжелый чугунный круг. День сменялся ночью, мир за окном тонул в осенних сумерках и снова загорался бледным рассветом, а я сидел в одной и той же позе. Спал урывками, не больше пяти часов в сутки. Мир сузился до гудящего круга, моих рук и крошечного, сверкающего объекта, зажатого в держателе. Шея затекла так, что казалась чугунной, а перед глазами от напряжения периодически плыли цветные круги.

Каждую грань приходилось брать боем. Сначала — грубая обдирка, придание основной формы. Затем — нанесение ключевых граней павильона, тех, что заработают зеркалами. Процесс был доведен до автоматизма: выставить угол на держателе, прижать камень к кругу. Счет до двадцати. Убрать. Протереть. Вставить лупу в глаз, проверяя плоскость и остроту ребер. Стоило «завалить» угол на одной из граней — на полградуса, не больше, — и приходилось, проклиная дрогнувшую руку, тратить два лишних часа, чтобы вывести все заново. Эта сводящая с ума монотонность и была ценой, за которую рождалось совершенство. Час за часом, грань за гранью, я строил свою ловушку для света, и мутный булыжник на моих глазах начинал дышать и жить.

Неделя оставила после себя гору абразива, тупую боль в спине и почти готовый камень. Почти. Основные грани были на месте, геометрия выстроена, однако передо мной лежал лишь скелет будущего чуда. Теперь предстояло зажечь в нем огонь — оставался последний, самый ответственный этап: создание «площадки» и финальная полировка.

Площадка — не просто самая большая, верхняя грань. Это окно. Дверь, впустив которую, свет уже никогда не выберется прежним. Малейший наклон, крошечный изгиб — и вся моя сложнейшая оптическая схема пойдет коту под хвост. Свет просто отразится от кривой двери и уйдет, оставив внутри мутную пустоту.

Закрепив камень в квадранте, я ощутил, как живут своей жизнью руки. После дней непрерывной работы мелкая, противная дрожь в них выдавала предел человеческих сил. Проклиная это слабое тело, неспособное выдержать такую нагрузку, я сел за станок. Низко склонившись, я плотно прижал локти к столешнице и надавил на кисти грудью, зажав их между собой и верстаком. Лишь превратив себя в живые тиски, я смог погасить этот тремор.

Приготовив последнюю, самую тонкую фракцию алмазной пыли, я нанес ее на идеально ровный чугунный диск. Нога нашла педаль. Станок отозвался едва слышным шепотом. Затаив дыхание, я подвел камень к вращающемуся кругу.

Прижал. Отсчитал десять ударов сердца. Убрал.

Протер чистой тряпицей. Лупа к глазу. Под давлением на моих глазах исчезали микроскопические царапины, поверхность становилась зеркальной. Еще раз.

Прижал. Десять ударов. Убрал.

Все это превратилось в гипнотический священный ритуал. Я не дышал, став частью станка. Час, другой. Мир за пределами светового пятна от лупы перестал существовать. И вот, наконец — идеальная, без единого изъяна, плоскость. Окно было готово.

Теперь — остальные грани. Одна за другой. Каждая получала свою долю внимания, свою порцию драгоценной пыли, свою меру моего терпения. Я уже не смотрел на них — я их слушал, улавливая, как меняется шелест диска, когда грань становится идеально гладкой. Я их чувствовал кончиками пальцев, через вибрацию держателя ощущая, как уходит последняя шероховатость.

Когда последняя грань была отполирована, я выключил станок. Наступившая тишина оглушала. Несколько минут я просто сидел, глядя в пустоту. Затем, медленно, как сапер, извлек камень из держателя. Покрытый слоем серой, жирной грязи, он ждал своего преображения. Я опустил его в чашку со спиртом, осторожно прошелся по граням мягкой кисточкой, вынул и промокнул кусочком безупречно белой оленьей замши.

И взял пинцетом.

В тусклом свете единственного огарка это был осколок застывшего пламени. Он горел. Свет проваливался внутрь, в его кристально чистую глубину, и взрывался изнутри мириадами радужных осколков. При малейшем повороте пинцета камень оживал, вспыхивая то синим, то алым, то изумрудным огнем. Я создал то, чего хотел: холодный, белый огонь, заключенный в идеальную математическую форму.

Мой взгляд упал на старую оправу князя, лежавшую в углу. Тяжелая, аляповатая, с дурацкими завитушками. Надеть на мой бриллиант это золотое чудовище — все равно что заставить породистого арабского скакуна тащить телегу с навозом. Он был его недостоин.

Нужно было нечто иное. Я вытащил оттуда поврежденный сапфир и отложил в сторону. Взяв старый перстень из червонного золота, я бросил его в тигель. К нему добавил добрую долю серебра и щепотку никеля, выпрошенного у механиков под предлогом «экспериментов с припоем». Долго колдуя над расплавом в своей миниатюрной муфельной печи, я добивался идеальной однородности. Когда металл остыл, он был уже другим: бледным, сдержанным, с холодным, почти стальным оттенком. Мое собственное «белое золото», сплав, которого здесь еще не знали.

Я выковал кольцо из этого сплава нарочито простым и массивным, без единой завитушки. Его основа — шинка — это гладкий, тяжелый обод, отполированный до благородной матовости, ведь вся суть заключалась в камне. Для него я создал высокий, открытый каст — оправу-световорот, чтобы лучи пронизывали бриллиант со всех сторон. А четыре тонких крапана — эти стальные пальцы-стражи — я превратил в подобие рук хирурга, что бережно, но нерушимо держат бесценное сокровище.

Работа была окончена. Глядя на перстень, лежавший на бархате, я думал только об одном: как, черт возьми, теперь объяснять Оболенскому, что вместо полировки царапины на его сапфире я пустил в переплавку его золото, выкинул камень и сделал совершенно другую вещь из какого-то мутного булыжника? С точки зрения любого нормального человека, это порча хозяйского имущества в особо крупных размерах. За такое и в Сибирь можно уехать… если, конечно, результат не окажется достаточно хорош, чтобы его сиятельство забыл, с чего все начиналось.

Вызвав денщика, я сказал:

— Доложи его сиятельству. Работа готова.

Прибираться я и не думал. Наоборот, оставил все как есть: на верстаке — россыпь инструментов, на полу — металлическая стружка, в воздухе — густой, въевшийся запах масла и раскаленного металла. Пусть видит, в каком аду рождаются его чудеса.

Он вошел без стука, неся с собой плохо скрытое раздражение — видимо, переговоры с купцом Елисеевым отнимали больше нервов, чем он рассчитывал. Его недовольный взгляд скользнул по моему измотанному лицу, по рукам, которые я и не пытался отмыть, и впился в верстак.

— Ну? — бросил он, не потрудившись даже снять перчатки. — Удивишь меня?

Великие вещи не нуждаются в предисловиях. В ответ я молча, одним плавным движением, пододвинул к нему кусок бархата с моим творением.

Скептически хмыкнув, он подошел ближе, брезгливо взял перстень двумя пальцами и направился к окну, чтобы рассмотреть «поделку» при дневном свете. Едва он вынес его на полосу тусклого осеннего солнца, как камень взорвался.

Оболенский отшатнулся, едва не выронив перстень. Это была не игра света, а самый настоящий бунт. Поймав слабый луч, бриллиант швырнул его обратно десятками острых, как иглы, радужных осколков, заплясавших на стенах, на лице князя, на потолке.

Князь замер. На его холеном лице недоумение сменилось чистым, незамутненным изумлением. Он, пресыщенный денди, видевший лучшие сокровища Европы, смотрел на камень так, как ребенок смотрит на первый в своей жизни фейерверк. Вытащив из кармана золотую табакерку, усыпанную старыми бриллиантами огранки «роза», он положил ее рядом на подоконник. На фоне живого, яростного огня моего творения его бриллианты выглядели просто мертвыми кусками стекла.

— Что… — он сглотнул, голос его сел. — Что ты с ним сделал?

Когда он поднял на меня глаза, в них отчетливо виднелся суеверный трепет.

Я позволил себе едва заметную усмешку.

— Я запер в нем свет, ваше сиятельство. Обычный бриллиант похож на залу с множеством окон — свет вошел и тут же вышел. А я замуровал все выходы, кроме одного. Теперь свет, попав внутрь, мечется там, как зверь в клетке, и, вырываясь наружу, рассыпается на тысячу огненных искр. Я не огранил камень. Я построил для света лабиринт без выхода.

Оболенский переводил взгляд с перстня на меня и обратно. В его голове был сумбур, это явно просматривалось. Перед ним была красивейшая вещь, инструмент. Социальное оружие невероятной мощи. Он уже представлял, как войдет в салон и разговоры смолкнут; как десятки лорнетов нацелятся на его руку. Этот перстень сделает его уникальным. Владельцем чуда.

И тут его прорвало. Откинув голову, он громко расхохотался, искренне и от души.

— Дьявол! — выдохнул он, отсмеявшись, и надел перстень на палец. Камень тут же впился в тусклый свет мастерской и ответил новой вспышкой огня. — Ты действительно дьявол!

Он подошел ко мне и с силой хлопнул по плечу.

— Ты получишь свой сарай на Невском, дьявол! — проревел он, любуясь своей рукой. — Не зря я вожусь с этим купчишкой! Завтра же вытрясу из него последнюю расписку! Считай, что он твой! Но… — он вдруг посерьезнел и впился в меня взглядом, — ты ведь понимаешь, что теперь тебе придется сделать еще один такой? Для Государя. И он должен быть… лучше. Сумеешь? Или ты что-то лучше придумал?

Он не ждал ответа. Это был риторический вопрос. Развернувшись, он почти выбежал из мастерской, спеша явить миру свое новое сокровище.

Оставшись один, я подошел к окну и посмотрел во двор, где удалялась его фигура. Он думал, что купил себе славу. Какая глупость. Он всего лишь стал первым носителем моей рекламы — моей визитной карточкой.

Можно было бы сказать, что дверь в новую жизнь была открыта, но это не так. Я просто вышиб эту дверь ногой.

Глава 18

Интерлюдия

Октябрь 1807 г.

Неделю назад, Дворец Оболенских

Щелчок захлопнувшейся двери отрезал князя Петра Оболенского от мира, где ему только что вежливо, но бесповоротно указали на его место. Он только что прибыл из Гатчины, проводил этого мальчишку в мастерскую и услышал от него вызов, сомнение в его силах выполнить волю императрицы. Неужели он дьявол? В давящей тишине он замер посреди комнаты, глядя в никуда. По венам вместо крови разливалось бессильное бешенство. Шелковый галстук, казавшийся верхом элегантности, теперь душил, и князь одним яростным движением сорвал его с шеи, швырнув на резную спинку кресла. Следом на темную полировку стола упали перчатки — два скомканных белых пятна.

— Ваше сиятельство?..

Резко обернувшись, Оболенский увидел в дверях своего камердинера, старого Захара, согнувшегося в подобострастном поклоне. В руках тот держал серебряный поднос с графином и бокалом.

— Вон, — выдохнул князь. Голос сел, превратившись в хрип.

— Но доктор велел… капли…

— Я сказал — вон! — рявкнул Оболенский, и Захар, пятясь, бесшумно испарился, притворив за собой дверь.

Оставшись один, князь прошел к столу и плеснул себе в бокал вина. Рука дрогнула — темно-рубиновая жидкость выплеснулась на бумаги. К черту. Одним глотком он осушил бокал, но вино не согрело. Унижение, пережитое в Гатчине, было слишком свежим, слишком едким. Его, князя Оболенского, отчитали, как мальчишку. Выставили из салона, словно лакея, чтобы остаться наедине с этим… этим самородком. Его собственным протеже. Найти сокровище, принести его к трону — и в итоге самому оказаться за дверью, как ненужный посредник.

Он заставил себя остановиться. Он свалился в массивное вольтеровское кресло, впился пальцами в подлокотники, обтянутые потрескавшейся кожей, и попытался выровнять дыхание. Хватит истерик. Истерики — удел женщин и проигравшихся в пух и прах юнцов. Поражение? Да. Однако еще не конец игры.

Закрыв глаза, он принялся прокручивать в памяти каждую деталь. Приказ императрицы найти для Григория мастерскую… Это изощренное, в ее стиле, наказание. Она надела на него ошейник и указала направление. Дать мальчишке сырой подвал — и прослывешь мелочным глупцом. Провалить вовсе — станешь посмешищем. Его звезда, так ярко вспыхнувшая вчера, рисковала потухнуть, не успев разгореться. Она так хотела показать, что не стоит зазнаваться?

У него был и другой путь. Что, если не просто выполнить приказ, а превзойти его? Провернуть нечто дерзкое, невозможное, превратив это унизительное поручение в свой новый триумф? Тогда он вернет себе лицо — докажет, что способен на то, что не по плечу никому другому. Покажет ей, что его унизили зря. Глядишь, и обратит внимание на него, как на князя, а не мота.

Его блуждавший по потолку взгляд сфокусировался, упав на тонкую кожаную папку на краю стола. «Дело купца Елисеева». Пару недель назад он затребовал ее у своего стряпчего из праздного любопытства, которое теперь могло стать его главным оружием. Он хотел прикупить себе это здание, как и большинство людей столицы, вот только цена была несоразмерная. Дурень этот купчишка.

Князь протянул руку, открыл папку. Сухие строки отчетов, расписок, долговых обязательств. Елисеев, вложивший все состояние в постройку колоссального магазина на Невском, теперь сидел на руинах своей мечты. Для всего Петербурга — анекдот, памятник купеческой глупости. А для Оболенского…

Он задумался. Провернуть сделку, от которой открещивались все петербургские ростовщики, и водрузить своего ювелира на самый дорогой перекресток Империи — вот достойный ответ. Настоящая пощечина всему свету.

Откинувшись в кресле, он позволил губам изогнуться в гримасе, не имевшей ничего общего с весельем. Вернулся азарт игрока, поставившего все на единственную карту. И только теперь до него дошло: он бросается в эту авантюру без главного козыря. Перстень. То самое чудо, что обещал создать Григорий. Ведь князь его еще не видел, понятия не имел, справится ли мальчишка. Все состояние и остатки репутации — на одну лишь слепую веру в гений, который он сам и отыскал. Именно этот риск пьянил сильнее любого вина.

Оболенский посмотрел на свою руку, на пустой палец, где раньше красовался сапфир. Он еще не знал, что родится в мастерской его дьяволенка. Но одно он решил твердо. Эта рука будет вершить судьбы. И чтобы быть достойной того чуда, что скоро на ней засияет, она должна сначала выиграть эту бумажную войну.

На следующее утро Оболенский облачился в строгий вицмундир — одежду для дела. Его карета неслась по Невскому, иногда скромно сворачивала за угол от присутственных мест.

Первым делом Оболенский направился в Казенную палату, правда не в приемную к начальству. Вместо этого, словно невзначай, он столкнулся в коридоре с коллежским асессором, с которым имел шапочное знакомство.

— Ах, любезный Степан Аркадьевич, какая встреча! — улыбка Оболенского была само радушие. — Спешу по делам службы, однако не могу не спросить вашего совета. Вы ведь у нас знаток финансовых дел столицы. Скажите, нет ли у вас ощущения, что некоторые наши купцы, простите за прямоту, совсем совесть потеряли? Строят дворцы, а казне должны столько, что можно полк на войну отправить. Государь, говорят, очень этим опечален.

Расплывшись от такого внимания, коллежский асессор тут же закивал и зашептал последние сплетни о должниках. Оболенский слушал, кивал, а сам нащупывал нужный ему момент. Он не столько искал информацию, сколько сеял ее. За полчаса «посоветовавшись» с тремя чиновниками, он добился своего: к обеду по коридорам палаты уже полз змеиный шепоток: «Князь Оболенский интересуется долгами… Видимо, будет большая ревизия… Государь недоволен…». Медленная и ржавая бюрократическая машина со скрипом начала поворачиваться в нужную ему сторону.

Ключевая фигура ждала в неприметном трактире на Гороховой: статский советник Тихон Львович, маленький, суетливый человек с вечно влажными ладонями, уже ютился за столиком в самом темном углу. При виде князя он вскочил, едва не опрокинув стакан с чаем.

— Ваше сиятельство… такая честь…

— Сядьте, Тихон Львович, не привлекайте внимания, — Оболенский опустился на стул напротив. — Я ненадолго. Дело есть.

Тихон Львович замер, его маленькие глазки за стеклами очков забегали. Два года назад князь вытащил его из долговой ямы, куда тот угодил после одной бурной ночи за карточным столом. Долг этот измерялся страхом.

— Купец Елисеев, — неторопливо размешивая сахар в своей чашке, заявил князь. — Его недостроенный магазин. Что с ним?

— Ах, Елисеев… — статский советник вытер лоб платочком. — Дела его — хуже некуда. Заложил все, что можно. Казна ждет, но…

— Не тяните, Тихон Львович. Я не люблю недомолвок.

— Потерпите, ваше сиятельство. Готовится указ. О взыскании. Долг государственный, его не прощают. Если до конца недели не заплатит… — Тихон Львович подался вперед, понизив голос до шепота: — Его ждет Яма. Долговая тюрьма. Министр очень зол. Ему нужна показательная порка, чтобы другим неповадно было.

Яма. Вот оно. Слово, которое откроет любую дверь и сломит любую волю.

— Отлично, — кивнул князь. — Теперь слушайте внимательно. Указ — это хорошо. Но мне он нужен не «на днях», а завтра. На столе у Елисеева. Официальное предписание о немедленной уплате. Без отсрочек.

— Завтра⁈ Но, ваше сиятельство, это невозможно! Там же порядок, процедура…

— Тихон Львович, — в голосе Оболенского зазвенел лед, — в Империи возможно все, если есть на то государственная необходимость. А она есть. Вы ведь радеете о благе Отечества? Или мне напомнить вам о той ночи в клубе и о расписке, которую я имел неосторожность выкупить?

Статский советник побледнел и сжался. Отступать было некуда.

Вернувшись в свой кабинет, Оболенский вызвал стряпчего — лучшего в городе, хваткого и беспринципного.

— Мне нужно прошение, — князь мерил шагами комнату. — На имя министра финансов. Безупречное. И чтобы нигде не упоминалось мое имя. Автор — некий «анонимный благодетель».

Стряпчий, внимательно слушавший, недоуменно поднял бровь.

— Вы хотите выкупить долг, ваше сиятельство? Но это сумасшедшая цена…

— Я не покупаю, — отрезал князь. — Я спасаю казну от убытков, а столицу — от позора. Так и напишешь. Этот недостроенный сарай — бельмо на глазу Невского проспекта, оскорбление вкуса Ее Императорского Величества, которая так заботится о красоте города. Я, то есть «благодетель», готов немедленно внести в казну всю сумму долга Елисеева. Взамен — передать мне права на это уродливое здание, дабы я мог на свои средства привести его в божеский вид и тем послужить славе Империи. Понял? Чтобы министр, читая это, прослезился от умиления.

Стряпчий все понял. Гениальная в своей наглости комбинация: казна получает деньги здесь и сейчас, министр — красивый отчет о решении застарелой проблемы, а князь — здание за треть цены.

Подойдя к окну, за которым шумел осенний Петербург, Оболенский снова ощутил пьянящее чувство власти, холодного, трезвого контроля. Вернулся азарт игрока, просчитавшего партию на десять ходов вперед. Собственная хитрость восхищала и одновременно вызывала легкое отвращение: он, князь, вынужден копаться в бумагах, выбивать долги, манипулировать мелкими чиновниками. И все из-за какого-то мальчишки-ювелира.

«Надо же, — пронеслось у него в голове, — этот оборванец заставляет меня работать больше, чем служба в гвардии». Эта мысль одновременно и злила, и подстегивала. Его вложения в Григория уже были запредельны, но тем слаще будет победа. Вручив мальчишке ключи от здания на Невском, он исполнит приказ императрицы — и при этом наденет на Григория такой долговой ошейник, который невозможно снять.

Князь вернулся к столу, где лежали документы Елисеева. Завтрашний день станет кульминацией этой бюрократической битвы. Он должен победить, чтобы доказать, что достоин того чуда, которое, как он надеялся, скоро получит.

— Давить, — прошептал он, и в голосе прозвучало хищное предвкушение. — Давить и не оставлять шансов.

Для встречи Оболенский выбрал ресторан «Talon» — тихий, обитый темным дубом кабинет на втором этаже, пахнущий дорогими сигарами, кожей и властью. Хотя территория и считалась нейтральной, правила здесь устанавливал тот, кто чувствовал себя хозяином. И сегодня им был князь.

Прибыв первым, он заказал бутылку охлажденного шампанского и сел в кресло у камина, где тихо потрескивали дрова. Он был спокоен. Капкан взведен, приманка разложена. Оставалось лишь дождаться зверя.

Купец Афанасий Прохорович Елисеев вошел ровно в назначенное время. Кряжистый, бородатый, в добротном суконном кафтане, он двигался с основательностью предков-старообрядцев, строивших свои скиты в глухих лесах. Его глубоко посаженные глаза выражали тяжелую усталость загнанного в угол человека. Утреннее предписание он получил. Он знал, что дела плохи, но еще не догадывался, насколько именно.

— Доброго дня, князь, — Елисеев поклонился, но без тени раболепия. — Вы желали меня видеть.

— Прошу, Афанасий Прохорович, присаживайтесь, — жестом указал Оболенский на второе кресло. — Выпьем шампанского. День сегодня холодный.

— Не пью, — коротко отрезал купец, садясь. — Благодарю покорно.

— Как вам будет угодно. — Князь не обиделся и налил себе полный бокал. — Я позвал вас, дорогой мой, не ради праздности. Дошли до меня слухи о ваших… затруднениях. Искренне сочувствую. Тяжелые времена настали для русского купечества. Этот корсиканец, будь он проклят, всем нам кровь испортил.

Он говорил мягко, с почти искренним сочувствием. Елисеев молчал. Ждал.

— Особенно прискорбно, — продолжил Оболенский, сделав глоток, — когда государственные мужи, вместо того чтобы поддержать своих же, проявляют излишнюю ретивость. Вот, давеча был в Палате, мне там показали одну бумагу… Любопытный документ.

Из внутреннего кармана он извлек сложенный вчетверо лист и, словно невзначай, положил его на столик между ними — точную копию того самого предписания. Купец бросил на бумагу быстрый взгляд, и лицо его помрачнело.

— Жестоко, — вздохнул Оболенский, качая головой. — Не дать отсрочки, требовать все и сразу… Это не по-христиански. Но что поделать, закон есть закон. Если до завтрашнего полудня не внести всю сумму… Яма. Вы ведь знаете, Афанасий Прохорович, что такое долговая тюрьма? Сырость, крысы и никакой надежды выбраться. Жалкий конец для такого уважаемого человека.

Елисеев сжал губы в тонкую линию. Его обветренное лицо казалось высеченным из камня. Он был готов бороться: заложить последнее, продать дом, унизиться перед ростовщиками. Выход еще виделся.

— Я, знаете ли, человек деятельный, — продолжил князь, словно читая его мысли. — Не могу смотреть на несправедливость сложа руки. Потому позволил себе некоторую вольность. Набросал тут одно прошение… на имя самого министра. Так, мысли вслух. О благе столицы.

Он достал вторую бумагу, гербовую, с каллиграфически выведенным текстом и местом для подписи. И положил ее поверх первой.

— Прочтите, Афанасий Прохорович. Любопытное чтение.

Елисеев взял лист. Он читал медленно, вникая в каждое витиеватое слово, и по мере чтения каменное лицо его менялось. Недоумение сменилось осознанием, а затем —безнадежным ужасом. Подняв на князя глаза, он смотрел уже без упрямства и борьбы.

И тут до купца дошло. Князь не собирался покупать его здание — он собирался его забрать. Прошение, составленное безупречно, не оставляло сомнений: любой министр ухватится за такое предложение. Ловушка захлопнулась. Не заплатит — тюрьма и разорение. Заплатит — князь все равно получит здание, внеся деньги не ему, а в казну.

— Как видите, Афанасий Прохорович, — голос Оболенского был мягок, — ситуация почти безвыходная. Почти. Но я ведь не изверг. Я вижу перед собой честного купца, попавшего в беду. И я хочу вам помочь.

Подавшись вперед, он заглянул Елисееву в глаза.

— Я не стану подавать это прошение. Пока. Вместо этого я предлагаю вам сделку. Прямо сейчас вы добровольно передаете мне права на здание. Я, со своей стороны, немедленно погашаю весь ваш долг перед казной. Вы избегаете Ямы и позора. И более того…

Оболенский позволил себе легкую улыбку.

— Я выплачу вам «отступные». Десять тысяч рублей ассигнациями. На новую жизнь. Чтобы вы могли уехать из столицы, купить небольшое имение и встретить старость в покое.

Сумма — издевательство. Втрое, если не вчетверо, ниже реальной стоимости даже недостроенного здания. Но для Елисеева это был единственный спасательный круг в ледяной воде.

Елисеев сидел неподвижно, глядя на свои руки. Он всю жизнь боролся с такими же, как он, купцами, с рынком, с неурожаем. Правила этой игры он знал. Но к игре без правил оказался не готов. Он проиграл аристократу, для которого законы — инструмент.

Он медленно поднял голову.

— Ваша воля, князь, — хрипло произнес он.

Этот короткий ответ вместил в себя и горечь поражения, и осознание полного бессилия, и прощание с делом всей жизни.

Оболенский кивнул, не выказывая ни радости, ни триумфа.

— Я рад, что мы поняли друг друга, Афанасий Прохорович. Мой стряпчий уже ждет внизу. Оформим все немедля.

Запах казенной бумаги и чернил впитался в стены Городской палаты. В огромном зале стоял непрерывный шум из скрипа перьев, шуршания бумаг и монотонного бормотания писцов. То, что для Оболенского было досадной формальностью, для Елисеева стало эшафотом.

Они остановились перед столом регистратора — маленького, похожего на крота чиновника. На столе лежала купчая крепость.

— Прошу подписать, господа, — проскрипел регистратор.

Оболенский расписался первым, легко и почти небрежно. Когда перо передали Елисееву, тот взял его своей тяжелой, мозолистой рукой и на мгновение замер. Затем медленно, с нажимом, выводя каждую букву, поставил свое имя — коряво, упрямо, как он сам. Поставив последнюю точку, он выпрямился, оттолкнул от себя перо и, не проронив ни слова, развернулся и пошел к выходу. Его широкая спина в добротном кафтане не ссутулилась. Он уходил опустошенным.

Князь забрал заверенную копию и покинул это унылое место.

Вернувшись в кабинет, он первым делом налил себе бокал вина — густого, терпкого бордо. Медленно подошел к столу, достал купчую. Тяжелая гербовая бумага с хрустом развернулась в его руках.

Он победил.

Приказ императрицы был исполнен с блеском. Вкус власти пьянил. Он снова был хозяином своей судьбы.

Взгляд его скользил по строкам документа, и вдруг мысли перенеслись во вчерашний вечер. В мастерскую, пропахшую угольной пылью. Перед глазами снова встало лицо Григория — изможденное, с темными кругами под глазами, но с дерзкой усмешкой. И то, что мальчишка ему показал.

Князь бессознательно поднял левую руку. На пальце вспыхнул перстень.

Нарушение всех законов природы. Камень, рожденный из грязного булыжника, жил своей жизнью. Он ловил тусклый свет из окна кабинета и швырял его обратно десятками острых, как иглы, радужных осколков. Огонь. Белый, холодный, яростный огонь, заключенный в идеальную геометрию. Ничего подобного Оболенский, видевший сокровища европейских дворов, не встречал.

В памяти всплыл вчерашний шок, когда мальчишка объяснил, как это сделано: «Я запер в нем свет». Построил для света лабиринт без выхода. Вчера, слушая это, князь ощутил суеверный трепет. Сегодня, держа в руках купчую, он чувствовал совсем иное: он владелец уникальной технологии. Владелец самого гения.

Он перевел взгляд на купчую. Мастерская, которую он подарил; инструменты, стоившие целое состояние; а теперь — этот дворец на Невском проспекте. Григорий становился самым дорогим и самым рискованным проектом в его жизни. И самым прибыльным.

И тут Оболенского пронзила мысль. Мальчишка перестал быть его «активом». Не диковинной игрушкой, не проектом. Он становился партнером. Неравным, зависимым, но партнером. Тем, без которого вся эта затея не имела ровным счетом никакого смысла. Он, князь Оболенский, теперь напрямую зависел от гения безродного сироты.

Эта мысль заставила кровь бежать быстрее. У Обеленского была слабость — азарт.

Он усмехнулся, любуясь игрой огня в бриллианте. Да, он вложил в этого мальчишку целое состояние. Но именно он, Оболенский, вытащил его из грязного сарая, дал ему лучшие материалы и возможность творить. Именно он, рискуя репутацией, представил его дар императрице. Он был его создателем. Демиургом. И как бы высоко ни взлетел этот гений, он всегда будет помнить, кто дал ему крылья. А значит, тонкая, невидимая нить контроля всегда останется в его, княжеских, руках.

Он поднял бокал.

— За нас, Григорий, — тихо произнес он в пустоту кабинета. — За наше блестящее будущее.

Вино показалось ему особенно терпким и сладким.

Конец интерлюдии.

Глава 19

Октябрь 1807 г.

Ветер с Невы лип к лицу и забивался под воротник сюртука. Свою тоскливую песню он пел в щелях строительных лесов, оплетавших громадину на углу Невского и Большой Морской. Скелет, недоеденный хищником-разорением, — вот чем было это здание. Заколоченные окна, как слепые глазницы, смотрели на бурлящий проспект с немым укором. Вдыхая этот воздух, пропитанный запахом сырой извести и свежеструганной древесины, я видел чистый холст.

— Любуешься своим новым поместьем? — прозвучавший за спиной голос князя Оболенского, пропитанный иронией. Элегантно опираясь на трость, он стоял, и его безупречный вид оскорблял окружающую разруху. Уголки губ князя чуть дрогнули в усмешке — так усмехается человек, наслаждающийся видом поверженного противника.

Он протянул мне сложенный вчетверо лист плотной бумаги.

— Вот, мастер Григорий. Твоя крепость.

Я принял документ — шершавая и холодная на ощупь гербовая бумага. Развернув, пробежал глазами витиеватый текст купчей. Внизу — размашистый, летящий росчерк князя, а под ним — другая подпись, выведенная коряво, с таким нажимом, словно человек не писал, а врезал свое имя в бумагу.

— Станки, инструменты и твоя свобода — плата за перстень, — небрежно бросил Оболенский, поворачивая руку так, чтобы тусклый свет поймал огненную вспышку бриллианта. — Считай, мы в расчете.

Мы в расчете. Конечно. Глядя на купчую, где вместо фамилии значилось лишь «мастер Григорий», я испытывал странное ощущение, двоякое. Его трудно описать, вроде и благодарен князю, а вроде бы и в не особо то и есть за что, отплатил свое.

— Я вам обязан, ваше сиятельство, — произнес я, складывая бумагу.

Я обернулся к Прошке, мальчишке, которого велел взять с собой. Тот застыл поодаль, переводя испуганный взгляд с меня на огромное здание.

— Прохор, — позвал я мальчишку. — С этой минуты ты у меня на службе. Мой первый помощник. Будешь бегать по поручениям, держать ухо востро и докладывать мне обо всем, что творится в городе. Жалованье — три рубля в месяц, плюс стол и кров. Согласен?

Прошка судорожно сглотнул. Три рубля! Заморгав, он бросил взгляд на князя, будто ища разрешения, однако тут же решительно шагнул ко мне.

— Согласен, барин! Служить буду!

Наблюдавший за этой сценой Оболенский издал тихий смешок. Моя попытка утвердить власть его, очевидно, позабавила. Широким, театральным жестом он обвел здание.

— Вы же не против? — я улыбнулся князю.

— Что ж, похвально. Разрешаю. И, дабы показать свое расположение… — Он кивнул двум своим людям, стоявшим у кареты. — Федот, Гаврила. Подойдите. С сего дня вы приставлены к мастеру. Будете оберегать его от завистников и прочего сброда. Талант — вещь хрупкая, его нужно холить и лелеять.

Два широкоплечих гвардейца, с одинаково непроницаемыми лицами, встали по бокам от меня. Охрана? Или стены моей новой, невидимой тюрьмы. Два вежливых надзирателя, приставленных следить за каждым моим шагом. В любом случае, они будут полезны, пока я не развернусь.

— Вы слишком добры, князь, — произнес я. — Хотите загнать меня в долги? Ваша забота не знает границ.

Довольный тем, что последнее слово осталось за ним, Оболенский хмыкнул.

— Обустраивайся, мастер.

Князь развернулся и проследовал к карете. Спустя мгновение цокот копыт стих вдали, оставив меня одного перед фасадом моего нового дома. Одного — если не считать моего первого работника и двух молчаливых теней за спиной. Взгляд мой устремился вверх, к заколоченным окнам.

Да. Моя крепость. И моя задача — сделать ее неприступной.

Шагнув внутрь дома, я погрузился в мир холода. Звук моих шагов отдавался эхом. Воздух был спертым и тяжелым, пахло стройматериалами. Я провел рукой по шершавой, недостроенной кирпичной стене, чувствуя под пальцами ее пористую, холодную плоть.

Следующие недели слились в один нескончаемый день сурка. С рассвета до заката здание стонало от визга пил, ударов молотков и скрипа воротов, поднимавших балки на второй этаж. Я жил прямо здесь. Спал на брошенном в углу тюфяке, питался блюдами местной харчевни, которую приносил Прошка, и дышал пылью, ставшей моим вторым воздухом. Я руководил стройкой, врос в нее, стал ее нервной системой. Ночами, когда рабочие расходились, я оставался один. Прошка и два моих охранника оборудовали себе закуток, с моего позволения. Я дал им денег на то, чтобы они прикупили утвари — столы, стулья, кровати и прочее.

При свете сального огарка, отбрасывавшего на стены пляшущие тени, склонялся над огромными листами бумаги, где вычерчивал не просто планы.

Первый этаж — витрина, ловушка для глаз. Я заставил подрядчика расширить оконные проемы до немыслимых размеров, вставив в них огромные, цельные листы венецианского стекла, каждый из которых стоил как небольшая деревня.

— Свет! — убеждал я на упрямого старообрядца Архипа Петровича. — Мне нужен чистый, северный свет, который не лжет! Камень должен показывать себя сам, а не прятаться в полумраке!

Внутри — ничего лишнего: темный, почти черный мореный дуб для панелей, тяжелый бархат для драпировок и один-единственный прилавок, похожий на алтарь. А за ним — неприметная дверь в приемную, обитую тисненой кожей. Место для настоящих дел, скрытое от праздных зевак.

Второй этаж я превратил в свой личный полигон, в воплощение инженерной мысли. Пространство было разделено на изолированные отсеки, выстроенные в технологическую цепочку, которой позавидовал бы любой завод моего времени. Сначала — «грязный» цех: две муфельные печи с хитроумной системой вытяжки, наковальни, тиски. Здесь металл будет кричать и покоряться. Дальше — «мокрый» цех для гранильных станков, стены которого я велел обшить свинцовыми листами для погашения вибрации, а пол сделать с уклоном к сливному желобу. И, наконец, — «святая святых», ювелирный зал. Огромное окно от стены до стены, выходящее на юг, верстаки из цельного дуба, расставленные так, чтобы мастера не толкались локтями. А в самом конце коридора — моя келья. Лаборатория. С тяжелой, обитой железом дверью и замком, ключи от которого будут только у меня.

Поначалу деньги я не считал. Два тяжелых кошеля, полученные от князя, казались неиссякаемым источником, так что я скупал лучшую шведскую сталь для инструментов, самый выдержанный дуб, самых умелых мастеров. Но золото — металл тяжелый, а на весах реальности он тает быстрее воска. К исходу третьей недели мой подрядчик, Архип Петрович, положил передо мной очередную бумажку. Глядя на ровные столбики цифр, в моем желудке заворочался холод.

— Вот, мастер Григорий, — бубнил он, водя мозолистым пальцем по бумаге. — Тут на перекрытия второго этажа, дуб-отборняк, как просили. Да на стекло венецианское для мастерских…

Взяв лист, я почувствовал, как вернулся липкий страх, который преследовал меня в сарае Поликарпова. Страх нищеты. Не мой страх — чувство этого тела. Мысленный подсчет остатка был неутешителен: денег едва хватало на половину списка.

— Архип Петрович, — я поднял на него тяжелый взгляд. — Вы меня за княжеского сына почитаете?

Он смешался, забормотал, что, дескать, делает «как для себя, по-божески».

— По-божески — это когда не воруют, — отрезал я и, взяв уголек, прошелся им по смете, как косой по траве. — Дуб на второй этаж? Зачем? Сосна карельская выдержит. Дуб мне для станков был потребен. Стекло венецианское в мастерские? Архип Петрович, вы в своем уме? Мастерам работать надо, а не в окна глядеть. Муромское, с пузырьками, за милую душу пойдет. Венецианское только на первый этаж. И кирпич этот ваш голландский… — Я с силой зачеркнул последнюю строчку. — Берите наш. Дешевле и ничуть не хуже.

Подрядчик смотрел на мои правки, и его бородатое лицо медленно наливалось кровью.

— Да это ж против всякого понятия! — взревел он. — А коли свалится все? Я за такое не подряжусь, чтоб потом позор на мою седую голову пал!

— Свалится, — усмехнулся я. — Не свалится, если голова на плечах есть, а не только желание карман набить. Вот, — я ткнул пальцем в итоговую цифру, уменьшившуюся почти на треть. — Новая цена. Либо так, либо ищите другого, кто позволит себя обдирать.

Он выхватил у меня из рук испоганенный лист, недовольно глядя то на меня, то на список. На его физиономии проявлялось неохотное признание моей правоты.

— Быть по-вашему, — процедил он сквозь зубы. — Только ежели потолок на голову вашим мастерам падет, меня не поминайте лихом.

С этого дня что-то измеилось. Я научился говорить на их языке: торговался за каждую партию гвоздей, лично проверял качество каждой доски, выгонял с площадки пьяных. Инженер-творец во мне умирал, уступая место злому, прижимистому прорабу.

А что делать? Деньги ведь не бесконечные. Каждый вечер, склоняясь над приходно-расходной книгой, я видел, как очередной потраченный рубль сочится из меня каплей крови. Я строил свою мечту, но с каждым днем все яснее становилось, что я могу не достроить, хотя изначально тот же Архип уверял, что уложится в бюджет, а там — то это подорожало, то сё.

Холодный ветерок просачивался в недостроенное здание сквозь щели в оконных рамах, принося с собой запахи невской воды. Снаружи жил своей жизнью проспект, но сюда, на второй этаж, его шум доносился глухо, словно из другого мира. Здесь, в моей будущей лаборатории, пахло иначе — свежей сосновой стружкой и остывающим углем.

При свете двух оплывших огарков, бросавших на стены дрожащие тени, я склонился над чертежами. На бумаге была уже механика. Зубчатые колеса, рычаги, винтовые передачи — рождался скелет моего будущего производства. Я проектировал станки, стоимость постройки которых пока не способен оплатить. Еще и императрица не подает вестей, а ведь обещала документы, чтобы лучше понять психотип императора.

Я откинулся на спинку грубо сколоченного стула — затекшая спина отозвалась протестующим хрустом. В углу, свернувшись на охапке стружки, спал Прошка. У двери, как часть интерьера, застыли мои «ангелы-хранители» Федот и Гаврила. На краю стола лежала засаленная приходно-расходная книга, и ее итог был прост: горстка золотых на дне кошеля. Вот и все, что отделяло меня от полного краха. Еще неделя, может, две — и эта стройка повторит судьбу предыдущего хозяина. Можно было обратиться к Оболенскому, чтобы он подогнал клиента, либо ему самому что-то сделать, но я оставил это на крайний случай. Чуть урежу свои аппетиты, сделаю проще, а красоту наведу позднее.

А ведь я еще не касался вопросов материалов для ювелирного дела. Я непроизвольно схватился за голову.

Тишину нарушил властный стук от парадной двери. Так стучат те, для кого любая дверь является временным препятствием. Прошка вскочил как ошпаренный. Гвардейцы переглянулись, их руки привычно легли на эфесы.

— Кого там еще несет в такую пору? — проворчал Федот, тяжело топая к лестнице.

Я замер, прислушиваясь. Через минуту на лестнице послышались быстрые шаги, и в дверном проеме появился Федот с лицом, выражавшим крайнюю степень замешательства.

— Барин… Там от Ее Величества. Карета.

Дождался все же. Она не забыла.

— Проводи сюда, — приказал я, торопливо вставая и пытаясь придать себе вид, достойный императорского посланника.

Гость казался пришельцем из иного, упорядоченного мира. Сухопарый господин в безупречном черном фраке, с лицом, на котором не отражалось ровным счетом ничего. Его быстрый взгляд скользнул по убогой обстановке: по огаркам свечей, по моим измазанным углем пальцам. Взгляд оценщика. За ним бесшумно следовал лакей в ливрее, державший в руках окованный железом ларец.

— Мастер Григорий, полагаю? — голос его был под стать внешности: безжизненный.

— К вашим услугам, — я слегка поклонился.

— Мое имя Лопухин. Я статс-секретарь Ее Императорского Величества. Прибыл по ее поручению.

Он кивнул лакею. Тот подошел, поставил ларец на единственный свободный угол стола и тут же испарился, словно его и не было.

— Ее Величество осведомлена о ваших трудах по обустройству мастерской, — продолжил Лопухин. — Она также понимает, что столь благое начинание требует немалых средств, коими вы, по некоторым сведениям, стеснены.

Он говорил так, будто зачитывал меморандум. Нужно научить это тело держать себя в руках, так как мне кажется на щеках пролезла краснота.

Стеснен. Какое деликатное слово для описания моей ситуации. Она знала и следила.

— Ввиду этого, — Лопухин подошел и с тихим щелчком открыл ларец. На темном бархате внутри лежали два предмета: пухлый, туго набитый кошель и большой пакет из плотной бумаги, скрепленный несколькими сургучными печатями. — Ее Императорское Величество шлет вам сие в знак своего расположения и в благодарность за службу. Этот кошель, — он извлек его и с глухим стуком положил на стол, — является авансом. Ее Величество надеется, что он позволит вам завершить начатое, не отвлекаясь на мысли о суетном.

Затем он взял пакет.

— А здесь, — его голос стал чуть тише, — бумаги, обещанные вам в Гатчине. Они должны помочь вам лучше уразуметь суть будущего заказа.

Протянув руку, я взял тяжелый, плотный пакет. Сургучные печати с личным вензелем императрицы словно обжигали пальцы. Мой взгляд метался от кошеля, решавшего все мои текущие проблемы, к этому пакету.

Исполнив поручение, Лопухин сдержанно поклонился и направился к выходу, оставив меня наедине с ларцом. Его миссия была завершена. Почти.

Статс-секретарь уже скрылся в темном проеме лестницы, но напоследок он обронил фразу.

— … за сохранность этих бумаг вы отвечаете головой.

Он констатировал факт, как констатируют время восхода солнца или глубину Невы. Скрипнула входная дверь, отрезая нас от ночного города. Передо мной две моих судьбы.

Одна — в тяжелом кожаном кошеле. Развязав его, я высыпал на доски золото, и оно покатилось с глухим музыкальным звоном. Новые, нетронутые червонцы. Каждый —цена завершения моей стройки и спокойного сна на ближайшие месяцы. Спасение.

Рядом лежал пакет. Моя вторая судьба. Отложив монеты, я снова взял его в руки. Дорогая, плотная бумага, пять алых сургучных печатей. Палец сам скользнул по четкому оттиску императорского вензеля. Эдакое предупреждение о том, что я собираюсь ступить на землю, с которой нет возврата.

Прошка сидел не шевелясь и смотрел на меня огромными, испуганными глазами. Даже Федот и Гаврила, переступили с ноги на ногу — на смену их скучающему равнодушию пришло любопытство.

— Прохор, — сказал я. — Возьми одну монету. Сбегай в трактир, принеси горячих пирогов и сбитня. На всех. Сегодня… — я запнулся, — есть повод.

Мальчишка метнулся к столу, с опаской взял золотой, словно тот был раскаленным, и его лицо озарилось восторгом.

— А вы, господа, — я повернулся к гвардейцам, — составьте ему компанию. Проследите, чтобы мальчишку не обидели по дороге. Ночь темная.

Федот нахмурился, собираясь возразить про приказ князя, но я его опередил.

— Я никуда не денусь. А ужинать в одиночестве не намерен.

Он посмотрел на Гаврилу, тот едва заметно пожал плечами. Простое человеческое желание согреться и поесть горячего пересилило. Они молча вышли вслед за Прошкой.

Мне нужно было остаться одному. Хотя бы на полчаса.

Едва их шаги затихли на лестнице, я взяв тонкий нож для правки перьев, осторожно, один за другим, срезал сургучные печати и развернул плотную обертку.

Внутри оказалась пачка писем, перевязанных простой шелковой лентой василькового цвета. Лента беззвучно соскользнула под моими пальцами. Верхний лист — тонкая, почти прозрачная бумага с едва заметным голубым отливом и убористым, уверенным женским почерком.

Первая же строка развернутого письма заставила меня открыть рот.

«Мой дорогой сын, мой Александр…»

Всё. Мир сузился до этих нескольких слов. Я осторожно сел на стул, не сводя взгляда с этих букв. Передо мной были не «документы для лучшего понимания заказа». Передо мной была личная, сокровенная переписка. Диалог матери с сыном, императрицы с императором. Мне в руки дали ключ к душам, страхам, надеждам и конфликтам двух самых могущественных людей этой огромной страны.

Глава 20

Подрагивая в желтом пламени оплывшего огарка, тени поглаживали письма. Я перебрал их, не вчитываясь, просматривая по диагонали. По сути, я читал не слова — я вслушивался в тишину между ними. В этом безмолвном поединке Мария Федоровна писала о долге и милосердии, а он отвечал о славе и силе. Два крыла одного орла, тянущие в разные стороны и грозящие разорвать империю надвое. Именно в этом трагическом разломе, в глухом непонимании двух самых близких людей, я и нащупал стержень будущего подарка. Эдакого моста, символа, понятного им обоим.

Твердость и изменчивость. Несокрушимая воля правителя и живая, способная к состраданию душа. Два начала, слитые в одном камне.

Два начала… Вот оно. Я отложил письма. Внутри уже разгорался знакомый огонек. Работа началась.

— Барин, стынет ведь…

Голос Прошки выдернул меня из дум. Возникнув из полумрака, он держал в руках дымящийся жбан со сбитнем и сверток, источавший такой густой дух печеного теста и пряного мяса, что у меня свело скулы. За его спиной маячили Федот и Гаврила. На их непроницаемых лицах, впрочем, ясно читалось: «Откажешься, сами сьедим».

— Ну что застыли, часовые? — усмехнулся я. — Празднуем…

Они недоверчиво переглянулись, однако аромат пирогов был убедительнее субординации. Через минуту мы уже сидели за столом, обжигая пальцы и языки. На миг исчезли и мастер, и охрана — остались лишь четверо парней, делящих простую еду. Федот, отхлебнув сбитня, даже позволил себе проворчать что-то о вороватом полковом казначее. Я не просто их кормил — приручал. В моей прошлой жизни один старый бизнесмен, с которым я вел дела, говаривал: «Людей, Толя, нужно кормить с руки. Тогда они и кусать будут тех, на кого укажешь». Жестоко, но верно. Постепенно эти двое должны перестать быть соглядатаями князя, становясь моими людьми. Хотя, вряд ли это возможно. Не стоит быть таким наивным. В любом случае, они должны видеть к себе человеческое отношение, глядишь меньше сведений на сторону утащат. Хотя сейчас и утаскивать нечего. Кроме писем.

На следующий день мой подрядчик Архип Петрович вошел ко мне, с рожей озабоченной праведным гневом.

— Мастер Григорий, непорядок, — пробасил он. — Со станками твоими решать надобно.

На моем столе он раскатал пожелтевший план, и его мозолистый палец, похожий на обрубок, ткнул в чертеж второго этажа.

— Зачем это, барин? Такую тяжесть на второй ярус тащить? Да это ж лишние люди, вороты ставить, подпоры крепить… Деньги на ветер! Да и витрины эти… — его палец скользнул к фасаду.

За его словами стоял голый шкурный интерес: меньше работы — больше прибыли. Объяснять такому про храм искусства — все равно, что читать стихи лошади.

Вот как ему объяснить, что на втором этаже станки будут идеально вписываться в проект. Здание строили настолько основательно, что никакой вибрации и шума не будет на первом этаже. Да и понимать надо, что клиента надо «проводить» к товару, не ослабляя его интерес, начиная от его зацепившегося взгляда на витрине, заканчиая тем, как он войдет в холл ювелирного магазина. О каких станках на первом этаже речь? Лентяй, а не прораб.

Молча подойдя к столу, я достал бумажку.

— Архип Петрович, — произнес я. — В договоре, под которым стоит твой крестик, сказано: «Исполнять согласно планам заказчика». Вот планы. — Я постучал пальцем по чертежу. — Если твои люди не могут поднять станок на второй этаж, я найду тех, кто сможет. А неустойку вычту из твоего кармана. Вопросы?

Он засопел, вздыбив бороду. Ждал спора, торга, уговоров, а получил приказ, подкрепленный угрозой его кошельку. Угроза собственному карману дошла до него мгновенно.

— Быть по-вашему, — процедил он. — Только не поминайте лихом, коли потолок на голову вашим мастерам рухнет.

Он ушел, оставив меня в покое. Стройка пожирала меня, превращая в прораба, снабженца и бухгалтера в одном лице. Я тонул в сметах и накладных, теряя драгоценное время, которое должен был тратить на творчество. Мечта о доме становилась проклятием. Мне срочно нужен был человек, который возьмет на себя всю эту рутину.

На следующий день на входной двери появился листок: «Требуется рачительный и грамотный управляющий для ведения дел мастерской. Жалованье по результатам собеседования».

Ничего иного мне в голову не пришло. Обращаться к Оболенскому? Хватит и двух охранников. Куда мне еще и третий соглядатай?

Первые дни творился сущий цирк. Ко мне потянулись скользкие приказчики и отставные вояки с неизменным запахом перегара. Каждому я вручал простую смету с просьбой найти, где подрядчик меня обманул — а там не сложно было найти, благо мы уже уладили этот «обман». Все они лишь мычали, потели и уходили ни с чем. Я уже готов был сдаться, когда на пороге возникла девушка. Молодая, лет двадцати пяти. В строгом, заношенном, безупречно чистом темном платье. Бледное лицо с печатью усталости под большими, серьезными серыми глазами. Держалась она прямо, с тем внутренним стержнем, который не сломить никакой бедностью. Небольшие веснушки на щечках и рыжий цвет волос смотрелись миленько.

— Варвара Павловна Ясенева, — тихо представилась она без робости и заискивания. — Я по вашему объявлению.

Женщина? Смело.

Я протянул ей ту же проклятую смету. Ее взгляд не просто читал — он вскрывал. Через минуту она подняла на меня глаза.

— Он обманывает вас как минимум трижды, сударь, — произнесла она. — Завышает цену на кирпич. Вписывает в работы «усушку» лесоматериала, что уже заложено в цену. И выставил вам счет за вывоз мусора, хотя по договору с городом обязан делать это за свой счет.

Не понял. Я только на цене за кирпич поймал Архипа, спасибо Прошке — пробежался по рынку, поузнавал цены. А он еще больше руки нагрел, гаденыш.

Глядя на нее, я невольно вспомнил свою старую жизнь и ассистентку Леночку. Гениальная девочка, совершенно неспособная отличить счет-фактуру от филькиной грамоты. Я всегда ей твердил: «Лена, талант без хватки — деньги на ветер». В этой женщине хватка была. И отчаяние — оно выдавало себя лишь тем, как судорожно она сжимала в руках свой ридикюль.

— Откуда такие познания, Варвара Павловна?

— Мой покойный отец был архитектором, приходилась много общаться с его людьми и подрядчиками. Я выросла на всем этом, — она обвела рукой стройку и опустила глаза. — А муж… поручик Семеновского полка, пал под Прейсиш-Эйлау. Оставив долги. Карточные. Если я не найду работу, нас с дочерью ждет Яма.

В моей голове созрело рискованное решение. Безумное по меркам этого времени. Но я всегда доверял своему чутью, оно меня не обманывало никогда. Эта девушка — находка. Да, мне придется многого натерпеться от те, кто не захочет вести с ей дела. Но зато я уверен в том, что она разгребет всю эту рутину.

— Варвара Павловна, — я посмотрел на нее сузив глаза, — я предлагаю вам стать моей правой рукой. Управляющей. Вы будете вести все дела. Жалованье — пятнадцать рублей в месяц. И кров здесь, на втором этаже, для вас и для дочери.

Она замерла. Пятнадцать рублей. Ее губы дрогнули. В серых глазах блеснули слезы, но она тут же смахнула их резким, злым движением.

— Но… сударь… Я думала, что вы поставите меня в помощь приказчику. Я же женщина, — прошептала она. — Меня и слушать никто не станет…

— Будут, — отрезал я. — Федот! Гаврила!

Двое моих гвардейцев вышли из тени.

— С этой минуты, — я указал на Варвару Павловну, — эта госпожа отдает вам приказы. Любой, кто ее ослушается или проявит неуважение, будет иметь дело сначала с вами, а потом со мной. Ясно?

Они синхронно кивнули, взирая на Варвару Павловну с большим почтением. Видимо, услышав про то, что она вдова офицера — прониклись. Она переводила взгляд с меня на них.

— Я согласна, — выдохнула она.

— Отлично. Ваша первая задача — разобраться с подрядчиком.

Она коротко кивнула. Уже через час Архип Петрович был вызван в мою импровизированную контору. Спустя полчаса он вылетел оттуда красный как рак, бормоча проклятия в адрес «бабы-змеи».

Вчерашний хаос из ленивых рабочих и вороватых поставщиков уступил место четкому порядку. Ее тихий голос действовал на мужиков лучше любой плети. Она взяла на себя войну на земле, освободив меня для подарка Государю. Наконец-то я перестал просыпаться в холодном поту от мыслей, что какой-нибудь пьяный плотник опять уронил балку не туда, куда надо.

Итак, твердость и изменчивость. Эта формула, вычитанная между строк в письмах, требовала воплощения. Алмаз? Нет. В нем только твердость. И не опал — с его капризной, пустой игрой света. Мне нужен был камень, где эти два начала уживались, были единой, дышащей сутью.

И я знал где найти материал. Пришлось все же обратиться к Оболенскому за маленькой помощью.

Мой экипаж выкатил на Петергофскую дорогу, пролетки и коляски остались далеко позади. Для этой поездки я взял с собой Федота. В руке я сжимал рекомендательное письмо от князя.

Чем дальше от столицы, тем ощутимее менялся воздух. Он становился чище и холоднее. И вот, наконец, Гранильная фабрика. Не здание, а крепость из красного, потемневшего от времени кирпича, окруженная рвом с ржавой водой на дне.

— Вот это махина, — с уважением пробасил Федот, глядя на часовых у ворот.

Он был прав. Это и впрямь была величественная крепость. В нос тут же ударил запах мокрого камня вперемешку с едкой, сладковатой вонью эмульсии для пил. Уши заложило многослойным, адским гулом, но даже в нем натренированный слух различал высокий визг и утробный скрежет чугунных дробилок. Огромный, как собор, главный цех был заставлен недоделанными каменными гигантами.

Мой проводник, хмурый унтер-шихтмейстер, провел нас в центральный зал, где, по его словам, я мог застать управляющего, господина Боттома. Мы вошли в самый эпицентр бури.

Посреди зала, на массивных дубовых козлах, лежала глыба уральской яшмы. Господи, какая текстура! Я замер. На ее отполированной до зеркального блеска поверхности природа написала картину: багровые и золотые всполохи осеннего леса на фоне темно-зеленой, почти черной земли. Пейзажная яшма такой чистоты и сложности, что в мое время любой арабский шейх выложил бы за нее все свое состояние не торгуясь.

Вокруг этого сокровища, точно стервятники, сгрудились несколько человек. Один из них, высокий, энергичный мужчина с бакенбардами и в сюртуке английского покроя, очевидно, и был управляющий, Александр Иосифович Боттом. Он с горящими глазами почти гладил камень. Напротив него стояли трое — старые, кряжистые мастера.

— Да говорю тебе, Александр Иосифович, резать по жиле, и греха не брать! — бурчал самый старый из них, седая борода которого почти касалась камня. — Трещина до самого нутра дошла, видать. Не жилец камушек. Мы уж пробовали с той малахитовой глыбой… Помнишь, чем кончилось? Десять человек под судом, а камень — в крошку. Нет уж!

Подойдя ближе, я увидел причину спора. Прямо по центру этого каменного пейзажа, рассекая его, как удар молнии, шла тонкая, глубокая темная трещина. Роковой изъян. Наученные горьким опытом мастера видели материал. Боттом, энтузиаст и художник, видел лишь картину. Они топтались вокруг решения, как мухи на стекле, не понимая, что нужно просто открыть форточку.

— Красота… — прошептал за моей спиной Федот.

А по телу уже пробежала знакомая дрожь. Профессиональный азарт, как у хирурга перед сложнейшей операцией. Черт возьми, это же не дефект, а подарок! Подсказка! Вмешаться сейчас — наглость. Промолчать — упустить шанс, который выпадает раз в жизни. Ладно, Оболенский прикроет, если что.

Я медленно подошел.

— Что вам угодно, сударь? — раздраженно бросил Боттом, оторвавшись от спора. — Не видите, мы заняты!

Мастера окинули меня презрительным взглядом.

— Прошу прощения, господа, что вмешиваюсь, — я слегка поклонился. — Я мастер Григорий, прибыл по рекомендации князя Оболенского. Ищу камень для особого заказа. Но, увидев ваше затруднение, не могу промолчать.

Я протянул Боттому письмо. Он быстро пробежал его глазами, и раздражение на его лице сменилось интересом.

— Так чем же вы можете помочь нам, мастер Григорий? — спросил он с легкой иронией. — У вас свои методы работы с такими глыбами?

Пропустив его укол мимо ушей, я попросил:

— Позвольте взглянуть.

Он неохотно посторонился. Подойдя к камню, я положил на него руку — холодный, живой. Затем, достав лупу, склонился над трещиной, и мир сузился до этого микроскопического разлома. Под увеличительным стеклом проступила линия судьбы этого камня: его структура, глубина, можно сказать — напряжение кристаллической решетки вокруг.

Выпрямившись, я посмотрел на Боттома.

— Вы видите проблему. А я вижу решение. Ее можно не обходить. Ее можно возглавить.

Для этих людей, чья жизнь была вечной борьбой с несовершенством материала, это прозвучало ересью. Старый мастер с бородой, похожей на мочало, презрительно сплюнул на каменный пол. Боттом же, напротив, подался вперед.

— Объяснитесь, мастер, — его голос стал напряженным.

— Да что тут объяснять, Александр Иосифович! — не выдержал второй мастер, коренастый, с руками, похожими на два узловатых корня. — Мальчишка столичный нас уму-разуму учить вздумал! Трещина — она и есть гниль! Ее резать надо, а не… возглавлять! Да кто ты таков, чтобы указывать⁈ Мы этот камень знаем, когда ты еще мамкину сись…

Он резко замолчал, напоровшись на строгий взгляд Боттома.

Не обращая внимания на них, я попросил:

— Уголек. Пожалуйста.

Он повел подбородком, указывая подмастерью. Через мгновение в моей руке уже лежал шершавый кусок угля. Снова склонившись над камнем, я превратил его холодную, отполированную до зеркального блеска поверхность в свой холст. Шум станков, тяжелые взгляды, запах пыли — все отступило на задний план. Остались только я и камень.

— Вы видите плиту, — говорил я, пока уголь скрипел, оставляя на яшме белый, призрачный след. — А я вижу объем. Вы пытаетесь спасти плоскость, а спасать нужно душу камня. Вот.

Рука двигалась сама, легко и уверенно. Я не ломал природный рисунок, а следовал за ним, как река следует за изгибами русла. На багрово-золотом пейзаже начали проступать плавные, изогнутые контуры. На глазах глыба переставала быть бесформенным обломком скалы — из нее рождались две высокие, симметричные, почти античные по форме вазы, словно проступая из тумана.

— Вазы… — выдохнул Боттом, его глаза расширились.

— Именно. Мы распиливаем глыбу не поперек трещины, а вдоль нее. А сама трещина… — я провел жирную угольную линию точно по разлому, — она перестает быть дефектом. Она становится осью симметрии. Сердцем композиции. Представьте: вы заполните ее мастикой, смешанной с толченым золотом. Шрам станет золотой жилой.

Я отступил от камня. Эскиз жил своей жизнью. Теперь и они это увидели — два монументальных, парных произведения искусства.

Старые мастера молчали. В их глазах упрямство боролось с изумлением. Я одним росчерком угля я вывернул их мир наизнанку.

— Гениально… — прошептал Боттом. — Но…

И тут старый мир нанес ответный удар.

— А нутро-то как выбирать прикажешь, философ? — проскрипел тот самый мастер с бородой. В его голосе звучала не злость, а тяжелое торжество человека, нашедшего, наконец, изъян. — Форма-то у тебя гнутая. Долотом тут и за год не справишься, только расколешь под конец. Красиво рисуешь, спору нет. Только сделать такое — невозможно.

И он был прав. Их технологии действительно не позволяли такого.

— Невозможно, если работать по-старому, — спокойно ответил я и, снова взяв уголек, начал чертить на земле. Вместо плавных изгибов теперь ложились контуры машины. — Ваш станок давит. А нам нужно резать. Смотрите. Мы берем полую трубку из колокольной бронзы. Коронку. Она тверже, лучше абразив держит. На торец наносим корундовую крошку. Приводим во вращение, но не от общего вала, а от отдельного, с маховиком, чтобы скорость регулировать. И подаем к камню не рычагом, а вот таким винтовым механизмом. — Мой уголек вычертил суппорт с микрометрическим винтом. — Коронка будет не бурить, а вырезать в камне аккуратный цилиндр. Керн. Прошли на нужную глубину — вынули керн. Сместили станок — вырезали следующий. И так выбирать породу, как ложкой мякотку. Быстро, чисто и без малейшего риска.

Я закончил. Передо мной на камне был чертеж машины. Боттом и мастера смотрели то на эскиз ваз, то на чертеж станка. Два удара. Один — в сердце их художественных представлений. Второй — в основу их технологий. Мат в два хода.

Боттом, как истинный прагматик, первым пришел в себя.

— Молодой человек… — в его голосе звучало потрясение, — вы понимаете, что только что сэкономили казне тысячи рублей? И сохранили мою репутацию… Этот станок… он же изменит все!

Старый мастер с бородой медленно подошел к камню. Он провел своей огромной, мозолистой ладонью сначала по рисунку вазы, потом по чертежу станка. Затем поднял на меня свои выцветшие, глубоко посаженные глаза.

— А ведь и вправду, ирод… сработает ведь, — прохрипел он, обращаясь не ко мне, а к самому себе.

Боттом же просто подошел и протянул мне руку. Я ответил на его крепкое рукопожатие.

— Мастер Григорий, — произнес он, и в его голосе не осталось иронии. — Я не знаю, для какого заказа вы ищете камень. Но если вам нужна моя помощь… считайте, что вся фабрика — к вашим услугам.

Боттом был очень задумчив, кажется он мысленно уже строил станок. Пока он вел меня из главного зала, шум фабрики отошел на второй план, уступив место предвкушению невозможного. Старые мастера расступались, провожая меня взглядами.

— Ну, ведите, мастер Григорий, — Боттом потер руки, его прагматичная энергия била через край. — Показывайте, какой именно осколок Уральских гор вам надобен. Лучшие наши запасы к вашим услугам.

Мы шли по коридорам, мимо стеллажей с отполированными образцами. Он явно ожидал, что я укажу на самый чистый и крупный кристалл.

— Мне нужен не безупречный камень, Александр Яковлевич, — произнес я. — Мне нужен камень с характером. С изъяном, который можно превратить в доблесть. Ведите меня туда, где вы храните то, что считаете браком. Мне нужен берилл. «Испорченный». С грязным, неправильным цветом.

Он замер с рукой на тяжелом засове.

— Странный вы человек, мастер, — покачал он головой. — Весь Петербург за чистой водой гоняется, а вам подавай болотную тину. Что ж, следуйте за мной. Поглядим на наших уродцев.

Тяжелая дверь со скрипом отворилась, и мы шагнули на кладбище камней. В огромном холодном подвале в нос ударил спёртый, затхлый дух слежавшейся породы, плесени и мышиного помета. Вдоль стен тянулись грубые деревянные ящики, набитые мутными, трещиноватыми кристаллами — несбывшимися мечтами, забракованными надеждами.

— Вот, — Боттом обвел рукой это царство несовершенства. — Выбирайте, если найдете что-то по душе.

Подойдя к одному из ящиков, я погрузил руку в холодную, колючую массу. Пальцы скользили по острым, режущим граням одних кристаллов, мыльной поверхности других, шершавой корке третьих. Рука словно утонула в мертвой крупе. Кончики пальцев, натренированные тысячами часов, считывали внутреннюю структуру, плотность, малейшие вибрации. Этот — пустой. Этот — хрупкий. Этот… Внезапно они замерли, нащупав его. Он был не таким ледяным, как остальные. Чуть теплее, словно внутри него тлел уголек. Я вытащил его на свет. Неприметный, зеленовато-бурый кристалл размером с голубиное яйцо, с тусклой, маслянистой поверхностью и цветом мутной воды в заброшенном пруду.

— Этот? — Боттом удивленно вскинул бровь. — Да он же худший из всех. Грязный, как сапог гвардейца.

— Возможно, — ответил я, чувствуя, как учащается пульс. Неужели нашел? — Позвольте, мы проведем один опыт. Нам нужно окно. С ярким светом.

Заинтригованный, он провел меня в конец склада к большому, прорубленному под потолком окну. Я вынес камень в полосу холодного, прямого дневного света.

И камень проснулся. Бурая, грязная муть словно втянулась внутрь, уступив место чистому, холодному, пронзительно-зеленому цвету, как молодая хвоя после дождя.

— Любопытно… — протянул Боттом. — Но…

Он видел лишь оптический эффект. Он еще не видел чуда.

— А теперь, Александр Яковлевич, — я убрал камень от света, и он снова стал уродливым булыжником, — прошу вас, пройдемте со мной. Нам нужен мрак. И одна-единственная свеча.

Он посмотрел на меня как на сумасшедшего, но подчинился. Мы отошли в темный угол. Боттом чиркнул кремнем, и в темноте заплясал маленький, дрожащий огонек свечи.

— Ну, показывайте ваши фокусы, колдун, — нервно усмехнулся он.

Я вошел в круг теплого, желтого света. И подставил камень свету.

Я знал, что сейчас будет. Но одно дело — знать, и совсем другое — видеть своими глазами, как на твоей ладони холодный зеленый цвет корчится и умирает. Сначала по глубине кристалла пробежала едва заметная дымка, словно он вздохнул. Затем по краям начал проступать робкий, розоватый оттенок, как зарево на рассвете. И потом, набирая силу, из самого сердца камня хлынул густой, багровый цвет, пожирая зелень, заливая собой всю его суть. Камень изменился, я бы даже сказал, что он истекал кровью. Горел собственным, внутренним, пульсирующим огнем. Густым цветом выдержанного вина, цветом свежей артериальной крови. Я держал в руках дистиллированную магию.

Боттом, всю жизнь говоривший с камнем на «ты», отшатнулся к стене, споткнувшись о какую-то ветошь. Он смотрел на кроваво-красный кристалл в моей руке, и его губы беззвучно шептали обрывки какой-то молитвы. Затем его рука медленно, неуверенно поднялась и осенила себя крестным знамением.

— Свят, свят, свят… — прошептал он. — Камень-оборотень…

А в моей голове, заглушая стук собственного сердца, звучало только одно слово.

Камень, названный в честь будущего наследника, который в моем мире откроют только через двадцать с лишним лет. Я держал в руках чудо.

Вот он. Идеальный символ. Твердый, как алмаз, и переменчивый, как душа самого Государя. Зеленый при ясном свете дня, когда он — реформатор. И кроваво-красный при свете свечей, когда он — воин, на плечи которого скоро ляжет тяжесть самой страшной войны.

Они искали «сердце Урала» в той яшме. Глупцы. Я держу его в руке. И теперь мне предстоит стать его первым и единственным ювелиром.

Александрит.

Друзья, напоминаю, что за каждые 500 сердечек дополнительная глава)))

Глава 21

Утренний Невский врывался в мой недостроенный дом рокотом: скрипели колеса первых пролеток, надсадно орали разносчики, тяжело и густо плыл колокольный звон. Однако здесь, внутри, пахло иначе — холодной известью и сырым деревом.

Я стоял посреди будущего торгового зала, заваленного мешками и досками. Внутри бушевал чистый азарт, знакомый каждому ювелиру перед вскрытием уникального, но капризного камня. Мой взгляд скользнул по людям. Вот Варвара Павловна с неизменной конторской книгой — собранная, готовая к немедленной атаке. Рядом Прошка, точь-в-точь гончая на сворке. А чуть поодаль, у входа, застыли два моих атланта — Федот и Гаврила, с привычной скукой на лицах.

— Пора начинать, дамы и господа, — мой голос, подхваченный эхом, показался мне чужим.

В серых, до странного спокойных глазах Варвары Павловны таилось ожидание. Она как натянутая струна, готовая зазвенеть отданным приказом. И эта ее собранность успокаивала меня.

— Деньги из Гатчины — первым делом на крышу. Мне нужна абсолютная герметичность, особенно наверху. Ни сквозняка, ни капли. После этого — ищите лучших столяров-краснодеревщиков. Не плотников, а именно мебельщиков, кто понимает в выдержанном дубе. Нужны шкафы. Каждый инструмент должен лежать в своей ячейке, как драгоценность в футляре.

Она не проронила ни слова, ноготок ее большого пальца отметил нужную строку в книге. Никаких лишних вопросов. Господи, какое облегчение.

— Прохор.

Мальчишка дернулся.

— Ты теперь моя разведка. Мне нужны все сведения по поставщикам в городе. Уголь, масло, сталь. Кто возит, откуда, какого качества. Цены меня интересуют в последнюю очередь — сперва выясни, кто держит слово, а кто бодяжит масло ослиной мочой. И главное — кто с кем спит, а кто кого подсиживает. Мне нужна карта их крысиных нор, понял?

— Эм… Все пронюхаю, барин! — выпалил он. Мальчишка уже видел себя лазутчиком в стане врага.

Оставались гвардейцы. Подойдя к двум дуболомам, которых князь приставил, я очертил их задачу:

— Внешний периметр. Никто, кроме рабочих и поставщиков из списка Варвары Павловны, порог не пересекает. Если кто-то сует нос, где не просят — вежливо отправляете его… в пешее путешествие. Думаю, желающих поубавится.

Федот кашлянул в кулак.

— Позвольте доложить, мастер. Тут два шпика за нами увязались. Не таятся, нахалы, рожи постные. Не наши, не сыскные. Чистенькие больно. Мы с Гаврилой думаем — оттуда, — он неопределенно мотнул головой в сторону Зимнего. — Пригляд за письмами, видать.

Так и есть. Охрана для государственной тайны, запертой в этом сарае. Я — носитель секрета, а значит, теперь «режимный объект». Шарашка… Черт возьми, самая настоящая. Не хватает только пайки и конвоя с собаками, хотя последнее, думаю, дело времени.

Отмахнувшись от этой невеселой перспективы, я снова повернулся к управляющей.

— Варвара Павловна. Еще один момент. Через месяц у меня встреча с управляющим Петергофской фабрики, господином Боттомом. К этому сроку второй этаж должен быть превращен в идеально работающий механизм. Станки — стоять на своих местах и гудеть, как шмели. Мы должны показать ему действующее производство.

Она кивнула, на веснушчатом лице проступил легкий румянец. Азарт. Эта женщина тоже поставила на эту партию все, что у нее было.

Отдав распоряжения, я развернулся и направился к лестнице, ведущей в мой личный ад и рай. За спиной уже командовал твердый женский голос. Механизм, собранный из столь разнородных деталей, со скрипом начал свою работу.

На втором этаже я дошел до тяжелой дубовой двери. Повернул в замке массивный ключ английской работы. Глухой щелчок отрезал меня от остального мира. От их мира. Я был один. И мог, наконец, приступить к главному.

Заперев за собой дверь, я на мгновение прислонился к ней спиной, вслушиваясь в тишину. Здесь, в пахнущем свежей древесной стружкой пространстве моей будущей лаборатории, я наконец мог нормально дышать. Сбросить личину Гришки, мастера, начальника — и снова стать собой. Анатолием Звягинцевым. Ученым перед лицом задачи, от которой дух захватывало.

Подойдя к верстаку, я сдернул бархат с пакета. Императорские письма легли на грубые доски, как экзотические бабочки: бумага с голубым отливом, женский почерк, полный сдержанного достоинства, и рядом — размашистые, нервные строки сына.

Снова и снова я вчитывался в строки, но уже как психоаналитик. Передо мной разворачивался диалог глухих. Мать взывала к милосердию, он отвечал порядком. Она напоминала о долге перед Богом, он грезил о славе перед Историей. Два полюса одной души, разрывавшие его на части. Не знаю, сколько я так просидел, но внезапно решение стало очевидным: мой подарок должен быть лекарством. Мостом через эту пропасть.

Идея была простой. Его личная печать. Знак, который будет меняться вместе с ним, отражая его двойственную натуру. На поверхности александрита я вырежу инталию — изображение, дающее оттиск на горячем сургуче. Однако это будет одно изображение с двумя душами. При дневном свете, в тиши кабинета, на сургуче отпечатается Строитель, творящий новое государство. Но стоило поднести печать к пламени свечи, чтобы расплавить воск, как камень вспыхивал кроваво-красным, преображая тот же самый рисунок: Законодатель становился Воином, а строящийся город на заднем плане — горящей крепостью. Нет, печать так и останется — оттиск не изменится, но вот рисунок, который увидит глаз — будет другой.

Замысел был прекрасен. И абсолютно безумен. Я провел пальцем по холодной, гладкой поверхности александрита. Твердость 8.5 по шкале Мооса. Почти алмаз. Попытаться вырезать на нем сложнейший рисунок ручным штихелем — все равно что царапать иголкой портрет на поверхности пушечного ядра. Мне требовался инструмент из другого века. Высокоскоростной бор с алмазным наконечником.

На следующий день я, к изумлению Федота, потребовал пролетку и направился в самую модную цирюльню на Морской, где практиковал знаменитый дантист-француз. Представившись помощником князя, обеспокоенного состоянием зубов своего камердинера, я за совершенно неприличные деньги купил у него последнее слово медицинской науки. Господи, этим пыточным инструментом они лечат зубы самой императрице? Бедняжка. Примитивный стальной бор, который хирург вращал пальцами, причиняя пациенту адские муки. Но этот доисторический монстр должен был стать костяком моего будущего дракона.

Вернувшись в лабораторию, я начал колдовать. Первым делом — привод. В памяти всплыл мой первый станок, собранный из старой самопрялки. Ее ножной привод с маховиком подходил идеально. Несколько часов слесарной работы, пара проклятий — и вот уже примитивный бор соединен с педалью, освобождая мне обе руки.

Дальше — скорость. Оборотов, которые давала прялка, было катастрофически мало. Чтобы грызть корунд, наконечник должен был визжать, а не вращаться. Засев за расчеты, я вспомнил станки Нартова и Кулибина. Решение нашлось старое как мир: мультипликатор. Я выточил систему шкивов разного диаметра — от большого ведущего до крошечного, с ноготок, ведомого — и соединил их тонким, вываренным в воске кожаным ремнем. Теперь одно плавное движение ногой раскручивало маленький шкив до бешеной скорости. Воздух вокруг него запел тонко, пронзительно, как комар в ночи.

Оставалось самое сложное — жало. Сталь француза годилась только ковыряться в зубах. Мне требовались алмазы. Взяв несколько самых мелких, негодных осколков (спасибо Оболенскому, еще остались материалы), я приступил к самой грязной магии. В каждом из десятка медных наконечников приходилось, матерясь сквозь зубы, сверлить микроскопическое гнездо. Затем, затаив дыхание, я укладывал пинцетом в него алмазную крошку и одним точным, выверенным ударом миниатюрного молоточка расклепывал края, замуровывая дьяволенка в медную тюрьму. Любое неверное движение — и драгоценный осколок улетал в неизвестность.

К исходу второго дня на бархатной подкладке передо мной лежала дюжина тонких, смертоносных жал. Я собрал свой агрегат. На верстаке стояло уродливое, грозное создание — гибрид прялки, зубоврачебного инструмента и знаний из будущего. Закрепив в тисках обломок гранита и установив в патрон самый грубый наконечник, я поставил ногу на педаль.

Машина отозвалась нарастающим воем. Когда я поднес вращающийся алмаз к камню, вместо скрежета послышался сухой, шипящий шепот, и из-под наконечника взметнулось облачко тонкой серой пыли. Я провел линию — глубокую, чистую, идеальную.

Убрав инструмент, я посмотрел на гранит. На нем остался четкий, ровный срез. Я победил. Мой взгляд упал на александрит, лежавший на бархате. Он все еще казался неприступной крепостью.

По ту сторону дубовой двери остался мир суеты. Там, внизу, Варвара Павловна вела свою войну с подрядчиками, а Прошка собирал городские сплетни. Мой же мир съежился до пятнадцати квадратных метров и дрожащего пятна света на верстаке, погрузив меня в состояние, которое психиатры из моей прошлой жизни назвали бы диссоциативным расстройством, а я — оптимальным рабочим режимом. Мир за пределами камня и резца просто перестал существовать.

Первым делом я готовил холст: часами полировал александрит, снимая микрон за микроном, пока его поверхность не стала идеально ровной и матовой. Затем, вооружившись лупой и тончайшей иглой, перенес на него эскиз. Сейчас я работал над свитком в руке Законодателя. Линии букв должны были быть почти невидимыми, но читаемыми под лупой — не настоящие слова, а их намек, символ Закона, который он несет. Грызя камень, я представлял, как Александр, получив печать, будет всматриваться в этот оттиск, находя в нем отражение своих собственных мыслей о правосудии.

И началась пытка. Едва нога нащупала педаль, как маховик завертелся, и лабораторию наполнил высокий, тонкий визг, сверливший не только камень, но и череп. Срастаясь с верстаком, прижимая локти к столешнице, чтобы погасить малейшую дрожь, я повел алмазное жало по намеченной линии.

Камень не сдавался. Он не резался, как податливое серебро, а огрызался, выкрашивая микроскопические частицы. Чтобы углубить линию на толщину волоса, приходилось проходить по ней десятки, сотни раз. Сон стал непозволительной роскошью, а реальность измерялась сменой блюд на подносе, который бесшумно, как тень, приносил Прошка. Я механически жевал, не отрывая глаз от лупы. Баланду принесли.

Мальчишка замирал рядом, глядя на меня с суеверным ужасом. Он видел грязь под ногтями, красные, воспаленные глаза и серую каменную пыль, покрывавшую все вокруг. Видел колдуна за работой. Я же видел, как шпили и башни на заднем плане обретают форму. При дневном свете они будут символизировать новый Петербург, мечту Александра о просвещенной столице. Но я уже представлял, как при свете свечи, в красных всполохах, они превратятся в языки пламени над горящей крепостью. Один штрих — два мира. Гениально, Звягинцев, черт возьми, гениально.

Визг бормашины был моим единственным миром, пока его не разорвал стук в дверь — громкий, наглый, неуместный. Обычно Прошка тихо ставит еду и уходит. А тут — стук.

Когда я убрал ногу с педали, тишина ударила по ушам. Я поднял голову. В дверях стоял чуть испуганный Прошка, сжимая в руке пакет с огромной алой печатью.

— Барин! Там… там фельдъегерь! С печатью! Говорит, от самой… от гофмаршала! Срочно вам! Лично!

Срывая сургуч, я пытался предсказать что от меня хотят, и не смог. Казенный, бездушный слог: «Подарок сыну нужен… череда предновогодних ассамблей… первая ассамблея состоится…» Взгляд впился в дату. Через неделю. Холодком обожгло затылок. Неделя! А я рассчитывал на месяц, не меньше.

Почему императрица торопится, я вроде не видел в ней желания как можно быстрее получить изделие.

Я мысленно стукнул себя по лбу.

Ах ты, павлин самовлюбленный! Хвастун! Конечно, Оболенский не удержался, размахивал своей новой игрушкой перед всем двором. А мне теперь расхлебывать. Они, наверное, думают, что я эти шедевры из носа выковыриваю!

Скомкав письмо, я швырнул его в угол.

— Прохор, — голос прозвучал, как скрип несмазанной телеги, — передай Варваре Павловне — отныне я мертв. Для всех. Только еда. И чтобы никто не смел меня беспокоить. Никто.

Я вернулся за стол и снова опустил ногу на педаль. Машина взвыла, как раненый зверь. На азарт времени не осталось — только ярость. Ярость и необходимость. Склонившись над камнем, я снова вгрызся в кристалл, чувствуя, как он медленно, неохотно, но все же поддается моей воле.

Последняя ночь ничем не отличалась от предыдущих: та же чернильная тьма за окном, тот же одинокий огарок, вытанцовывающий на стенах причудливые тени. И все же воздух в лаборатории изменился. Он стал наэлектризованным, пахнущим озоном, как после близкого удара молнии.

Почти двое суток без сна превратили его из потребности во врага, в предательство. Мое тело стало чужим, ноющим механизмом, который я подхлестывал злой волей и крепким, как смола, чифирем, молча оставляемым Прошкой. Мир вокруг схлопнулся до дрожащего пятна света на верстаке, где решалась моя судьба. Я заканчивал самый невозможный элемент — выражение лица Законодателя, которое должно было нести на себе и бремя власти, и тень сомнения. Микроскопические штрихи, тоньше паутины.

Реальность давно поплыла, превратившись в вязкий кисель.

И вот, последний штрих на складке у губ. Все. Резьба окончена.

Отвалившись на спинку стула, я почувствовал, как комната поплыла, а перед глазами заплясали радужные круги. Руки бились в мелкой, отвратительной дрожи. Медленно, как сапер, перерезающий последний провод, я снял камень с держателя. Теплый, покрытый серой пылью, он лежал на ладони. Протерев его замшей, я поднес к свече.

Он был совершенен. Не просто инструмент — философская притча в камне. Вмонтировав печать в массивную, строгую оправу, я позволил себе мгновение триумфа. Ноготь нажал на скрытую в орнаменте кнопку — мягкий, маслянистый щелчок. Камень плавно, без единого люфта, провернулся в своей колыбели: с одной стороны моя инталия, с другой — гладкая, зеркальная поверхность.

При свете свечи камень был кроваво-красным. На его поверхности оживала сцена битвы: Законодатель становился Воином, его свиток — картой, а город за спиной пылал в огне. Печать для указов, написанных кровью. Но стоило повернуть камень другой стороной, и на гладкой поверхности вспыхивал зеленый огонь. Сторона мира. Сторона указов о прощении. Я создал инструмент для ежедневного диалога с совестью.

Но он был еще мертв. Матовый, безжизненный. Ему не хватало огня. Оставался последний, самый рискованный акт этой драмы — полировка. Нужно было залезть в каждую царапину и заставить ее сиять.

Руки дрожали так, что я не смог бы удержать и грубый резец, не то что полировальный наконечник. Воля исчерпала свой кредит. Тело, доведенное до предела, бунтовало. А завтра ведь будет первый бал.

Соберись, Толя, соберись! Финишная прямая!

Сменив на бормашине алмазный бор на крошечный оловянный шарик с алмазной пастой, я затаил дыхание. Малейший перегрев — и кристалл умрет. Слишком сильный нажим — и вся резьба будет уничтожена. Нога нащупала педаль. Машина отозвалась тихим, вкрадчивым шепотом. Касание. Секунда. Убрал. Протер. Еще секунда. Это была как молитва на грани безумия. Грань за гранью я вдыхал в камень душу, полируя внутреннюю поверхность плаща Воина, заставляя его ловить дрожащий свет свечи.

Вот она. Последняя точка. Крошечный зрачок в глазу Законодателя. Центр вселенной. Еще чуть-чуть и его взгляд оживет.

Я поднес наконечник. Зрение застилал туман, и я работал почти вслепую, доверяясь лишь инстинкту, памяти пальцев. Легкое касание. Шелест. Пальцы ощущали, как уходит матовая дымка. Еще чуть-чуть… Глаза горели, требуя отдыха, но я давил. Взгляд должен ожить. Должен! И тут рука, до этого бывшая продолжением моей воли, предала меня. Судорога. Короткий, злой спазм, который я не смог проконтролировать. Наконечник дернулся. Я успел его вытащить из глазницы. Вроде.

Треск.

Тихий, сухой, похожий на щелчок ногтя по стеклу.

Я замер. Воздух застыл в легких. Сердце споткнулось, замерло. Я не смел дышать, боясь, что малейшее движение превратит этот щелчок в хруст рассыпающегося кристалла. Словно в замедленной съемке, в ледяном ужасе, я медленно отводил инструмент от камня.

Глава 22

Декабрь 1807 г.

Поднеся лупу к глазу, я попытался сфокусироваться, но в дрожащей руке изображение отчаянно прыгало. Наконец оно замерло. И вот она. Классическая перьевая трещина, идущая точно по плоскости спайности. Любой первокурсник-геолог знает, что такие камни так и лопаются, но я, идиот с сорокалетним стажем, умудрился вляпаться. От места удара, точно по центру вырезанной фигуры Законодателя, в самую глубь александрита вонзилась тонкая, как игла, ледяная линия. Она рассекала грудь — прямо там, где должно было биться сердце Государя.

Успел все же вытащить из глазницы, но попал в грудь. Опустив лупу, я обмяк на стуле; тело сдалось. В голове — белый шум. Неделя исступленного, адского труда, бессонные ночи, сожженные нервы — все впустую.

Провал. Полный. Безоговорочный. Первым порывом было выть. Вторым — сгрести все с верстака и разнести эту проклятую мастерскую к чертям. Вместо этого я просто сидел, глядя в одну точку.

Но даже на дне этого ледяного колодца мозг старого ювелира не мог остановиться, препарируя катастрофу с отстраненной жестокостью. Снова взяв камень, я поднес к нему лупу, теперь разглядывая трещину, как феномен. Она шла не хаотично, а почти идеально прямо, следуя вдоль внутренней кристаллической плоскости. В ней была своя логика.

И тут, на самом дне, сквозь лед отчаяния пробился раскаленный шип идеи. Безумной, дерзкой. В памяти всплыли эти японцы со своими разбитыми чашками, склеенными золотом. Я всегда считал их философию сентиментальной чушью для туристов: превращать дефект в особенность, «делать из бага фичу». Что ж, похоже, пришло время самому изобретать дзен-буддизм на ходу.

А что, если не прятать этот шрам? Что, если сделать его частью замысла?

Отчаяние испарилось. Я спасу шедевр. Я сделаю его еще более великим. Этот шрам на сердце камня, на сердце Государя, станет символом преодоления. Символом того, что даже из самой глубокой раны может родиться ослепительная красота.

Заполировывать трещину — гиблое дело. Я «разошью» ее. Но не просто залью золотом — камень не выдержит такого нагрева. Нет, решение должно быть тоньше, изящнее. Я пройду по трещине тончайшим бором, сделав канавку V-образной, с обратным уклоном, как паз «ласточкин хвост». А затем уложу в нее тонкую золотую проволоку и вчеканю ее туда микроскопическими пуансонами. Мягкое золото заполнит паз и окажется заперто внутри механически, намертво. Это будет не заливка. Это будет микрохирургическая инкрустация. Вершина мастерства.

Я помассажировал себе руки, пальцы, размял кровь на шее. Вроде полегчало.

Отчаяние — лучший стимулятор. Оно выжигает из души всю шелуху: страх, сомнения, рефлексию. Остается только звенящая пустота и одна-единственная мысль — делай. К верстаку я вернулся другим человеком — хирургом, которому привезли пациента с ножом в сердце.

Взяв в руки бормашину, я сделал глубокий вдох. Руки, бившиеся в дрожи, замерли, став продолжением воли. Визг машины сменился почти интимным шепотом. Я не давил — гладил. Шел точно по линии трещины, но не повторяя ее, а облагораживая: убирал острые углы, придавал ей плавность и осмысленный изгиб. Хаотичный разлом на моих глазах превращался в изящную линию, похожую на замерзшую молнию.

Затем началась микрохирургия. Сменив наконечник на еще более тонкий, я уже не углублял паз, а формировал его стенки, создавая обратный уклон «ласточкин хвост». Любой ювелир этого времени счел бы меня безумцем. Создать такой профиль внутри камня считалось невозможным. Но у меня был инструмент и не было выбора.

Когда паз был готов, началась ювелирная алхимия пещерного века. Пинцетом я уложил в канавку тончайшую, как паутина, проволоку из червонного золота. Затем взял стальной штихель, который несколько часов доводил до ума — мой термо-пуансон. Нагрев его в пламени, я начал медленно, с нечеловеческим нажимом, «вглаживать» золото в камень. Оно подавалось, текло, заполняя каждый изгиб. Вот тебе и нанотехнологии, Анатолий. Молотком и раскаленной железкой. Зато работало.

Микроскопическими чеканами я принялся ковать. Тысячи легчайших, едва слышных ударов уплотняли золото, загоняли его вглубь, заставляли распирать стенки паза изнутри, создавая нерушимое сцепление. Через час я отложил инструменты. На камне больше не было шрама. Была история падения и воскрешения, выписанная чистым золотом.

Итоговая полировка и сборка шли уже на автопилоте. Тело двигалось само. Снова шелест войлочного круга заполнил тишину, но в нем уже не было напряжения. Доводя поверхность до зеркального блеска, я не чувствовал ничего. Был пуст.

Когда последняя грань засияла, я собрал печать. Установил камень в оправу, закрепил. Рука потянулась к чашке с остывшим чаем, но пальцы не послушались, разжались, и чашка с дребезгом упала на пол. Апатия была такой густой, что я даже не выругался.

Но нужно было проверить. В последний раз.

Заставив себя встать, я взял готовую печать. Тяжелая. Нажал ногтем на скрытую кнопку в орнаменте. Мягкий, маслянистый щелчок — и камень плавно провернулся в своей колыбели. Этот звук был музыкой. Победой механики над хаосом. Я повторил это еще раз. И еще.

Подойдя к окну, за которым в серой дымке брезжил рассвет, я подставил печать под скудный утренний свет. Камень был холодно-зеленым, и на этом изумрудном поле горела тонкая золотая молния. Божественно.

Вернувшись к столу, я зажег огарок свечи и поднес печать к дрожащему пламени. На моих глазах зеленый с золотом умер: камень вспыхнул изнутри, наливаясь густым, багровым цветом. Теперь на кроваво-красном фоне горел огненный шрам.

И меня пробило. Холодное, пьянящее чувство абсолютной власти над материей, над светом, над самой природой. Я сделал это. Я — бог в этой коробке.

Положив печать на кусок черного бархата, я почувствовал, как чудовищная усталость, которую я держал в узде все это время, навалилась на меня. Ноги подогнулись, и я просто сполз по стене на пол.

Я сделал это. И теперь мне было абсолютно все равно.

На следующий день, отворив дверь лаборатории, я шагнул навстречу миру света и звуков. Внизу, у подножия лестницы, застыли все трое: Варвара Павловна, Прошка и даже хмурый Федот. В их глазах я был призраком, вернувшимся с того света. Я, должно быть, и выглядел соответственно: осунувшееся лицо, темные круги под глазами и взгляд, смотрящий, казалось, сквозь них. В глазах Варвары Павловны мелькнул настоящий женский испуг. Прошка таращился, словно ожидая, что я сейчас рассыплюсь пылью. А гранитный истукан Федот качнул головой и пробасил:

— Живой, и слава богу.

Ватные ноги едва держали, но Варвара Павловна была неумолима: сперва в баню, затем — в лучший мой сюртук темно-зеленого сукна. Когда я спускался по лестнице, держа в руках тяжелый палисандровый ларец, внизу уже ждала заказанная через Прошку карета. Со мной, без лишних слов, уселся Гаврила. Дверца захлопнулась, и мир моей мастерской остался позади.

Карета катила по Гатчинскому тракту. Ну что, Анатолий, докатился. Едешь на доклад к «верховной», везешь побрякушку, от которой зависит, дадут ли тебе спокойно работать. И все это под конвоем. Прогресс налицо. Откинувшись на жесткую спинку сиденья, я впервые за много дней позволил себе расслабиться. Усталость была чудовищной, но под ней уже прорастало чувство глубокого, выстраданного удовлетворения. И этот ларец на моих коленях — мой патент на независимость.

В Гатчинском дворце меня встретили не радостно. Молодой камер-юнкер с лицом, застывшим в маске вежливой скуки, указал на стул в углу приемной.

— Ожидайте, — бросил он и испарился.

Я опустился на стул. Приемная шумела: расшитые золотом мундиры, шуршащие шелка, чиновники с папками. Все переговаривались вполголоса, плетя сложный танец придворных интриг, и на меня, безродного мастера, никто не обращал ни малейшего внимания.

Прошел час. Другой. Я сидел, как проситель в приемной у замминистра. Они бы еще талончик с номером выдали. Бюрократия не меняется веками. Только парики пышнее. Виски сдавило тупым обручем, шум в зале стал невыносимым, а косые, любопытные взгляды уже буравили спину.

И тут двери распахнулись, в приемную вошел Архимандрит Феофилакт. Голоса мгновенно стихли. Чиновники почтительно склонялись, дамы делали глубокие реверансы. Ну вот, сейчас начнется проповедь о смирении. Или что похуже.

Его взгляд, скользнув по лицам, зацепился за меня. Мышцы спины напряглись. Он изменил курс и направился прямо ко мне. Я поднялся, склоняя голову.

— Мастер Григорий, — его голос прозвучал тихо, но каждое слово отдавалось эхом. — Наслышан, премного наслышан о вашем таланте. Говорят, вы создаете истинные шедевры, способные радовать глаз и возвышать душу.

Этот спектакль для местной публики он сыграл безупречно. Ах, какой актер! Станиславский бы аплодировал. Интересно, какая у меня в нем роль?

Я молчал. Он же, не дожидаясь ответа, перевел взгляд на ларец в руках.

— Полагаю, и сейчас вы прибыли ко двору не с пустыми руками? Несете очередной плод своего дивного искусства?

Все взгляды в зале сфокусировались на мне. Я запоздало осознал, что Архимандрит хочет посмотреть что я сделал. Отказать члену Святейшего Синода я не мог. Вот же хитрован. Знал ведь, что отказ будет публичным оскорблением. Хочет посмотреть? Пусть смотрит. Сам напросился. Я медленно поднял ларец.

— Ваше Высокопреподобие, — я вздхнул, — это дар для Ее Императорского Величества. Я не вправе…

— Пустое, сын мой, — мягко перебил он. — Духовная оценка не повредит светскому ритуалу. Пойдемте, здесь слишком людно.

Он указал на нишу у окна, скрытую тяжелой портьерой.

И на том спасибо, не на людях. Чувствуя себя быком, которого ведут на бойню, я последовал за ним в изолированное пространство, где шум приемной сменился треском дров в камине. Архимандрит жестом велел открыть ларец. Поколебавшись мгновение, я откинул крышку.

Печать лежала на черном бархате. Феофилакт наклонился, не взяв ее в руки, лишь долго, внимательно рассматривая. Его лицо не выражало ничего.

— Изящно, — произнес он наконец и, взяв печать двумя пальцами, поднес ее к высокому стрельчатому окну. — Зеленый… цвет надежды. И золотая нить… как луч благодати, исцеляющий раны. Прекрасная аллегория. Весьма богоугодно. Лик императора зачитывающего указы и вершащий судьбы империи… На фоне величественной столицы.

Он говорил так, будто оценивал икону. Напряжение начало отпускать. Кажется, пронесло.

Удовлетворенно пожав плечами, он повернулся обратно, чтобы положить печать. Его путь пролегал мимо огромного бронзового канделябра, на котором горело не меньше дюжины свечей. И там, словно на мгновение задумавшись, он задержал руку с печатью в потоке теплого, желтого света.

И камень ожил.

Зеленый цвет умер. Сперва он сменился дымкой, затем налился багровым и, наконец, вспыхнул густым, кроваво-красным огнем. Золотая молния перестала быть лучом благодати, превратившись в рваный, огненный шрам на свежей ране.

Феофилакт застыл. Я услышал его тихий, сдавленный вздох. Он медленно опустил руку, на лице шок, изумление.

— Чудо… — прошептал он, но в этом шепоте не было благоговения.

Положив печать в ларец, он закрыл крышку и повернулся ко мне. Его лицо тонуло в тени, но я физически ощущал его буравящий взгляд.

— В народе, сын мой, такие камни не любят, — его голос стал вкрадчивым, как у исповедника. — Их называют «вдовьими» или «сиротскими». Зеленые при свете дня, они плачут кровью по ночам. Говорят, они показывают истинную и темную суть вещей.

Он чуть наклонил голову в мою сторону.

— Скажи мне, сын мой. Ты, создавая эту вещь для нашего Государя… Ты хотел пожелать ему славы? Или ты хотел напомнить ему о грехе отцеубийства?

Я был оглушен. Звуки приемной исчезли. Осталось только лицо Феофилакта в полумраке и эхо вопроса, вгрызавшегося в мозг, как бормашина в кристалл.

Вот так, Анатолий. Вот это ты попал…

Глава 23

Вопрос архимандрита не прозвучал парализовал мысли.

В тишине ниши тяжело билось сердце этого мальчишки — казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди и забьется на каменном полу.

Воздуха не хватало, легкие словно сжало тисками. Машинально отступив назад, я уперся спиной в холод массивной колонны. Мрамор обжег даже через плотное сукно сюртука, однако этот удар по позвоночнику пришелся как нельзя кстати. Архимандрит давил самим своим присутствием. Он ждал, когда я сломаюсь, начну заикаться, путаться в показаниях и сам надену на себя петлю. И я почти поддался. Почти открыл рот, чтобы выдать какую-нибудь жалкую, испуганную чушь о том, что «не ведал» и «не думал». Эмоции этого тела заполонили меня.

Я не Гришка, загнанный в угол, а Анатолий Звягинцев. И этот старик в рясе, пусть даже член Синода, — всего лишь человек. Умный, опасный, но человек, а значит, у него есть слабые места.

Заставив себя сделать медленный, контролируемый вдох, я наконец дал кислороду наполнить сжавшиеся легкие. Выдох. Бешеный бег сердца нехотя начал сменятся ровным, тяжелым ритмом. Подняв на архимандрита глаза, я постарался, чтобы на моем лице не отразилось ничего, кроме искреннего, почти детского недоумения.

— Простите мое невежество, ваше высокопреподобие. Я — простой ремесленник и не читал «древних книг». Я изучал лишь свойства камней, которые сотворил Господь'.

Я делаю паузу и добавляю с видом искреннего недоумения:

— Но я не понимаю, о каком «грехе» вы говорите? Ведь всему просвещенному миру известно, что наш благословенный Государь не имел никакого отношения к трагической кончине своего отца. Или… — я смотрю на Феофилакта с наигранным ужасом, — или вы, ваше высокопреподобие, придаете веру низким и грязным слухам, которые распускают враги России?

Вот так. Лучшая защита — это нападение. Ловушка захлопывается, но не для меня, а для Феофилакта. У него есть выбор: либо признать, что он сам верит в слухи о виновности Императора, либо немедленно отступить. Для члена Синода первое — невозможно.

Архимандрит на мгновение замирает, пораженный такой дерзостью. И именно в этот момент я решил сгладить углы. Не думаю, что член Синода — это удобный враг, поэтому нужно сохранить его в стане хотя бы нейтральных лиц.

— А по поводу цвета камня, Ваше высокопреподобие, — продолжил я, без единой фальшивой нотки, — вы видите лишь два цвета. А я вижу переход.

Сделав крошечный, почти незаметный шаг вперед, я сократил дистанцию.

— Я думал будущем Государя, не о прошлом, — заметил я. — О его двойственной, нелегкой доле. Зеленый — это надежда, мирное строительство Империи, цвет гвардейских мундиров, что оберегают покой столицы. Но враг не дремлет. И тогда цвет меняется: надежда сменяется деянием, мирный правитель берет в руки меч, и зеленый цвет его мундира обагряется кровью — его собственной и вражеской. Это не напоминание о каком-то грехе, а символ жертвы, которую он, как и любой его солдат, готов принести ради России.

Наверное, неожиданно было получить такой отпор от семнадцатилетнего мальчишки, но он сам напросился. Я предложил ему свою трактовку, свою картину мира. Более сильную и патриотичную. И абсолютно неуязвимую для критики с точки зрения государственной логики.

Архимандрит не отводил взгляда, смотрел на меня долго, изучающее. Я буквально чувствовал, как его мозги препарируют каждое мое слово. Он ожидал найти испуганного ремесленника, а нашел кого? Философа? Интригана? Еретика?

Наконец его тонкие губы дрогнули, почти незаметное движение мышц, выдававшее крайнюю степень удивления.

— Вы… — начал он, но осекся, словно пробуя слово на вкус, — поразительный юноша.

С видимой неохотой он медленно вложил ларец с печатью мне в руки. Атака провалилась. Победой, правда, это не пахло. Скорее, перемирием на поле боя, когда противник отходит, чтобы перегруппироваться для новой атаки. Приняв из его рук ларец, я не ощутил облегчения. Мы все еще стояли в этом закутке, в густой тени колонны.

Меня терзал вопрос. Откуда, дьявол его побери, он мог знать про свойства александрита?

Это была не догадка, а знание — он проводил демонстрацию, словно лектор в академической аудитории. Ждал этого кроваво-красного всполоха, как фокусник, в сотый раз показывающий свой коронный трюк.

Мысли метались, в поисках выхода. Утечка? Невозможно. Оболенский? Маловероятно, его «стража» не совсем понимала что и как я делаю, да и не демонстрировал я александрит им. Значит, источник был иным. Где-то в моей защите зияла брешь, о которой я даже не подозревал, и через нее самое сокровенное знание утекло прямо в руки этого человека. Но где? Как?

Оторвав взгляд от ларца, я снова посмотрел на него, как на объект исследования — редкий и опасный минерал с неизвестными свойствами. И детали вдруг стали резкими, выпуклыми, кричащими.

Все началось с рясы. Она не висела на нем мешком, как на большинстве священников. Тончайшее черное сукно, привезенное, без сомнения, из Лиона или Брюгге, облегало его сухощавую фигуру. Ни единой лишней складки. При легком движении из-под тяжелого подола на мгновение показался мысок сафьянового сапога, в зеркальном блеске которого отразился дрожащий огонек свечи. Я невольно усмехнулся: этот человек не бежал от мира в монастырь. Он просто надел на мир рясу, как перчатку на руку, — чтобы не испачкаться.

Мой взгляд скользнул выше, к его холеным рукам, с гладкой кожей и идеально ровными ногтями. Пальцы медленно перебирали темные, отполированные до матового блеска костяшки четок, однако на безымянном пальце правой руки темнел массивный старинный перстень. Камень в нем был глухим, почти черным, как кусок антрацита.

Невыносимую тишину разорвал скрип паркета за спиной.

— Ваше высокопреподобие, снова за работой? Просвещаете заблудшие души?

Сухой, чуть насмешливый голос с четкими, рублеными интонациями заставил меня обернуться. К нашей уединенной нише стремительной походкой приближался высокий, худощавый человек в строгом статском мундире. Огромный, выпуклый лоб мыслителя, глубоко посаженные, пронзительные глаза, сканирующие насквозь, и тонкие, плотно сжатые губы. Вокруг него прошел шепоток и я услышал фамилию.

Михаил Михайлович Сперанский. Главный архитектор реформ, мозг и воля Императора. Вся приемная почтительно расступалась перед ним, как вода перед ледоколом. Игра с архимандритом мгновенно потеряла всякое значение.

Появление Сперанского разрушило хрупкое равновесие нашего поединка с церковником. Архимандрит мгновенно сменил маску: его лицо стало благостным ликом духовного пастыря. Начиналось представление для нового зрителя.

— Иногда души оказываются более просвещенными, чем можно ожидать, Михаил Михайлович, — голос Феофилакта сочился медом, но я-то уже научился различать в этом меде привкус яда. Плавно переведя взгляд на меня, он добавил: — Позвольте представить — мастер Григорий, автор того самого письменного прибора, что так восхитил Ее Величество.

Когда Сперанский повернулся, его цепкий взгляд впился в меня — взгляд человека, привыкшего видеть не то, что ему показывают, а то, что пытаются скрыть. Он смотрел не на сюртук или ларец в моих руках — смотрел прямо в глаза. Захотелось поежиться, но я заставил себя стоять прямо. Нет, надо что-то делать с рефлексами этого организма.

— Ах, так это вы! — в его деловом голосе прозвучал неподдельный интерес. — Наслышан, много наслышан. И не только от нашего любезного князя Оболенского, который готов трубить о вашем таланте на каждом углу.

Сделав паузу, он достал из кармана простую серебряную табакерку. Неторопливо постучал по крышке, открыл. Аромат дорогого вирджинского табака на мгновение перебил запах воска и пыли.

— Мне о вас с большим восторгом писал господин Боттом с Петергофской гранильной фабрики.

Боттом.

В голове мгновенно вспыхнула картина: огромный цех, глыба яшмы с роковой трещиной и лицо управляющего, на котором изумление боролось с восторгом. Так вот оно что. Когда я из чистого профессионального азарта, помог ему, не в силах стерпеть вида нерешенной инженерной задачи, думал, что решаю головоломку, а оказалось — сдавал экзамен. И не кому-нибудь, а главному реформатору Империи. Управляющий фабрикой, напрямую подчинявшийся Кабинету, очевидно, настрочил подробнейший рапорт и о моей идее с вазами, и, что важнее, о чертеже нового камнерезного станка. И этот рапорт лег на стол человеку, который больше всего на свете ценил именно такие прорывные решения. Мир оказался не просто тесен. Он был пронизан невидимыми нитями. Я, сам того не ведая, дернул за одну из них, заставив вибрировать всю паутину.

— Господин Боттом пишет, — продолжил Сперанский, закладывая щепотку табака, — что вы мыслите категориями… механики, а не простого ремесла. Это любопытно. Вы обучались этому?

Вопрос был задан как бы между делом, но как-то с подвохом. Феофилакт тоже замер, внимательно прислушиваясь — для него мой ответ был бы подтверждением либо божественного дара, либо дьявольского наущения.

— Я учусь у камня и металла, Михаил Михайлович, — осторожно подбирая слова, ответил я. — Они лучшие учителя: не прощают ошибок и требуют точности. Расчет — это просто способ избежать лишней работы и не испортить материал.

Сперанский усмехнулся, закрывая табакерку с сухим щелчком.

— Расчет, избегающий лишней работы… — задумчиво повторил он. — Это, молодой человек, и есть основа любого здравого управления.

Он говорил так, словно мы с ним были одни, словно влиятельный член Синода был деталью интерьера.

— Я много думаю об организации промышленности в России, — продолжил он, пряча табакерку. — Нам не хватает не столько рук или природных богатств, сколько именно этого — здравого понимания вещей. Мы пытаемся строить корабли дедовскими методами и лить пушки на глазок. А вы, как я погляжу, предпочитаете точность. Это… похвально. И очень своевременно.

Он посмотрел на меня с азартом ученого, нашедшего живое подтверждение своей теории.

— Кстати, — бросил он так небрежно, словно речь шла о погоде, — когда закончите с обустройством на Невском — я знаю, там кипит работа, — дайте мне знать. Интересно взглянуть, как вы все устроите — на саму мастерскую, на ваши станки, на процесс. Мне кажется, нам будет о чем поговорить.

Глядя на Сперанского, я невольно задумался о том, что я в принципе знаю об этом человеке. Сын простого сельского священника, взлетевший на самую вершину власти благодаря одному лишь своему гению. Архитектор невидимой империи законов и указов. Человек, который попытается пересобрать всю эту громоздкую, проржавевшую государственную машину, заменить косность системой. Вся его судьба — и триумфальный взлет, и будущее падение, и ссылка, когда его, словно отработанный инструмент, выбросят на обочину истории, — пронеслась передо мной.

И вот этот титан стоял здесь и говорил со мной о станках. Об организации процесса. О системе. Единственный из всех, кто говорил со мной на моем языке. Оболенский видел во мне диковинку, курицу, несущую золотые яйца. Феофилакт — заблудшую душу или опасного еретика, которого нужно либо подчинить, либо уничтожить. А Сперанский увидел во мне мастера. Заглянул под капот моей мастерской и оценил мощность двигателя, а не блеск кузова.

Это было вежливое приглашение, я бы даже сказал больше — сигнал. Вызов на совершенно новый уровень. Я-то мечтал построить свою маленькую крепость на Невском и творить в тишине, а мне только что намекнули на большее. Меня, безродного мастера, приглашали стать винтиком, возможно, даже важным узлом в его грандиозном механизме реформ — уж я понимаю масштаб личности, который не всякому говорит о том, что хотел бы осмотреть его работу.

Кожу обжег тяжелый, пристальный взгляд Феофилакта. Архимандрит пытался запереть меня в узкую клетку веры и смирения, убедить, что мой единственный путь — служение через Оболенского. Однако Сперанский одним небрежным предложением распахнул передо мной дверь в мир невероятно огромный и перспективный. В глазах Феофилакта моя ценность только что взлетела до небес.

Тонкий, чистый звук серебряного колокольчика оборвал разговор. Этот сигнал, выделившись из шума приемной, заставил десятки людей замолчать и выпрямить спины. В тот же миг из-за тяжелой бархатной портьеры выскользнула молоденькая фрейлина — словно сотканная из воздуха, в жемчужно-сером шелке, с туго затянутыми в высокую прическу волосами. Она казалась фарфоровой статуэткой, забытой вне витрины. Сделав глубокий, почти ломающийся в талии реверанс, она проговорила, так и не подняв трепещущих ресниц:

— Ее Императорское Величество готова принять мастера Григория.

Тонкий, почти детский голос. Вот оно. Началось.

Сперанский, стоявший ближе всех, едва заметно кивнул. Эдакий жест естествоиспытателя, запускающего редкий экземпляр в лабиринт для решающего эксперимента. В его глазах блеснул безэмоциональный интерес. Феофилакт же молча отступил глубже в тень колонны, вновь надев непроницаемую, высеченную из темного камня маску. Они почти синхронно расступились, создавая узкий коридор. Чувствуя спиной два разнозаряженных взгляда — холодный аналитический расчет и ледяное тяжелое наблюдение, — я шагнул из полумрака ниши в яркий свет приемной.

Следуя за невесомой фигуркой фрейлины, я чувствовал, как гул голосов расступается, словно вода перед носом корабля. Десятки глаз — любопытных, завистливых, презрительных — провожали безродного выскочку, идущего туда, куда им вход был заказан. Скрип новых сапог по зеркальному паркету казался неприлично громким, ладонь, сжимавшая холодную ручку палисандрового ларца, оставалась сухой. Я ощущал полное, почти неестественное спокойствие человека, идущего на хорошо подготовленную операцию. Готовясь к разговору с умной, властной, но все же понятной женщиной, я продумал слова и отрепетировал интонации. Я шел на экзамен, зная ответы на все билеты.

Двойные двери из светлого дерева со скромной позолоченной резьбой открылись почти беззвучно. Фрейлина отступила, присев в реверансе. Я вошел внутрь.

В тот же миг весь тщательно выстроенный мной мир рассыпался в пыль, как кристалл под ударом молота.

Солнце, бившее из огромных французских окон, заливало все вокруг чистым, хрустальным сиянием. Прохладный воздух пах дорогим сургучом, свежесваренным кофе и гиацинтами из высокой севрской вазы на камине. Никакой позолоты, никакой показной роскоши — строгая мебель из карельской березы, несколько акварелей Гатчинского парка и идеальный порядок.

За массивным письменным столом, где вместо государственных бумаг лежали аккуратные стопки счетов Воспитательного дома, сидела Мария Фёдоровна. При виде меня она подняла голову, озарив лицо теплой, ободряющей улыбкой. Рядом с ее рукой стоял мой письменный прибор, и солнечный луч, играя на малахитовой поверхности, зажигал в нем глубокие искры. Он был здесь дома.

Но Вдовствующая Императрица была не одна.

У центрального окна, в контражуре, спиной к ослепительному свету, стоял мужчина. Высокий, стройный, в простом темно-зеленом военном сюртуке без эполет и орденов. Он держал тонкую фарфоровую чашку и молча смотрел на меня. Лицо в тени казалось неживым, высеченным из слоновой кости, но я узнал его мгновенно. По высокому, чистому лбу. По характерной линии упрямого подбородка. По той ауре абсолютной, врожденной власти, которая заполняла собой все пространство, заставляя даже солнечный свет казаться лишь частью его свиты.

Император Александр I.

Глава 24

Фигура у окна притягивала взгляд. Император. Руки сами сжимались в кулаки, ноги подгибались — хотелось врасти в ковер, стать незаметным. Гришка. Отвести бы взгляд, но он сам соскользнул на каминные часы.

Бреге. Золотой корпус с гильошем, эмалевый циферблат. Такие стоят как половина Невского проспекта. Звягинцев.

Да что ж за рефлексы у этого тела?

Сделав шаг вперед, я поклонился — заскрипели новые сапоги. Ладонь, сжимавшая палисандровый ларец, из ледяной и влажной стала сухой. Страх испарился, вытесненный профессионализмом. Я на работе.

— Ваше Императорское Величество, — голос прозвучал с хрипотцой. Повернувшись к окну, я повторил: — Ваше Императорское Величество. Позвольте представить вам итог моих размышлений.

Ларец лег на стол, и щелчок замка прозвучал в тишине неприлично громко. Внутри, на черном бархате, покоилась тяжелая, монолитная печать. Едва я взял ее, холод металла привел мысли в идеальный порядок.

— Я думал о двойственной доле правителя, — начал я. Формально обращаясь к Марии Фёдоровне, каждое слово я нацеливал на темный силуэт у окна.

Подойдя к окну, я подставил камень под чистый, беспощадный дневной свет.

— При свете дня Государь — Строитель. Его удел — творить мир, даровать законы. — Я повернул печать. — И камень вторит ему. Он зелен, как надежда. А золотая нить — лишь напоминание о том, что даже самый прочный мир построен на залеченных ранах прошлого.

Александр вышел из тени, его лицо было хорошо видно. Непроницаемое. Он смотрел на резьбу с холодным вниманием коллекционера, оценивающего очередной артефакт, — анализировал.

— Но мир хрупок, — продолжил я, отходя к камину, где в бронзовом канделябре плясало пламя. — И тогда правитель откладывает перо и берет в руки меч.

В дрожащий свет свечи я внес печать.

И камень закричал.

Зелень умерла, сменившись густым, багровым огнем. Сцена мира обратилась в сцену войны. Золотая нить стала кровавым шрамом.

В кабинете воцарилась тишина. Мария Фёдоровна смотрела на чудо с тихим восторгом — свою аллегорию она получила. Однако я еще не закончил.

Медленно повернувшись к Императору, я вновь склонил голову.

— Ваше Императорское Величество, — заставил я голос звучать твердо. — Этот уральский самоцвет уникален. Прежде он не имел имени. Я осмелился… дать ему имя, в честь того, кто ныне ведет Империю. Я назвал его… «александрит».

Я создал новый минералогический вид и присвоил ему высшую пробу — имя Императора. Это была огранка не кристалла, а самой Истории. Да простят меня финский минеролог, открывший его и племянник нынешнего царя, в честь которого был назван он в моем времени.

Император замер. Фарфоровая чашка в его пальцах звякнула о блюдце. Медленно, с почти неслышным стуком, он поставил ее на подоконник. Маска холодного самообладания сползла, и на мгновение под ней проступило удивление. В его взгляде было какое-то восхищение, будто он смотрел на единственного человека, который понял его без слов.

Он подошел к столу и протянул руку. Я вложил печать в его ладонь. Он не смотрел на камень — он смотрел на меня.

— Это… — он начал и осекся, подбирая слова. В его голосе зазвучали почти человеческие нотки. — Это дерзко, мастер. Невероятно дерзко. Вы заглянули туда, куда не принято заглядывать.

Он повертел печать, наблюдая за игрой цвета.

— Вы говорите о двойственности… — задумчиво произнес он, больше для себя, чем для нас. — Вы правы. Иногда приходится платить кровью за право строить.

Подняв на меня потеплевшие глаза, он сказал:

— Вы не ювелир, мастер. Вы — философ, который научился говорить на языке камней.

Уголки его губ тронула улыбка. Не снисходительная улыбка монарха, а какая-то улыбка уважения.

Мария Фёдоровна наблюдала за этой сценой с незамутненным счастьем на лице.

Я же, глядя на Императора, ощущал тяжесть. Я пробил брешь в его броне. Неужели получилось?

Не выпуская печать из рук, император, ощупывал пальцами поверхность, будто пытаясь изучить скрытую внутри механику, несколько раз нажав на потайную кнопку. Маслянистый щелчок идеальной подгонки интересовал его больше, чем игра света.

— Ваше умение работать столь тонко, — произнес он задумчиво, — навело меня на мысль. Есть одна государственная задача.

Положив печать на стол, он внимательно посмотрел на меня.

— Нашу казну, мастер, точит червь. Фальшивые ассигнации. Они текут в Россию рекой, подрывая доверие к слову Государя. Каждый такой рубль — это гвоздь в гроб нашей экономики.

Он смотрел прямо, без эмоций. О, я прекрасно знал, о чем речь. В моем мире это называлось финансовой войной.

— Решение мне подсказали, — продолжил он, — в Париже, в мастерской часовщика Бреге. Мне говорят, что там есть станок для нанесения гильоша.

Желудок скрутило в ледяной узел. Гильош…

Господи, да это же Эверест точной механики.

— Этот станок наносит на металл узор такой сложности, что его невозможно подделать. Я хочу, чтобы наши новые ассигнации были защищены так же. — Он сделал паузу, голос его стал жестче. — Однако Бреге свой секрет не продает. Мои инженеры из Монетного двора бились над этой задачей год. Привезли мне вот это.

Он презрительно щелкнул пальцами.

— Громоздкое, неуклюжее чудовище, которое ломается после десятого оборота. Они говорят, что секрет в особом сплаве резцов и системе… как его… двойных эксцентриков. Пробовали — металл крошится, узор рвется. Что вы думаете об этом, мастер?

Кажется, он проверяет знаком ли я с терминологией, или мой успех с печатью — просто счастливая случайность.

— Мне кажется, дело не только в эксцентриках, Ваше Императорское Величество, — ответил я, и мозг включился на полную мощность. — И не столько в сплаве. Главный враг здесь — микровибрации. Если станина станка «дышит» даже на волосок, самый лучший резец даст рваную линию. Нужен фундамент, который гасит колебания. Возможно, установленный на свинцовой или песчаной подушке.

В его глазах промелькнул интерес. Он ожидал услышать о «секретах мастерства», а получил анализ.

— А резцы… — продолжил я, входя в азарт. — Их нужно не просто закаливать. После закалки в металле остается колоссальное внутреннее напряжение. Его необходимо снимать — проводить многоступенчатый, медленный отпуск при строго контролируемой температуре. Тогда сталь станет вязкой, а не хрупкой. Она будет резать, а не крошиться.

Александр слушал, на его лице медленно проступало то же выражение, что и у Боттома на фабрике. Выражение человека, который понял: я вижу не следствие, а причину.

Я знал, что палился своими знаниями. Но что мне могут предъявить?

— Так вы считаете… это возможно? Построить такую машину здесь, в России?

— Все возможно, Ваше Величество. Если подходить к делу с расчетом, а не на глазок.

— Создадите для России такую машину, мастер Григорий, — он чеканил слова, как монеты, — и ваша мастерская получит звание «Поставщика Двора Его Императорского Величества».

Иди ж ты! Поставщик Двора… За этими словами стояло больше, чем золотая табличка на двери. Это вечный пропуск. Гарантия того, что ни один чиновник, ни один гвардейский хлыщ не посмеет даже косо посмотреть в твою сторону. Настоящая, юридически заверенная свобода делать то, что я хочу.

И тут в наш сугубо деловой разговор вмешалась третья сила.

— Сын мой, — голос Марии Фёдоровны был мягок. Подойдя, она встала рядом со мной и положила свою тонкую, сухую руку мне на плечо. Жест — чистая демонстрация. — Ты ставишь перед ним задачу государственной важности. Но требуя невозможного, нужно дать и соответствующие средства.

Ее взгляд, устремленный на сына, говорил: «Ты нашел гениальный инструмент, но я покажу тебе, как им правильно пользоваться».

— Чтобы создать такую машину, мастеру потребуется и талант, и полная поддержка казны. И, — она сделала паузу, — ему нужно достойное место. Государственная задача требует государственного подхода.

Она формулировала условия. И Александр, на мгновение нахмурившись, понял: его мать только что виртуозно превратила прагматичный приказ в акт монаршей милости, за который я теперь буду обязан и ей тоже. Вот это женщина.

— Вы правы, матушка, — сказал он, чуть склонив голову. — Мастер получит все необходимое.

Он снова посмотрел на меня. Ждал ответа.

Я сделал глубокий вдох. Надеюсь, я об этом не пожалею.

— Для меня будет честью послужить России, Ваше Императорское Величество. Я принимаю этот вызов.

Мой ответ был дан. Казалось, на этом все и закончится: меня вежливо проводят, оставив один на один с невозможной задачей. Но Мария Фёдоровна не спешила. Отойдя к своему столу, она смерила меня взглядом, который из почти теплого вновь стал острым.

— Государь, — произнесла она, обращаясь к сыну, но каждое слово летело в меня. — Я разузнала кое-что. Мастер Григорий, хоть и обладает гениальным талантом, по своему положению — всего лишь мещанин. Бывший подмастерье. Его талант связан по рукам нашими же уставами, — продолжала императрица, не замечая бури в моей голове. — Это несправедливо. И, — она сделала акцент, — это невыгодно для казны.

Мещанин… Мещанин? В смысле? Звягинцев, ты гений механики и полный кретин в юриспруденции этого века. Строил планы, рисовал чертежи своей «империи», не удосужившись прочитать простейший свод законов! Думал, достаточно купить здание, как в двадцать первом веке, где любой мог зарегистрировать ООО за полчаса? Наивный дурак. Уже видел в мечтах вывеску со своим именем, а по факту — не имел права даже нанять подмастерье без разрешения какого-нибудь вшивого цехового старосты.

Холодный пот прошиб мгновенно. Оболенский. Он-то, в отличие от меня, все это прекрасно знал. С улыбкой наблюдал, как я вкладываю все деньги в этот «сарай на Невском». Ждал. Ждал, когда я, как слепой щенок, уткнусь в стену уставов и регламентов, чтобы явиться спасителем. Моим «благодетелем». Решил бы все проблемы «одним звонком», накинув на меня новую, уже неразрывную цепь долговых и моральных обязательств. Хитер, чертяка. Расставлял капканы на годы вперед.

Погруженный в свои мысли, Александр нахмурился. Теперь он смотрел на меня, но видел уже бюрократическую помеху на пути к своей гильоширной машине. Подняв руку, он щелкнул пальцами, и из-за портьеры бесшумно выскользнул секретарь.

— Подготовить указ, — диктовал Александр, и его слова падали в тишину, как удары молота, кующего мою новую судьбу. — «Именным Высочайшим повелением, ввиду особых заслуг перед отечественной промышленностью, мещанину Григорию…»

Александр запнулся, и впервые за весь разговор в его взгляде появился простой человеческий вопрос.

— Григорию… как по батюшке, мастер?

Отчество. Простое слово, которого у меня не было. Пантелей… Всплыло из глубин Гришкиной памяти. Имя, которое дядька иногда поминал в пьяном угаре.

— Сирота я, Ваше Императорское Величество, — выдохнул я. — Смутно помню только, что отца Пантелеем звали.

— Итак, мещанину Григорию Пантелеевичу даруется право на ведение мануфактурной и торговой деятельности по первому купеческому разряду. Без уплаты гильдейских взносов сроком на десять лет.

Да уж… Десять лет налоговых каникул под личным патронажем царя. Не указ — инверсия. Переворот всей социальной пирамиды, совершенный ради одного человека.

— А также, — добавил император, — выдать ему личный патент на звание «Мастера точной механики и ювелирных искусств». Оный патент дает все права и привилегии, минуя цеховые уставы и регламенты. Отныне он подчиняется непосредственно Кабинету Его Величества.

Пока секретарь скрипел пером, я осознавал, что больше не мещанин, не ремесленник. Я стал явлением. Отдельным, уникальным статусом, выведенным за рамки всех правил.

Мария Фёдоровна наблюдала за этой сценой, не выказывая эмоций.

— А расходы, понесенные князем Оболенским на содействие таланту, — добавила она, ее голос сочился медом, — несомненно, будут учтены при рассмотрении его прошения о следующем чине.

Какая женщина. Откупилась от Оболенского его же собственной валютой — тщеславием. И этим тонким жестом окончательно разорвала нить, связывавшую меня с князем.

Секретарь подал бумагу на подпись. Александр взял перо, обмакнул его в мою чернильницу и поставил размашистый, летящий росчерк.

Все.

Мне даровали свободу, которую, как оказалось, никто и не отнимал.

Мне даровали право быть собой и строить свою империю, не оглядываясь на цеховых старост и княжеские капризы.

Когда за спиной закрылась тяжелая дверь, отсекая мир абсолютной власти, я застыл. Ноги стали чужими, ватными, а шум приемной отдалился, превратившись в гул прибоя. В руках — два мешка с золотом. Не верилось. Все? Вот так просто? Один указ — и ты уже не безродный мещанин, а… кто? Григорий Пантелеевич. Мастер точной механики. Захотелось рассмеяться. Идиотская, нелепая, прекрасная жизнь.

Во взгляде пожилого камердинера в ливрее с золотым шитьем, который вручил мне кошели, больше не было безразличия. Он смотрел на явление, которое еще предстоит классифицировать, и поклонился уже по-настоящему.

— Экипаж для вас подан, господин мастер.

«Господин мастер». Не «мастер Григорий». Статус определяется не тем, что написано в указе, а тем, как к тебе обращается лакей в Гатчинском дворце.

На крыльце меня ждал Гаврила. Его каменное лицо было все так же непроницаемо. Взгляд его скользнул с меня на подъехавший наемный экипаж, и в каменном лице впервые проступил вопрос.

— Едем домой, — сказал я. Простое слово «домой» прозвучало странно и непривычно.

Едва карета тронулась, спина выпрямилась сама собой. Раньше я сидел, вжав голову в плечи, — привычка, оставшаяся от Поликарпова и не исчезнувшая даже рядом с Оболенским. Сейчас плечи расправились. Впервые за все это время я чувствовал, что занимаю свое место. Не украденное, не подаренное — свое.

Всю дорогу до Петербурга я молчал, перебирая холодные, тяжелые монеты. Каждая из них была отчеканена из бессонных ночей и чистого, дистиллированного упрямства.

У строительных лесов на Невском экипаж остановился. Выйдя на мостовую, я полной грудью вдохнул сырой, пахнущий пылью воздух столицы. Мой воздух.

Едва я вошел, стук молотков и визг пил стихли. Рабочие замерли, глядя то на меня, то на два тяжелых кошеля в моих руках.

Не говоря ни слова, я прошел мимо них, вверх по скрипучей лестнице. В заваленной счетами конторе Варвара Павловна подняла на меня уставшие серые глаза.

— Мастер…

— Отдыхайте, Варвара Павловна, — сказал я, удивляясь спокойной силе в собственном голосе.

Подойдя к столу, я с глухим стуком опустил перед ней оба кошеля.

— На сегодня работа окончена. Для всех.

Она переводила взгляд с золота на меня, не понимая.

— Но… счета, подрядчики…

— Подрядчики подождут до завтра, — отрезал я. — А сегодня мы празднуем. Прохор!

Мальчишка, дремавший в углу, вскочил.

— Сбегай в лучший трактир. Закуски, пирогов, вина. И не мелочись. — Я взял с горы золота одну монету и бросил ему. — Господа, — повернулся я к гвардейцам, застывшим в дверях, — проследите, чтобы его не обсчитали.

Шок. Но это жест свободного человека, который может позволить себе такое.

Когда Прошка вернулся с целой процессией трактирных слуг, мы накрыли стол прямо на широких досках верстака. Я разлил вино в глиняные кружки.

— За наш новый дом.

И мы выпили. Варвара Павловна, отпив глоток, впервые за все время улыбнулась — робко, неуверенно, по-настоящему.

И тут из-за ее юбки выглянула маленькая рыжая головка. Дочь Варвары — Катенька. Она смотрела на меня своими серьезными серыми глазами. В руке был зажат кусочек угля, а на обрезке доски рядом нацарапаны неуклюжие, но удивительно живые фигурки лошадей.

Я присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Красиво рисуешь.

Она просто кивнула и протянула мне доску.

Глядя на эти наивные каракули, я вдруг ощутил острую пустоту. В прошлой жизни у меня был огромный дом, где никто не ждал. Внуки — в другой стране. Единственным ребенком была работа.

Я получил все, о чем только мог мечтать. Но лишь сейчас, глядя на эту маленькую девочку с угольком в руке, я осознал, что моя настоящая работа только начинается. Построить мастерскую — это просто. Гораздо сложнее — построить дом. А еще сложнее — научиться в нем жить.

Глава 25

Неделя пролетела, оставив привкус известковой пыли на зубах и холодное, тяжелое чувство собственника. Я перестал просыпаться от каждого скрипа на лестнице — теперь я сам был этим скрипом, стуком, рокотом, нервным центром огромного, строящегося организма на Невском. Воздух здесь был сотканным из запахов свежей смолы, которой конопатили щели, кисловатого духа тлеющих углей в жаровнях и долетавшего из соседнего трактира аромата щей. Ко мне теперь обращались не «мастер», а «Григорий Пантелеевич», и это узаконенное царем отчество прилипло, стало частью меня.

Утро началось с очередного штурма. В мою временную контору, где пахло стружкой и остывшим чаем, без стука ввалился подрядчик. Его борода торчала во все стороны, а лицо налилось кровью так, что казалось черным пятном на багровом фоне. С грохотом он шлепнул на мой стол очередную бумагу.

— Не укладываемся, Григорий Пантелеевич! — пробасил он, тыча в бумагу мозолистым пальцем. — Лес-от ноне дорог, а гвоздь аглицкий и вовсе на вес золота! Надобно еще деньжат подкинуть, иначе встанем!

Пару недель назад я бы вспотел, судорожно пересчитывая остатки в кошеле. Сейчас — лишь поднял бровь. Господи, я превращаюсь в прожженного дельца. Торгуюсь за каждый гвоздь, угрожаю неустойками… Звягинцев, ты ли это? Тот, кто оперировал миллионами, не задумываясь, а теперь готов удавиться за лишний алтын. Эта стройка высасывала и деньги, и душу.

— Варвара Павловна! — позвал я свою помощницу.

Она бесшумно вошла с неизменной конторской книгой в руках. При ее появлении подрядчик как-то сдулся, втянул голову в плечи.

— Покажите нашему уважаемому подрядчику расчеты по рыночной цене на псковский лес, — сказал я, не глядя на него. — И напомните ему, что по договору мы используем тульский гвоздь, а не английский. А также, что за каждую попытку вписать в смету «непредвиденные расходы» я буду вычитать неустойку. Двойную.

Варвара Павловна молча открыла книгу на нужной странице. Мужичок побагровел, засопел, схватил свою бумажку и вылетел из конторы, бормоча проклятия. Она была моим щитом, броней от этого мира липких рук и жадных глаз. Откуда в этой хрупкой женщине столько стали? Она воевала с этим сбродом лучше любого гвардейского офицера. Без нее я бы уже давно пошел по миру.

— Благодарю, Варвара Павловна, — сказал я, когда дверь за подрядчиком захлопнулась. — Присядьте. Есть дело.

Она присела на краешек грубо сколоченного стула — собранная вся.

— Дом, — начал я. — Я достаточно пожил на стройке. Пора обзаводиться своим углом.

В ее глазах мелькнул интерес.

— Список пожеланий у меня готов. Запишите.

Она приготовила перо.

— Первое — уединенность. Не дворец с окнами на проспект, а особняк, скрытый от любопытных глаз. Высокий каменный забор, свой сад — чтобы никто не мог заглянуть через плечо, когда я работаю над… особыми заказами.

И когда начну собирать гильоширную машину, — мысленно добавил я. — И испытывать другие, еще более опасные игрушки.

— Второе — пространство. Не просто дом, а усадьба в черте города. Нужен большой, глухой хозяйственный двор. Там со временем можно будет построить… возможно, небольшую литейную.

И тир, — добавил я про себя, — закрытый тир, шагов на пятьсот, где можно будет пристреливать оружие, не привлекая внимания.

— И третье, самое сложное. Расположение. Адмиралтейская часть. Галерная, Английская набережная, может, Конногвардейский.

Она удивленно подняла на меня глаза — требование было почти невыполнимым.

— Варвара Павловна, поймите, — сказал я, опережая ее вопрос. — К нам будет заезжать не купец с Апраксина двора. К нам приедет карета графа. И если он увидит, что мой дом стоит рядом с какой-нибудь вонючей живодерней, он уже будет не в духе, а это плохо. Мы продаем не просто камни. Мы продаем мечту. А мечта не может жить на задворках.

Откинувшись на спинку стула, я позволил мыслям течь свободно, уже видя этот будущий дом, свою крепость. А еще я видел торговый зал на первом этаже этого здания. Темный, почти черный мореный дуб. Тяжелый бархат драпировок, поглощающий звук. Никакой суеты. А звук? В зале не должно быть мертвой тишины. Музыка. Шарманка? Боже упаси, это для уличных представлений. Может, механический орган? Или музыкальная шкатулка, но огромная, размером с комод, чтобы играла не писклявую польку, а что-то серьезное… Моцарта, Гайдна. Цена — наверняка целое состояние, зато именно такие детали и отличают лавку от Дома.

— Я понимаю, что задача почти невыполнима, — вырвал я себя из грез. — Но вы справитесь. Я в вас верю.

Она ничего не ответила, просто плотнее сжала губы и склонилась над книгой. Для нее это был акт высшего доверия. И я знал, что она разобьется в лепешку, но найдет то, что я прошу. Или докажет, что этого не существует.

Три дня я не поднимал головы от чертежей гильоширной машины, пытаясь на бумаге укротить этого механического зверя. Реальность за пределами конторы существовала лишь в виде коротких, четких докладов Варвары Павловны. Но на четвертый день она вошла без бумаг, держа в руках туго свернутый свиток.

За окном надсадно кричали артельщики, тянущие на второй этаж дубовую балку: «Да-а-а-а-а-а-а, пошла-а-а!». Этот звук реального, тяжелого труда служил ироничным фоном для нашего разговора о покупке аристократического особняка.

Молча развернув на моем столе карту Адмиралтейской части, Варвара Павловна придавила углы предметами со стола.

— Я обошла всех стряпчих, — в ее голосе слышалась усталость. — Результат перед вами.

Ее тонкий палец безжалостно провел линию по карте.

— Английская набережная: дворец графа Лаваля, особняк Мятлевых… Галерная: владения Юсуповых, дворец Бобринских… Григорий Пантелеевич, в этом квартале дома не продают. Их проигрывают в карты, отдают за долги или получают в наследство. Но не продают чужакам. Никогда.

Глядя на эту карту с аккуратно выведенными названиями, я видел, как моя мечта ломается. Подойдя к окну, я смотрел на шумевший внизу Невский: проносились кареты, спешили по делам люди. Вот он, этот мир — совсем рядом, за стеклом, но непроницаемый, как алмаз. Я умел резать камни, однако был бессилен перед этой невидимой стеной между сословиями. Все тот же Гришка из сарая, только в чистом сюртуке.

— Хорошо, — выдохнул я, возвращаясь к столу. — Что у нас есть на Песках? Или в Коломне?

Я уже готов был сдаться, согласиться на компромисс, и моя крепость на глазах превращалась в скромный домик на окраине.

Но Варвара Павловна не сворачивала карту. Она молчала. Ее пальцы бессознательно теребили простой медный крестик, выглядывавший из-под воротника темного платья. Этот нервный, почти суеверный жест выдавал напряжение.

— Есть один вариант, — произнесла она наконец, и голос ее стал тише. — Последний. Очень… странный.

Я поднял на нее глаза.

Ее палец вернулся на карту, замер на одном из особняков на Галерной.

— Вот. Дом номер шестнадцать. Каменный, в два этажа, с мезонином. За ним — огромный, заросший сад, который выходит прямо к каналу. И глухой двор. Он идеально подходит под все ваши требования. И его продают.

— Кто? Кто-то из разорившихся?

— В том-то и дело, что нет, — она посмотрела на меня в упор. — Официально дом принадлежит полковнику Давыдову. Герою последней кампании. Но продает его… его молодая жена. Француженка.

Я нахмурился. История становилась все более запутанной.

— Какая-то темная история. Зачем это все?

— Никто не знает, — пожала плечами Варвара Павловна. — Говорят, продает срочно и за бесценок. Но…

Она замолчала, ее пальцы снова сжали крестик.

— Есть одно условие. Она наотрез отказывается иметь дело с поверенными. Требует личной встречи с покупателем. И оставляет за собой право отказать без объяснения причин.

Сделав еще одну паузу, она произнесла следующие слова как диагноз:

— Мне доподлинно известно, что она уже выставила за дверь троих богатейших купцов. Они предлагали тройную цену. Она просто посмотрела на них и велела указать на дверь. Похоже, Григорий Пантелеевич, она не продает дом. Она выбирает покупателя по каким-то своим соображениям.

Мутно как-то. Спешка и низкая цена? Значит, нужны быстрые деньги, которые не оставят следов. Отказ поверенным? Значит, ищет конфиденциальность, возможно, сообщника, который будет молчать. Отказ купцам? Дело не в деньгах. Ей нужен человек определенного типа: не выскочка, но и не аристократ, чтобы не пошли слухи. Она ищет кого-то нового. Кого-то вроде меня — человека с деньгами и статусом, но без корней в этом обществе.

Здравый смысл кричал: беги от такой истории как от чумы. Но я почувствовал укол чистого, профессионального любопытства.

— Договоритесь о встрече, Варвара Павловна, — сказал я абсолютно спокойным голосом. — Я хочу взглянуть в глаза этой загадочной даме.

Она махнула головой, но я заметил в ее взгляде тень беспокойства. Она понимала, что я собираюсь сунуть голову в осиное гнездо.

Взяв с верстака необработанный кусок горного хрусталя, я ощутил, как его холодные, острые грани приятно колют ладонь.

— Прежде чем я туда пойду, Варвара Павловна, мне нужно знать больше, — сказал я, вертя в пальцах камень. — Голых фактов недостаточно. Прохор!

Мальчишка, дремавший в углу, вскочил. Он все время спит где ни попадя.

— Бросай все дела. Мне нужно, чтобы ты стал тенью дома номер шестнадцать по Галерной.

Подойдя к нему и опустившись на корточки, я посмотрел ему прямо в глаза.

— Мне нужны сплетни. Что говорят слуги, кучера, торговки у ворот? Кто к этой даме ходит? Чего боится ее горничная? — палец нащупал скрытую трещину в кристалле. — Возвращайся, когда будешь знать больше, чем ее собственный дворецкий. Понял?

В глазах Прошки вспыхнул интерес. Он кивнул с такой серьезностью, словно я отправлял его шпионом во вражеский стан.

— Все пронюхаю, Григорий Пантелеич! — и вылетел из конторы.

— Вы втягиваете мальчика в опасные игры, — тихо произнесла Варвара Павловна.

— Я учу его жизни, — хмыкнул я. — В нашем мире умение слушать за замочной скважиной ценится не меньше, чем умение читать. Договоритесь о встрече. Послезавтра. К полудню.

Два дня я работал как одержимый, но мысли постоянно возвращались к дому на Галерной.

Я выводил зубец шестерни, а в голове шла отладка. Спешка и низкая цена — явный признак скрытого дефекта, трещины, которую пытаются сбыть вместе со всем изделием.

Прошка вернулся поздно вечером на следующий день. Грязный, взъерошенный, он ввалился в контору и залпом осушил кружку кваса.

— Барин… — выдохнул он. — Там такое творится! Дворецкий-француз — фальшивый! Сапоги стоптанные, манжеты потертые, только вид делает! А горничная все время плачет, шепчет по-своему: «Куда мы поедем?». Они бежать собрались!

Понизив голос до шепота, он выпалил главное:

— И карета к ней по ночам приезжает! Без гербов! Но на дверце царапина хитрая, как змейка. Я точно такую же на карете вашего князя Оболенского видел!

Оболенский. Он-то откуда там взялся?

Так вот кто главный акционер этого «стартапа». И какую роль в его бизнес-плане отводят мне? Зицпредседателя? Ширмы, за которой он будет проворачивать свои дела? Ну уж нет, князь. В такие игры я и сам играть умею. Хотя откуда ему знать, что именно я собираюсь купить этот дом? Может Варвара наплела? Мог Петр Оболенский подсунуть мне в управляющую девушку? Да нет, что-то я на ровном месте придумываю сложности. Не стоит приписывать слишком много тому, чего нет. Варвара — не сообщник Оболенского.

— Хорошо, Прохор, — сказал я. — Ты молодец. Получишь награду к оплате. Теперь иди спать.

Когда он ушел, мозги начали оценивать риски. Что это? Любовная интрига? Или что-то более серьезное?

Отступать не имело смысла. Этот дом был мне нужен. А интриги… что ж, они лишь усложняли задачу, но не отменяли ее.

Утром меня разбудил привычный грохот стройки и крики артельщиков.

Около десяти часов, когда я как раз сверял смету на кровельное железо, в контору вошла Варвара Павловна. За ней, переминаясь с ноги на ногу, стоял лакей в ливрее, явно не принадлежавшей ни одному из известных мне домов. Ливрея была скромной, темно-зеленой, без шитья, сидела безупречно.

— Григорий Пантелеевич, — в голосе Варвары Павловны звучали стальные нотки, — посланник от мадам Давыдовой.

Лакей шагнул вперед и, не кланяясь, но и не выказывая пренебрежения, протянул мне сложенный вдвое листок плотной французской бумаги, запечатанный каплей черного воска без оттиска. Анонимная печать. Еще одна деталь в копилку.

Я вскрыл послание. Тонкие, летящие строки, написанные женской рукой, гласили предельно коротко: «Мадам Давыдова будет иметь удовольствие принять Вас сегодня в полдень для осмотра дома. Прошу быть точным». Ни подписи, ни комплиментов. Не приглашение, а вызов на дуэль.

— Передайте мадам, что я буду, — сказал я лакею, возвращая ему пустой взгляд. Он кивнул и удалился.

— Вы уверены? — озабоченно спросила Варвара Павловна. — Все это похоже на ловушку.

— Не беспокойтесь за меня, — ответил я. — В худшем случае я просто вернусь сюда.

Оставшиеся два часа я посвятил подготовке.

Первым делом — внешний вид. Я отмел мысль о щегольском фраке. Пытаться выглядеть аристократом — значит заранее признать свое поражение, выставить себя нуворишем, отчаянно рвущимся в высший свет. Моим оружием должна была стать моя сущность.

Я выбрал строгий сюртук из лучшего английского сукна — темно-серого, почти мышиного цвета. Идеальный крой, ни одной лишней складки. Белоснежная рубашка с жестким воротничком. Куплены специально для этого случая. Сапоги, начищенные до зеркального блеска, но без щегольских кисточек. Все это говорило не о праздности, а о деле. О точности. О капитале, вложенном в качество. Этот костюм был моим рабочим инструментом, таким же, как штихель или микрометр. Он не кричал о богатстве — он его констатировал.

Пока Гаврила запрягал лучшую пролетку, я вернулся в свою каморку. На верстаке, среди чертежей и инструментов, лежала моя старая лупа. Я повертел ее в руках. В этом мире камней и металлов она была моим скипетром и державой. Моим пропуском туда, где слова теряют цену, а значение имеет истинная природа вещей. Я сунул ее во внутренний карман сюртука — как талисман, напоминание о том, кто я есть на самом деле: эксперт. Человек, способный отличить настоящий алмаз от стекляшки, а чистый замысел — от интриги с двойным дном.

Всю дорогу до Галерной я прокручивал в голове предстоящий разговор, калибруя каждое возможное слово и жест. Моя задача — заинтересовать ее как единственный подходящий инструмент для решения ее, пока неизвестной мне, проблемы. Я не проситель, который пришел покупать дом. Я — специалист, прибывший для оценки сложного и, возможно, дефектного актива. И именно я, а не она, буду принимать окончательное решение. Еще и этот Оболенский…

Экипаж свернул с шумного Невского в тихие улицы Адмиралтейской части. Стук копыт по брусчатке стал глуше, словно мы въехали в другой акустический мир. Здесь не было криков разносчиков и грохота ломовых телег. Тоько редкий перестук подков дорогих рысаков да шелест платьев на широких тротуарах. Воздух стал другим — влажным, пахнущим близкой водой каналов. Я ехал по вражеской территории, каждый фасад и герб над воротами смотрели на меня с надменным безразличием. Они были здесь всегда. А я — пришлый. Чужой.

— Приехали, барин, — ипроизнес Гаврила.

Экипаж остановился перед строгим фасадом из темного гранита. Плиты были отполированы до такой степени, что в них мутно, как в темной воде, отражался серый питерский небосвод.

Дверь открыл дворецкий: высокий, седой француз с глазами, полными безнадежного смирения человека, который уже похоронил и своего хозяина, и самого себя. Фрак был безупречен, однако локти лоснились от времени. Прошка был прав — декорация.

— Месье Григорий? — сухо позвал он. — Мадам ожидает вас. Прошу.

Меня повели через анфиладу комнат. Пронизывающий, склеповский холод от мраморных плит пробирал даже сквозь толстые подошвы сапог. Пахло ароматом увядших фиалок. На ходу я сканировал пространство. Стены — в три кирпича. Идеальная звукоизоляция, можно хоть кузницу ставить. Потолки — четыре метра. Окна гостиной выходят на север… Господи, да это не гостиная, а готовая геммологическая лаборатория! Кто бы ни строил этот дом, он думал о деле, а не о балах. Или о тайнах.

Меня провели в безжизненную гостиную. На стенах остались светлые прямоугольники от снятых картин. Уцелели лишь несколько акварелей с видами Парижа. Ностальгия? Или намек на пункт назначения? Часть мебели была укрыта белыми саванами чехлов, а в огромном мраморном камине не было огня. Взгляд выцепил крошечную деталь на каминной полке — забытую мужскую перчатку из тонкой кожи. Забыта или оставлена намеренно, как символ того, что хозяин еще может вернуться?

Дворецкий указал на кресло и бесшумно удалился. Я, проигнорировал приглашение и подошел к окну, выходившему в заросший, одичавший сад.

Скрипнула дверь в глубине анфилады. Я обернулся.

Из полумрака в полосу света вышла женщина. Силуэт, походка, чуть склоненная голова — что-то смутно знакомое, как мелодия из сна.

Она остановилась в нескольких шагах.

И мир остановился.

Сердце споткнулось, пропустило удар и забилось где-то в горле, бешено, как пойманная птица. Не может быть.

Только одна женщина в мире почему-то вызывала во мне такую бурю.

Аглая де Грамон.

Глава 26

Сердце споткнулось и заколотилось о ребра так, что глухой стук, казалось, разносился по всей мертвой гостиной. Ладони мгновенно взмокли. Аглая де Грамон. В голове — ни единой мысли, лишь мальчишеское «не может быть». Тело, в очередной раз предав, напряглось, готовое то ли к бегству, то ли к неуклюжему, рабскому поклону. Идиот.

Рваным вдохом я втянул воздух, пахнущий увядшими фиалками. Холод. Вот за что нужно цепляться. Не давая себе утонуть в ее взгляде, я резко отвернулся и в два шага оказался у огромного, до самого пола, окна. Ледяное стекло остудило лоб. За ним, в заросшем саду, ветер терзал голые, черные ветви старых лип. Дыши, Звягинцев, дыши. Это не женщина. Это переменные в уравнении. Анализируй. Не чувствуй. В мутном стекле отразилось бледное лицо с темными кругами под глазами. Во взгляде смешались усталость и несвойственная этому телу жесткость. Все, Гришки больше нет. Есть мастер. Нет, нужно срочно сводить самого себя к местным куртизанкам. Решено, завтра пойду к ним — мильчишки ради.

— Прошу вас, господин мастер, присаживайтесь. День выдался холодный, вам надобно согреться.

Ее спокойный, мелодичный голос, с едва уловимым французским акцентом — не дрогнул. Она либо не заметила моего секундного замешательства, либо была слишком хорошей актрисой. Я обернулся. Пелена шока схлынула, и я наконец ее рассмотрел. У мраморного камина стояла она, и темное, строгое платье без единого украшения лишь подчеркивало безупречную белизну кожи. Красива, да. Но это была холодная, отстраненная красота статуи. А в глазах, которые я помнил смеющимися, застыла тень тревоги.

Жестом она указала на столик с тончайшим севрским фарфором. Приняв приглашение, я опустился в жесткое кресло с прямой спинкой и поставил на пол дорожный саквояж. Отметил про себя: чашки всего две. Гостей здесь не ждут. Не светский прием — деловая встреча. Она разлила чай с грацией, отточенной в лучших салонах Парижа, где каждое движение — выверенная постановка.

— Князь Оболенский много о вас рассказывал, — начала она, передавая мне чашку. Ее улыбка была безупречна и так же холодна, как фарфор в ее руках. — Но я, знаете ли, не слишком доверяю его восторженным речам. Я послала своего человека к господину Дювалю. Он рассматривал вашу работу для императрицы. И вот его слова я нашла более убедительными. Господин Дюваль сказал, что вы заставили камень говорить. Вот я и подумала… возможно, вы поймете и душу этого дома.

Вот как. Она проверяла? Наводила справки? Тем интереснее.

— Весь Петербург гудит о вашем таланте. И о вашей таинственности. Князь, говорят, бережет вас как зеницу ока. Утверждает даже, что он ваш единственный покровитель.

Первый укол. Попытка загнать меня в клетку с табличкой «собственность князя Оболенского». Я сделал глоток. Чай был превосходен. Поставив чашку на блюдце, я позволил ей издать легкий, но отчетливый стук, нарушивший выверенную тишину.

— Князь Петр Николаевич был моим первым серьезным заказчиком, и я весьма признателен ему за оказанное доверие, — произнес я ровно, глядя ей прямо в глаза. — Но времена меняются, графиня. Благодаря Именному Указу Государя, я теперь — свободный мастер, отвечающий за свои труды лишь перед Кабинетом Его Величества. Я служу Империи, а не частным лицам.

На ее лице не дрогнул ни один мускул, однако радужка глаз неуловимо потемнела. Слова достигли цели. Видать поняла, что перед ней не ручной щенок князя.

— Позвольте мне проявить прямоту, графиня, — продолжил я, не давая ей опомниться. — Я человек дела, и мое время стоит дорого. Слухи о вашем доме полнят город. Говорят, вы отказали господам купцам, которые, как мне известно, предлагали вам целое состояние. Но согласились на встречу со мной. Почему? Я не склонен верить, что причина кроется лишь в моем тонком художественном вкусе.

Ее пальцы, державшие чашку, дрогнули. Она ожидала торга, комплиментов, но никак не прямого, почти грубого вопроса, срывающего с ее затеи всю мишуру. На мгновение ее лицо утратило светскую маску, и под ней проступила простая человеческая усталость. Она поставила чашку и вздохнула.

— Вы проницательны, господин мастер. Более, чем я ожидала. Что ж… вы правы. Я действительно не просто продаю дом.

Откинувшись на спинку кресла, ее поза стала менее напряженной.

— Мое положение в Петербурге, как вы понимаете, непросто. Я иностранка. Чтобы утвердиться здесь, чтобы мой салон имел вес, мне нужно быть в самом центре. Я мечтаю о доме на Дворцовой набережной. О месте, которое могло бы соперничать с лучшими домами Парижа. Но мой супруг… — она произнесла это с легкой, горькой усмешкой, — полковник Давыдов — человек старой закалки. Солдат, а не царедворец. Он считает все это пустой блажью и наотрез отказывается покидать фамильное гнездо.

Она говорила, а я уже раскладывал ее слова по полочкам, как ювелир — камни на бархате. Красивая, стройная легенда, почти безупречная.

— Продажа этого дома, — продолжала она, — это способ поставить его перед фактом. Создать капитал для покупки нового особняка. И теперь, я полагаю, вы понимаете, почему я не могу продать его купцам? Сделка с купцом станет известна на бирже через час. Это будет скандал, унижение для моего мужа. Он никогда мне этого не простит. Мне нужен был не просто покупатель. Мне нужен был человек вашего круга… или стремящийся в него. Человек, для которого репутация — не пустой звук. Покупка вами этого дома будет воспринята как естественное желание мастера, обласканного двором, утвердить свой новый статус. Это будет светская новость, а не торгашеская сделка. Это будет тихо. И, — она посмотрела на меня в упор, и в ее взгляде была почти отчаянная мольба, — я готова заплатить за эту тишину. Заплатить, уступив в цене.

Она замолчала. Рассказ был идеален. Каждое слово на своем месте. Она давила на все нужные точки: мое тщеславие, мое стремление к статусу, мою выгоду. Любой другой на моем месте уже был бы готов подписать купчую. Но ее история была прекрасна, как идеально ограненный камень. А я, приглядевшись, видел в самой его сердцевине темное пятно — уродливое включение лжи, которое обесценивало все остальное. Отказаться от тройной цены ради «тишины»? Чушь. В этом мире за тишину не платят. Тишину покупают за гораздо большие деньги. Она врала. Или, что еще хуже, говорила лишь малую часть правды, скрывая за ней нечто, что могло стоить мне не только денег, но и головы.

Остывший чай я допил одним глотком. Его тонкий цветочный аромат, еще недавно изысканный, теперь казался таким же фальшивым, как и вся ее история. Поставив чашку на столик, я мысленно отгородился от этой женщины, от ее завораживающей красоты и драматических пауз. Смотреть нужно было не на нее, а на сделку. Препарировать ее, как необработанный алмаз, — выискивая скрытые трещины, способные расколоть камень при первой же попытке огранки. И этот «камень» был полон изъянов.

В голове застучало. Полковник. Герой войны. Вернется с похода, а дома нет. Продан за его спиной женой-француженкой. Скандал. Неизбежный. И мое имя — «мастер Григорий», еще теплое от высочайшего указа, — тут же втопчут в грязь. «Интриган», «сводник», «выскочка, что помогает аристократкам обделывать их делишки» — эти ярлыки прилипнут намертво, и никакой кислотой их потом не смоешь. Все, ради чего я вкалывал до кровавых мозолей, все, что строил бессонными ночами, — коту под хвост из-за одной сомнительной сделки. Моя репутация — единственный настоящий капитал, превратится в пыль.

А закон? Горькая усмешка сама тронула губы. Я, человек из мира, где договор — святыня, угодил в реальность, где закон гибок, как ивовый прут, а слово героя войны весит больше всего Талмуда уездного суда. Оспорит сделку — и ее аннулируют. А я останусь обманутым дураком, которого вышвырнут на улицу из им же оплаченного дома.

А над всем этим, как паук в углу, висела тень Оболенского. Князь. Это он ее направил, он слил ей информацию о моих деньгах и поиске, он столкнул нас лбами. Зачем? Ответ был прост и гадок. Оболенский ждал, когда я вложу все средства в эту авантюру и стану уязвим, как черепаха без панциря. И вот тогда рядом непременно окажется он, «великодушный» благодетель, с предложением «дружеской» помощи — и новой, уже неразрывной цепью долговых обязательств. Он меня не отпустил. Просто сменил железный ошейник на золотой.

Я поднял на нее глаза. Она ждала, и во взгляде ее читались нетерпение и уверенность. Соблазненный низкой ценой и красивой историей, я уже должен был быть на крючке. Пора было показать ей, что рыба в этом пруду оказалась с зубами.

— Графиня, ваша история очень трогательна, — с холодной вежливостью произнес я, поднимаясь с кресла. — И этот дом мне действительно нравится. Но я человек дела. И привык доверять не красивым словам, а поступкам, которые обеспечивают честь всех сторон.

Она напряглась. Я ломал ее заготовленный сценарий.

— Я человек новый в Петербурге, — продолжил я, медленно прохаживаясь по комнате. — Мое слово перед Государем — мой единственный капитал. Я не могу рисковать им, ввязываясь в дело, которое может быть… истолковано неверно. Поэтому, чтобы эта сделка не бросила на меня даже малейшей тени, она должна быть совершена при свидетелях, чья честь не вызывает сомнений.

Она удивленно вскинула брови. Это был ее язык — язык аристократии, где репутация дороже денег.

— Я хотел бы, чтобы при составлении купчей, помимо официальных лиц, присутствовал и поставил свою подпись человек, который сможет поручиться… хм… за добрую волю вашего супруга в этом деле. Человек, который своим именем сможет подтвердить, что полковник Давыдов осведомлен о ваших намерениях и не имеет возражений. Его честь должна стать залогом чистоты этого дела.

На мгновение она замерла. С ее лица схлынула краска, оставив лишь фарфоровую бледность, и даже дыхание, казалось, остановилось. Поняла? Я просил морального поручительства, которое в их мире было нерушимым. Если ее история чиста, найти такого человека — не проблема. Но если она лгала…

И тут же я нанес второй, добивающий удар.

— Впрочем, — сказал я с самым невинным видом, словно меня только что осенило, — чтобы облегчить вам задачу, я мог бы предложить кандидатуру такого свидетеля чести. Например, князя Петра Николаевича Оболенского. Он знаком нам обоим. Думаю, он, как человек чести и ваш добрый друг, не откажется скрепить своей подписью купчую и выступить официальным гарантом нашего с вами договора.

Я смотрел на нее, не давая отвести взгляд. На ее лице мелькнул испуг. Она судорожно сглотнула, ее пальцы вцепились в резной подлокотник кресла. Если она действует заодно с Оболенским, то должна с радостью согласиться. Если же он ее шантажирует или она пытается обмануть и его тоже, придется отказаться — и тем самым раскрыть карты.

Пауза затянулась.

— Князь… — начала она, и голос ее едва заметно дрогнул. — Князь Оболенский — человек слишком светский и… занятой. Я не хотела бы утруждать его такими прозаическими делами. Я… я поищу другого поручителя.

Неумелая, поспешная ложь ребенка, пойманного с поличным. Этим ответом она, сама того не желая, подтвердила все мои худшие подозрения. С Оболенским что-то нечисто. Вся эта история — шкатулка с двойным дном, где роль князя ключевая и, очевидно, неблаговидная.

— Как вам будет угодно, графиня. — Я вежливо склонил голову, скрывая триумф. — Я буду ждать. Скажем… неделю. Если за это время вы найдете достойного поручителя, готового встретиться со мной и подтвердить свои гарантии, мы продолжим наш разговор о цене. Если нет — я буду считать ваше любезное предложение более не в силе.

Не дожидаясь ответа, я поклонился, развернулся и пошел к выходу, оставляя ее одну в этой холодной, безжизненной гостиной, в полном смятении. Что она предпримет? Свяжется с Оболенским? Попытается найти кого-то другого? Все равно, я не хочу играть в такие игры.

Карета тронулась прочь от Галерной, унося меня от Аглаи. Я откинулся на жесткую кожаную спинку и закрыл глаза, вдыхая холодный воздух, пропитанный запахом сырой шерсти и едва уловимым ароматом духов Аглаи, въевшимся в обивку. Перед глазами стояло ее лицо — фарфоровая маска, под которой на мгновение проступил страх. Поймал. На лжи, на несостыковке, на паническом отказе от кандидатуры Оболенского. Но эта маленькая победа не приносила радости. Скорее наоборот: грязное чувство, будто угодил лапкой в каплю меда. Сделка была слишком рискованна, но и отказываться от дома, идеально подходящего для моих тайных проектов, было невыносимо глупо. Тупик. В голове гудело от напряжения, я лихорадочно перебирал варианты, но каждый вел либо к скандалу, либо к зависимости от Оболенского.

Чтобы подумать, я приказал Гавриле ехать медленно, без цели, просто кружить по Адмиралтейской части. Карета свернула на Гороховую. За окном текла простая, понятная в своей суете жизнь столицы: сновали извозчики, спешили по делам чиновники в потертых шинелях, тащились с рынка кухарки с корзинами. А я застрял в мире полутонов, намеков и недомолвок, где каждое слово имело двойное дно.

Мой рассеянный взгляд скользнул по вывескам. «Булочная Филиппова», «Колониальные товары», «Цирюльня мсье Антуана»… И вдруг — «Механические и музыкальные инструменты. Мастер Иоганн Штраух». Под вывеской, в запыленном окне мастерской, был выставлен сложный механизм с латунными валиками, пружинами и гребенками. Рядом, в позолоченной клетке, застыла крошечная певчая птичка с перьями из эмали. Простая витрина ремесленника — и в мозгу щелкнуло реле, замыкая цепь памяти.

В голове «распаковался» целый пласт воспоминаний. Эрмитаж, девяносто пятый год. Не парадные залы, а тихие, пахнущие воском и скипидаром реставрационные мастерские. Меня, Анатолия Звягинцева, включили в состав группы Юрия Павловича Платонова. Перед нами стояли знаменитые часы «Павлин» Джеймса Кокса. Шедевр умирал. Время и неудачные чистки оставили на позолоте одного из перьев хвоста уродливое темное пятно коррозии. Юрий Павлович, главный хранитель, человек невероятной эрудиции и осторожности, долго не решался взяться за работу. Дилемма казалась неразрешимой: чтобы восстановить позолоту по старинной технологии, перо нужно было снять, но оно было частью сложнейшего механизма, заставлявшего хвост раскрываться.

«Мы не можем его снять, Толя, — говорил мне Платонов, качая головой. — Механизм хвоста — это система из сотен рычагов и тяг. Если мы его разберем, никогда не соберем обратно. Синхронизация будет утеряна навсегда. Либо живой механизм с пятном, либо красивый, но мертвый павлин».

Они видели тупик. Я — вызов. Попросив все чертежи и схемы, я неделю просидел над ними, прежде чем, получив наконец неохотное разрешение Платонова, начал операцию. Работа ювелира, вынужденного стать часовщиком. Я не лез в механизм — я, как хирург, делал «лапароскопию», сконструировав специальные микро-инструменты, чтобы, не нарушая основной сборки, отсоединить именно ту группу тяг, что отвечала за проклятое перо. Пальцы до сих пор помнят холод латуни и то, как, затаив дыхание, я выводил из зацепления последнюю шестеренку. А потом была уже моя, ювелирная работа — восстановление позолоты. И самый страшный момент — обратная сборка. В глазах всей группы и самого Юрия Павловича застыл благоговейный трепет, когда после завода механизма павлин повернул голову, и его хвост плавно, без единого скрипа, раскрылся во всем своем сияющем великолепии. Пятна не было. Механизм жил. Я не просто починил вещь. Я заглянул в душу гения-механика, чтобы спасти работу гения-ювелира.

Мысль о музыке для своего будущего салона на Невском вернулась, но уже на совершенно ином уровне. Не просто купить шкатулку. Создать. Создать то, чего здесь еще не видели. Машину, способную исполнять не примитивную польку, а сложные, многоголосые произведения. Оркестрион.

Я закрыл глаза, отгородившись от шума Гороховой. На темном фоне внутреннего экрана, светясь, как нити раскаленного металла, уже проступали чертежи. Перед мысленным взором выстраивалась сложная система сменных программных валиков, каждый для своей мелодии. Мозг уже рассчитывал передаточное число мультипликатора, который раскрутит маховик до нужной скорости. В воображении вырисовывался резонаторный корпус из красного дерева, его изогнутые стенки, рассчитанные так, чтобы усиливать низкие частоты, придавая звучанию глубину и бархат. Я видел, как молоточки, обитые тончайшей замшей, касаются стальных язычков, рождая чистый, хрустальный звук.

Теоретически, я мог спроектировать все до последнего винтика, выплавить идеальный сплав для гребенок, изготовить на своих станках самые сложные узлы. Однако я — ювелир. Материаловед. Я провел одну гениальную «операцию», но никогда не строил живой организм с нуля. Существовали тысячи нюансов, которые познаются только опытом: секреты подбора и сушки дерева для корпуса, хитрости нарезки зубьев на шестернях, таинство настройки звука, когда малейший сдвиг язычка меняет все. На то, чтобы постичь это методом проб и ошибок, уйдут годы, которых у меня не было.

Нужен был соавтор. Практик. Гений механики этого времени, чьи руки помнили то, чего не знали мои. Простой исполнитель не справится.

И тут у меня родилась гениальная мысль.

Кулибин.

Глава 27

Скрип рессор на ухабах Галерной отдавался где-то в затылке. Я откинулся на жесткую, холодную кожу сиденья и прикрыл глаза. Воздух в карете был спертым, пропитанным запахом увядших фиалок и ее духов — тонкий, лживый аромат, от которого першило в горле. Внутри не было ни триумфа, ни злости — просто усталость, как после многочасовой полировки упрямого камня, и гадкий привкус во рту, будто на язык попала капля царской водки.

Я поймал ее. Загнал в угол. И что с того? Эта маленькая победа не принесла ничего, кроме ясного понимания: я сунул руку в банку с пауками. И теперь нужно было эту руку как можно скорее выдернуть, пока не укусили.

Когда карета, прошуршав по гравию, замерла у ворот моего недостроенного чудовища на Невском, я выдохнул с облегчением. Здесь пахло по-настоящему: острой, щелочной пылью сырой извести и густой смолой свежих досок. Запах созидания. Запах стройки. Гаврила распахнул дверцу, и я, не дожидаясь помощи, шагнул в свой мир, где все было честно, грубо и подчинялось законам физики, а не придворному этикету.

В моей временной конторе, в пляшущем свете одинокого огарка, меня ждала Варвара Павловна. Перед ней, как вражеские знамена, лежала на столе стопка счетов. При моем появлении она подняла уставшие серые глаза, и в них был единственный вопрос, который она не решалась задать вслух.

— Плохо кончилось, Григорий Пантелеич? — ее голос был тих, эдакая деловая готовность к худшему.

— Скорее, вовремя, — бросил я, сбрасывая тяжелый сюртук на грубо сколоченную лавку. Налил себе в кружку остывшего чая из чайника. Горькая, холодная жижа обожгла горло, проясняя мысли. — С Галерной — отбой.

Ее плечи опустились, будто с них сняли невидимый груз.

— Не жалейте, Варвара Павловна, — я потер виски, пытаясь унять ноющую боль. — За красивым фасадом там интрига, в которую нам с вами лучше не встревать. Поверьте, тот дом принес бы одни только беды. Мы бы там все потеряли.

Она ничего не ответила, плотнее сжала губы и склонила голову, пряча взгляд.

— Ищите дальше, — Я смотрел на карту Петербурга, приколотую к стене. — Только теперь — не в центре. К черту все эти набережные. Подальше от двора. Мне нужно место, где можно будет жить, а со временем построить… настоящую фабрику. Свой причал, наверное. Значит участок у воды нужен. Думайте наперед. Нам нужно пространство.

Она подняла на меня удивленный взгляд. Фабрика? Причал? Я видел ее смятение, но остановиться уже не мог. Идея уже пустила корни.

Когда Варвара, сделав пометку в своей неизменной книге, уже поднялась, чтобы уйти, я остановил ее.

— И еще одно. Очень… деликатное.

Она замерла у двери, ее силуэт застыл на фоне темного коридора. Тишина в комнате стала густой. С улицы донесся далекий крик ночного сторожа: «Слу-у-ушай!».

— Мне нужно все, что вы сможете найти об одном человеке. Иван Петрович Кулибин.

Я произнес это имя почти шепотом, словно боясь спугнуть призрак. В моей прошлой жизни это была легенда. А здесь? Кто он сейчас? Забытый гений? Опустившийся старик?

— Где он, чем дышит, в каком он положении, — я смотрел на нее, пытаясь передать всю важность этой затеи. — Мне нужны факты. Но — предельно осторожно. Никто, вы слышите, — я понизил голос, — никто не должен знать, что я им интересуюсь. Наймите людей, заплатите втрое. Мне нужен результат как можно скорее.

Она не задала ни единого вопроса. Просто кивнула. По тому, как напряглось ее лицо, я понял, что она осознала — это большая игра, правила которой ей пока неизвестны.

Дверь за ней тихо закрылась. Я остался один. Подойдя к окну, я прижался лбом к холодному стеклу. Внизу лениво переругивались извозчики.

Аглая, Оболенский, Феофилакт… Чтоб им… икалось.

Возятся в своей банке с пауками, плетут интриги, ставят капканы. И меня пытаются втянуть в эту возню. Единственный способ выжить в этой банке — не быть пауком. Нужно стать стеклом. Твердым, прозрачным и абсолютно непроницаемым. И для этого у меня есть только один путь — делать то, чего не умеет никто из них. Строить. Создавать. Мне нужен проект. Огромный, сложный, государственный. Проект, который превратит меня из диковинной игрушки в стратегический ресурс Империи. В человека, которого проще наградить, чем убрать.

Подойдя к столу, я смахнул с него крошки и раскатал чистый лист бумаги. Перо, обмакнутое в чернила, на мгновение замерло над поверхностью.

Я сделал глубокий вдох и вывел наверху листа два слова. Не написал — вырезал, врезал в бумагу: Проект «Щит Империи»

Громко? Пафосно? Плевать. Потому что это была правда. Государь ждал от меня оружие, а не завитушки на ассигнациях. Щит, способный остановить ту ползучую войну, которую вел против России корсиканец, впрыскивая в ее вены яд фальшивых денег. И этот щит должен был выковать я. Я уверен, что именно он стоит за всем этим. Готовится.

Я сел за стол и заставил себя думать как… дефектоскопист. Как я делал это тысячи раз, просвечивая рентгеном очередной мутный булыжник в поисках скрытой трещины. Любую проблему нужно сперва вскрыть, препарировать, найти ее слабое место.

Итак, вскрытие первое: цель. Машина, способная резать на металле узор, который невозможно подделать. Гильош. Для дилетанта — просто красивое кружево. Для меня — паутина. Математически точная, где каждая ниточка лежит на своем месте. Рука человека дрогнет. Она не способна повторить один и тот же изгиб тысячу раз с точностью до микрона. Это может только бездушный, безжалостный механизм.

Вскрытие второе: что есть у «конкурентов»? Я закрыл глаза. Эрмитаж. Пыльные витрины, запах воска. Табакерки Бреге, часы Жака Дро. Я держал их в руках. Их гильоширные машины… Господи, да это же просто «прокачанный» токарный станок! Игрушка для богатых дикарей. Золотая крышка табакерки крутится, а резец, подталкиваемый хитрым диском-копиром, вычерчивает на ней волну или зигзаг. Гениально? Ну, для этих времен — пожалуй. Но с точки зрения инженерии — тупик. Красивый, но тупик. Каждая такая машина — уникальное и капризное чудовище. Она умеет «петь» только одну песню. Хочешь новый узор — месяцами, матерясь, вытачивай новый, сложнейший диск. Бреге не продает свой секрет не из жадности. Он просто не может его продать! Его машина — это он сам, его интуиция, его дрожащие от напряжения пальцы. Ее нельзя скопировать, как нельзя скопировать душу.

И тут меня посетила злая и, в то же время, веселая мысль. А зачем копировать? Зачем догонять этих швейцарских гномов, которые трясутся над своими «секретами»? К черту. Нужно не догонять. Нужно перепрыгнуть.

Идея была настолько дерзкой, настолько простой, что сердце забилось чаще. Зачем делать машину, которая рисует один узор? Нужно сделать универсальную платформу. Машину, которую можно программировать.

Да-да! Да, черт возьми, именно так! Программировать. Не кодом, конечно, а куском железа.

Я вскочил и заходил по комнате. Мысли метались, сталкивались, высекая искры. Резец, который режет металл, должен быть неподвижен. Абсолютно. Как скала. Вся магия — в движении заготовки. У Бреге всю эту сложную траекторию задает один-единственный, сложнейший диск-копир. А что, если…

Я застыл посреди комнаты, глядя на пляшущее пламя огарка.

Что, если разложить это сложное движение на несколько простых? Представим стол, на котором лежит наша медная пластина. Одна часть станка двигает этот стол влево-вправо. Примитив. Вторая — вверх-вниз. Тоже мне, бином Ньютона. Третья — вращает его. Каждое из этих движений само по себе — уровень ремесленного училища. Но что будет, если они начнут происходить одновременно?

Это будет танец. Сложный, непредсказуемый. И вот тут-то и начинается фокус. Скорость и размах каждого из этих трех движений будут задавать свои собственные, маленькие и очень простые диски-копиры. Назовем их розетками. Один диск для горизонтали. Второй для вертикали. Третий для вращения.

И что это мне дает?

Я тихо, беззвучно расхохотался.

Это дает мне всё. Просто — все.

Берем один набор из трех простых дисков — получаем один сложный узор. Меняем один диск — и узор меняется до неузнаваемости. Меняем все три — получаем нечто совершенно новое. Комбинируя эти простые розетки, можно создавать тысячи разных, неповторимых узоров! Это уже, вашу мать, механический синтезатор орнамента! Музыкальная шкатулка, которая вместо звуков рождает геометрию! Вот и еще одна причина зачем мне нужен Кулибин.

Я бросился к столу. Рука летала по бумаге. Пьянящий восторг уступил место азарту конструктора. На бумаге начали появляться первые эскизы. Я видел эту машину так ясно, словно она уже стояла передо мной. Видел, как вращаются ее шестерни, как ходят рычаги, как острый резец, послушный воле, врезается в металл, рождая кружево, которое еще не видел этот мир.

Эйфория — дрянь. Пьянит, как дешевое шампанское, а наутро голова трещит. Идея — это всего лишь искра. Чтобы она превратилась в пламя, способное переплавить металл, нужны дрова: чертежи, материалы, технология. Я снова был на своей территории. Мир за стенами каморки сжался до неразборчивого шума.

Первое, с чего я начал, — скелет. Станина. Основа, на которой будет жить вся эта сложная механика. Вспомнив свою возню с войлоком и кожей для гранильного станка, я поморщился. Припарки для мертвого. Здесь нужна была скала. Малейшая дрожь, микронное колебание — и тончайшая линия узора превратится в уродливую рваную рану. Дерево? Слишком живо, слишком капризно. Дышит, ссыхается, гуляет от влажности. Нет.

На бумаге начал проступать контур массивной, цельнолитой чугунной станины. Ребра жесткости, пазы, посадочные места — я проектировал ее с въедливостью гробовщика, снимающего мерку. Это будет позвоночник, а не деталь. Я уже представлял себе лица мастеров, когда подсуну им этот чертеж.

«Барин, да на кой-ляд нам якорь от линкора?». А я с удовольствием объясню им про резонансные частоты, а потом посмотрю, как они, матерясь, будут отливать эту громадину в полтонны весом (хотя — нет, не знают они про это ничего, не расскажу). Их корабельные технологии здесь придутся как нельзя кстати. А для самых точных поверхностей… О, здесь я заставлю их вспомнить дедовские методы. Шабрение. Час за часом, вручную, соскабливая металл микроскопическими слоями, пока две плиты не начнут прилипать друг к другу, вытесняя воздух. Долго? Адски. Зато результат будет абсолютным.

Дальше — сердце. Привод. Ножной? Детский сад. Он хорош для короткой работы, но здесь нужна стабильность. Часами. Без перебоев. Человеческая нога дрогнет, устанет. Паровой двигатель? Грубо. Пыхтит, трясется, плюется паром. Для камнедробилки Боттома — в самый раз. Для моего механического кружевника — смерть. Мне нужен был ровный, методичный, как у хронометра, пульс.

Идея пришла не сразу. Я перебрал и водяное колесо, и даже мысленно прикинул ветряк, прежде чем, выругавшись на собственную глупость, вспомнил часы. Огромные напольные часы с гирями, я их в Гатчине видел. Веками они отмеряли время с безупречной точностью, движимые силой тяжести. Вот он, мой идеальный двигатель! Я быстро набросал эскиз: тяжеленная чугунная гиря на цепи, перекинутой через барабан. Она будет медленно, неумолимо опускаться, вращая главный вал. Ровно. Постоянно. Без рывков. А скорость? И снова — поклон старине. Центробежный регулятор Уатта. Два чугунных шара на рычагах, которые при увеличении скорости расходятся и притормаживают механизм. Простая и надежная система. Моя машина будет сама себя контролировать.

И, наконец, мозг. «Программный» блок. Та самая система сменных розеток, которая и превращала эту железную тварь из шарманки в рояль. Я погрузился в мир чистой математики, которую ненавидел в институте и которая стала моим главным оружием здесь. На бумаге рождались формулы, описывающие движение точки по сложной кривой. Синусоиды, эпициклоиды… Вся эта высшая математика, которая в моем мире была абстракцией для скучающих профессоров, здесь обретала физический смысл. Каждая формула превращалась в профиль простого диска-копира. Одна розетка — волна. Вторая — эллипс. Третья — что-то похитрее. А затем в дело вступала система рычагов-сумматоров. Один рычаг снимает движение с первого диска. Второй — со второго. А третий, главный, складывает эти два движения в одно, новое. Эдакая чистая механическая магия. Я создавал конструктор. Алфавит. Из его букв я смогу сложить любую поэму из металла.

Когда с «мозгом» было покончено, остался последний штрих. Жало. То, что будет непосредственно грызть металл. Обычный стальной резец? Сточится через десять минут. Постоянно его перетачивать — сбивать настройку, терять микроны. Нет. Здесь нужно было оружие из другого арсенала. Мой взгляд упал на остатки сырья — мелкие, негодные для огранки алмазы и сапфира — тот, что с Оболенского перстня.

Я набросал чертеж резца. Крошечный кристалл алмаза будет впаян в стальной держатель. А затем его вершине будет придана идеальная режущая кромка. Чем? Конечно же, алмазной пылью. Я буду создавать алмазный инструмент, чтобы обрабатывать алмаз. Замкнутый круг совершенства. Такой резец сможет работать неделями, не теряя остроты.

Ночь прошла как в лихорадке. Еще с прошлой жизни у меня осталась отвратительная привычка — выпадать из времени, если идея захватила. В этом времени все это усугубилось выносливостью молодого тела.

Когда в окно заглянул первый бледный луч рассвета, я откинулся на спинку стула. Тело затекло, глаза горели от напряжения. Передо мной, на заваленном эскизами столе, лежал проект машины, которая опережала свое время лет на восемьдесят. Не копия станка Бреге, а его совершенный потомок из будущего. Я смотрел на эти листы, исчерченные линиями и цифрами, и чувствовал благоговение творца.

Тело, выжатое до последней капли, ныло тупой болью, но мозг отказывался глохнуть. Чертежи лежали на столе. И тут же, без паузы, без передышки, во мне проснулся другой человек. Делец. Тот самый Анатолий Звягинцев, который в прошлой жизни умел и гранить камни, и впаривать их за такие суммы, что у министра финансов случалась изжога.

Мозг переключился с вопроса «как сделать?» на куда более приятный — «как на этом заработать?».

Первое, очевидное. Госзаказ. «Щит Империи». Я смотрел на чертежи и видел свою охранную грамоту. Мы сделаем для Монетного двора такую защитную сетку, что их фальшивомонетчики скорее удавятся, чем попытаются ее подделать. А это значит — я становлюсь незаменимым. Для казны, для Государя. Это звание «Поставщика Двора». Броня. Статус, который выводит меня за скобки придворных интриг. Оболенский может дуться, Феофилакт — плести свои паутины. Но никто не тронет человека, который держит руку возле пульса государственной казны.

Второе, куда более вкусное. Эксклюзив. Я усмехнулся, представляя себе вытянутые физиономии Дюваля и прочих парижских павлинов. Они все работают по одному лекалу: камень — главный, оправа — прислуга. А я? Я смогу резать узоры, которых не видел этот мир. Наносить гильош и на золото, и на платину, и на сталь, да хоть на черта лысого. Мои изделия будут узнаваемы с первого взгляда. Это будет мой стиль. Моя подпись. Люди будут покупать не просто бриллиант. Они будут покупать «Григория Пантелеевича».

Кстати, нуно придумать себе бренд. Фамилия? Вряд ли у бедного мещанина есть фамилия. Ладно, подумаем на досуге, что можно сделать. Но бренд нужн.

Я откинулся на спинку стула. Голова закружилась от открывшихся перспектив. Это фундамент моей будущей империи и моей независимости. Я, безродный сирота, запертый в этой недостроенной коробке, только что начертил план захвата их мира. И они сами дадут мне на это деньги.

И в этот самый момент, на пике триумфа, в холодный, упорядоченный мир чертежей и расчетов, бесцеремонно ворвался чужеродный образ. И это были не формула и не схема.

Лицо.

Аглая де Грамон. Вернее, Давыдова.

Насмешливый, изучающий взгляд. Я помнил его так ясно, будто она стояла сейчас передо мной. Стройные ряды формул на бумаге вдруг расплылись, потеряли фокус. Я вспомнил ее ложь. Ее красоту. Ее ум. И тут же, как удар под дых, я вспомнил другое. Сад Оболенского. И то, как это молодое, идиотское тело отреагировало. Как сердце споткнулось и заколотилось где-то в горле. Как ладони мгновенно стали липкими.

«Да что за чертовщина⁈»

Я вскочил. Прошелся по комнате, пытаясь вытряхнуть из головы это наваждение. В висках застучало. Я должен думать о станках, о сплавах, о том, как содрать с подрядчика неустойку! А я думаю о женщине. Опасной, лживой аристократке, которая пытается втянуть меня в свои игры. Это уязвимость. Дыра в броне.

Я остановился у окна. Внизу, в свете редких фонарей, лежал спящий Петербург. К щекам прилила горячая краска — мальчишеская реакция. Этот щенок взбесился. Этот молодой, здоровый, набитый гормонами организм жил своей жизнью, плевав на приказы шестидесятипятилетнего мозга. И это бесило.

Ярость накрыла с головой. На себя, на эту унизительную, животную потерю контроля. Я могу управлять металлом. Я могу заставить свою память выдать чертеж столетней давности, не всегда, но могу. Я могу смотреть в глаза императору и не дрогнуть. Но я, оказывается, не могу управлять собственным телом. Это угроза для «Щита Империи». Для моего ювелирного дома. С этим нужно было что-то делать.

Нужно выпустить пар. Сбросить это напряжение. Не думать, не анализировать — просто избавиться. Как от шлака при плавке. Выжечь.

Я снова посмотрел на спящий город. Решение было простым.

В этой мысли не было ни сомнения, ни стыда — просто необходимость. Этот щенок совсем отбился от рук. Надо его выгулять. Сводить к девкам. Может, угомонится.

Решено. Завтра же я иду в публичный дом.

Глава 28

Утро ворвалось в мою каморку вместе с пронизывающим сквозняком и рокотом стройки. Проснувшись, я еще долго лежал, глядя в дощатый потолок. Вчерашняя ночная мысль — пойти «к девкам», чтобы унять гормональный бунт этого молодого тела, — при свете дня уже не казалась столь удачной. Не то чтобы глупой, нет. Скорее… неэлегантной. Решение ювелира, который вместо тонкой калибровки пытается починить хронометр ударом молотка. Раздражение на собственное тело, на зависимость от биологии, никуда не делось, однако теперь к нему примешалась досада. С этим определенно нужно было что-то делать.

Накинув сюртук прямо на рубаху, я вышел из импровизированной конторы. В коридоре густо и терпко пахло острой известковой пылью. Поднявшись по лестнице на верхнюю площадку, я замер, облокотившись о перила. Отсюда, с высоты, мой будущий ювелирный дом представал во всей своей хаотичной красе. Внизу, в огромном пространстве зала, уже не копошились муравьи-плотники. Сегодня выходной, воскресенье. Солнце, пробиваясь сквозь пустые глазницы окон, резало полумрак косыми, пыльными лезвиями.

Прямо под ногами раскинется парадная лестница из темного дуба. А зал… Нет, не лавка — галерея. Вместо лесов вырастут строгие колонны из черного дерева со стеклянными витринами. В каждой — одно-единственное творение, подсвеченное так, чтобы камень жил, дышал, рассказывал свою историю. Не нужно, чтобы покупатель блуждал взглядом по россыпи безделушек. Пусть замрет, как в храме, пораженный единственным произведением искусства. Тишина… Нет, мертвая тишина пугает. В том углу, где сейчас валяется гора битого кирпича, я поставлю оркестрион — серьезный механизм, способный исполнять красивую музыку в тон атмосфере зала. Его глубокий, бархатный звук будет готовить душу клиента к встрече с прекрасным, отсекая уличную суету. И камни… Полагаться на одного Боттома — гиблое дело. Сегодня он друг, а завтра? Запросит тройную цену, и что я буду делать? Нет, нужны свои тропки. В Идар-Оберштейн, к голландцам… Чтобы они друг у друга глотки грызли за право мне продать лучший товар. Моя ювелирная империя не может стоять на одной ноге.

Спустившись вниз, я погрузился в привычный рабочий шум. Мысль о «сбросе давления» вернулась, однако теперь она была прагматичной задачей. Нельзя позволять этому телу мешать работе. Значит, нужно найти проводника в тот мир, который я совсем не знал. Кто мне скажет где ближайший бордель? Не спрашивать же на улице о таком?

Мой взгляд прошелся по людям. Прошка был слишком юн. Впутывать мальчишку в такие дела — последнее дело. Да и не видно его, спит наверняка. Варвара Павловна… Сама мысль об этом показалась дикой. Оставались мои молчаливые «телохранители», Федот и Гаврила. Прислонившись к стене, они с каменным равнодушием взирали на суету. Уж эти-то, гвардейцы, прошедшие казармы и походные биваки, должны знать тайные тропы столицы.

Изображая живой интерес к качеству кладки, я не спеша приблизился к ним. Они тут же выпрямились, превратившись в двух гранитных истуканов.

— Господа, — я постучал костяшкой пальца по шву, изображая задумчивость. — Служба службой, а душа, знаете ли, требует отдохновения. Не посоветуете ли в нашем славном граде заведения… где можно было бы отдохнуть от трудов праведных? С достоинством, разумеется.

Сначала они не поняли о чем я веду речь, а потом как поняли…

Гаврила, тот что помоложе, чуть заметно дернул усом, пряча улыбку. Федот же остался серьезен, как на карауле. Он уже открыл было рот для дельного совета, как входная дверь с грохотом распахнулась. В клубах морозного пара в холл, спотыкаясь, влетел Прошка и замер, тяжело дыша, прижимая руку к лицу.

Он отнял ладонь: распухшая скула наливалась жутким, багрово-синим цветом, губа разбита в кровь.

Кровь на мальчишеском лице мгновенно выжгла из головы все мысли о развлечениях. Внутри вскипела злость на тех, кто посмел. Весь мир сузился до этого уродливого, наливающегося синевой синяка.

— Федот, воды холодной и полотно чистое! — голос прозвучал не громко, но гвардеец дернулся, словно от окрика на плацу. — Прохор, за мной.

Подхватив мальчишку под локоть я почти втащил его в свою временную контору, в спертый воздух, пахнущий пылью и остывшим горьким чаем. Усадив его на единственный стул, я принял у подоспевшего Федота тяжелый медный таз. Вода была такой холодной, что ломило пальцы. Прошка зашипел, когда я осторожно приложил мокрую, грубую ткань к его щеке. Не отстранялся, лишь смотрел на меня снизу вверх огромными, полными слез глазами. Я все понимаю, пацан должен участвовать в драке и все дела. Но этот синяк явно не простой. Чуть выше и висок. Глаз налился кровью и заплывает. А если ослепнет? Не думаю, что все так трагично, но выглядит это очень и очень плохо.

— Тише, тише… — пробормотал я, скорее для себя, чем для него. — Ну-ка, рассказывай, какому дурню ты дорогу перешел?

— Да не переходил я, барин… — он всхлипнул, попытался вытереть нос рукавом, но тут же поморщился от боли. — Мальчишки на Сенной… Пирожники… Они сами…

Он умолк, упрямо глядя в пол. Его подбородок дрожал. Дело было не в боли — в унижении. Я сменил тактику.

— Ты — мои глаза и уши в этом городе, Прохор. Если мои уши забьются грязью слухов, я оглохну. А глухой хозяин — плохой хозяин. Я должен знать, что шепчет ветер на улицах. Даже если этот ветер — вонючий. Говори.

Он поднял на меня взгляд.

— Они… они говорят, что барин мой… нечистый… — выдохнул он, и слово, произнесенное здесь прозвучало дико, как суеверный бред из темных веков. — С антихристом, говорят, водится… Что вы, то есть… колдун.

Тряпка застыла у его щеки. Колдун? В девятнадцатом веке?

— Почему?

— Да все говорят, Григорий Пантелеич… — затараторил он, словно боясь, что я его прерву. — Вы ведь взаперти все время. А рабочие-то… они ж не немые. Механики, что вам станки ладили, каменщики… Языками чешут по трактирам. Мол, по ночам не спите, с огнем шепчетесь, а железо в руках ваших — что воск. А еще… — он понизил голос до испуганного шепота, — еще сказывают, будто вы камни заставляете цвет менять. И в воскресенье все люди как люди, в храм идут, а вы…

Он не договорил, все было ясно. Сегодня как раз воскресенье. Мои работники не работали. И все окружение уже сходило видать в церковь. Один я, лежебока, только встал.

Абсолютная катастрофа, немыслимая по своей глупости. Я, Анатолий Звягинцев, человек науки, проглядел самую очевидную переменную в этом уравнении — религию. Я-то считал ее историческим антуражем, декорацией. А она оказалась фундаментом. Несущей конструкцией всего этого мира.

Отойдя к окну, я взглянул вниз. Стройка выглядела Вавилонской башней, которую строит безумец, говорящий на другом языке. И гнев небес уже собирался над ее крышей.

Чернокнижник. Господи… Мастера… Да ни один приличный ремесленник и на пушечный выстрел не подойдет к моему дому. Перекрестятся и сплюнут. Заказы? Какой набожный граф решится купить перстень, созданный «рукой дьявола»? Это клеймо.

А враги… Им и делать-то ничего не придется — я сам вручу им идеальное оружие. Достаточно лишь «с огорчением» доложить Государю: «Ах, Ваше Величество, талант у мастера велик, да только народ его не принимает… Ропщут люди… Говорят, нечистая в нем сила…». И все. Конец. Меня просто уберут. Тихо, без шума. Отправят в какой-нибудь Соловецкий монастырь «на покаяние», где я и сгнию, вытачивая из дерева крестики до конца своих дней.

Нужно было действовать — совершить публичный акт. Показать им всем, что я — один из них. Что я стою под тем же небом и молюсь тому же Богу.

Я резко обернулся. Прошка, испуганно глядевший на меня со стула. Жертва. Вестник. А теперь — мой проводник.

— Прохор, — я улбнулся, — собирайся. Веди меня в церковь.

Мы шли по Невскому, и воскресное утро преобразило проспект. Грохот телег и крики торговцев уступили место чинному перезвону колоколов и мягкому перестуку копыт дорогих рысаков. Воздух, очищенный ночным морозцем, был прозрачен и гулок. Петербург шел к обедне. Любопытные, косые взгляды провожали меня: строгий, безупречно сшитый сюртук и начищенные до блеска сапоги выделяли из толпы не меньше, чем синяк на лице моего юного спутника. Прихрамывая, Прошка семенил рядом, его лицо выражало смесь гордости и священного ужаса — он вел своего «чернокнижника» каяться.

Когда впереди, над крышами, выросла громада храма, — я невольно замедлил шаг. Я ожидал полутемного, намоленного пространства, но за тяжелыми, окованными медью дверями открылся не храм — сцена. Внутри гудел многоголосый, приглушенный хор, тонувший в волнах мощного, поднебесного пения. Воздух был густым, почти осязаемым, сотканным из ладана, талого воска и сотен дорогих духов. Свет, пробиваясь сквозь высокие окна, выхватывал из полумрака то блеск эполета на гвардейском мундире, то радужную вспышку бриллианта на шее какой-нибудь графини, то строгое, сосредоточенное лицо сановника. Храм был полон — это был свет Петербураг. Весь свет, вся власть, все богатство Империи собиралось, чтобы исполнить главный еженедельный ритуал: показать себя Богу и друг другу.

Прошка остался снаружи. Я пошел в сторону, к одной из колонн, где было посвободнее. Стоя в тени, я превратился в наблюдателя. Да, это был светский раут недели, неформальная биржа, где заключались сделки, плелись интриги и решались судьбы. Вон небрежно крестится сенатор, искоса поглядывая на министра у алтаря, — ловит момент для короткого разговора после службы. Вон стайка фрейлин шепчется за веерами, оценивая новый наряд княгини Белосельской. В нескольких шагах от меня мелькнул знакомый, сухопарый профиль Сперанского. Он стоял погруженный в себя, и его сосредоточенность казалась единственной подлинной вещью в этом театре благочестия. А чуть дальше, в кругу молодых гвардейцев, сияла Аглая. В скромной, по последней парижской моде, шляпке, она казалась экзотической птицей, случайно залетевшей в стаю ворон. Она что-то говорила, даже смеялась. Тело предательски напряглось, сердце сделало привычный кульбит. Взгляд пришлось тут же отвести.

Хватит. А ведь я собирался сегодня совсем не в церковь.

Мой взгляд скользнул дальше по лицам и вдруг зацепился. Замер. Рядом с яркой, почти вызывающей красотой Аглаи стояла другая девушка. Иная. Высокий, чистый лоб, строгая линия бровей, плотно сжатые губы. Темное, почти монашеское платье без единого украшения. В ней не было ни кокетства Аглаи, ни жеманства придворных барышень. Была порода. И ум — он светился в ее серьезных, глубоких серых глазах, которые смотрели не по сторонам, а куда-то внутрь, на горящие перед иконой свечи. Мозг старого геммолога мгновенно выдал вердикт: идеально ограненный сапфир высшей воды. Не кричащий, не бьющий в глаза, но обладающий такой глубиной и чистотой цвета, что рядом с ним любой бриллиант казался вульгарной стекляшкой. И впервые за долгое время тело не взбунтовалось. Вместо судорожного спазма в груди разлилось ровное, спокойное тепло. Не вожделение. Интерес. Глубокий, почти научный интерес к редкому и прекрасному явлению.

О как! И такое, значит, возможно. Не только телу взбрыкивать — мозги тоже способны на достойную оценку драгоценных камней женской породы.

Когда началась суета перед причастием, я на мгновение отвлекся, а снова посмотрев в ту сторону, ее уже не увидел. Толпа сомкнулась, поглотив строгий, темный силуэт. К собственному удивлению, я уже искал ее глазами. Взгляд метался с одного лица на другое, скользил по шляпкам и мундирам в тщетной попытке вновь отыскать в этом людском море островок спокойствия и ума. Она исчезла. Осталось лишь странное, необъяснимое чувство, будто я упустил нечто важное.

Когда волны хора стихли и служба подошла к концу, людской поток, шурша шелками и позвякивая шпорами, хлынул к выходу. Свою миссию я выполнил: явил себя свету, продемонстрировал благочестие. Пора было возвращаться в свой мир чертежей и расчетов. Но едва вышел из прохладной тени колонны, меня окликнул сухой голос, который невозможно было спутать ни с чьим другим.

— Григорий Пантелеевич, какая неожиданность. Весьма похвально, что вы находите время не только для дел земных, но и для попечения о душе.

Обернувшись, я увидел Сперанского. Он отделился от группы сановников и теперь смотрел на меня с интересом государственного счетовода, разглядывающего в отчетах неучтенную статью дохода.

— Михаил Михайлович, — я склонил голову. — Душа, как и любой сложный механизм, требует регулярной настройки.

Он едва заметно усмехнулся, оценив ответ.

— Что ж, в таком случае, позвольте составить вам компанию. Воздух после службы проясняет мысли, а у меня к вам есть дело, требующее ясной головы.

Мы вышли из полумрака храма. Низкое зимнее солнце ударило в глаза, заставив сощуриться; в воздухе золотым туманом висела снежная пыль, поднятая пролетками. Поняв, что разговор будет не для его ушей, Прошка смешался с толпой. Мы пошли по площади.

— Я знаю о вашем новом поручении, — без предисловий начал Сперанский, постукивая пальцами по своей серебряной табакерке. — Государь говорил мне. Гильоширная машина. Великое дело, способное укрепить нашу казну лучше любой победоносной баталии. Но… — он сделал паузу, — я также знаю, что инженеры Монетного двора уже сломали об эту задачу зубы. То, что вы задумаете, должно быть скачком, а для такого прыжка вам понадобятся лучшие умы России.

Я молчал, ожидая, к чему он поведет.

— Я говорил о вас с господином Боттомом, — продолжил Сперанский. — Ах, да, уже упоминал об этом при первой встрече. Боттом в совершеннейшем восторге от вашего метода работы с камнем. Однако он высказал мысль, что для постройки машины, по государеву заказу нужен гений. Художник от механики. Человек уровня… Кулибина.

При этом имени я невольно замедлил шаг. Кулибин. Легенда. Русский Леонардо. Неужели эта ниточка сама в руки плывет?

Но он действительно велик. Часы в форме яйца, «зеркальный фонарь», проект одноарочного моста через Неву… Гений-самоучка, чей полет мысли опережал свое время на столетие. В моей прошлой жизни его имя стояло в одном ряду с Ломоносовым.

— Иван Петрович — величайший ум нашего Отечества, — произнес я с искренним уважением. — Работать с ним было бы честью.

— Было бы, — с горечью повторил Сперанский. — Если бы это было возможно. — Он остановился и посмотрел на меня в упор, его взгляд стал лишенным всякой иронии. — После кончины матушки-императрицы для Ивана Петровича настали черные дни. Новый двор не понял его, счел чудаком. Его проекты положили под сукно, мастерскую при Академии наук отобрали. Он был унижен, Григорий Пантелеевич. Глубоко и незаслуженно. И он, как человек гордый, не стерпел. Обиделся на Петербург, на нашу косность, и уехал. Заперся в своем родном Нижнем Новгороде. Живет в забвении, мастерит какие-то игрушки для местных купцов и слышать не хочет о возвращении. Государь дважды посылал к нему с предложениями — тщетно. Он непробиваем.

Слушая его, я ощутил странную горечи за судьбу великого человека. С другой стороны, мне только что подсказали, где лежит единственный джокер в этой игре.

— Но должно же быть что-то… — осторожно прощупывал я почву. — Что-то, что могло бы вытащить его оттуда? Может, задача, достойная его гения?

Сперанский достал свою табакерку, открыл ее, но, не взяв табака, снова закрыл с сухим щелчком. На его тонких губах играла хитрая, почти лисья улыбка.

— О, есть одна вещь, — произнес он медленно, словно пробуя каждое слово на вкус. — Одна невыполнимая задача, над которой этот старый упрямец бьется последние десять лет. Его idee fixe. То, что он считает делом всей своей жизни. «Самобеглая коляска».

Он произнес эти слова и замолчал. Прототип автомобиля?

Мысли в голове закружились. Самобеглая коляска. Он что, смеется? Автомобиль… здесь? С их технологиями? Чистое, дистиллированное безумие… Но Кулибин… Заполучить его. Привезти сюда. Вместе с ним… Гильоширная машина покажется детской игрушкой. Мы могли бы… Господи, да мы могли бы перевернуть все!

Я замер, все это вдруг съежилось, отступило на второй план перед одной, совершенно безумной идеей.

Глава 29

Декабрь 1807 г.

В рабочем кабинете Зимнего дворца в тяжелых бронзовых канделябрах потрескивали фитили свечей. Александр не спал. Он стоял у окна, глядя на мутную серость зарождающегося дня, и медленно поворачивал в пальцах тяжелую, холодную печать.

Провидение… или дьявольский искус?

При бледном свете утра уральский самоцвет, казалось, пил свет, оставаясь холодным, темно-зеленым, как вода в лесном омуте. В его глубине застыла тонкая золотая нить — идеальный символ мира, который он так отчаянно пытался построить. Но стоило сделать шаг к столу, в круг теплого, живого пламени свечи, как камень преображался. Он не просто менял цвет. Он истекал кровью. Густая, тревожная багровость поднималась из самых недр, пожирая зелень, и вот уже на ладони полыхал осколок застывшего пожара.

Пальцы сами собой сжали холодный кристалл до боли в костяшках. Тревога, липкая и иррациональная, поднялась из глубины души. Что это? Знак? Но от кого — от Всевышнего или… от другого? Появление из ниоткуда, из грязи петербургских окраин, гения, способного так точно, так беспощадно материализовать саму суть его правления — вечное метание между мечтой о мире и жестокой необходимостью войны, — не могло быть случайностью.

Его взгляд скользнул по столу. Там, рядом с восторженным, почти экзальтированным письмом матери, лежал другой документ. Сухой, лаконичный, исписанный убористым писарским почерком рапорт от приставленных к мастеру Григорию гвардейцев. Контраст был разительным. Матушка видела чудо, а эти двое — лишь факты. Но именно факты и тревожили больше всего.

Александр отложил печать и взял рапорт. Мастер, этот загадочный юноша, оказался фигурой деятельной и непредсказуемой. Он не сидел в своей новой мастерской, как ручной соловей в клетке. Он действовал.

«…имел намерение приобрести дом на Галерной улице…»

Галерная. Гнездо старой аристократии, где особняки не продают, а проигрывают в карты. Выскочка-мещанин, пусть и обласканный Двором, сунувшийся туда, — это неслыханная дерзость.

«…имел встречу с супругой полковника Давыдова, урожденной де Грамон…»

Александр поморщился. Мадам Давыдова. Молодая, красивая француженка, чье имя уже шепотом произносили в салонах. Интриганка. Ввязаться в дела с ней — все равно что добровольно сунуть руку в осиное гнездо.

«…в воскресный день присутствовал на службе в храме, где был замечен многими…»

Император усмехнулся. Какой тонкий ход. Слухи о «колдовстве» уже дошли до него, разумеется. И вот он, ответ — публичная демонстрация благочестия. Не покаяние, а политический жест.

Он отбросил рапорт. Все эти разрозненные сведения складывались в единую, тревожную картину. Этот мастер был не просто талантлив. Он был игроком. Амбициозным, умным, действующим на несколько ходов вперед. Такой человек — либо величайшее благо для Империи, либо козырная карта, которая сама решает, когда ей лечь на стол. Игрушка, которую с такой помпой преподнес ему Оболенский, ожила.

Необходимо было понять истинную природу этого «знака» и его потенциал. Александр резко пересек кабинет и дернул шнур колокольчика. Дежурный секретарь, возникший на пороге бесшумно, как тень, склонился в поклоне.

— Ваше величество?..

Александр не обернулся, продолжая смотреть на печать, лежавшую на столе. Пауза затянулась.

— Сперанского. Пригласите ко мне немедля статс-секретаря Сперанского.

Михаил Михайлович Сперанский вошел в кабинет так, как входил всегда — беззвучно, экономя каждое движение, словно был не человеком, а отлаженным хронометром. Его взгляд скользнул по комнате, не задержавшись ни на позолоте, ни на живописи, и сразу впился в предмет на столе. При виде печати на его лице не отразилось ни тени мистического трепета, лишь живой, профессиональный интерес инженера, увидевшего остроумное механическое решение. Он, с разрешения государя, взял печать, но оценивал не игру света, которая так волновала императора, а безупречную механику поворотного устройства, чистоту резьбы и идеальную подгонку деталей. Он несколько раз нажал на скрытую кнопку, наблюдая, как плавно, без малейшего люфта, поворачивается камень.

Александр внимательно наблюдал за ним, нарушая утреннюю тишину.

— Что вы думаете об этом, Михаил Михайлович? Матушка полагает, это чудо. А я вижу… загадку.

— Чудо, Ваше Величество, — это категория духовная, — произнес Сперанский своим ровным, лишенным эмоций голосом, кладя печать на место. — А перед нами — торжество механики. Я бы назвал это не загадкой, а решением. Решением задачи, которую доселе никто не мог и поставить.

Он говорил, а Александр видел, что Сперанский смотрит на вещь совершенно иначе. Не как на символ, а как на механизм.

— Для вас это просто искусная работа? — в голосе императора прозвучало легкое разочарование.

— Не просто искусная. Гениальная. Но гениальность эта — от ума, а не от наития. Я имел беседу с управляющим Петергофской гранильной фабрики, господином Боттомом. Он в совершеннейшем восторге. И не от красоты камней, а от чертежа нового станка, который этот мастер набросал ему на куске яшмы за пять минут. — Сперанский сделал паузу, давая словам обрести вес. — Это не чудо, Государь. Это — система. Расчет. Он мыслит как инженер, а не как художник. Его дар не в том, чтобы чувствовать камень, а в том, чтобы подчинять его законам физики. Именно такие люди, способные заменить наше вечное «авось» точным расчетом, и нужны России, чтобы вырваться из пучины косности.

Император, выслушав его, взял со стола рапорт гвардейцев. Холодная, рациональная логика Сперанского успокаивала, но не до конца развеивала его тревогу.

— Хорошо. Допустим, он инженер, а не колдун. Но он ищет дом на Галерной. Встречается с сомнительными особами. Демонстрирует благочестие, — Александр перечислял факты, словно зачитывая обвинение. — Как вы это объясните, Михаил Михайлович? Это поведение интригана.

Сперанский и здесь видел безупречную логику.

— Он строит свою крепость, Ваше Величество. Ищет независимости. Талант такого масштаба не может творить, когда над душой стоит хозяин. Ему нужна свобода, чтобы его не растащили по частным заказам для украшения гостиных. — Он посмотрел на императора в упор. — Это признак ума и дальновидности, а не порока. Он понимает свою ценность и создает для себя условия, при которых сможет принести государству максимальную пользу. Это государственный подход, Государь. Не придворный.

Для Сперанского все действия мастера были звеньями одной цепи, направленной на создание эффективного производства. Он видел в Григории идеальный инструмент для своих будущих реформ. Гильоширная машина — лишь первый, пробный шаг. За ней может последовать реорганизация Монетного двора, Оружейных заводов, мануфактур. Внезапное появление такого человека для Сперанского было не мистикой, а исторической закономерностью, редчайшим шансом, который нельзя было упустить.

Беседа окончательно убедила Александра, что истинная ценность мастера Григория выходит далеко за рамки ювелирного искусства. Этот юноша был ключом к технологическому рывку, о котором Сперанский твердил ему уже не первый год.

Едва Александр успел осмыслить слова Сперанского, как разговор был прерван. Дверь кабинета приоткрылась, и в щели появилось бледное лицо дежурного секретаря, на котором читался почти суеверный ужас.

— Ваше Величество… Граф Аракчеев. Просит срочной аудиенции. По делу неотложной государственной важности.

Александр нахмурился. Аракчеев. Это имя всегда вносило в его упорядоченный мир элемент тяжелой, гранитной неизбежности. Граф никогда не приходил с хорошими новостями. Обычно его визиты означали очередную жалобу на армейское воровство, рапорт о бунте в полку или требование денег на новую крепость. Сперанский едва заметно поджал губы.

— Проси, — после короткой паузы произнес император.

Появление Аракчеева изменило саму физику пространства. В интеллектуальный, разреженный воздух, где только что витали идеи реформ, ворвался тяжелый дух казармы, въевшейся в мундир пороховой гари и холодной оружейной стали. Граф вошел не так, как Сперанский — он внес себя, как вносят полковое знамя, чеканя шаг. Его лицо, высеченное из желтоватого камня, было непроницаемо.

Полностью проигнорировав Сперанского и едва удостоив его кивком, Аракчеев обратился напрямую к Государю, и голос его, сухой и лишенный интонаций, зазвучал, как треск барабанной дроби.

— Государь, прошу прощения за вторжение в неурочный час. Дело не терпит отлагательств.

Его мотивация была прагматична и лишена всякой мистики. До него дошли слухи. Не светские сплетни, а донесения от его людей на Адмиралтейских верфях. Те самые механики, что собирали станки для Григория, теперь по трактирам с благоговейным ужасом рассказывали о «мальчишке, который требует точности, какой и для пушечного ствола не надобно». Аракчеев, одержимый идеей унификации и стандартизации в армии, мгновенно понял ценность такого таланта. В мире, где пушечные ядра застревали в стволах, а ружейные замки отказывали после десятого выстрела, человек, одержимый точностью, был ценнее целого корпуса.

— До меня дошли сведения о мастере, — продолжал Аракчеев, — чьи таланты могут принести огромную пользу артиллерийскому ведомству. Точность, Государь, — это душа артиллерии. Мы теряем в боях больше людей от разрыва собственных орудий, чем от вражеских ядер. Нам нужен человек, способный создавать эталонные калибры, идеальные запальные трубки, точнейшие измерительные инструменты. Такой человек нужен армии.

Последняя фраза была прямым, неприкрытым выпадом в сторону Сперанского и его «финансовых» проектов. Сперанский, услышав это, немедленно парировал, и его спокойный голос приобрел стальные нотки.

— Граф, вы, как всегда, мыслите слишком узко. Вы хотите починить одну пушку. А таланты мастера Григория могут реформировать не одну пушку, а весь Монетный двор и укрепить финансовую систему Империи. Что для грядущей войны, смею заметить, куда важнее нового лафета.

Александр слушал, откинувшись в кресле. На его лице не отражалось ничего, но внутри он испытывал почти злорадное удовольствие. Какая ирония. Два столпа его Империи, два непримиримых антагониста, готовые вцепиться друг другу в глотку, сейчас, как два купца на ярмарке, торговались за безродного мещанина. За мальчишку, наверняка чистившего сапоги пьяному ремесленнику. Он вдруг отчетливо осознал, что этот Григорий — не просто гений. Он — зеркало, в котором каждый видит то, что ему нужнее всего. Матушка увидела в нем художника, способного говорить с душой. Он сам — таинственный знак, пророчество. А эти двое… они увидели в нем идеальный, безупречный инструмент. Оружие. И теперь были готовы драться за право владеть им.

В кабинете возникло напряжение. Началось «перетягивание каната». Аракчеев видел в Григории гениального оружейника, практика, который даст армии немедленное технологическое преимущество. Сперанский — гениального инженера-системотехника, который даст толчок всей промышленности и обеспечит победу в долгой, изнурительной войне. Оба они были правы. И оба хотели заполучить этот уникальный человеческий ресурс в свое полное и безраздельное распоряжение.

Когда спор достиг апогея и в голосах министров уже откровенно зазвучал металл, он поднял руку. Всего лишь легкий, почти незаметный жест, но он мгновенно оборвал их на полуслове. В кабинете повисла напряженная тишина, в которой был слышен лишь треск воска в канделябрах. Аракчеев замер, как солдат по команде «смирно». Сперанский опустил глаза, пряча торжество победителя, уверенный, что Государь сейчас примет его сторону.

— Господа, я вижу, что таланты мастера Григория востребованы. Это радует, — произнес он, и в его голосе не было и тени насмешки, лишь холодная государственная мудрость. — И поскольку его дар столь многогранен, было бы неразумно, и даже расточительно, ограничивать его рамками одного ведомства. Мастер Григорий будет служить Империи. В целом.

Он не отдал Григория никому. Он оставил его себе. Александр объявил, что мастерская на Невском проспекте отныне получает особый, доселе невиданный статус и будет находиться под его личным патронажем. Все заказы для мастера будут исходить непосредственно от Кабинета Его Величества.

— Проект гильоширной машины, — он посмотрел на Сперанского, — как дело государственной финансовой важности, будете курировать вы, Михаил Михайлович. Обеспечьте мастера всем необходимым. И проследите, чтобы его не отвлекали по пустякам.

Сперанский едва заметно склонил голову. Это была победа. Но не полная.

Затем взгляд императора переместился на Аракчеева, который стоял, сжав губы в тонкую линию. На его лице читалось откровенное разочарование.

— А вы, граф, займетесь не менее важным делом. Разработка новых измерительных инструментов и эталонов для артиллерийского ведомства. Я хочу, чтобы каждое наше орудие было с точностью до волоска. Мастер Григорий создаст для вас образцы, а вы обеспечите их внедрение в войсках. Без проволочек и казнокрадства.

Таким образом, Григорий не становился ни человеком Сперанского, ни человеком Аракчеева. Он становился человеком Императора. Его статус был уникален и чрезвычайно опасен. Он получал прямой доступ к вершине власти, но оказывался зажат между двумя могущественными и враждующими сановниками, которые теперь будут соревноваться за его время и талант. Любая ошибка, любой неверный шаг мог быть использован против него одним из кураторов. Это был не просто приказ. Это была гениально выстроенная система сдержек и противовесов, где он, Александр, оставался единственным арбитром, дергающим за ниточки.

— Надеюсь, господа, мы поняли друг друга, — заключил он, давая понять, что аудиенция окончена.

Довольный своим решением, он отпустил министров. Григорий Пантелеевич из ценного актива и модного ювелира за одно утро превратился в ключевую фигуру.

Глава 30

Вернувшись из храма, я заперся в своей каморке. Разговор со Сперанским задал новый, головокружительный масштаб. Кулибин. Имя, которое в моем прошлом мире было бронзой памятника, здесь оказалось единственным ключом к моей гильоширной машине, к броне, способной защитить от придворных пауков. Все остальное — заказы, интриги, даже этот недостроенный дом — отошло на второй план, съежилось до размеров пылинки на верстаке. Задача была одна: вытащить из забвения старого гения.

Я сел за стол, заваленный чертежами, и заставил себя думать как ювелир перед вскрытием уникального дефектного камня. Кто он, этот Кулибин? Я видел его ясно, как кристалл под лупой. Старый, обиженный, забытый гений. Человек, которому сначала дали все — доступ к императрице, мастерскую при Академии, безграничные средства, — а потом отняли, унизив и растоптав. Он — как уникальный, поврежденный механизм, редчайший хронометр Бреге, брошенный в ящик с ржавыми гвоздями. К такому нельзя подходить с грубыми инструментами. Деньги? Он их отвергнет как подачку, как плевок на его седую голову. Приказ Государя? Он воспримет его как очередное насилие, как напоминание о том, что он всего лишь диковинная игрушка в руках власть имущих.

Нет, здесь нужен тонкий подход. Нужно найти его главную «пружину», его idee fixe, ту самую «самобеглую коляску», о которой говорил Сперанский, и предложить способ ее «починить». Не с позиции всезнающего спасителя, а с позиции равного. Ученика, пришедшего к Мастеру за советом, но с собственным, дерзким решением в кармане.

Я взял чистый лист плотной бумаги, расправил его на досках стола. Перо, обмакнутое в чернила, на мгновение замерло. Это будет приманка.

«Глубокоуважаемый Иван Петрович!» — вывел я, стараясь придать почерку почтительность, но не раболепие. Как же сложно привыкать ко всем этим «ятям». Я представился скромно: «молодой ювелир Григорий Пантелеевич, коему по высочайшей воле Государя Императора доверено попечение о развитии точных искусств в Отечестве». Затем — обязательная доза лести, без которой в этом веке никуда. Я писал о его «бессмертных творениях», о том, что для любого русского механика его имя — «путеводная звезда», а он сам — «первый гений Отечества». Все это было правдой, так что слова ложились на бумагу легко и без фальши.

А затем я перешел к главному. К наживке.

«Осмелюсь обратиться к Вам как собрат по точному ремеслу, терзаемый одной задачей, что, по слухам, не дает покоя и Вашему просвещенному уму. Речь о „самобеглой коляске“. Я много размышлял над этой великой идеей, пытаясь постичь ее механическую душу, и позволил себе некоторые предположения, кои и выношу на Ваш строгий суд».

Здесь я подошел к делу как ювелир-микромеханик, применяя логику часового дела к масштабам машины. Я не лез в дебри с двигателем внутреннего сгорания — он бы счел меня сумасшедшим. Я говорил на его языке пружин и шестеренок.

«Главная препона, как мне видится, в пружинной силе, ибо отдает она свою мощь неравномерно: вначале яростно, а под конец — лениво. Сие порождает движение рваное и недолгое. Но что, если уподобить нашу машину не простым стенным часам, а точному морскому хронометру? Что, если использовать не одну исполинскую пружину, что сложна в изготовлении и опасна при разрыве, а целую кассету из десятков малых, работающих последовательно через уравнительное колесо, фузею? Это даст ход более плавный, долгий и, что важнее, предсказуемый».

Я сделал паузу, перечитал. Звучало убедительно. Но этого было мало. Нужно было показать, что я знаком и с современными ему механизмами, и с историей.

«А для передачи усилия на колеса… — добавил я, — возможно, стоит отказаться от шестерен вовсе. Они капризны, требуют идеальной подгонки и ломаются под большой нагрузкой. Но ведь еще великий Леонардо в своих чертежах использовал цепную передачу. Она проще, надежнее и куда лучше сносит рывки и неровности дороги».

«Впрочем, — писал я, входя в раж конструктора, — все это лишь способы усовершенствовать существующую силу. Но не пора ли нам, русским механикам, задуматься о силе новой? О силе, сокрытой в огне. Я много размышлял над опытами господина Папена и его паровым котлом. Но пар — грубая, опасная сила, требующая громоздких машин. А что, если заставить огонь работать напрямую, без посредничества воды? Представьте себе закрытый цилиндр, в коем воспламеняется горючая пыль или спиртовой пар. Расширяясь, раскаленный воздух толкнет поршень. Сила этого толчка будет мгновенной и огромной. Если соединить несколько таких цилиндров, чтобы они работали поочередно, мы получим не просто движение, а постоянный, неиссякаемый источник силы, способный вращать колеса с невиданной доселе скоростью и мощью. Это лишь сырая мысль, конечно, требующая сотен опытов. Но не в этом ли пути сокрыто истинное будущее самодвижущихся экипажей?»

Перечитав этот абзац, я удовлетворенно хмыкнул. Идеально. Я предложил решение, обозначил стратегическое направление. Показал, что мыслю тактически, на перспективу. Я был уверен, что эта смелая, почти безумная идея зацепит его, заставит увидеть во мне ровню, способного заглянуть за горизонт.

Все. Письмо было закончено. Это было элегантное, технически безупречное решение, завернутое в обертку почтительного вопроса. Я не учил его. Я приглашал его к диалогу. Старый, уязвленный лев не пойдет на зов дрессировщика. Но он не сможет проигнорировать рык другого хищника, пусть и молодого, вторгшегося на его территорию.

Сложив письмо, я залил его сургучом и поставил оттиск своей новой, еще пахнущей свежей резьбой, личной печати. Утром я вызвал Гаврилу.

— Отвезешь это в Кабинет Его Величества. Лично в руки помощнику господина статс-секретаря Сперанского. Скажешь, от меня. Срочное.

Он взял пакет. Я был уверен, что мое элегантное, дерзкое письмо, отправленное по государственным каналам, не останется незамеченным. Сперанский говорил, что готов помочь в любом моем деле — думаю, что доставка письма самому Кулибину будет ему не обременительной услугой. Да и бстрее это будет чем почтой отправлять. Кстати, а почта есть сейчас? Не припомню что-то.

Отправив письмо, я почувствовал странное, опустошающее облегчение, будто выдернул из души глубоко сидевшую занозу. Теперь мяч был на их стороне. А я, наконец, мог вернуться к тому, ради чего все это затевалось. К искусству.

В тишине моей каморки, посреди хаоса стройки, я снова достал из тайника свой главный трофей — небольшой, но безупречный кусок уральского малахита, оставшийся от заказа для императрицы. Рядом легли несколько тускло блеснувших в свете огарка золотых монет. Мой взгляд скользнул по ним и остановился на письменном приборе, который я временно забрал из кабинета Марии Фёдоровны для «профилактики и чистки».

Заказ. «Что-нибудь еще в том же стиле». Эта фраза, брошенная ею в Гатчине, была приказом. Вызовом. Она ждала нового чуда. И это «чудо» должно было быть безупречным.

Что ей нужно? Я снова и снова прокручивал в голове наш разговор, пытаясь нащупать ключ. Она ценит практичность и символизм. В ней уживаются две личности: строгий, почти педантичный администратор, управляющий десятками учреждений, и тонкая, образованная женщина, ценящая изящество мысли и красоту формы. Мой подарок должен был угодить обеим.

Мысли метались. Что еще можно поставить на ее идеально организованный стол? Нож для разрезания бумаг? Банально. Даже если сделать его из дамасской стали с рукоятью из нефрита, это будет всего лишь красивый нож. Никакой идеи, никакого прорыва. Просто дорогая безделушка. Пресс-папье? Это будет выглядеть как жалкое послесловие. Нет, нужно было что-то новое. Что-то, что станет продолжением ее самой, ее деятельности.

Я думал о шкатулке для личных писем. Сложный механизм, секретный замок, инкрустация… Красиво. Но это вещь пассивная. Она хранит, а не создает. А Мария Фёдоровна — человек действия. Ее жизнь — это непрерывный поток указов, резолюций, писем. Она творит реальность росчерком пера.

Мой взгляд упал на чернильницу. На гусиное перо, лежащее рядом. Я взял его в пальцы. Легкое, хрупкое, недолговечное. Инструмент, который не менялся со времен Древнего Рима. Грифель не в счет, это другое. Я представил ее руку. Изящную, но сильную. Руку, которая держит в повиновении министров и утешает сирот. И эта рука вынуждена совершать одно и то же монотонное, суетливое движение: обмакнуть, стряхнуть лишнее, написать несколько слов, и снова — обмакнуть. Неудобно. Грязно. Столько лишних движений, столько потерянных мгновений, которые складываются в часы. А она, как я успел заметить, ценила эффективность и порядок во всем. Ее стол был организован с точностью штабной карты, где у каждой вещи было свое место и своя функция. И этот архаичный ритуал с пером и чернильницей был единственным диссонансом в этой симфонии порядка.

И тут меня осенило. Она проросла медленно, из этого простого наблюдения. Из образа ее руки, совершающей одно и то же действие.

Я не должен создавать еще один предмет для ее стола. Я должен усовершенствовать главный инструмент на ее столе. Тот, которым она правит.

Что, если… что, если избавить ее от этого? Что, если перо будет писать само?

Я замер. Мысль была настолько простой и в то же время настолько революционной для этого времени, что на мгновение перехватило дыхание. Я вскочил и заходил по комнате. Идея, как раскаленный металл, обжигала мозг, требуя немедленного воплощения. Не просто перо, а самопишущий инструмент. Авторучка.

В голове уже выстраивалась конструкция, обрастая деталями. Корпус — конечно же, из малахита, в едином стиле с письменным прибором. Тонкий, элегантный, идеально сбалансированный, чтобы лежать в ее руке, как продолжение пальцев. Перо — не гусиное, а золотое, вечное. Но простое золото слишком мягкое, оно сотрется о бумагу за неделю. Нужен наконечник. Твердый, как алмаз, и не подверженный коррозии от чернил. Иридий. Я знал, как его получить — как побочный продукт при аффинаже платины. Мелочь, крошечная, почти невидимая капля металла, которая превратит эту вещь из красивой игрушки в надежный инструмент на десятилетия.

Но главное — система заправки. Мое ноу-хау. То, что превратит эту идею в настоящую фантастику для 1807 года. Поршневой механизм. Я уже видел его: крошечный, герметичный поршень внутри корпуса, приводимый в движение вращением навершия. Опустил ручку в чернильницу, покрутил — и она, как живая, втянула в себя чернила. Никаких пипеток, никаких капель. Чисто, быстро, элегантно.

Я бросился к столу. На чистом листе бумаги начали появляться эскизы. Это была задача на грани возможного. Создать микромеханизм поршня, клапанов, систему подачи чернил, требующую точности часового мастера, и все это — в тонком, хрупком малахитовом корпусе. Любая ошибка, малейший перекос при сверлении — и камень треснет, вся работа пойдет насмарку.

Забыв о Кулибине, о стройке, о всем на свете, я с головой ушел в проектирование. На бумаге рождались чертежи деталей, размером не больше булавочной головки. Я рассчитывал зазоры в микронах, подбирал материалы, продумывал технологию сборки. Это была не просто работа. Это был чистый, дистиллированный кайф творца, создающего то, чего еще не видел этот мир. Я снова был на своей территории, в своей стихии. И ничто, казалось, не могло мне помешать.

Дни слились в один нескончаемый, упоительный акт творения. Мир за пределами моей каморки существовал, но его звуки — грохот стройки, крики артельщиков — доносились словно из-за толщи воды. Я был погружен в мир микронных зазоров, капиллярных каналов и рычажных передач. На бумаге, в хитросплетении линий и расчетов, рождался сложнейший микромеханизм моей самопишущей ручки. Поршень требовал двойного уплотнителя из пропитанной воском кожи. Система подачи чернил, чтобы они не вытекали каплей и не пересыхали, превратилась в лабиринт тончайших каналов, которые предстояло прорезать в хрупком малахите. Я чувствовал себя богом, творящим новую вселенную на кончике пера. Каждый решенный узел, каждая найденная остроумная деталь приносили чистое, ни с чем не сравнимое наслаждение.

Я как раз заканчивал чертеж клапана обратного хода, когда в дверь постучали — сдержанно, но настойчиво.

— Войдите, — бросил я, не отрываясь от листа.

Вошла Варвара Павловна. Обычно она появлялась с охапкой счетов или с очередным докладом о происках подрядчика, но сейчас в ее руках не было ничего, кроме нескольких аккуратно сложенных листов бумаги. Ее лицо было, как всегда, непроницаемо, но в серых глазах я уловил тень… беспокойства?

— Григорий Пантелеевич, я получила сведения о Кулибине, — произнесла она, ее тихий голос заставил меня поднять голову. — Мой человек нашел его ученика. И тот… в знак расположения… переписал для нас отрывки из писем и дневников Ивана Петровича за последний год.

Она положила листы передо мной. Это была сырая, непричесанная правда, вырванная из самого сердца жизни старого гения. Я отложил перо. Внутри неприятно похолодело.

— Читайте, Варвара Павловна. Вслух, пожалуйста.

Она развернула первый лист. Ее ровный, почти бесцветный голос начал заполнять тишину каморки.

— «Старик совсем плох, обижен на всех. Никого к себе не пускает, кроме мальчишек-подмастерьев. Все дни проводит в своем сарае, одержим своей „самокаткой“. Пишет, — она перешла на цитату, — что „пружинная сила неверна, ибо отдает мощь свою неравномерно, как норовливая лошадь, что вначале рвет с места, а к концу пути едва ноги волочит“».

Слова ученика повисли в воздухе. «Неверна». Не слаба, не сложна — неверна. Неправильна в самой своей сути. Основа моего блистательного письма, вся моя элегантная теория о кассете пружин, только что треснула.

Варвара Павловна, не замечая моего состояния, продолжила.

— «Последняя его затея — „ножной привод“. Смастерил трехколесный экипаж, весьма чудной на вид. Седок в нем сам себе помогает, нажимая ногами на рычаги-педали, которые через систему шестерен и тяжелый маховик вращают задние колеса. Говорит, что так „сила человеческая соединяется с силой механической для движения равномерного и долгого“».

Она замолчала, закончив чтение. А я — застыл. Перо, которое я все еще держал в руке, дрогнуло, и на безупречном чертеже поршня расплылась жирная чернильная клякса.

Ножной привод. Педали. Маховик для инерции. Коробка передач из шестерен.

Черт возьми… Велосипед. Вернее, веломобиль.

Я все понял не так. Катастрофически не так. Сперанский говорил о «самобеглой каляске». А сам Кулибин, практик, гений от земли, давно отказался от мертвой, пассивной силы пружин и пошел по совершенно другому, биомеханическому пути! Он пытался усовершенствовать человека, соединить его силу с силой рычага. Просто и гениально.

А я только что отправил величайшему механику-практику своего времени «гениальное» письмо, где с видом знатока предлагаю ему улучшить то, от чего он сам отказался много лет назад. Это… это как отправить Ньютону восторженное письмо с предложением усовершенствовать яблоко, добавив к нему крылышки для лучшей аэродинамики. Я выгляжу как невежественный, самонадеянный юнец, который пытается учить академика арифметике.

Кровь отхлынула от лица. В ушах зашумело. Мой прекрасный чертеж авторучки на столе вдруг показался жалкой, детской мазней.

Я сидел, глядя в одну точку. Чернильная клякса на чертеже медленно расплывалась, превращаясь в уродливое, бесформенное пятно, в точное отражение моего нынешнего состояния. Воздух в каморке стал густым, тяжелым, его было трудно вдыхать. Грохот стройки за стеной, еще минуту назад бывший далеким фоном, теперь вбивался в череп раскаленными гвоздями.

— Григорий Пантелеевич, что с вами? Вам дурно?

Голос Варвары Павловны прозвучал словно издалека, как будто доносился из-под толщи воды. Она смотрела на меня с тревогой, ее рука нерешительно замерла в воздухе, будто она хотела коснуться моего плеча, но не смела. Я не ответил. Я не мог. Мозг превратился в месиво из обрывков мыслей, каждая из которых была острее осколка стекла.

Провал. И дело было не в чернильной кляксе.

Мое письмо. Оно мчалось с фельдъегерем в Нижний Новгород. Я представлял себе эту сцену во всех деталях. Старый, уязвленный Кулибин, запершийся от всего мира в своем сарае, получает пакет с казенной печатью. Разворачивает его… и читает высокопарный бред какого-то столичного выскочки, который с видом профессора предлагает ему усовершенствовать то, что он сам давно счел тупиком и выбросил на свалку истории. Что он сделает? В лучшем случае — горько усмехнется над «юношеским жаром» и бросит мое послание в печь. В худшем — напишет едкий, убийственный ответ, который станет достоянием всей Академии наук.

Я не «завербовал» Кулибина. Второго шанса не будет. Гении не прощают невежества, прикрытого высокомерием. Для него я теперь — просто очередной пустой фанфарон, один из тех, что сгубили его карьеру в Петербурге.

И это была лишь первая, самая очевидная грань катастрофы. Была и вторая, куда более страшная.

Письмо было отправлено по государственным каналам. Через Сперанского. Неужели я, в своем тщеславии, мог подумать, что его не вскроют и не прочтут? Конечно, прочтут. Люди Сперанского, эти безликие, въедливые чиновники, уже наверняка сделали копию и положили ее на стол своему шефу. И что они там увидят? Что их хваленый «гений», их «системный ум», их «надежда российской промышленности» не удосужился даже провести элементарную разведку. Что он, как самонадеянный дурак, сел в лужу, предложив устаревшее, нерабочее решение. Мой авторитет в глазах Сперанского, единственного человека во власти, который видел во мне не колдуна, а инженера, рухнет в одночасье. Я стану для него не партнером, а досадным недоразумением. Прожектером, чьи слова не стоят и ломаного гроша.

Я сам себя загнал в ловушку. Увлекшись своим «послезнанием», я действовал слишком самоуверенно. Слишком нагло. Я выстрелил, не разведав цели, уверенный, что моя стрела сама найдет мишень.

— Григорий Пантелеич… — снова позвала Варвара, в ее голосе уже звучал откровенный страх.

Я медленно поднял на нее глаза.

Теперь это письмо, материальное доказательство моего высокомерия, летит в Нижний Новгород. И я не могу его остановить. Оно либо сделает меня посмешищем в глазах единственного человека, который мог бы стать моим союзником, либо — некомпетентным фантазером в глазах тех, кто дал мне власть.

Эх, Толя, как же так?

Эпилог

Что-то твердое и горькое подкатило к горлу. Язык стал непослушным. В затылке застучало — тук-тук, тук-тук — будто внутри головы заработал крошечный, упорный молоточек, вбивая в мозг одно-единственное слово: провал.

От этих мыслей хотелось выть. Я запер за собой тяжелую дубовую дверь лаборатории. Щелкнул массивный замок. Все. Мир с его интригами, провалами и ожиданиями остался снаружи. Здесь, в тишине, пахнущей свежей сосновой стружкой и озоном от ночного дождя, я был дома. Только здесь можно было снова начать дышать.

За окном лило. Капли барабанили по стеклу свой монотонный, убаюкивающий ритм. Идеально. Я зажег еще пару свечей, их теплое, живое пламя разогнало по углам тени и тревогу. На верстаке, на куске черного бархата, лежали мои игрушки: идеально отполированный кусок уральского малахита, похожий на осколок застывшего лесного озера, и несколько тускло блеснувших золотых монет. Заказ для Марии Фёдоровны. «Что-нибудь еще в том же стиле».

Механизм уже был готов, жил своей жизнью в стопке чертежей. Каждый рычажок и винтик сидел в голове. Оставалось облечь этот скелет в плоть. Создать оболочку, достойную сложного сердца.

Рука сама потянулась к угольку. Первый эскиз родился легко, почти бездумно. На бумаге проступила чистая, холодная линия. Малахитовый цилиндр, гладкий, как речная галька. Безупречно. Я отошел на шаг, сощурился. Идеальная форма. Настолько идеальная, что от нее веяло могильным холодом. Будто не вещь для живой руки, а экспонат для стеклянной витрины. Нет. Не то. В этом не было ни капли ее, ни капли жизни. Я скомкал лист. Хруст бумаги прозвучал в тишине излишне громко.

Второй подход. Золото. На бумаге начали проступать тонкие кольца, опоясывающие малахитовый корпус. Навершие, увенчанное крошечным зеленым камушком. Зажим на колпачке — изящная змейка. Богато. Роскошно. Вполне в духе эпохи. Дюваль бы рассыпался в комплиментах. А значит — в печь. Золото не жило вместе с камнем, оно сидело на нем, как чужое, крича о своей цене.

Снова тупик. Я встал и подошел к окну. Дождь превратился в настоящий ливень. Внизу, в свете редких фонарей, Невский был пуст и черен. Я смотрел на дрожащие отражения огней в мокрых булыжниках, и мысль пришла оттуда, из этой игры света и тьмы.

Не разделять. Соединять. Не лепить украшение на поверхность, а прорасти изнутри. Как с печатью императора?

Я вернулся к столу. Рука не дрожала. Уголек заскрипел, оставляя на бумаге жирные, уверенные штрихи. Я больше не рисовал детали. Я рисовал идею. Малахитовый корпус остался, но теперь по нему, как иней по стеклу, вилась тончайшая, почти невидимая золотая вязь. Это была гравировка. Паутина из микроскопических линий, нанесенных прямо на золото. Золото переставало быть просто металлом. Оно становилось светом, золотой пыльцой, осевшей на глубокой зелени камня. Узор был таким тонким, что на расстоянии сливался с поверхностью, создавая лишь легкую, мерцающую дымку. И только взяв ручку в руки, можно было разглядеть всю сложность этого кружева.

Это была вещь для одного человека. Интимная. Секрет, который открывался не всем, а лишь тому, кто достоин. Идеально. В ее характере.

Теперь детали. Навершие. Вместо вычурного камня я видел гладкий золотой кругляш. И на нем — ее вензель. Но не такой, что торчит наружу, как печать на сургуче. Он будет вырезан вглубь, словно след, оставленный на мокром песке. А потом я залью эту гравировку тончайшим слоем эмали, прозрачной, как зеленое бутылочное стекло. Вензель не будет бросаться в глаза. Он будет проступать из глубины, как таинственный знак, видимый только ей, если повернуть ручку под определенным углом.

Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как гудят затекшие плечи. На бумаге, в хитросплетении линий, жила вещь, которой еще не было. Кажется, получилось неплохо. Или нет? Всегда есть что-то, что можно улучшить.

Творческий запой — опасная штука. Выныриваешь из него, как из глубокого омута: в ушах звенит, а мир вокруг успел измениться до неузнаваемости. Когда я, наконец, оторвался от чертежей, моя берлога на Невском уже обрела голос. Теперь по утрам меня будил мерный стук молотков и визг рубанков. В воздухе висел терпкий запах свежего лака и горячего столярного клея, перебивавший уличную вонь.

Парадный зал на первом этаже преобразился. Стены, одетые в панели из темного, почти черного мореного дуба, жадно поглощали свет, и даже крики артельщиков здесь тонули, становились глуше. Пустые глазницы окон ждали своих венецианских стекол. Мой подрядчик почтительно кашлял в кулак, прежде чем обратиться к Варваре Павловне. Кажется, она нашла к ним нужный ключик.

Однажды утром я спустился вниз на шум. В центре зала стояла Варвара Павловна. Перед ней, багровый от злости, подрядчик.

О, это я удачно зашел. В прошлый раз Варвара уделала такого наглеца в два счета, тот вылетел как пробка. Я остановился поглазеть. Да, это время скудно на развлечения.

— Да кто ты такая, баба, чтобы мне указывать! — ревел он, размахивая счетом.

— Я — управляющая этого дома, — ее голос был тих, но резал, как стекло. — И в моей книге записано, что вы получили деньги за тридцать пудов гвоздей, а привезли двадцать пять. Либо к вечеру здесь будет недостача, либо я отправляю прошение в Управу о мошенничестве. Выбирайте.

Он задохнулся от ярости, но, встретив ее холодный взгляд, сдулся. Скомкал бумагу и, бормоча проклятия, поплелся к выходу.

Но главная перемена ждала наверху. Мои станки ожили. Найти для них руки оказалось сложнее, чем выточить идеальную линзу.

Вспоминай наем мастеров, у меня непроизвольно налезала улыбка на физиономию. Передо мной стоял кряжистый мужик с бородой лопатой.

— Лучший полировщик на Гостином, — отрекомендовался он, сплюнув в угол.

Я протянул ему кусок меди и старый полировальник. Он взялся за дело с размаху, будто дрова рубил. По меди пошли грубые, рваные царапины.

— Довольно, — остановил я его. — Вы не полируете, скоблите. Следующий.

А потом вошел Илья. Худющий, глаз не поднимает. Когда я дал ему медь, он сначала долго мялся, потом подул на руки, чтобы согреть, и только потом осторожно, почти нежно, коснулся металла. Его движения были плавными, круговыми. Он не давил, слушал. И медь под его руками не скрежетала — она пела.

Вторым стал Степан, старый суворовский солдат. Угрюмый, с изуродованными артритом пальцами. Я дал ему резец и попросил провести прямую линию. Он кряхтел, сопел, но вел штихель с упрямством человека, который брал Измаил. Линия получилась идеальной.

Этих двоих я взял в мастера. Остальных, сопливых, но шустрых мальчишек — в ученики. Сплав. Вот чем я занимался: создавал сплав из разных людей, характеров, судеб.

Дом переставал быть простым зданием. Он наполнялся жизнью. В дальнем, самом тихом крыле второго этажа теперь жила Варвара Павловна с дочерью. Раньше по углам валялся мусор. Теперь — чисто. Инструменты, которые вечно терялись, висели на стене на своих местах, обведенные углем — мое «прогрессорство». А на моем заваленном чертежами столе каждое утро появлялась чистая кружка и стопка свежей бумаги. Мелочи. Но именно из таких мелочей и строится работающий механизм.

Однажды, поздно вечером, возвращаясь из «грязного» цеха, я застал Катю. Дочка Варвары сидела на полу в коридоре, под единственной свечой, и сосредоточенно водила угольком по обрезку сосновой доски. Я встал в тени. На доске, в неуклюжих, но удивительно живых линиях, оживал мир: кривобокая лошадь, похожая на собаку, дом с кривым дымом из трубы и маленькая фигурка, державшая за руку большую. Она рисовала их с матерью.

Я смотрел на эту девчонку с угольком в руке. И вдруг понял простую вещь. Вся эта крепость, станки, все планы не стоят и ломаного гроша, если некому будет передать дело. Если после меня останется только куча ржавеющего железа. Впервые за все это время я подумал не о том, что я строю, а о том, для кого.

Я не отказался от идеи найти себе отдельный особняк. Варвара Павловна исправно приносила мне варианты, но все было не то. Один — слишком парадный. Другой — с темным, неуютным двором. Третий просто чужой. Я откладывал их.

Я тихо отступил обратно в тень, оставив ее в ее маленьком мире. Вернувшись в свою лабораторию, я еще долго сидел, глядя на чертежи. Линии и цифры казались бездушными. Я думал о том, что моя настоящая работа только начинается. Построить мастерскую — это просто. Гораздо сложнее — научиться жить в доме, который ты построил. И понять, что самое ценное в нем — не то, что заперто за железной дверью, а то, ради чего эту дверь стоит запирать.

Я снова ушел головой в проект. Мир за пределами моей лаборатории почти перестал существовать. В моем святилище была тишина. Я был полностью поглощен. Авторучка для императрицы стала навязчивой идеей, сложнейшей головоломкой, которую я собирал в своей голове, деталь за деталью.

Я как раз пытался рассчитать оптимальный угол для золотой вязи, когда в дверь тихо поскреблись.

— Войдите, — бросил я, не отрываясь от чертежа.

На пороге возник Прошка, нервно теребя шапку.

— Григорий Пантелеич… я там… пронюхал.

— Говори, — устало произнес я, отхлебнув остывшего чая.

— На Гостином, в рядах… там только про вас и говорят, — зашептал он. — Называют… «невским колдуном». Говорят, вы камень-оборотень самому Государю подарили. И что перстень князя Оболенского… — он сглотнул, — что он не горит, а плачет кровью.

Я криво усмехнулся. Мифы. Лучшей рекламы и не придумаешь.

— А еще… — Прошка подался вперед. — Француз-то, Дюваль… совсем плох. Раньше к нему в лавку кареты в очередь стояли. А теперь — тишина. Он бесится. Кричит на своих подмастерьев, кулаками по столу стучит.

Я пожал плечами. Так вот оно что. Старый павлин начал терять перья. Его парижские штучки больше не работают. Столкнулся с настоящим делом и скис. Жалкое зрелище.

— Но это не все, барин! — в голосе Прошки зазвучал азарт. — Самое главное! От него люди бегут! За эту неделю двое лучших его мастеров ушли. Один — резчик по камню, Анри. Второй — Филипп, закрепщик. Дюваль им вслед проклятия кричал, а они только смеются. Сидят теперь по трактирам, пьют и ждут.

— Ждут чего?

— Вас ждут, Григорий Пантелеич! — выпалил Прошка. — Они его уважают, барин, — он смотрел на меня почти с мольбой. — Говорят, Дюваль их за людей не считал, только кричал. А вы… вы мастера цените. Илья со Степкой уже на весь квартал растрезвонили о том какой вы хороший Мастер. Энти, от Дюваля, они к вам пойдут. Возьмите их, а? С ними мы всех за пояс заткнем!

Я откинулся на спинку стула. Дюваль бесится. Хорошо. Но что дальше? Просто кричать он не будет. Такие, как он — жалят. Тихо, исподтишка. Начнет распускать слухи не о колдовстве — это для черни, — а о том, что я обманываю заказчиков, использую дешевые камни, выдавая их за дорогие. Ударит по самому больному — по репутации. И вот это уже серьезно. Нет уж, пока не стоит даже заикаться о том, чтобы забрать его бывших работников.

— Хорошая работа, Прохор. Ты молодец. Вот, — я вытащил из ящика стола рубль. — Купи себе сапоги. Старые твои совсем худые.

— А с мастерами этими что делать, барин? Придут ведь.

— Коли придут, — я снова взял в руки уголек. — Поглядим. А теперь иди.

Когда дверь за ним закрылась, в коридоре раздался тихий, неуверенный стук.

— Да что еще? — раздраженно крикнул я.

Дверь приоткрылась, и в щели показалась взъерошенная голова Ильи.

— Простите, Григорий Пантелеич… Я тут… Я закончил.

— Заходи, показывай.

Он вошел, держа в руках отполированный кусок меди. Я взял его, поднес к свету, затем достал лупу. Почти идеально. Почти.

— Видишь? — я ткнул ногтем в едва заметную точку. — «Комета». Слишком сильно давил.

— Григорий Пантелеич… я боюсь, — прошептал он, не поднимая глаз. — Рука дрожит. Эта медь… она же денег стоит.

Я вздохнул. Взял из ящика кусок простого железа — использовал в качестве подставки.

— Вот. Это не стоит ничего. Испортишь — выкину. Тренируйся на нем. Пока не почувствуешь, что твоя рука тверже металла. Иди.

Он понуро кивнул и вышел. Жестоко? Возможно. Но по-другому здесь нельзя.

Вечер спустился незаметно. Дождь прекратился, и в окно заглядывала холодная, яркая луна. Усталость навалилась всей тяжестью. Я отложил чертежи и прошелся по темной мастерской. Внизу все было тихо. Я был один в своем огромном, почти законченном доме.

Я снова склонился над чертежом. Пусть они там, внизу, делят свои заказы и репутацию. У меня была задача поважнее. Здесь, на кончике моего пера, рождался механизм, который заставит их всех замолчать. И это единственное, что имело значение.

Ветер, разгулявшись, стучал в окно, выл в печной трубе протяжно, по-звериному. Стройка давно затихла. Весь дом погрузился в сон, и только в моей лаборатории, в дрожащем круге света, продолжалась работа. Я был полностью поглощен эскизом, когда тишину разорвал звук.

Он был не громким. Мягкий стук снизу, из парадного зала, будто на пол уронили тяжелый мешок с песком. Я прислушивался. Что за черт? Кто-то из рабочих пьянствует внизу? Поздно же уже. Раздражение поднялось внутри. Я уже открыл рот, чтобы рявкнуть, но тут раздался второй звук… тонкий, высокий звон, как будто лопнула струна. И вот тогда стало тихо по-настоящему.

Пальцы сами собой нащупали на столе холодную, рифленую сталь. Циркуль. Тяжелый, идеально сбалансированный, с иглами, которые я вчера полчаса затачивал на оселке. Это был инстинктивный жест.

Я приоткрыл тяжелую дубовую дверь. Коридор был пуст. Из щелей в недостроенном полу тянуло сквозняком, пахнущим сырой известью. Босиком, на цыпочки, я двинулся к лестнице. Каждый шаг по скрипучим доскам отдавался в ушах грохотом. Внизу, в парадном зале, царил мрак, разрезанный широкими, мертвенно-бледными полосами лунного света.

Что-то не так.

Я начал спускаться. Ступенька за ступенькой, прижимаясь к стене. И по мере спуска лунный свет выхватывал из темноты все новые детали. Сначала — опрокинутый стул. Потом — что-то темное, бесформенное, у подножия лестницы.

К горлу подкатил кислый комок. Запахло медью. Кровь. Я отшатнулся, спиной ударившись о перила. Ноги вдруг стали ватными. Перед глазами на мгновение все поплыло.

Это были Федот и Гаврила.

Они лежали неправильно. Так живые люди не лежат. Руки и ноги были вывернуты под странными углами. Один лежал на спине, запрокинув голову, и на его горле чернела страшная рана. Второй — лицом в пол, в черной, расползающейся луже, которая блестела в лунном свете. Рядом с ним валялась его шпага, так и не вынутая из ножен.

Я заставил себя смотреть. На лицо Федота. На его открытые, стеклянные глаза, удивленно смотрящие в потолок. Они даже не поняли. И только тогда пришла ярость — горячая, обжигающая, выжигающая изнутри страх.

Кто? Неважно. Они пришли за мной. И начали с моих людей.

И в этот момент, когда я, окаменев, смотрел на эту бойню, из бокового коридора, где располагались комнаты Варвары и ее дочери, донесся звук.

Тихий, сдавленный, испуганный детский плач. Катенька.

А затем, перекрывая его, — резкий, гортанный мужской голос. Чужой и скрипучий, как несмазанная дверь. Он цедил слова сквозь зубы.

— Где он?

Следующий том цикла здесь: https://author.today/reader/494648/4650006

Content

Ювелиръ. 1807

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Эпилог