Сантьяго Постегильо

Я, Юлия

Santiago Posteguillo

YO, JULIA

Copyright © Santiago Posteguillo, 2018

Illustrations copyright © Leo Flores

All rights reserved

Перевод с испанского Владимира Петрова

Иллюстрации Лео Флореса

© В. А. Петров, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025 Издательство Азбука®

* * *

Посвящается Лисе и Эльсе – за все

She speaks always in her own voice

Even to strangers; but those other women

Exercise their borrowed, or false, voices

Even on sons and daughters.

She can walk invisibly at noon

Along the high road; but those other women

Gleam phosphorescent – broad hips and gross fingers —

Down every lampless alley.

She is wild and innocent, pledged to love

Through all disaster; but those other women

Decry her for a witch or a common drab

And glare back when she greets them.

Here is her portrait, gazing sidelong at me,

The hair in disarray, the young eyes pleading:

‘And you, love? As unlike those other men

As I those other women?’

Robert Graves. The Portrait

Она всегда говорит своим голосом,

Даже с незнакомцами, а другие женщины —

Чужим или измененным,

Даже когда беседуют со своими детьми.

Никем не замеченная, она проходит в полдень

По главной улице, а другие женщины,

Широкобедрые, с грубыми пальцами,

Сразу заметны в темном переулке.

Дикая и невинная, она пронесет свою любовь

Сквозь любые бедствия, а другие женщины

Зовут ее то ведьмой, то потаскухой

и откликаются на ее приветствие бешеным взглядом.

Вот ее портрет, она смотрит на меня искоса,

Волосы взъерошены, юные глаза вопрошают:

«А ты, любимый, ты не похож на других мужчин

Так же, как я – на других женщин?»

Роберт Грейвс. Портрет

Благодарности

Такой роман было бы невозможно написать без поддержки знакомых, друзей и родственников. Я очень признателен Жорди Пике, терпеливо прочитавшему первый вариант, и валенсийскому ресторану «Эль Селлер и л’Агла», где мы засиживались подолгу, обсуждая роман. Благодарю моего брата Хавьера и его жену Пилар, которые нашли время прочесть один из ранних набросков и высказать свои замечания.

Спасибо преподавателям Университета Жауме I (Кастельон) – Жулите Грау де Валенсия, Хесусу Бермудесу и Рубену Монтаньесу: они всегда приходили мне на помощь с латинскими и греческими текстами. Все ошибки в последних прошу отнести на мой счет.

Спасибо Марии Норьенге и Сидни-Сассекс-колледжу, благодаря которым я стал приглашенным преподавателем Кембриджского университета и получил доступ к отделу редких книг (да, так он и называется) местной библиотеки. Я смог прочесть, например, вышедший в 1903 году роман единственного автора, писавшего до меня о Юлии Домне.

Спасибо сотрудникам Agencia Literaria Carmen Balcells, особенно Рамону Конесе, за неизменную поддержку во всех моих литературных начинаниях.

Спасибо сотрудникам издательства Editorial Planeta за тщательную подготовку моего романа к публикации.

Наконец, я выражаю бесконечную признательность моей жене Лисе и дочери Эльсе, которых оставлял на неоправданно долгое время ради литературной работы.

Информация для читателей

Историческая справка и приложения

Роман «Я, Юлия» снабжен исторической справкой и приложениями. В справке подробно рассказывается об исторических событиях, на фоне которых происходит действие романа, перечисляются источники, которыми я пользовался, и результаты моих собственных трехлетних исследований. Советую читать справку после романа, иначе интрига раскроется преждевременно.

Приложениями, напротив, можно и нужно пользоваться по ходу чтения. В них включены карты, генеалогические древа, словарь латинских терминов и библиография. Особенно полезной будет карта Римской империи, на которой отмечено расположение легионов.

Об употреблении титулов «август» и «цезарь»[1]

Сегодня слово «цезарь» обозначает любого римского императора, но при Юлии Домне, то есть во времена расцвета Римской империи, «цезарь» и «август» употреблялись в разных ситуациях. «Августом» могли называть любого члена императорского семейства, например супругу или сестру императора. «Цезарем» же именовали наследника императора. Это различие было фундаментальным. Чтобы римляне и все обитатели империи знали, кто какой титул носит, чеканились монеты, где указывалось положение каждого представителя императорского семейства. Вокруг изображения «августа» заглавными буквами перечислялись все титулы императора. Нередко для того, чтобы на монете поместились все титулы, прибегали к сокращениям.

По идее, мог быть только один «август» – император, и только один «цезарь» – его наследник. На практике же в тот или иной момент могли существовать сразу несколько «августов» и «цезарей». Иногда царствовали два императора-соправителя, и отношения между этими «августами» были мирными. Бывало, что «август» назначал своими наследниками двух «цезарей» – на случай, если один скончается. Однако в силу человеческой природы часто случалось так, что при наличии нескольких «августов», деливших между собой власть, или нескольких наследников-«цезарей» они уживались друг с другом плохо.

Теоретически «августой» могла быть и женщина, если император наделял ее этим почетным титулом, не дававшим, однако, никаких реальных преимуществ. Супруги римских императоров не обладали властью и не могли повелевать легионами или влиять на принятие важнейших решений. По крайней мере, так думали жители Рима, что отражено во многих учебниках.

А теперь посмотрим, как все было на самом деле.

Dramatis personae[2]

Семейство Юлии

Юлия Домна, жена Септимия Севера

Септимий Север, наместник Верхней Паннонии

Бассиан, старший сын Юлии и Севера

Гета, младший сын Юлии и Севера

Юлия Меса, сестра Юлии

Алексиан, муж Месы

Соэмия, старшая дочь Месы и Алексиана

Авита Мамея, младшая дочь Месы и Алексиана

Враги Юлии

Коммод, император Рима

Пертинакс, сенатор

Юлиан, сенатор

Песценний Нигер, наместник Сирии

Клодий Альбин, наместник Британии

Римские женщины

Марция, любовница Коммода

Тициана, жена сенатора Пертинакса

Скантилла, жена сенатора Юлиана

Дидия Клара, дочь сенатора Юлиана

Мерула, жена наместника Песценния Нигера

Салинатрикс, жена наместника Клодия Альбина

Преторианцы

Квинт Эмилий, префект претория при Коммоде и Пертинаксе

Марцелл, центурион преторианцев при Коммоде

Туллий Криспин, префект претория при Юлиане

Флавий Гениал, префект претория при Юлиане

Таузий, преторианец-тунгр

Флавий Ювенал, префект претория при Септимии Севере

Ветурий Макрин, префект претория при Септимии Севере

Римские сенаторы и другие высокопоставленные лица

Эклект, управляющий императорским двором при Коммоде

Дион Кассий, сенатор

Сульпициан, сенатор

Тит Сульпициан, сенатор, сын Сульпициана-старшего

Гельвий Пертинакс, сенатор, сын Пертинакса

Клавдий Помпеян, сенатор

Аврелий Помпеян, сенатор, сын Клавдия Помпеяна

Лентул, легат

Эмилиан, легат

Вирий Луп, наместник Нижней Германии

Новий Руф, наместник Испании

Друзья и приближенные Септимия Севера

Плавтиан, друг детства Севера

Фабий Цилон, легат

Юлий Лет, легат

Кандид, легат

Аннулин, легат

Валериан, начальник мезийской конницы

Квинт Меций, трибун

Парфянские аристократы

Вологез V, царь царей

Вологез VI, первородный сын Вологеза V

Артабан V, второй сын Вологеза V

Хосров, третий сын Вологеза V

Другие персонажи

Гален, грек, врач императорской семьи

Филистион, библиотекарь в Пергаме

Опеллий, военный, служащий на границе

Каллидий, атриенсий семейств Северов

Луция, дочь поселенцев, живущих в приграничье

Нарцисс, атлет

Турдитан, работорговец

Аквилий Феликс, глава фрументариев, тайной полиции Рима

Prooemium.[3] Тайный дневник Галена

Заметки об императрице Юлии и о том, почему содержимое этого свитка следует держать в тайне

Рим 950 ab urbe condita[4]

Мое имя – Элий Гален. Я учился в Пергаме и Александрии, много лет был врачом императорского семейства в Риме, а потому стал свидетелем множества достопамятных событий. Могу сказать, например, что я присутствовал при падении одной династии и восхождении другой. Еще я сопровождал римские легионы в походах против варваров – за Реном, за Данубием, на далеком Востоке. Я видел, как вспыхивают жестокие гражданские войны, как проливается кровь в амфитеатрах разных стран, как она хлещет рекой во время сражений. Но самое страшное, что мне доводилось наблюдать, – это чума, опустошающая целые края. Итак, перед моими глазами пронеслось много всего. Хронисты, состоящие при императоре, и прочие, записывающие на папирусе сведения о людских делах, должным образом занесут все это в свои анналы для потомства. И все же меня снедают сомнения: а как же Юлия? Кто-нибудь вспомнит о ней и ее судьбе? Всего лишь за десять лет она из никому не известной девочки, уроженки сирийской Эмесы[5], стала сиятельной императрицей Рима – невероятный cursus honorum!

Я же, движимый чувством благодарности и стремлением к справедливости, затеял беспримерный труд, решив рассказать обо всем с самого начала – с того дня, когда Юлия Домна прибыла в Рим. Но я не обладаю сноровкой записного поэта или ловкого сочинителя пьес для площадных представлений. Да, я написал немало, но то были трактаты, посвященные врачеванию, растениям и снадобьям, строению человеческого тела, недугам и их исцелению. Поэтому я столкнулся с трудностью, о которой даже не подозревал: как рассказать о судьбе человека? И в каком порядке? Излагать ли события в их естественной последовательности или избрать предметное изложение? Все это так ново для меня… Признаюсь, несколько месяцев я пребывал в совершеннейшей растерянности.

До чего же нелегко определить, как нужно вести рассказ! Если, конечно, ты желаешь достичь совершенства, к которому следует стремиться во всех своих начинаниях. В нашем случае это означает вот что: не принимайся за повествование, не выстроив замысла. Лучше вовсе не начинать, чем пускаться в такое безрассудство. И вот я потратил много времени и усилий, обдумывая вопрос: как поведать о судьбе Юлии Домны, могущественнейшей из римских императриц?

Я размышлял о том, из чего складывается личность человека: кое-кто говорит, что главное – это нрав, зависящий от душевных движений и состояний здоровья. Но такие вещи интересуют только врачей вроде меня. А я ведь пишу не для своих сотоварищей – им останутся мои пространные учебники и трактаты об искусстве Асклепия. Я вложил в них все свои знания, довольно-таки ограниченные. Впоследствии я еще вернусь к этому: к пределам моего врачевания, к потемкам, в которых мне пришлось брести.

Но довольно обо мне. Перейдем к Юлии.

Что лучше всего говорит о каждом из нас, помимо нрава и движений души? Друзья – те, кого мы считаем заслуживающими доверия. Если посмотреть на тех, кто окружает человека в разные годы его жизни, сразу становится понятно, кто он такой. Об этом есть у Аристотеля; но он также предупреждал, что дружба, основанная на корысти, – не подлинная: мы сближаемся с другим, желая получить от него что-нибудь, обычно – выгоду для себя. Когда речь идет о могущественной императрице, такой, как сиятельная Юлия, мы можем перечислить ее ближайших друзей (одним из которых был и я), но неизбежно задаемся вопросом: кто из нас добивался ее расположения из искренней дружбы, не стремясь получить привилегий, подарков, помощи? Я сам искал ее общества, желая иметь то, о чем мечтал. Да, я проникся к ней уважением и даже восхищением, но было ли это дружбой?

Императрица и власть. Вот два слова, которые показались мне ключом к этому повествованию. Найдя их, я понял, как придать ему связность: говоря о могущественном человеке, трудно указать на его настоящих друзей, но зато легко перечислить врагов. Несомненно, Юлия за много лет приобрела себе грозных недругов, смертельных противников. Узнав их имена, мы поймем, какой была женщина, против которой они злоумышляли. Итак, будучи неспособным назвать истинных друзей императрицы, я решил разделить свое повествование на пять частей, пять книг, посвятив каждую одному из ее главных врагов. А это были ни много ни мало пять римских императоров. Внушительный перечень! Думаю, благодаря ему читатель осознает все величие сиятельной Юлии, которая никогда не склонялась ни перед кем.

За это я и восхищался ею.

Но давайте начнем с начала.

Liber primus[6]. Коммод

M COMMODVS ANTONINVS PIVS FELIX AVG BRIT

Marcus Commodus Antoninus Pius Felix Augustus Britannicus

I. Тайный дневник Галена

Заметки о происхождении Юлии и о безумии императора Коммода

С самого приезда в Рим Юлии пришлось непрестанно бороться за существование. Ее первый враг был грозным и безжалостным. Я знаю, о чем говорю: немало людей нашли свою погибель в первые годы царствования императора Цезаря Луция Элия Коммода Августа Пия Феликса Сарматского и так далее. Я привожу здесь лишь часть его официальных имен и опускаю небывалые прозвища, которыми он награждал себя во время своего правления; далее, для удобства, я буду именовать его «Коммодом».

Юлия проявила завидную волю к жизни, обитая в худшем из миров, терпя своенравие Коммода, последнего из династии Ульпиев-Элиев – или Антонинов, в зависимости от того, кто для нас важнее: ее основатели, Нерва и Траян, или последние представители, Антонин и Марк Аврелий.

Прежде чем перейти, как я обещал выше, к врагам императрицы, поговорим немного о порядке событий, обозначив начальную точку нашего повествования. Юлия, дочь жреца Элагабала, бога солнца, родилась в сирийской Эмесе, на востоке империи. Ее выдали за Септимия Севера, многообещающего римского легата, и Юлии пришлось переехать в Лугдун[7], столицу Лугдунской Галлии, наместником которой был Септимий. Девушке было всего шестнадцать или семнадцать лет; ее муж, сорокалетний вдовец, в прошлом браке не имел детей. Супруги хорошо ладили между собой. Юлия, небольшого роста, прекрасная с виду, обладала к тому же незаурядным умом, хотя никто этого не замечал: она умело скрывала его за яркой красотой лица и тела. Увидев ее, Септимий Север был мгновенно сражен. Видимо, это случилось во время их предыдущей встречи, несколькими годами ранее, когда Север служил легатом на Востоке, – Юлия была еще подростком. Ниже я расскажу подробнее об этой первой встрече.

Но продолжим.

Юлия зачала всего через девять месяцев после свадьбы, что говорит как о горячей страсти ее супруга, так и о плодовитости будущей августы. Первенцу, родившемуся в Лугдуне, дали имя Бассиан, в честь отца Юлии. А значит – большинство людей не знало об этом, – Септимий нежно любил жену и хотел ей угодить. И его можно понять: Юлия выглядела ослепительно, он же был мужчиной в расцвете сил. Я же впервые увидел императрицу, когда мне шел восьмой десяток – и все-таки, помню, ее красота разожгла во мне плотское желание, которое я считал навеки угасшим. Нет-нет, императрица не позволяла себе заигрывать с мужчинами: ни в ее поведении, ни в ее одеянии не было на это даже намека. Она всегда вела себя благоразумно, и в своих покоях, и на людях. Я не могу обвинить ее в стремлении к блеску и роскоши, как делает большинство ее врагов, из-за чего во многих провинциях империи сложилось искаженное представление о ней. Разве такой она останется в веках, разве таким будет ее образ, сотканный из недобрых слухов?

Да, она околдовывала мужчин, но не из-за своего легкомыслия или склонности к пустым любовным играм. Просто есть женщины, на которых больно смотреть из-за их красоты, и не важно, что они делают, какую одежду носят. Юлия знала, как пользоваться своими достоинствами для воздействия на мужа, даже если это могло привести к гражданской войне, бесконечной и беспощадной. Пожалуй, у нее не было выбора: она всегда старалась опережать события, наносить удар первой – и в таких случаях безошибочно определяла противника. Думаю, то была всего лишь самозащита. Но я опять забегаю вперед. Рассказывать о жизни человека куда сложнее, чем составлять руководство по строению человеческого тела. Поэтому мои читатели должны запастись терпением.

Я должен кое-что пояснить. Могущественнейшие люди в Риме живут согласно правилу: если не нападешь первым, враги уничтожат тебя, в прямом смысле слова. Юлия сразу же это осознала. Те, кто упрекает ее, не желают понимать, что она была всего лишь прилежной ученицей, осваивавшей жестокие способы борьбы за власть в Риме, и долго считалась иностранкой. Но вернемся к последним годам царствования Коммода, ведь все началось именно тогда. Септимий Север хорошо управлял Лугдунской Галлией, а потому был назначен проконсулом Сицилии. Юлия и малыш Бассиан отправились с ним. Там она произвела на свет второго ребенка, получившего имя Гета, в честь Септимиева брата. Юлия знала, как ублажить супруга, и не только в постели. А затем Септимий получил чрезвычайно важное назначение, став наместником Верхней Паннонии, которому подчинялись три легиона.

Это был счастливый брак.

Жизнь супругов текла бы спокойно, если бы не Коммод.

События замелькали с невероятной быстротой. Коммод сошел с ума, и тут случилось несчастье. В тот день я потерял все. Но не буду отвлекаться: я ведь рассказываю не о себе, а о Юлии.

II. Неистовая Юлия

Шестью годами ранее Дом семейства Северов, Рим Конец 191 г.

Юлия подняла большие темные глаза от свитка со стихами Овидия и огляделась. В атриуме никого больше не было – только ее сестра Меса, тоже погруженная в чтение. Юлия неспешно встала и втянула в себя воздух, потом еще и еще раз.

– Чувствуешь запах? – спросила она.

Меса положила свой свиток на край ложа и недоуменно посмотрела на сестру:

– Запах чего?

Казалось, Юлия ее не слышит. Она принялась расхаживать по атриуму, все чаще делая вдохи и выдохи, глядя на небо.

– Звезд не видно.

– Пасмурно, – заметила Меса.

Юлия помотала головой и вернулась на свое место. На ее прекрасном восточном лице – в которое без оглядки влюбился бы каждый легат, каждый наместник – читалось напряжение.

– Нет, ты и вправду не чувствуешь? – настаивала Юлия. Сестра пожала плечами. Юлия громко позвала атриенсия, старшего раба в доме Северов. – Каллидий, Каллидий!

На зов тут же явился мужчина лет тридцати, высокий, с рельефными мышцами.

– Да, госпожа.

– Немедленно отправляйся в город, дойди до… – Юлия возвела глаза к небу и что-то прикинула. – Дойди до форума божественного Траяна, затем до императорского дворца и возвращайся. Потом расскажешь, не видел ли ты чего-нибудь необычного.

Каллидий кивнул, развернулся и стал звать других рабов. Когда те пришли, он велел им взять собой палки, ножи и три факела. Наконец все было готово, и он покинул дом, не спросив, зачем госпожа отдала такой приказ. Он добился высокого положения именно благодаря слепому послушанию.

– Что, в Риме по ночам так неспокойно? Зачем брать все это? – осведомилась Меса.

Но Юлию не волновали опасности, которые грозили прохожим в столице империи после захода солнца.

– Сестра, я ощущаю запах дыма, – объяснила она. – Где-то вспыхнул пожар. Я только не знаю, насколько велика беда.

Императорский дворец, Рим

Пламя беспрепятственно поглощало строения дворца, одно за другим. Квинт Эмилий, начальник преторианской гвардии, раздавал указания своим подчиненным:

– Выведите сиятельного на поле цирка! Быстрее, быстрее!

Первым делом, думал он, надо спасти императора, остальное подождет. Тут он ощутил легкое прикосновение к своему плечу. Кто осмелился?! Квинт Эмилий повернулся с недовольным видом, положив руку на эфес меча. И увидел старого врача, чьи глаза почти что вылезли из орбит.

– Мне нужны люди, – сказал Гален.

Квинт Эмилий сплюнул на землю:

– Забыл, как надо обращаться ко мне? «Выдающийся муж» – вот как.

Больше он не сказал ничего. Ему не нравилась бесцеремонность этого лекаря, пользовавшегося неограниченным доверием сначала императора Марка Аврелия, а теперь и его сына Коммода.

– Я не могу дать тебе людей, старик, – наконец продолжил он. – У меня есть дела поважнее: сберечь жизнь императора, его любовницы, его рабов…

– Горит дворцовая библиотека! – завопил тот.

– А также весь дворец и Форум в придачу! – добавил Квинт Эмилий, уже не раздраженно, а злобно. – У меня нет людей, чтобы удовлетворять твои прихоти! Позови вигилов! Это они должны тушить пожар, а не я!

– Вигилы пытаются отстоять храм Весты и храм Мира! Библиотека располагается внутри дворца, а дворец доверен тебе!

Все было без толку. Квинт Эмилий помотал головой в знак отказа и развернулся, чтобы последовать за своими преторианцами. Те быстро уносили прочь, подальше от огня, человека в пурпурной императорской тоге, вдыхая запах перегара – последствие очередного пиршества, одного из многих.

Гален направился в противоположную сторону.

Квинт Эмилий обернулся и увидел, что обезумевший врач не удаляется от пожара, а, наоборот, приближается к его очагу.

– Ты и ты! – обратился начальник к двум преторианцам. – Берите его и тащите в цирк!

Лекарь немало досаждал ему, но состоял при сиятельном императоре: допустить, чтобы он стал добычей пламени, было не слишком разумно. Коммод, которому Гален был так же дорог, как любовница и рабы, обвинил бы в его гибели Квинта Эмилия, а тому вовсе не хотелось испытывать на себе тяжесть императорского гнева. Он видел Коммода в ярости: зрелище не из приятных. Тот, на кого обрушивался Коммод, мог считать себя покойником.

Солдаты по-военному отсалютовали начальнику и устремились за стариком, который семенил с удивительной быстротой.

– Идет в библиотеку, – заметил один из них.

– Там жарче всего, – закончил другой.

Не обращая внимания на преторианцев, Гален приблизился к входу в дворцовый архив, намереваясь попасть внутрь и спасти что можно. Сквозь щели в двустворчатой бронзовой двери, что вела в комнату для чтения, шел темный дым. Гален пнул дверь ногой, но та не открылась. Тут его схватили за плечи – весьма невежливо.

– Отпустите, проклятые, отпустите, злодеи! – яростно завывал Гален, молотя кулаками, силясь высвободиться из хватки двух преторианцев.

Но он был уже стар, а два воина-германца отличались завидной телесной крепостью. Они поволокли врача прочь от библиотеки.

– Пустите, оставьте, проклятые! – надрывался Гален, пока солдаты тащили его по коридору, соединявшему дворец с пульвинаром Большого цирка. – Вы ничего не понимаете. Там все мои свитки, все папирусы, все записи последних тридцати лет. Горит все, что я знаю, все, чему я научился… Да не придет к вам на помощь Асклепий, когда вы захвораете!

Навстречу им проследовал отряд вигилов, посланных для тушения пожара. Они несли ведра из эспарто, пропитанные смолой. Управляться с такими было намного легче, чем с деревянными, – они весили гораздо меньше. Но, несмотря на усилия этих людей, обученных тушению пожаров, пламя все разгоралось, выплевывая горячие головни и горящие куски папирусов, которые летели вверх, в бесстрастное ночное небо.

Дом семейства Северов, Рим

Вернулись рабы во главе с атриенсием. Весь в поту, он вошел во внутренний двор обширного дома Северов, где его с нетерпением поджидали женщины. Юлия стояла посередине, рядом с имплювием, Меса – чуть поодаль. Теперь сестра Юлии тоже была обеспокоена, так как уловила запах дыма.

– Там сильный пожар, госпожа! – сообщил атриенсий, тяжело дыша.

– Да сохранит нас Элагабал! – воскликнула Меса, вверяя себя богу солнца, которому поклонялись в ее родном городе.

У Юлии, однако, не было времени на благочестивые размышления. Она сразу перешла к делу:

– Где именно? Очень большой?

– Не знаю, госпожа. Я не смог пройти дальше колонны Траяна. За ней – сплошная суматоха. Пламя уже подобралось к амфитеатру Флавиев. Небо стало рыжим…

Юлия и Меса посмотрели вверх. Все было окрашено в зловещие, грозные охристые цвета. Сделав над собой усилие, Юлия принялась действовать.

– Разбудите детей, – велела она.

– Алексиан! – воскликнула Меса, вспомнив, что ее мужа нет дома.

– Он направился к порту, это в другой стороне, – успокоила ее Юлия.

Она не волновалась ни за мужа, ни за зятя: Септимий был далеко, в Верхней Паннонии, где исполнял должность наместника. Ей так хотелось бы поехать туда с ним! Более того, это было ее долгом. Однако…

Стук в дверь вывел ее из задумчивости.

– Откройте! Сейчас же откройте! – приказала она.

– Алексиан! – крикнула Меса. Дверь открыли, в нее быстрым шагом вошел муж Месы. Она бросилась ему на шею.

– Громадный пожар! – известил всех Алексиан, обнимая супругу, чтобы унять волнение.

– Надо идти, – сказала Юлия тихо, почти шепотом.

– Куда?

Юлия пристально посмотрела на зятя. Алексиан был примерным мужем и хорошим отцом для малышки Соэмии. В отсутствие Септимия он исполнял обязанности отца семейства. Еще одним мужчиной в доме был Плавтиан, вездесущий приятель супруга Юлии.

– Подождем Плавтиана, – решил Алексиан. – Мы были с ним в порту. Затем он пошел выяснять, грозит ли нам опасность, или пожар не достигнет этой части города. Ты же знаешь, покинуть Рим…

Юлия перебила его, вновь понизив голос:

– Он не принадлежит к нашему семейству.

Было понятно, что она ступает на скользкую почву. Ссориться с Алексианом не стоило.

– Однако Септимий доверяет ему, и я тоже, – заявил зять.

Больше Юлия не произнесла ни слова.

Ее отсутствующий супруг предоставил Плавтиану слишком много власти, и Юлия не могла ничего возразить.

До поры до времени.

Большой цирк, Рим

К длинной арене, где в дни состязаний мчались квадриги, вели поистине циклопические ступени. По ним расхаживал император Коммод, одетый в пурпурный палудаментум. Его окружали десятки вооруженных преторианцев.

Он остановился, возвел глаза к небу и вздохнул:

– Ветер дует с севера.

– Да, сиятельный, – подтвердил Квинт Эмилий, тоже посмотревший наверх.

Император продолжил расхаживать по ступеням, неулыбчивый, внутренне напряженный.

– Кого не хватает? – осведомился он.

– Пока точно не знаем, сиятельный, – ответил начальник преторианцев, – но, кажется, сгорел храм Мира, а вместе с ним – римские архивы и часть зданий Форума. Храм Весты также объят пламенем.

– Это знак свыше. – Коммод застыл на месте и уставился на Квинта Эмилия. – Ты понял?

Префект претория тоже остановился и сглотнул слюну. Он не знал, что сказать. По телу потекли ручейки пота. Император меж тем ждал ответа.

– Нет, ты не понял, – заключил Коммод, видя, что его собеседник хранит молчание. Затем, к облегчению Квинта Эмилия, улыбнулся. – Это понимаю один только я, и никто больше. Вот почему я император, а вы нет. Погодите чуть-чуть…

Запрокинув голову, он залился звонким смехом, отзвуки которого покатились по ступеням. По распоряжению императора, двери Большого цирка оставались закрытыми. В эту ночь цирк стал его убежищем. Пусть простонародье ищет спасения в других местах. Громадное сооружение, облицованное мрамором при Траяне, не может загореться в два счета. Пока ветер гонит дым на юг, все хорошо. Хорошо для него, Коммода. Все остальное не имеет значения. Только он.

– Да, это знак, который посылают мне боги, – громко продолжил Коммод, в этот раз не глядя ни на кого. Его глаза скользили по величественным ступеням, словно он обращался к невидимому для других призраку. – Я перестрою Рим. На месте пепелища – новый город, новая империя, новый порядок…

Внезапно он замолк, нахмурился и резко повернулся к префекту претория.

– Ты выставил стражу у всех ворот? – спросил он.

– Да, сиятельный. Никто не войдет в Большой цирк, ник… ни… нико…

Император не дал ему закончить:

– Не-е-ет, глупец! Не у этих ворот! Боги, что за беспомощность, что за слепота! Я говорю о городских воротах, через которые попадают в Рим и покидают его. Там расставлены преторианцы?

– Нет… пламя… я думал о спасении ж-жизни и-императора… – неуверенно забормотал Квинт Эмилий.

– Так поставь у них стражу, дубина, и молись, чтобы никто не вышел из города. Особенно… ну, ты знаешь кто. Ни одна из этих женщин не должна покинуть Рим ни под каким видом.

Квинт Эмилий наконец все понял. Он вынужден был признать, что у императора имеется повод для беспокойства. Несмотря на все возраставшее безумие, у Коммода случались минуты просветления, когда он мыслил совершенно ясно. Сейчас настала как раз такая минута.

– Я лично займусь этим.

– Надеюсь, ты все сделаешь, ради своего же блага. Если хоть одна выскользнет, будешь держать ответ.

Начальник преторианцев, чей лоб усеяли капли пота, кивнул. Император, погруженный в задумчивость, продолжал разглядывать бесконечные ступени Большого цирка, на которых не виднелось ни души. Квинт Эмилий отправился выполнять поручение императора, чьи угрожающие слова по-прежнему звенели у него в ушах.

Император впервые обратился к нему с прямой угрозой.

Префекту претория это очень и очень не понравилось.

Дом семейства Северов, Рим

Дым становился все гуще. Обитатели дома оживленно переговаривались. Дышать было трудно. Наконец голос Алексиана перекрыл гул беспокойной беседы и кашель, приступы которого настигали то одного, то другого:

– Хорошо. Давайте сделаем, как говорит Юлия. Покинем дом.

Он возглавил длинную процессию вместе с отрядом вооруженных рабов. За ними шли Юлия, крепко державшая за руки своих детей, четырехлетнего Бассиана и трехлетнего Гету, и Меса с Соэмией на руках – малышке было всего несколько месяцев. Замыкали шествие рабы во главе с атриенсием Каллидием. Все они также были при оружии.

На улице царило смятение. Навстречу бежали какие-то люди, повсюду слышались крики. Не раз попадались вигилы с ведрами, лестницами и топорами, они спешили на север.

Процессия двигалась быстро и вскоре достигла Тройных ворот, что вели к Тибру и речному порту. Рядом раскинулся Бычий форум, существовавший с незапамятных времен.

– Стойте! – велел Алексиан.

Все встали. Малышка Соэмия заплакала, чувствуя, как участилось биение материнского сердца. Объятые страхом Бассиан и Гета, напротив, хранили ледяное молчание. Юлия посмотрела вперед, поверх плеч рабов, и увидела десятки преторианцев, которые становились у ворот, никого не пропуская.

Алексиан обернулся и посмотрел на нее в упор. Это из-за нее они оказались здесь, это она настояла на том, чтобы попытаться покинуть город.

Юлия стояла неподвижно, с решительным видом, размышляя о том, как сбежать, выбраться из темницы, в которую превратился Рим, и ни о чем больше. Никто не предполагал, что в этой суматохе, вызванной пожаром, преторианцы перекроют все выходы. Она чувствовала на себе взгляд Алексиана.

– Мы не должны говорить, кто мы такие, – наконец сказала Юлия.

– Если мы не скажем, нас точно не пропустят, – возразил он.

Она кивнула.

Все так. Но если назвать имена, все будет зависеть от того, какие распоряжения дал преторианцам Квинт Эмилий, получивший в свою очередь приказ от императора.

– Что будем делать, мама? – спросил маленький Бассиан, чью руку мать стиснула еще сильнее.

Гета молчал. Ему хотелось плакать, но он сдерживался, видя, что брат сохраняет спокойствие. Мальчики все время состязались между собой: кто раньше съест обед, кто быстрее пробежит по дому, кто выше прыгнет, кто выкажет больше храбрости.

– Поворачиваем обратно, – сказала Юлия со вздохом. Они потерпели неудачу, хотя были так близки к цели…

Алексиан испытал облегчение. Ссоры со свояченицей всегда приносили ему душевные терзания. Юлия была жизнерадостной, умной, красивой женщиной и хорошей сестрой. Но ее пылкий нрав порой давал о себе знать. Видимо, это и было нужно Септимию Северу: неуемная живость внутри прекрасного тела. Меса, тоже очень красивая, была куда спокойнее. Алексиан радовался, что они ушли от Тройных ворот: внутренний голос говорил, что прорываться через стражников не стоит. Проверять, прав он или нет, совсем не хотелось.

– Дым рассеивается, – заметила Меса. – Похоже, городская стража работает на совесть.

Алексиан склонил голову в знак согласия. Юлия сделала то же самое. Воздух стал чище. Запах по-прежнему ощущался, но уже можно было дышать.

Все они теперь думали только о том, как вернуться в большой фамильный дом Северов. Никто не обратил внимания на пристальный взгляд центуриона, начальника преторианцев, поставленных у ворот. Он внимательно изучил их роскошные одеяния. Кто они такие, эти несколько человек, подошедшие вплотную к стражникам и внезапно повернувшие обратно? Центурион с озабоченным видом подозвал к себе одного из подчиненных:

– Следуй за ними на расстоянии, так, чтобы тебя не увидели. Когда узнаешь, куда они направляются и кто они такие, возвращайся.

Юлия, Меса, Алексиан и остальные возвращались домой, понурив головы, стараясь избегать тех мест, где все еще стоял густой дым, держаться подальше от городских ворот, охраняемых преторианцами, и поближе к реке. Когда в городе пожар, лучше быть рядом с источником воды, чтобы прижать к лицу смоченную тряпку или губку, дающую хоть какую-то защиту от дыма.

Возле Тибра десятки вигилов под присмотром преторианцев грузили ведра с водой в большие телеги, которые отправлялись к очагу возгорания. Здесь же был Плавтиан, чуть ли не кричавший на центуриона, – по его мнению, вигилы двигались слишком медленно.

– Что вы здесь делаете? – набросился он на них, даже не поприветствовав. – Вам надо сидеть дома, в безопасности, под защитой вооруженных рабов. Соваться в город – безумие.

– Из-за дыма стало нечем дышать… – стал оправдываться Алексиан, но Плавтиан понял, что дело не только в этом.

– Это все Юлия, да? – тихо спросил он, устремив взгляд на жену Септимия Севера, обнимавшую своих детей, чтобы те поменьше волновались. Алексиан молча кивнул. – Она с ума сошла, – продолжил Плавтиан, не повышая голоса. – Я нисколько не удивлен. Но ты-то способен рассуждать здраво. Если Септимий узнает, ему это не понравится.

– Ты же знаешь Юлию… – вздохнул Александр.

Да, Плавтиан прекрасно знал Юлию – умную, упрямую, красивую. Во всяком случае, так ему казалось. Что она умна, стало ясно всего через несколько месяцев после бракосочетания Юлии с его другом, ныне наместником Верхней Паннонии. Для большинства людей она была всего лишь красивой женой главы одной из важнейших римских провинций, Плавтиан же начинал понимать, кто она такая на самом деле. Но сейчас Юлия совершила ошибку, и это было ему на руку. Он направился к ней:

– Если Септимий узнает, что вы решили покинуть Рим без разрешения императора, да еще с детьми…

– Что же делать? Пожар! – стала оправдываться она без тени страха в глазах.

Плавтиан не привык, что его прерывают, и теперь не знал, что сказать. Воспользовавшись его секундным колебанием, Юлия пошла в атаку:

– Хочешь рассказать моему мужу?

Он сделал еще один шаг, приблизившись к ней вплотную. Малыш Бассиан и его брат Гета почувствовали, что материнские ладони вдруг стали потными. Тем не менее она крепко держала их за руки.

– Септимий Север должен ведать о том, что его жена глуха к голосу разума и подвергает опасности своих детей.

Бассиан посмотрел на мать, потом на Плавтиана, не в силах понять, что происходит. То был загадочный мир взрослых – Бассиан не мог уразуметь их поступков. Ему казалось, что мать лишь отвела их подальше от огня. Что же в этом плохого?

– Мой супруг прекрасно знает, кого он взял в жены. Он выбрал меня, если ты не забыл, – ответила она, не отступая ни на шаг. Что до Месы, то она отошла в сторону, держа на руках плачущую Соэмию.

– Как тебе хорошо известно, император удерживает в Риме жен и детей всех наместников, начальствующих над легионами, желая быть уверенным в их полнейшей преданности. – Теперь Плавтиан вспомнил, что́ хотел сказать. – В особенности это касается тебя, супруги Септимия Севера, наместника Верхней Паннонии, затем Салинатрикс, супруги Клодия Альбина, наместника Британии, и, наконец, Мерулы, жены Песценния Нигера, наместника Сирии, потому что каждому из них подчиняются три легиона. Ты замужем за одним из самых могущественных наместников, а потому император непрестанно следит за тобой и за теми, кто тебя окружает. – (Юлия, Меса, Алексиан, все патриции Рима знали это, но не осмеливались облечь в слова.) – Если преторианцы узнают, что ты, взяв детей, вознамерилась покинуть город без разрешения императора, Септимий через час-другой перестанет быть наместником. Что будет с тобой, с детьми, со всеми нами, начиная с Септимия? Твой порывистый нрав снова грозит нам бедой. Однажды он нас погубит.

Что ответить на это? Юлия погрузилась в раздумья. Почему он сказал «снова»? Ведь до того Юлия не говорила ничего, способного восстановить императора против ее супруга. Страхи, лишенные всякого основания! Плавтиан, близкий друг мужа Юлии, всегда был с нею не в ладах и стремился опорочить ее перед всем семейством. Любовь Септимия к жене становилась все горячее, и он все реже слушал Плавтиана. Вот откуда проистекало его злопамятство. Юлия ясно это сознавала. Она нахмурилась: что стояло стоит за вспышкой Плавтиана? Только ли ревность?

И все-таки она промолчала. Да, это было ошибкой, хотя, как ей казалось, не очень серьезной, ведь стражники у городских ворот их не узнали. Она надеялась как-нибудь выскользнуть из города посреди всеобщего замешательства. А дальше… нет, она ни в коем случае не собиралась ехать к мужу, это означало смертный приговор. Для нее, а возможно, и для остальных, как сказал Плавтиан. Но ведь пламя охватило императорский дворец. Жив ли Коммод или он погиб этой ночью? Если его больше нет, она, конечно же, поспешит к мужу. А если он здравствует и по-прежнему располагает всей полнотой власти, придется вновь надеть маску покорности и повиновения. Нет, она не впала в безумие и не действовала под воздействием минутных порывов. Напротив, она продумала все на удивление тщательно. Но к чему объяснять все это Плавтиану?

Сделав пол-оборота, Юлия потянула детей в ту сторону, где стоял дом Северов. Она сделала попытку – неудачную. Ничто не потеряно. При первом же удобном случае она попробует снова. Быть заложником, чьим угодно, – хуже участи нет.

Меж тем борьба с огнем продолжалась.

Преторианец, стоявший в укромном месте, среди дрожащих теней, наблюдал за тем, как Юлия и остальные входят в жилище наместника Верхней Паннонии, – этот дом был известен всем. Когда за ними закрылась дверь, солдат резко развернулся и быстро зашагал прочь. Следовало доложить обо всем начальнику стражи у Тройных ворот. Пусть он решает, что делать дальше.

III. Пепел Рима

Театр Марцелла, Рим Начало 192 г.

Сенатор Пертинакс и его сын Гельвий вошли, в числе прочих, в обширный театр Марцелла. Император велел всем собраться в этом величественном здании, что было необычно. Пертинакс поискал взглядом ветерана Клавдия Помпеяна, но не нашел. Вместо Клавдия явился его сын Аврелий Помпеян, сказавший, что из-за слабого здоровья и почтенного возраста его отец пропустит – в который уже раз – заседание Сената.

Ранее Клавдия Помпеяна обвинили в том, что он примкнул к заговору, возглавленному его супругой Луциллой, сестрой императора, но потом сняли с него подозрения. Коммод, сын Марка Аврелия, не забыл, что его отец некогда предлагал Клавдию императорскую тогу и что старый сенатор ответил отказом. Поэтому император ему поверил. С тех пор Помпеян держался вдали от общественной жизни. Он был единственным, кому Коммод разрешал не являться в Сенат.

Помимо Аврелия, Пертинакс встретил также своего тестя, Тита Флавия Сульпициана, и его сына.

– Зачем он созвал нас сюда? – спросил Сульпициан-младший.

– Он хочет, чтобы присутствовали все сенаторы, – начал Пертинакс, в то время как они пробирались по театру, – а в здании курии на старом Форуме мы не поместимся. Ну а к театру Помпея Коммод, как и всякий император, питает недобрые чувства, ведь там закололи Цезаря. Вот он и выбрал это место. Но оно будет нам велико, ведь нас семьсот человек, а театр рассчитан на десять ты…

Пертинакс не закончил. Оказавшись на нижнем ярусе, все пятеро раскрыли рты: вопреки предсказаниям Пертинакса, здесь было полно народу. Эта часть, ima cavea, предназначалась для patres conscripti. Они увидели многих сенаторов, тоже ошеломленных. На среднем ярусе – media cavea – помещались тысячи преторианцев, верхний – summa cavea – тоже был забит: магистраты, всадники, известные торговцы… Все сколько-нибудь видные римляне собрались этим утром в театре Марцелла, и за всеми, включая сенаторов, наблюдали преторианцы – императорскую гвардию согнали сюда чуть ли не целиком.

– Аврелий, – обратился Пертинакс к младшему Помпеяну, – твой отец сегодня пропустит кое-что важное. Но кто знает, может быть, он умнее нас всех. И счастливее.

Тот, по-прежнему стоявший с открытым ртом, промычал что-то в знак согласия. Пертинакс, Гельвий и оба Сульпициана уселись на скамьи. Рядом с ними расположился почтенный Дион Кассий. Вскоре подоспели остальные сенаторы.

Как только театр заполнился, запели трубы: букцинаторы изо всех сил надували щеки, чтобы въезд императора выглядел возможно более торжественным. Коммод прибыл на коне; края широкой пурпурной тоги свисали с боков животного. Миновав нижние скамьи, он поднялся по длинному деревянному пандусу, воздвигнутому для того, чтобы конь мог, не поскользнувшись, въехать на сцену. Золотые подковы сверкали в солнечных лучах.

– Это один из коней, которого запрягают в императорскую квадригу «зеленых». Ту, что всякий раз приходит первой в Большом цирке, – заметил молодой Тит, в чьем голосе сквозили страх, восхищение и презрение: так подействовало на него впечатляющее явление императора.

– Да, – согласился Пертинакс, привычный к сумасбродствам Коммода.

Гельвий, Сульпициан-старший и Дион Кассий также не выказали удивления.

Все это было настолько броско и причудливо, что могло бы показаться смешным, если бы у сидевших на скамьях не сводило внутренности от ужаса. Что замыслил непредсказуемый император, зачем он собрал в этом странном месте всех магистратов, включая сенаторов, и прочих достойнейших людей Рима? Да еще привел сюда гвардию? Именно это больше всего тревожило Пертинакса – пять сотен вооруженных до зубов преторианцев за его спиной. Он повернулся к Диону Кассию:

– Что ты думаешь обо всем этом, друг мой?

– А вот что, – Кассий говорил почти шепотом. – Калигула однажды сказал: «О, если бы у римского Сената была только одна шея!» Он мечтал расправиться с нами одним махом. Во всяком случае, так гласила молва. А теперь тут, в театре, больше мечей, чем у нас голов. Вот что я думаю.

Пертинакс ответил легким кивком. Подтверждались его худшие подозрения.

Снова зазвучали трубы. Император спешился, уселся на большой трон, поставленный посреди сцены, затем вытянул руку ладонью вниз, как бы приглашая всех присутствующих сесть. Сенаторы так и сделали; преторианцы остались стоять. Те, кто занимал верхний ярус, также не стали садиться, чтобы лучше видеть происходящее. К тому же они не были уверены, что жест императора касался всех, а не только сенаторов. Общее правило было таким: если Коммод ведет себя непонятно, лучше не делать ничего. И на всякий случай задержать дыхание.

Обычно во время заседаний Сената оба консула текущего года занимали места по обе стороны от императора. Но было трудно сказать, кто исполняет обязанности консулов, более того – какой нынче год и месяц. Коммод давно уже продавал консульские должности, чтобы пополнять свою личную казну и устраивать дорогостоящие увеселения – гладиаторские бои, невиданные до того охотничьи забавы, великолепные состязания колесниц. После того как префектом претория стал злосчастный Клеандр, консульство покупали не менее двадцати пяти раз.

Но в этот раз на сцене театра Марцелла, перед троном сиятельного Коммода, стоял только один человек: новый глава преторианцев, всемогущий Квинт Эмилий Лет.

Коммод не стал обращаться ни к сенаторам, ни к остальным собравшимся – лишь посмотрел на Квинта Эмилия и произнес одно-единственное слово:

– Приступай.

Это прозвучало как приговор. Пертинакс, его сын Гельвий, Дион Кассий, Тит Флавий Сульпициан с сыном, молодой Аврелий Помпеян и многие другие сенаторы в ужасе обернулись на средний ярус, где разместились преторианцы в полном составе. Однако ни один солдат не шевельнулся, ни одна рука не поползла к рукоятке меча. Квинт Эмилий подошел поближе к рядам скамей, развернул папирус и принялся громко читать:

– Император Цезарь Август Коммод намерен сделать важнейшее объявление перед Сенатом, представителями римского народа и императорской гвардией. Прежде всего, Император Цезарь Август извещает, что страшный пожар, опустошивший наш драгоценный город несколько недель назад, – это не проклятие, а знак, данный богами их собрату и представителю здесь, в Риме, императору Коммоду, воплощению Геркулеса среди жалких смертных. Это знак, указывающий на то, какое направление должны принять дела в Риме, новом Риме, что возродится из пепла после несчастья, разделившего нашу жизнь на «до» и «после». Пожар стал очистительным огнем, избавившим город от его прошлого, когда он существовал в мире смертных, и направившим его на Олимп, к богам, где лежит его будущее. Но чтобы заново начать свое существование, чтобы возродиться, город должен стать другим, не таким, которым был в языках жаркого пламени. Вот первое объявление: Рим отныне будет известен во всех землях не под старым именем, а под именем божественного предводителя, что руководит его возрождением. Итак, отныне все должны называть Рим иначе – Колония Коммодиана.

Квинт Эмилий прервался, чтобы перевести дух, и провел тыльной стороной левой руки по подбородку. Свиток был длинным – читать предстояло еще долго. Сенаторам, судя по всему, было что сказать, но никто не осмеливался вставить слово. Начальник преторианцев продолжил:

– Итак, новый город, новая эра. Славные дни, ознаменованные возрождением Рима, потребуют нового летосчисления. А потому, начиная с сегодняшнего дня, месяцы будут называться не так, как прежде. Каждый будет носить одно из имен божественного императора: Амазонский, Непобедимый, Феликс, Пий, Луций, Элий, Аврелий, Коммод, Август, Геркулесов, Римский, Преодолевающий.

Послышался легкий ропот. Пертинакс наклонился к Диону Кассию:

– То же самое сделал Домициан, последний из Флавиев. Поменял название месяцев.

– Но не всех, на это он не решился, – заметил тот, тоже шепотом. – А Коммод оставил лишь тот, что посвящен Августу. И, как будто этого недостаточно, дал городу новое имя.

Домициана закололи гладиаторы. Дион Кассий нахмурился: не потому ли Коммод в последние годы приказывал убивать гладиаторов – десятками, сотнями? Пожалуй, он не сошел с ума, как считали некоторые, и эта выходка была для него средством защитить себя.

Квинт Эмилий меж тем читал дальше:

– Завтра же утром будет обезглавлено гигантское изваяние Нерона, стоящее у амфитеатра Флавиев. На туловище водрузят голову нашего обожаемого, божественного императора Коммода, которому мы все обязаны столь многим. У ног статуи расположится лев, в память о том, что божественный Коммод есть новый Геркулес, вожатый римского народа среди всеобщего смятения и наш всесильный защитник в годину бедствий. Вечным напоминанием о его могуществе станет надпись на пьедестале: «Единственный левша, победивший двенадцать раз по тысяче соперников»[8].

На этом он закончил, сделал глубокий вдох и шумно выпустил воздух через рот. Потом свернул длинный свиток, отступил на несколько шагов и, поравнявшись с императором, добавил:

– Собрание окончено!

И так оно и было. Ни голосования, ни обмена мнениями, ничего. Коммод прямо-таки сиял. Встав с трона, он подошел к префекту претория, неподвижно стоявшему в середине сцены.

– Хорошо, хорошо, Квинт, вот только мало убежденности, – тихо произнес он. – Объявлять такие важные решения нужно со страстью в голосе, понял?

– Да, сиятельный.

– Не пытайся меня обмануть, – заключил Коммод с недовольным видом. Слова его, казалось, таили в себе скрытую угрозу.

Квинт Эмилий ничего не сказал, но запомнил этот тон. Уже во второй раз властелин обращался к нему презрительно и с явным осуждением. Поджав губы, префект претория молча смотрел, как император садится на своего великолепного коня и удаляется из театра. Складки его широкого пурпурного палудаментума полностью скрывали круп животного. За Коммодом последовал большой отряд преторианцев, но Квинт Эмилий остался на сцене – словно ему велели наблюдать за тем, чтобы все покинули театр в строгом порядке, и никто не посмел выказать ни малейшего недовольства.

Собравшиеся потянулись к выходу. Несколько сенаторов перешептывались о чем-то между собой.

– Надо поговорить с Квинтом Эмилием, – отважился сказать Пертинакс.

– Я не стану, – отрезал Дион Кассий, предельно осторожный, как всегда, особенно в эти дни, когда Коммод, похоже, дошел до полной непредсказуемости в своем сумасшествии. – Но если хочешь, можешь попробовать. Все равно мы пройдем мимо него. Только я не знаю, какие слова заставят его переменить свои убеждения.

– Есть одна мысль… – ответил Пертинакс и знаком велел Гельвию идти вместе с остальными, сам же направился к префекту претория.

Квинт Эмилий заметил, что один из достойнейших сенаторов зашагал к сцене. Он хорошо знал старика Пертинакса: сын вольноотпущенника, участвовавший в десятках боев от Британии до Сирии, включая тяжелейшие сражения против маркоманов при Марке Аврелии, он был вознагражден за свои заслуги сенаторским достоинством. Пертинакс не был ни трусом, ни отпрыском знатного и богатого рода – этот человек сам творил свою судьбу на поле брани, а потому пользовался уважением Квинта Эмилия. Пертинакс встал рядом с ним, ожидая, пока все остальные не покинут театр. Начальник преторианцев понял, что сенатор хочет поговорить с ним наедине, вдали от любопытных глаз и ушей, и тоже принялся ждать, храня молчание. Оба стояли у начала прохода, что вел на улицу. Наконец они остались вдвоем.

– Вижу, ты хочешь кое-что мне сказать, – проговорил Квинт Эмилий. – Тщательно взвешивай каждое слово, ведь император подозревает всех и вся, а я обязан предупреждать его о любом поползновении к мятежу. И не важно, кто собирается восстать против него – наместник провинции или же сенатор.

Пертинакс утвердительно склонил голову и оглянулся. Вокруг никого не было.

– Благодарю за то, что согласился выслушать меня, и за то, что предупредил. Но, думаю, мы оба сходимся в том, что решения императора с каждым днем выглядят все более… как бы это сказать… – Пертинакс искал нужное слово, которое не было бы ни осуждающим, ни едким. – Выглядят все более неожиданными. Мы никогда не знаем, что случится завтра.

– Это так, – подтвердил Квинт Эмилий, перед этим также оглянувшись. – Но не понимаю, куда ты клонишь, сенатор.

Пертинакс сделал глубокий вдох. Сказать это было нелегко, но необходимо. Следовало что-нибудь предпринять, и Квинт Эмилий мог им помочь, как никто другой, – действием или хотя бы бездействием.

– Выдающийся муж, – продолжил Пертинакс, используя обращение, подобающее при беседе с префектом претория, – ты предупредил меня с благими намерениями, и я хочу отплатить тебе тем же. Я считаю своим долгом объяснить тебе смысл того, что случилось.

– Что случилось? Император поменял имя города и названия месяцев. Не вижу в этом ничего особенного.

Пертинакс мотнул головой:

– То, что произошло сегодня, не так уж важно. По мне, пусть Рим и месяцы зовутся как угодно. Но сегодня он решил так, а что придумает завтра? Все обсуждают эти безделицы и не усматривают сути. И ты тоже не видишь главного, того, что затрагивает тебя.

– И что же затрагивает меня? – осведомился Квинт Эмилий.

– Руф, Кварт, Регилл, Мотилен, Грат, Перенний, Эбуциан, Клеандр… – Пертинакс начал перечислять имена предшественников Квинта Эмилия в этой должности, служивших при Коммоде. – К сожалению, не по порядку. Но ты ведь понимаешь, как нелегко вспомнить всех, кто впал при нем в немилость. Никто больше не появлялся прилюдно, а некоторые мертвы, казнены по велению императора. Надо ли к этому что-либо прибавлять?

Пертинакс замолк и отвернулся, уже готовясь покинуть театр.

– То, что ты говоришь… предлагаешь… есть измена, – изрек Квинт Эмилий.

Сенатор остановился и повернулся к префекту:

– Мне шестьдесят шесть лет, Квинт, и мой конец уже близок, но ты-то еще молод.

Старик-сенатор вновь зашагал к выходу. Квинт Эмилий в задумчивости стоял, опустив голову, посреди огромного пустого театра.

IV. Всемирный амфитеатр

Амфитеатр Флавиев, Рим Лето 192 г.

Они прошли мимо колосса, возвышавшегося близ амфитеатра Флавиев. На пьедестале уже красовалась новая надпись. Громадная голова, венчавшая циклопическое изваяние, величественно блестела на солнце. Юлия пробиралась сквозь толпу вместе с Бассианом и Гетой, окруженная крепкими рабами, которые расчищали ей путь. Пройдя через один из семидесяти с лишним входов, они оказались внутри огромного овального здания. Каллидий показал вольноотпущенникам, от которых зависел доступ на скамьи, табличку: в ней было указано место, отведенное для супруги наместника Верхней Паннонии и ее детей. Прошагав по коридору, охранявшемуся вооруженными преторианцами, Юлия, ее дети и рабы оказались внутри. Затем они долго поднимались по vomitoria, туннелям, что вели на различные уровни грандиозного сооружения из камня, кирпича и мрамора.

Муж Юлии был сенатором и, следовательно, имел право на место в первом ряду, но Юлии, как женщине, пришлось забраться выше. Только представительницы императорского семейства имели право садиться на скамьи, ближайшие к арене, рядом с императором, который сидел в своем роскошном пульвинаре. Да еще весталки, у которых, впрочем, имелось свое отгороженное пространство. Остальные женщины – жены сенаторов, чиновников, знатных людей, богатых торговцев – были вынуждены карабкаться по ступеням.

Второй ярус занимали всадники – это сословие стояло ниже патрициев и сенаторов – и обладатели высших государственных должностей. На третьем и четвертом сидели прочие римские граждане. Места здесь также распределялись в зависимости от положения каждого, были отделены друг от друга линиями и снабжены номерами, вырезанными на мраморе ступеней.

И везде были преторианцы, сотни преторианцев.

Коммод желал держать все под своим надзором, а потому амфитеатр Флавиев превратился чуть ли не в военный лагерь. Те, кто поднимался по бесконечным лестницам, на каждом углу встречали солдат, суровых, прямых, внимательно наблюдавших за происходящим – и готовых убить любого по приказу императора.

– Идемте, – обратилась Юлия к сыновьям, которых вид такого множества солдат, похоже, привел в полное восхищение.

Дети впервые попали в величайший амфитеатр мира и были взволнованы. Обычно малышей вроде Бассиана и Геты не пускали на гладиаторские бои и травлю зверей, однако это правило не было закреплено ни одним законом, и в тот день им предстояло увидеть впечатляющую охотничью забаву.

– Мне страшно. Не бери с собой детей. Только не сегодня, – умоляла Меса, когда они собирались на представление.

Но Юлия была непреклонна:

– Сегодня мне позарез надо быть там, и детям тоже. Если император увидит, что мы охвачены страхом, он заподозрит меня и все наше семейство. И тогда нам с детьми будет грозить смертельная опасность. Это относится и к тебе, дорогая сестра, а также к Алексиану и малышке Соэмии.

Месе пришлось признать, что Юлия права. Во всяком случае, на словах.

– Видимо, и нам следует прийти? – осмелилась предложить она очень неуверенно.

– Нет. Соэмия еще совсем крошка, а ты непраздна, как сама сказала мне вчера. Это послужит для тебя извинением. Достаточно того, что там буду я с сыновьями: это докажет нашу верность императору. Жаль только, что тебя не будет рядом: ты бы могла отвести на себя часть внимания этих злоязычных гарпий.

Меса позволила себе слегка улыбнуться.

– Ты о Салинатрикс и Меруле? – спросила она, имея в виду супруг Клодия Альбина и Песценния Нигера, наместничавших в Британии и Сирии. Как и другие сенаторские жены, они свысока смотрели на Юлию с сестрой – «чужестранок», родившихся на Востоке.

– Салинатрикс – главное зло, – процедила Юлия сквозь зубы. – Змея, истинная змея! Если она прокусит свой язык, то отравит саму себя и тут же умрет. Ну да ладно. Я пойду, что бы ни случилось.

На этом разговор закончился.

Теперь Юлия с детьми поднималась на пятый ярус амфитеатра Флавиев, где, как и везде, стояли преторианцы. Эти места были дальше всего от арены, но зато их прикрывала крыша, подпираемая длинным рядом колонн: она защищала женщин от солнца и непогоды. Остальным же зрителям оставалось лишь надеяться, что перед представлением установят веларий, громадный навес, который крепился к двумстам пятидесяти столбам. В тот день, о котором идет речь, веларий разворачивать не стали.

Дородный Каллидий остался в одном из коридоров, как и прочие рабы. Невольникам не разрешалось взбираться туда, где тянулись ряды скамей.

Юлия сделала глубокий вдох, взяла сыновей за руки, миновала выстроившихся с двух сторон преторианцев и тут же почувствовала на себе острые, презрительные взгляды сенаторских жен. Одно было хорошо: все они отвернулись при ее приближении, что облегчало поиск нужного места.

– Чего нам надо бояться? – шепотом спросил маленький Бассиан, хорошо запомнивший слова, которыми обменялись мать и тетка перед тем, как они втроем вышли из дома.

Они говорили о страхе, и мальчик не понимал, чего так опасаются обе женщины. Кажется, того, что может случиться здесь, в амфитеатре Флавиев. Он поглядел вниз, на арену: как ему объяснили, туда выйдут звери. Но это настолько далеко… Бассиан не понимал, чего можно страшиться, находясь на таком расстоянии от хищников.

Мать не ответила, лишь сжала его руку крепче прежнего. Он понял все правильно: надо хранить молчание.

Подпол амфитеатра Флавиев, Рим

Коммод быстро шагал по длинному подземному ходу, соединявшему Ludus Magnus, школу гладиаторов, с гигантским амфитеатром. Рядом, почти бок о бок с ним, шел префект претория, следивший за тем, чтобы не поравняться с императором: тот, несомненно, счел бы это знаком неуважения, и Квинт Эмилий оказался бы на волосок от смерти, чего ему совсем не хотелось.

Члены императорского семейства входили внутрь огромного овала через особую дверь, но Коммоду нравилось идти тем же путем, что и гладиаторы. Его приводило в неимоверный восторг все, что имело отношение к представлениям гладиаторов, и сам он нередко бился против них как простой боец. Правда, в этих сражениях император удивительным образом одерживал верх раз за разом. А на тот день, помимо утренней травли зверей, было намечено кое-что особенное.

Но всему свое время, подумал он.

Интерес императора к публичным боям породил толки о том, что он – плод незаконной связи Фаустины, супруги Марка Аврелия, с каким-то счастливцем-гладиатором. Правда или ложь? Во всяком случае, Коммод не делал ничего, чтобы развеять эти слухи.

Они углубились в гипогей – лабиринт ходов, проложенных под ареной амфитеатра. Коммод двигался уверенно, так как знал дорогу лучше любого другого. К тому же добраться до пульвинара было легко: на всем пути следования императора с двух сторон стояли преторианцы. Коммод шел, улыбаясь, по этому бесконечному коридору.

Вдруг он остановился, лицо его помрачнело. Начальник преторианцев тоже встал застыл на месте. Так же поступили и преторианцы, шагавшие за Квинтом Эмилием.

– Ты все приготовил? – спросил Коммод.

– Да, сиятельный.

– И каждый из вас думает о том, что я собираюсь сделать сегодня утром? – добавил император со зловещей ухмылкой.

– Именно так, сиятельный. В Колонии Коммодиане говорят только об этом.

– Замечательно, клянусь Геркулесом!

Коммод и солдаты зашагали дальше. Но у хозяина Рима был еще один вопрос, который он задал на ходу, даже не обернувшись:

– А список есть?

Квинт Эмилий сжимал в левой руке маленький свиток. Услышав вопрос, он прижал его к своему телу и развернул. Правая рука лежала на рукоятке меча – так было во всех случаях, когда он сопровождал императора. Сглотнув слюну, префект претория выдавил:

– Вот он, сиятельный.

Пятый ярус амфитеатра Флавиев, Рим

Юлия и дети заняли отведенные им места. Молодая супруга наместника Верхней Паннонии с любопытством разглядывала большой ярко-красный флаг, висевший на ближайшей колонне и притягивавший к себе взгляд. Что это значило? Ее размышления прервал сын:

– Почему на нас так смотрят?

Трехлетний Гета жадно следил за происходящим на арене, но Бассиану было небезразлично то, что творилось на скамьях. Многие женщины смотрели на них с неприязнью, и мальчик это подмечал.

Юлия повернулась, позабыв о странном красном флаге, и поглядела в ту же сторону, что и сын. На лицах Манлии Скантиллы, жены сенатора Дидия Юлиана, Мерулы, жены Песценния Нигера, наместника Сирии, и Салинатрикс, жены Клодия Альбина, наместника Британии, застыло надменное выражение.

Бассиан благоразумно решил, что лучше говорить шепотом, и мать ответила ему так же тихо:

– Они презирают нас. А особенно меня.

Мальчик пришел в замешательство. Ведь мама такая красивая, и она замужем за Септимием Севером, могущественным наместником Верхней Паннонии… Пусть у отца не так много денег, как у Юлиана – все говорили, что это самый богатый человек в империи, – но зато он начальствует над тремя легионами, так же как Нигер и Альбин. Нельзя сказать, что отец стоит ниже.

– Не понимаю, мама.

Юлия помедлила, прежде чем пускаться в объяснения, но затем решила, что сыну лучше с малых лет привыкать к тяжелой действительности.

– Видишь ли, я не римлянка по рождению, а сирийка. Я прибыла сюда с Востока, а в Риме косо смотрят на женщин, которые явились издалека. Они думают, что все мы вроде Клеопатры, любовницы Юлия Цезаря и Марка Антония, или Береники, к которой пылал страстью император Тит.

– По-моему, нехорошо, что они так на тебя смотрят, – пожаловался Бассиан полусердито-полутоскливо, вперившись в пол.

Мать наклонилась, прикоснулась к подбородку сына и осторожно приподняла его, чтобы мальчик смотрел ей прямо в глаза:

– Им боязно, сынок, ведь мы с тобой – выходцы из большого семейства царей, которые много веков правили в Эмесе, моем родном городе. Первым был Самсигерам, верный союзник Помпея Великого, римского полководца. После него царствовал Ямвлих, к которому был привязан божественный Цезарь. Потом – Ямвлих Второй и Самсигерам Второй. А за ними…

Юлия замолкла, ожидая, что сын закончит это перечисление.

– Соэм, правивший в Эмесе при Клавдии, Нероне и Веспасиане. Он стал последним царем Эмесы. В честь него назвали Соэмию, мою двоюродную сестру.

– Прекрасно, сынок. Все так. В те времена Эмеса была частью Римской державы, важной областью провинции Сирия. Наши предки, в чьих жилах текла царская кровь, служили Элагабалу, всемогущему богу солнца. Мой отец Юлий Бассиан, чьи имена перешли к нам с тобой, был последним великим жрецом Элагабала в Эмесе, происходившим из царского рода. Ну а твой отец к тому же – один из трех главнейших наместников. Вот на нас и косятся, но я думаю, что в их темных сердцах нет ничего, кроме бешенства и зависти. Обещаю, Бассиан, что настанет день, когда никто не осмелится бросить такой взгляд на тебя, на твою мать, на кого-нибудь еще из нашего семейства. Все изменится, сынок.

Последние слова она произнесла сквозь зубы, словно обращалась не к сыну, а к самой себе. Юлия говорила так уверенно, что мальчик тут же просиял. Повернувшись, он принялся, вслед за братом, пожирать глазами арену, нетерпеливо ожидая, что вскоре на ней появятся звери, а может, и сам император. Кто будет первым? Подозрения и зависть, царившие в мире взрослых, были забыты.

Юлия Домна медленно поднялась и проговорила:

– Настанет день…

Ряды зрителей взорвались криками. Прибыл Коммод.

Императорская ложа амфитеатра Флавиев, Рим

Коммод появился в обширной ложе, предназначенной для императора и его семейства. Марция, его любовница, уже была там и уже дожидалась в ложе. Но он прошел на середину и воздел руки к небу, чтобы еще больше разгорячить зрителей, издававших приветственные возгласы. Эклект, управляющий императорским двором, принялся громко выкрикивать полное имя императора и его титулы:

– Император Цезарь Август Амазонский Луций Элий Аврелий Коммод Пий Феликс Сарматский Германский Величайший Британский Непобедимый, Геркулес Римский Преодолевающий, Верховный Жрец, восемнадцатикратный трибун, восьмикратный император, семикратный консул, Отец Отечества!

Со всех концов амфитеатра донеслись звуки труб, и зрители затихли. Все неотрывно смотрели на арену. Коммод поднял руки вверх, а затем резко опустил. Открылись тридцать две двери, проделанные в полу арены, и на смертоносную площадку вышли тридцать два диких зверя: дюжина львов, несколько тигров, два леопарда, страусы и гигантский медведь. На арене были расставлены десятки деревьев, изображавших природу Африки, как ее представляли себе римляне. Среди этой «африканской» растительности медведь выглядел чем-то чужеродным. Устроители представления не слишком заботились о том, чтобы точно воссоздавать облик других стран. Да и зрителям это было не нужно. Они жаждали яркого зрелища и знали, что Коммод не обманет их ожиданий. Может быть, даже превзойдет их. Где кончается настоящая жизнь и начинается вымышленная, та, что протекает на арене?

Император расположился у переднего края ложи, там, где к ней примыкал подъемный мост, который поспешно навели преторианцы, и Коммод зашагал вперед. Мост вел к двум длинным стенам, пересекавшимся в центре арены и делившим ее на четыре части. Коммод мог спокойно передвигаться по любой из стен, находясь на ее вершине, и часами убивать диких зверей, не опасаясь их когтей и зубов, – столько, сколько пожелает.

– Копье! – велел он, и Квинт Эмилий поднес ему легионерский пилум.

Император взял его левой рукой, так как был левшой, о чем гласила надпись на колоссе, том, что заменил изваяние Нерона. Коммод весьма гордился этой своей особенностью. Он быстро и точно метнул копье в одного из львов, пронзив ему бок. Зверь яростно зарычал в предсмертной агонии. Император воздел руки вверх, с удовольствием слушая хвалебные возгласы:

– Геркулес! Геркулес! Геркулес!

Дальше он стал проделывать то же самое с другими львами, леопардами и тиграми. Африканских страусов и дикого испанского медведя он решил отложить на потом.

– Давайте новых зверей! – приказал он.

Квинт Эмилий посмотрел на своих подручных. Те отдали распоряжения рабам и вольноотпущенникам, которых насчитывалось более пятисот. Заскрипели шкивы, соединенные с подъемными устройствами в подполе, и на арене показались новые животные. Обычно для того, чтобы управлять подъемными устройствами и дверями, которые вели на арену из гипогея, хватало двухсот пятидесяти человек. Но этим утром все было иначе. Квинт Эмилий помнил, как император жаловался, что во время последней травли зверей выпускали слишком медленно. А потому префект претория велел удвоить число тех, кто этим занимался.

– Вот они, сиятельный! – объявил префект, указывая на дверь, откуда вышла львица.

– Подать мне лук! – вскричал Коммод, охваченный волнением. – Я перебью их всех!

Префект обратился к одному из своих преторианцев:

– Императорский лук! Живо!

Солдат вручил ему лук. Квинт Эмилий с озабоченным видом передал его императору. Он до последнего надеялся, что повелитель забыл о своем луке.

Пятый ярус амфитеатра Флавиев, Рим

Сидя на подиуме – первых рядах амфитеатра, отведенных для patres conscripti, – Пертинакс тревожно озирался по сторонам. Его тревога усилилась, когда он увидел, что ветеран Клавдий Помпеян, никогда не присутствовавший на гладиаторских боях, пробирается к сенаторским местам в сопровождении полудюжины преторианцев. Коммод требовал, чтобы сенаторы, все до единого, наблюдали за его упражнениями, о чем бы ни шла речь – о травле или о борьбе. Но Клавдий Помпеян, из-за возраста и слабого – предположительно слабого – здоровья не посещал эти представления. Точно так же ему удавалось избегать безумных заседаний Сената вроде того, что состоялось в театре Марцелла. Чтобы выказать почтение к императору и заверить его в своей преданности, он всякий раз посылал Аврелия – пусть властелин видит, что старик не позволяет себе даже намека на пренебрежение. Однако тем утром Клавдий Помпеян лично явился на очередную травлю, устроенную Коммодом.

– Посмотрите, кто пришел, – сказал Пертинакс Диону Кассию, который, как обычно, сидел возле него. Здесь же были Сульпициан и их сыновья, юные Гельвий и Тит.

– Не жду ничего хорошего, – изрек Дион Кассий.

Голос его звучал пророчески и зловеще: обычное дело в эти дни, когда из-за безумия императора худшие предсказания чаще всего сбывались.

Пертинакс подождал, пока Помпеян не поприветствует своего сына и не устроится поудобнее на сиденье, а затем подошел к нему и заговорил.

– Сегодня сами боги послали нам тебя, – сказал он громко, но сразу же перешел на шепот, наклонившись к уху почтенного старца. – Правда, не знаю, надо ли считать это хорошей новостью.

– У меня, можно сказать, не было выбора, – ответил Помпеян так же тихо: преторианцы не спускали с него глаз. – Император Коммод послал за мной своих гвардейцев, дав понять, что сегодня мое присутствие в амфитеатре Флавиев крайне желательно.

Пертинакс кивнул. Гельвий встал, уступая досточтимому сенатору место рядом с отцом. Помпеян уселся рядом со старым другом.

– Да уж, просто удивительно: спустя столько лет вспомнить о тебе и настойчиво позвать сюда. Почему именно сегодня? – Пертинакс посмотрел вниз, на арену и перекрещенные стены. Император посылал тучи стрел во львов под одобрительный вой собравшихся. – Хотя…

– Пришло меньше народу, чем обычно, – заметил Дион Кассий, показав на верхние ярусы.

– Видно, у императора недостаточно солдат, чтобы притащить сюда всех всадников и плебеев, – заключил Клавдий Помпеян с горько-издевательской улыбкой, по-прежнему не повышая голоса. – В городе ходят такие слухи… Я бы не пришел сегодня, если бы мог, так же как моя жена и мой сын.

– Что за слухи? – полюбопытствовал Гельвий, стоявший возле них. Помпеян недоуменно посмотрел на него, и юноша счел нужным пояснить: – Последние несколько недель я был в Мизене вместе с флотом и вернулся лишь сегодня утром. Я просто не знаю, о чем болтают в тавернах.

– Так и есть, – подтвердил его отец и, откашлявшись, продолжил: – Видишь ли, сын, сиятельный Коммод, как известно всем, считает себя новым Геркулесом и старается подражать его подвигам. И вот в Риме поговаривают, что сегодня повелитель хочет воспроизвести шестой по счету подвиг.

Гельвий наморщил лоб, вспоминая, каким было шестое деяние Геракла. Прошло столько времени, много лет, с тех пор как старый греческий учитель – педагог – растолковывал ему все это… Немейский лев – раз, Гидра – два. А остальное?

Пертинакс взглянул на Клавдия Помпеяна, на Диона Кассия, на своего тестя Сульпициана и принялся оправдываться:

– Молодежь, похоже, забыла наших богов. Сейчас в почете другие – христианские, иудейские. Не удивлюсь, если рано или поздно все в Риме забудут о наших истоках.

Дион Кассий кивнул. В словах Пертинакса была заключена глубокая истина: речь шла не только о том, что его сын забыл о подвигах Геркулеса. Однако близкая опасность, связанная с сумасшествием Коммода, заставила его заговорить, чтобы юноша осознал, какая угроза нависла над всеми ними:

– Шестой подвиг заключался в убийстве птиц со Стимфалийского болота.

– Вот именно, – решительно подтвердил Пертинакс, довольный тем, что сенатор Дион Кассий, равный ему по положению, ясно изложил суть дела. Но затем он нахмурился. – Только не понимаю, зачем стрелять в зрителей. В Риме, сын мой, только об этом и говорят, только это и обсуждают на каждом углу: будто бы император примется стрелять по скамьям, как Геркулес стрелял в птиц. Неумелое подражание! Ведь птицы летают в небесах, до которых не добраться сиятельному Коммоду…

Внезапно Пертинакс замолк и поднял глаза на summa cavea. То же самое сделал Клавдий Помпеян, найдя точные слова для мыслей, роившихся в голове у друга:

– Разве что император будет стрелять по самому верху, по скамьям, которые ближе всего к небу. Но там… сидят наши женщины.

– Наши женщины, – эхом отозвался Пертинакс, как судья, выносящий приговор.

На стенах, рассекающих арену амфитеатра Флавиев, Рим

– Сюда, сиятельный! – воскликнул Квинт Эмилий, указывая на тигра, приблизившегося к тому месту, где стоял император.

Коммод быстро повернулся и выпустил стрелу. Отличный выстрел, прямо в голову зверю. Тот издал дикий рев, собравшиеся громко заорали. Император посмотрел на трибуны:

– Квинт, они не заполнены. – Префект молча стерпел упрек и уже начал обливаться потом, но тут Коммод улыбнулся. – Спокойствие. Если есть свободные места, это означает, что ты хорошо выполнил работу, распустив слухи о моем сегодняшнем выступлении. – Квинт Эмилий облегченно вздохнул. Император продолжил: – Они боятся, что я начну стрелять по ним. Боязнь взяла верх над любопытством. Запомни, Квинт, страх неизменно побеждает все остальное.

Префект претория кивнул, наморщив лоб. Это угроза, обращенная к нему? Он не мог сказать наверняка.

Пятый ярус амфитеатра Флавиев, Рим

– Мама, а это правда? То, что говорят люди? – спросил малыш Бассиан.

– А что они говорят?

Мальчик повернулся к матери. Его брат Гета по-прежнему смотрел на арену.

– Все говорят, что император может выпустить стрелы по тем, кто пришел сюда. Люди только об этом и толкуют, хотя и шепотом.

Юлия Домна помедлила, прежде чем ответить:

– Император почитает себя новым Геркулесом. Как известно, Геркулес совершил немало подвигов по просьбе богов. Ты помнишь, сколько их было, сынок?

– Двенадцать, мама.

– Отлично. А какие именно?

– Он убил Немейского льва, одолел Лернейскую гидру, поймал Керинейскую лань. – Бассиан говорил быстро и уверенно. – Потом схватил Эриманфского вепря, очистил Авгиевы конюшни, перестрелял Стимфалийских птиц, укротил Критского быка, добыл коней Диомеда, заполучил пояс Ипполиты, пригнал коров Гериона, завладел яблоками Гесперид, и наконец, пленил Цербера, которого вывел из подземного царства.

– Отлично, – улыбнулась Юлия, чье сердце наполнилось гордостью; взгляд ее, однако, был прикован к Коммоду, стоявшему внизу. – Сегодня император хочет повторить шестой подвиг.

Бассиан поджал губы, вновь вспоминая перечень Геракловых деяний, теперь уже про себя.

– Перестрелять убийственных, ядовитых Стимфалийских птиц! – торжествующе воскликнул он. – Вот шестой подвиг.

– Именно так, – подтвердила его мать.

Мальчик посмотрел вверх:

– Но в небе нет птиц. Никаких.

Он был прав. Чайки слетались к громадному холму возле речного порта, составленному из отбросов – Горе Черепков. Над амфитеатром Флавиев не виднелось ни одной цели для стрельбы.

– Птицы, сынок, – это мы, – ответила Юлия, холодно и спокойно, отчего удивился даже малыш. – Не знаю только, осмелится ли император… на такое.

На стенах, рассекающих арену амфитеатра Флавиев, Рим

Император подстрелил еще двух зверей, на этот раз попав им в бок, и с удовольствием наблюдал, как они корчатся от боли. Испанского медведя он приберег напоследок: высочайшая прихоть, которой должна была завершиться травля.

– Квинт, список у тебя? – осведомился Коммод.

– Да, сиятельный.

– Прекрасно. Кто стоит первым?

– Список, – сказал префект претория и повернулся к центуриону, стоявшему у него за спиной.

Тот держал в руке свернутый папирус, который Квинт сам передал ему. Несколькими месяцами ранее, когда случился пожар, этот центурион начальствовал над стражниками у Тройных ворот. Его подчиненные следили за тем, что делали знатные римляне в ту злосчастную ночь.

– Я жду, Квинт, а тебе известно, что я не люблю ждать.

Префект претория быстро развернул свиток и прочел про себя первое имя из списка подозреваемых в измене. Не мужское, а женское. Он провел тыльной стороной левой руки по подбородку, на котором выступили капли пота.

– Сиятельный… возможно, это не лучшая мысль, – выдавил он, не осмеливаясь произнести имя, стоявшее в начале списка.

– Я не спрашивал твоего мнения, – отрезал Коммод.

– Может вспыхнуть бунт… гражданская война, – настаивал Квинт Эмилий, обливаясь потом.

Коммод сделал глубокий вдох, наклонил голову вправо, потом влево, словно у него затекла шея. Было тяжело держать лук, направляя его вниз. Выстрел вверх сейчас очень помог бы его онемевшим мышцам. Наконец он обратился к полуобнаженному рабу, стоявшему позади солдат:

– Эй, ты! Давай пляши.

У раба, в отличие от Квинта Эмилия, не было ни смелости, ни желания противостоять императору, и он тут же пустился в странную пляску на стене амфитеатра. Выделывая коленца, он одновременно бил в две большие золотые тарелки, производившие сильнейший, но при этом размеренный грохот.

Коммод вновь перевел взгляд на префекта претория:

– Говорю в последний раз: огласи первое имя в списке.

Пятый ярус амфитеатра Флавиев, Рим

– Что делает этот раб, мама? – спросил Бассиан.

– Он пляшет с золотыми тарелками – точно так же, как Геркулес у Стимфалийского болота. Птицы от грохота взлетели в небо, и Геркулес перестрелял их из лука.

– Но ведь мы не можем летать…

– Нет, не можем, – подтвердила Юлия, предельно сосредоточенная, все еще уверенная, что император не посмеет…

На стенах, рассекающих арену амфитеатра Флавиев, Рим

Квинт Эмилий вновь уткнулся в свиток, словно до последнего надеялся, что ему померещилось. Но нет: имя было тем же самым, что и в первый раз. Сомнений не оставалось. Он чувствовал, что внутри Коммода растет гнев и этот гнев направлен на него, Квинта Эмилия.

– Юлия Домна, – наконец выговорил префект претория так, будто зачитывал смертный приговор.

– Юлия Домна? – повторил император. – Почему-то я не удивлен. Слишком красива и слишком умна. Таких женщин не должно быть. Посмотри на Марцию, мою возлюбленную: красавица и при этом простушка. В чем подозревают Юлию Домну?

– Она намеревалась покинуть город в ночь пожара.

– Ясно. – Коммод взял стрелу, протянутую другим рабом, и установил ее на тетиву. – Если бы она добралась до мужа, наместника Верхней Паннонии, тот, возможно, решился бы двинуть против меня свои три легиона. А кстати, не ты ли, Квинт, предложил отдать ему эту провинцию?

– Да, сиятельный. Септимий всегда хранил верность императору, к тому же он опытный военный, а именно такие нам нужны на данубийской границе. Северные племена охвачены волнением, несмотря на победы божественного Марка Аврелия, отца императора, и самого императора, которыми ознаменовались последние годы. Кто знает, вдруг Юлия всего лишь хотела спастись от пожара вместе с детьми, а не бежать в Паннонию. Сиятельный… Умерщвлять Юлию, основываясь только на подозрении и даже не выслушав ее наперед, – это может толкнуть Септимия к мятежу…

– Думаешь? – Коммод с улыбкой повернулся, поднял натянутый лук и стал целиться вверх, в ту самую женщину. – Вряд ли он осмелится начать мятеж, даже если мы прикончим его жену. При условии, что дети останутся в живых.

Квинт Эмилий медленно опустил голову. Коммод был прав. И все же…

– Сиятельный, наместник без памяти любит жену, все об этом знают. Он никогда нам этого не простит.

– А потому мы лишим его должности, – заключил Коммод и, нахмурившись, добавил: – Во имя Геркулеса, где же она? Не вижу!

Центурион, протянувший свиток, подошел к нему и указал на пятый ярус, туда, где сидела Юлия.

– Вон там, сиятельный. Мы водрузили красный флаг на колонну, стоящую рядом с той, возле которой сидит Юлия Домна с детьми.

– Ага! – воскликнул император, вновь расцветая в улыбке. – Неплохо придумано! Квинт, этот центурион далеко пойдет. Как тебя зовут? – обратился он к воину, продолжая целиться вверх.

– Марцелл, сиятельный.

– Ты ведь не только служишь в гвардии, но также помогаешь Аквилию и его фрументариям?

– Да, сиятельный.

– Славный центурион, Квинт, – заметил император. – И к тому же поставляет нам важные сведения.

Префект претория кивнул, но на его лице не было и тени улыбки.

Пятый ярус амфитеатра Флавиев, Рим

– Мама! Император целится в нас! – закричал Бассиан.

Юлия с секунду глядела на красное полотнище, развевавшееся на соседней колонне. Все стало очевидно.

– Не двигайтесь, – велела она детям, тихо, но так сурово, что у Бассиана и Геты кровь застыла в жилах.

Мальчики словно окаменели. Меж тем женщины, сидевшие подле них, принялись спешно собираться и уходить. Молодая супруга наместника Верхней Паннонии посмотрела направо, потом налево: соседние сиденья опустели. Остались только они втроем. Юлия скользнула взглядом по лицам матрон: большинство их застыло в ужасе, но губы Салинатрикс слегка искривились в едкой ухмылке. Эта ухмылка запомнилась Юлии навсегда, словно ее выжгли в памяти каленым железом. Впрочем, в эти минуты надо было думать о другом.

– Не двигайтесь, – повторила она, крепко сжимая руки детей.

Затем взглянула на перекрещенные стены внизу: император целился в нее. Все знали, как умело Коммод управляется с луком. Он только заново подтвердил свою меткость, что доказал это лишний раз, снеся своими острыми стрелами головы бегущих страусов. Народ веселился при виде того, как большие безголовые птицы продолжают бежать, проделывая с сотню шагов. Юлия же оставалась неподвижной: прекрасное изваяние Венеры – вроде одной из многочисленных статуй, украшавших амфитеатр.

Она моргнула раз, другой. Нет, Коммод не настолько порочен. А если и так, не настолько глуп. Септимий не простит ему. Никогда… Мятеж трех легионов – нешуточное дело, император не станет рисковать. Но если сиятельному, в его безумии, уже все равно?..

Мысли ее кружились вихрем; лишь это она осознала с предельной ясностью.

Император снял левую руку с тетивы, и стрела начала свой смертельный полет, направляясь вверх, к сердцу Юлии.

V. Наместник

Данубийская граница Римской империи, Карнунт[9] Верхняя Паннония Лето 192 г.

Фабий Цилон, военный трибун, вошел в преторий. Он собирался представить доклад о наблюдении за берегами широкой реки. Ничего особенно важного не было, но наместник требовал представлять ему каждый день отчеты о том, что видели конные легионеры на другом, северном берегу Данубия. И вот теперь Цилон стоял у стола, за которым сидел Септимий Север: раб только что принес ему кубок с вином. Цилон давно служил под началом Севера и видел, что тот пребывает в задумчивости. Он понимал, что наместника снедает забота, но не знал, какая именно. А потому Цилон благоразумно решил хранить молчание.

– Сегодня как раз восемь лет, Цилон, – наконец проговорил Септимий Север. Трибун, пришедший в замешательство, решил пока ничего говорить. – Восемь лет назад я впервые встретил Юлию, мою жену, – пояснил наместник и посмотрел на трибуна, стоявшего у стола. – Выпей со мной. Налить ему вина!

Раб снова принес кувшин и щедро, до самого верха, наполнил другой кубок, на который указал Север. Затем он удалился. Наместник и трибун остались вдвоем.

– Впервые за все это время я праздную годовщину свадьбы без Юлии, – продолжил Север. – Так странно… Во имя Юпитера, я хочу выпить за здоровье жены с каким-нибудь верным человеком вроде тебя. Ты не откажешься?

– Это большая честь для меня, наместник.

Они поднесли кубки к губам. Север вытянул все одним духом, Цилон счел нужным последовать его примеру.

– Я знаю ее восемь лет, Цилон, – повторил Север. – В то время я был легатом Четвертого Скифского легиона, стоявшего в Зевгме. Как-то раз я проверял гарнизоны возле большого моста через Евфрат и оказался со своими солдатами в Эмесе. Прелестный город! Там я встретился с местным вождем Юлием Бассианом, выходцем из знатного рода, верховным жрецом бога солнца Элагабала. С этим умным человеком было приятно поговорить. Как и его предки, он поддерживал превосходные отношения с Римом – Эмеса стала нашей союзницей давно, несколько поколений назад. Несомненно, это способствовало ее процветанию. Мы долго беседовали с ним, потом сели обедать. К нам присоединились его дочери, Юлия и Меса – девочки-подростки. Юлии только-только исполнилось четырнадцать. И однако обе уже стали настоящими красавицами. У Юлии, кроме того, был пронзительный, испытующий взгляд, – казалось, она раздевает тебя. Я подумал, что она способна читать мысли… Вижу, тебе смешно.

– Нисколько, наместник… – стал оправдываться Цилон.

Но Север, похоже, вовсе не был задет.

– Знаю, это звучит необычно. Наверное, я, сам того не ведая, влюбился в нее. Тогда у меня была другая жена, и я всячески изгонял из своих мыслей эту девушку. Но вечером, прохаживаясь по саду Бассиана, полном диковинных растений и цветов, я столкнулся с ней. Она тоже прогуливалась в этом дивном месте, без спутников, как и я. Я сказал ей, что город просто чудесен, а она заверила, что прекраснее его нет во всем мире. Тогда я ответил, что когда-нибудь она окажется в Риме и сравнит. Потом мы заговорили о разных пустяках, и вдруг я, неизвестно почему, спросил, не подыскал ли ей отец мужа. В тот миг я и не думал о том, чтобы самому жениться на ней, ведь я совсем не собирался разводиться с Пакцией Марцианой. У меня не было причин для недовольства ею. Правда… правда, она так и не подарила мне ребенка. До самой смерти она оставалась примерной женой. Я задал вопрос юной сирийке из чистого любопытства. У меня появились к ней почти отцовские чувства, и я искренне желал ей добра. Ее ответ был таким, что я запомнил его на всю жизнь.

Наместник замолк и сам налил себе вина из кувшина, затем наполнил кубок Цилона.

– А что в тот день сказала та, которая стала твоей супругой, наместник? – спросил трибун: ему показалось, что Север ждет вопроса.

Тот возобновил свое повествование:

– Девочка величественно, словно богиня из «Илиады», объявила, что она принадлежит к царскому роду. Звездочеты, по ее словам, предсказали, что она станет женой царя, и никого другого, ведь она рождена, чтобы повелевать.

Цилон не стал перебивать наместника. Он знал, что Север весьма склонен доверять пророчествам звездочетов и предсказателей, а потому ответ молоденькой Юлии должен был немало впечатлить его.

– Я решил ничего не говорить по этому поводу, и мы расстались. Вскоре Четвертый легион вернулся в Рим, затем нас послали в галльский Лугдун. Там Пакция, к сожалению, захворала. Несмотря на бездетный брак, мы были очень привязаны друг к другу, и меня объяла глубокая скорбь. Но через несколько месяцев скорбь прошла, закончился и траур, подобающий в таких случаях. Я принялся размышлять о том, как буду жить дальше: мне почти сорок, детей нет – надо искать новую жену. Было много сенаторских дочерей, юных и недурных собой, с каждой из которых я мог бы вступить в союз, выгодный для обеих сторон. Но когда я вечером ложился в постель и закрывал глаза, передо мной представала та сирийская девочка, прекрасная и ослепительная. Со дня нашей встречи, думал я, прошло два года: наверное, она уже обручена, а то и вышла за кого-нибудь замуж. Пожалуй, я вел себя непоследовательно, потому что отправил Бассиану письмо с предложением, сделанным по всем правилам. Я знал, что он по-прежнему правит Эмесой. И стал ждать ответа, в возбуждении и тревоге, точно ребенок, страстно желающий подарка, но не уверенный, что получит его. Через несколько недель он пришел: Бассиан сообщал, что его дочь ни с кем не помолвлена и он принимает мое предложение. Итак, Юлия будет моей! Я был на седьмом небе от счастья. Клянусь Кастором, Поллуксом и всеми богами, я считал себя необыкновенным счастливчиком. И это повторялось день за днем после того, как мы поженились. – Север вздохнул. – А потом император разлучил нас.

– Сиятельный Коммод потребовал этого от всех трех наместников, начальствующих над тремя легионами, – заметил Цилон в попытке обелить императора: тот, мол, не питает никакой личной неприязни к наместнику Верхней Паннонии.

– Знаю, но для меня горек каждый день, проведенный вдали от нее. Мое существование кажется мне никчемным. Видимо, я слишком сильно люблю жену.

Цилон во второй раз позволил себе улыбнуться:

– Не всякий муж может сказать то же самое через восемь лет после женитьбы.

– Да уж…

И оба громко расхохотались. Затем наступила тишина. Наконец Север нарушил ее:

– Я страшусь за нее, Фабий. – Лицо его было напряженным. – Юлия – отважная женщина. Слишком отважная.

– Не понимаю, что тут плохого, наместник.

Губы Севера растянулись в улыбке, полуязвительной, полуиспуганной.

– Юлия сейчас в Риме, а Римом правит сиятельный Коммод, который на дух не переносит отважных. Ему нужны покорные. Боюсь, Юлия этого не сознает. Неизвестно почему, мне кажется, что с ней должно произойти нечто ужасное.

Больше за обедом не было сказано ни слова.

Они выпили еще по кубку вина. Наместник так и не спросил о новостях с границы, и трибун не стал о них докладывать. Все это казалось теперь несущественным.

VI. Меткость императора

Пятый ярус амфитеатра Флавиев, Рим 192 г.

Императорская стрела пронеслась совсем рядом с волосами Юлии, слегка их взвихрив, и сломалась о пустое каменное сиденье позади нее.

Раздались женские крики.

Юлия не издала ни звука.

Бассиан поджал губы в безмолвном гневе, но не шелохнулся. Он восхищался матерью, ее неодолимой смелостью: стрела просвистела совсем близко, а она даже не дрогнула.

На стенах, рассекающих арену амфитеатра Флавиев, Рим

– Даже не шевельнулась. Видел? – обратился Коммод к Квинту Эмилию.

Все это удивляло и в то же время забавляло его.

– Видел, сиятельный.

– Либо необычайное мужество, либо безумие. – Император повернулся к префекту претория. – Это было испытание, и она его выдержала. Думаешь, я помешался? Многие так думают, но они ошибаются. Я сделал ей предупреждение. Как по-твоему, теперь она осмелится покинуть Рим без моего разрешения?

– По-моему, не осмелится, сиятельный.

– Ну вот, наконец-то ты понял меня. Долго же ты соображал! Пусть список тех, кто способен на предательство, хранится у тебя. А мы пока перейдем к другим развлечениям.

Квинт Эмилий с облегчением свернул папирус и медленно засунул его за пазуху.

Император меж тем взял новую стрелу и вновь опустил лук, как в начале травли. Звери падали один за другим, и наконец остался только громадный испанский медведь.

– Еще одну.

Получив стрелу, Коммод нацелил ее на бурого медведя. Тот бродил, сбитый с толку, объятый ужасом, среди трупов животных, свезенных сюда со всей империи. Выстрел оказался таким же метким, как и все прочие, кроме одного – того, что был сделан в сторону Юлии Домны.

Зверь повернулся вокруг свой оси и попытался вынуть лапами стрелу, вонзившуюся ему в шею. От этого кровь полилась еще обильнее. Медведь издыхал под неистовые выкрики зрителей.

Император улыбнулся и поднял левую руку, в которой держал лук. То был условный знак: вольноотпущенники открыли двери в полу арены, выпустив десятки медведей, привезенных из Испании, Каледонии, Британии, Далмации, с берегов Данубия… Всего девяносто девять. Коммод перестрелял их одного за другим, просто из удовольствия видеть, как они корчатся от боли у его ног. Наконец властелин вздохнул, словно его одолела усталость или, хуже того, скука, и отдал лук одному из преторианцев.

– Пожалуй, настало время спуститься на арену, – заметил он, стоя с поднятыми руками: двое рабов надевали на него панцирь и шлем мурмиллона. – Сегодня Геркулес расправится с десятками врагов!

И он принялся спускаться по деревянной приставной лесенке в одну из четвертей, на которые делилась арена. Оказавшись внизу, Коммод стал размахивать руками, сжимая левой рукоятку длинного меча: ему были отчаянно нужны одобрительные возгласы – даже несмотря на то, что многие места пустовали. После того как стрела пролетела рядом с Юлией Домной, часть зрителей покинула амфитеатр. Но были те, кто остался добровольно – из нездоровой страсти к жестоким забавам, любопытства, страха перед императорским гневом или по всем трем причинам сразу – и вынужденно, как, например, сенаторы. Все они беспрерывно выкликали одно и то же имя: одни с воодушевлением, другие же, казалось, по обязанности.

– Геркулес, Геркулес, Геркулес!

Снова открылись двери в арене, те, через которые выпускали хищников. Преторианцы, пришедшие с императором, включая Квинта Эмилия, испытали прилив страха: никто не знал, что за представление задумал устроить император, втайне отдавший приказы вольноотпущенникам в подвале.

Из каждой двери появился свирепый на вид воин, который угрожающе размахивал оружием. Квинт Эмилий тут же успокоился, увидев, что это калеки, пострадавшие в боях. У одного не было руки, у второго – ноги, у третьего – того и другого: он вкатился на деревянной тележке. Тому, у кого недоставало обеих рук, мечи прикрепили к защитным наручам. Все, кроме бойца на тележке, выглядели весьма грозно: издалека, с мест, предназначенных для публики, трудно было понять, что эти люди неспособны дать достойный отпор.

Спокойствие, охватившее Квинта Эмилия, сменилось отвращением. Раньше эти несчастные храбро сражались за Рим. Судьба распорядилась так, что они получили жестокие ранения; врачи в валетудинариях спасли им жизнь, навсегда изувечив их тела. Теперь же император, крепкий мужчина в расцвете сил, собирался без труда умертвить их. Жизнь бывших воинов должна была окончиться в этот роковой день, самым ужасным и унизительным образом. Вот оно – императорское воздаяние за верную службу!

– Двадцать, я прикончил двадцать человек! Ты видел, Квинт? – спросил император.

Голос его звучал властно, но он явно запыхался: убивать было нелегко, пусть даже речь шла о безруких и безногих. Вонзить меч как можно глубже, переломать кости, потянуть за рукоятку и выдернуть клинок, снова всадить его, покрутить, чтобы превратить в кашу внутренности, сердце, печень…

– Да, сиятельный, двадцать человек, – вяло отозвался префект претория. Ему впервые стало все равно, заметит император его безразличие или нет.

Пятый ярус амфитеатра Флавиев, Рим

Юлия все еще ощущала на себе взгляды женщин, чьи мужья были врагами Септимия Севера. Но потом, слыша вопли зрителей и стоны несчастных, павших от руки императора, матроны вновь сосредоточились на том, что делалось внизу, – на печальном зрелище, замысел которого возник в больном мозгу императора. Юлия же не стала смотреть туда, а вместо этого слегка задрала голову, чтобы видеть преторианцев, охранявших доступ на пятый ярус. Те жадно прислушивались к крикам боли. Она пристально разглядывала их лица, не говоря ни слова, держа сыновей за руки. Дети, как и все остальные, не отводили глаз от арены, где притворно геройствовал император – Геркулес, властвовавший над всеми ними.

Юлия вздохнула. Кажется, Коммод больше не собирался пускать в нее стрелы. Перед ее мысленным взором вновь встали напряженные лица преторианцев.

На арене амфитеатра Флавиев, Рим

Избиение калек продолжалось больше часа.

Прикончив нескольких несчастных, император делал краткую передышку: снимал шлем, пил воду и вино. После этого вновь открывались двери в арене и появлялись новые призраки – двигавшиеся ползком, хромавшие, даже носившие шлемы без прорезей, как гладиаторы-андабаты. Коммод безжалостно лишал их жизни при помощи меча, одного за другим.

Вся эта четверть арены была залита кровью.

Коммод в последний раз снял шлем, отдал его одному из преторианцев, полез по деревянной лестнице и пошел по стене с поднятыми руками. Сенаторы, всадники, торговцы, люди самого разного состояния, даже женщины, бурно приветствовали императора, выкликая любезное ему имя:

– Геркулес, Геркулес, Геркулес!

Первый ярус амфитеатра Флавиев, Рим

Лишь некоторые patres conscripti робко молчали: полные гнева и тревоги, они уже подумывали о бунте. В их числе были Пертинакс, Гельвий, Сульпиций, Тит, Клавдий и Аврелий Помпеян. Все они глядели на Диона Кассия, ошеломленного и одновременно испуганного, – он встал, чтобы издать хвалебный возглас. Под этими презрительными взглядами он словно съежился, замолчал и сел на свое место.

– Простите меня, – тихо произнес он.

Пятый ярус амфитеатра Флавиев, Рим

Юлия также хранила молчание, переводя взгляд с одного преторианца на другого, пристально исследуя их черты. Затем она посмотрела на пустые места и, наконец, на одинокую стрелу, выпущенную императором и теперь лежавшую на камнях, рядом с красным полотнищем.

Императорская ложа амфитеатра Флавиев, Рим

Коммод стоял в середине ложи, приветственно помахивая руками. Одновременно он обратился к Квинту Эмилию:

– А она так и не ушла. – Он показал туда, где сидела прекрасная супруга Септимия Севера. – Ну что ж, наблюдай за ней. И за другими – Салинатрикс, женой Альбина, и Мерулой, женой Нигера. Вообще за всеми, кто есть в списке.

– Да, сиятельный.

– И никогда впредь, слышишь, никогда не ставь под сомнение мои приказы. Если я требую назвать мне имя из списка, ты называешь его, Квинт, ты не размышляешь. Я думаю за нас двоих, за весь город. Но главное, Квинт, – император подошел вплотную к начальнику гвардии и заговорил ему в ухо, – ради твоей же собственной безопасности не думай слишком много. Это рискованно.

– Не буду, сиятельный.

– Прекрасно. Завтра вернемся сюда. Будет представление на несколько дней. Вышло очень хорошо.

Коммод направился к выходу, преторианцы последовали за ним. Среди них был и Марцелл, тот самый центурион, которого император похвалил в присутствии Квинта Эмилия.

Префект претория слегка задержался в ложе. Он посмотрел сначала на рабов, которые убирали туши животных и трупы людей, а затем поднял глаза на пятый ярус, где все так же неподвижно сидела Юлия Домна, держа за руки своих детей.

Потом Квинт Эмилий быстро зашагал, нагоняя своих солдат.

Император угрожал ему уже в третий раз.

Думать ему запретили, но что еще ему оставалось? Ничего другого, как думать, и притом крепко.

Пятый ярус амфитеатра Флавиев, Рим

Бесконечная травля хищников, а затем калек наконец завершилась. Юлия медленно поднялась со своего места и, ведя с собой детей, направилась к проходу, что вел наружу, миновав по пути кучку женщин. И снова ее обожгли взгляды, полные презрения и ненависти. Похоже, многие считали, что она поставила под удар их всех.

– Сегодня император целился не так метко, как всегда, – изрекла Салинатрикс, давая понять, что он промахнулся, стреляя в Юлию.

Чтобы еще больше подчеркнуть свое презрение, супруга наместника Британии рассмеялась. Мерула и Скантилла, жена богатого сенатора Дидия Юлиана, последовали ее примеру.

Юлия остановилась, буравя глазами лицо той, что весело (как ей думалось) пошутила.

– Настанет день, Салинатрикс, когда ты пожалеешь о сказанном сегодня. И ты, и твои подружки.

И Юлия обвела всех трех взглядом, в котором читались гнев и отвращение. Потом вновь зашагала, быстро удаляясь вместе с детьми.

Салинатрикс все смеялась, так, словно не придавала никакого значения угрозе. Но слова Юлии прочно засели у нее в голове и в душе. Супруга Клодия Альбина как никогда желала смерти этой проклятой чужестранке, сирийке, которую простодушный Север взял в жены. Она чувствовала, что сирийка способна, и очень скоро, воплотить свою угрозу в жизнь. Конечно, если никто не прикончит раньше ее саму.

Юлия меж тем дошла до места, где ее ждал атриенсий.

– Уведи нас отсюда, Каллидий! Да побыстрее!

– Да, госпожа, – отозвался раб и повернулся к толпе, скопившейся в проходе. Зеваки тянули шеи в надежде увидеть женщину, по которой стрелял сам император. – Дорогу, дорогу! – выкрикивал Каллидий, расталкивая собравшихся, а порой и раздавая тумаки.

Так, при помощи толчков и криков, он мигом – как всегда – выполнил повеление госпожи. Вскоре все они были уже дома.

Юлия ни с кем не поздоровалась. Увидев каменное лицо сестры, Меса хотела было расспросить ее о том, что случилось, но Юлия быстро прошла в свои покои. Меса решила ее не беспокоить. Дети остались с теткой в атриуме.

Каллидий открыл для Юлии дверь ее спальни. Он видел, что произошло в амфитеатре Флавиев, от начала до конца, и не знал, как себя вести. Супруга наместника достала из кошелька, который носила за пазухой, несколько монет, и протянула их рабу, даже не обернувшись.

– Можешь идти, – сказала она.

Атриенсий взял монеты, проявив чудеса ловкости, чтобы не коснуться руки своей госпожи. Он не был уверен, что после всего этого стоит оставлять ее одну. Лучше, если с ней будет сестра… Но кто он такой, чтобы обсуждать недвусмысленный приказ?

– Да, госпожа, – ответил он и удалился с деньгами, бесшумно закрыв дверь спальни.

Судя по всему, хозяйке очень хотелось тишины.

Юлия наконец осталась одна.

Она больше не могла сдерживаться. Все ее тело сотрясалось от внутренних толчков. Юлия попыталась сглотнуть слюну, но это не помогало против корчей. Направившись в угол комнаты, она согнулась, положила руки на живот и принялась извергать из себя содержимое желудка.

В первый день он в одиночку убил сотню медведей, бросая в них дротики сверху, из-за ограды. Дело в том, что через весь амфитеатр были проведены наискосок две прочные стены, которые поддерживают перекрывающие их трибуны вокруг арены и пересекаются ровно посередине, чтобы в животных, разделенных по отсекам, отовсюду легко можно было попасть дротиком, бросая его с близкого расстояния. <…> Подобного рода игрища в общем и целом продолжались четырнадцать дней. Пока сражался Коммод, мы все, сенаторы и всадники, вместе исправно посещали амфитеатр… Что же касается остальной части народа, то многие вообще не посещали амфитеатр, а некоторые уходили, едва взглянув на это зрелище, отчасти из стыда по поводу происходящего, отчасти из страха, так как прошел слух, что Коммод захочет расстрелять сколько-то зрителей из луков, подражая Гераклу, который убил стрелами Стимфалийских птиц.

Дион Кассий. Римская история, LXXIII, 18–20

VII. Никто

Каморка атриенсия, дом Северов, Рим 192 г.

Каллидий лег на бок, чтобы немного отдохнуть. У него слегка болела рука. Ему пришлось наносить удары направо и налево, чтобы пробиться сквозь толпу на выходе из амфитеатра Флавиев и привести свою хозяйку и детей в целости и сохранности в резиденцию хозяина – и он получил ответный удар, довольно сильный.

Он закрыл глаза. Госпожа и другие члены семейства собрались в атриуме. Он успокоился, когда увидел, что на лице Юлии больше не написана тревога, хотя оно все еще было бледнее обычного. Остальные рабы хлопотали вокруг господ. Настало время открыть и потом закрыть входную дверь в дом: это было его обязанностью. Он отвечал за все мало-мальски важное. А безопасность семейства была превыше всего. Атриенсий стоял выше остальных рабов; Каллидий занимал эту должность уже несколько лет, будучи старейшим из рабов в доме. Ему было двадцать семь. Были рабы старше его, но их купили не так давно. Он же родился в неволе – его отец и мать служили Северам, так что он помнил родителей и даже какое-то время жил с ними. Когда они уже были в летах, Публий Септимий Гета, отец наместника, продал их какому-то работорговцу. Рабы-мужчины обычно охраняли своих хозяев, женщины стряпали и прибирались в доме; а старики больше не годились для того и другого. Поэтому отец наместника поступил так же, как делал Катон Старший. Последний считал, что содержать рабов, достигших известного возраста, означает нести неоправданные затраты, ведь те больше не способны работать, как прежде. Поступит ли так же сын Публия Септимия? Каллидий не был уверен. Септимий Север вел себя с рабами куда человечнее и пока что не продал ни одного из тех, кто был куплен им или родился в доме, подобно Каллидию. Все рабы Северов, однако, были довольно молодыми. Что станет делать хозяин, когда они одряхлеют?

Но Каллидий кое-что задумал.

Он поспешил в свою каморку. Там царил холод. Лето походило к концу, дни укорачивались, и вечерами становилось довольно свежо. Холоднее всего было там, где жили рабы: трубы с горячим воздухом, проложенные под полом комнат жены и детей хозяина, не доходили до этого места.

Он не знал, что будет делать хозяин, когда ему, Каллидию, стукнет… ну, скажем, сорок лет. Если это вообще случится.

О бегстве он не помышлял. А между тем устроить его было нетрудно: он часто выходил один или с другими рабами, чтобы сделать покупки для хозяев. Но в случае поимки его участь была бы ужасной. Смерть, а при большом везении – выжженные на лбу буквы FUG, то есть fugitivo – «беглец», чтобы все знали о его неудачной попытке. Если бы его хозяева не были богаты – а они были, ведь Север распоряжался целой провинцией, – бежать было бы проще: небогатый человек, скорее всего, не станет тратить денег на поиски беглого раба, предоставив это властям. Люди же состоятельные нанимали опытных поимщиков: жестокие, неразборчивые в средствах, они искали беглецов в самых отдаленных уголках империи, в расчете получить за эту круглую сумму. Наместник провинции, вероятно, обратится к ним, чтобы показать пример другим рабам и отбить у них охоту к бегству. Нет, скрываться не стоит. И еще: повседневная жизнь раба семейства Северов, занимающего видное положение, была вовсе не плоха. Прежде всего, у него имелся постоянный доход. Хозяева – и наместник, и его супруга – щедро вознаграждали его за хорошую службу, порой вручая несколько десятков сестерциев зараз. Вот и в этот день хозяйка дала ему тридцать сестерциев за то, что он быстро и ловко вывел ее с детьми из амфитеатра Флавиев.

Каллидий сунул руку под подушку и нащупал мешочек, где хранил свои сбережения, свой peculium. Обыкновенно он прятал его в выемке, проделанной в стене и прикрытой снаружи кирпичом. Но, ложась спать, Каллидий неизменно клал мешочек себе под голову.

Он скопил уже больше тысячи сестерциев. Сперва он получал гроши, но, после того как стал атриенсием, его доходы заметно выросли. Каллидий рассчитывал собрать достаточно денег, чтобы купить себе свободу до наступления старости, а затем приобрести таверну возле речного порта на Тибре. Дело обещало быть прибыльным, ведь в тавернах всегда толпился народ, а работа выглядела легкой: подавать дешевое вино, хлеб, пшеничную кашу, сушеное мясо и сыр. Нужно было найти пять тысяч сестерциев. Каллидий выведал все досконально: он занимался покупкой рабов для дома Северов и знал, сколько они стоят. Из разговоров с работорговцами выяснилось еще кое-что. Во времена, когда границы империи постоянно раздвигались – при таких вождях, как Цезарь, – за невольников давали куда меньше, чем теперь. Божественный Юлий привел в Рим сотни тысяч пленников, обращенных в рабство, и цены, само собой, поползли вниз. Но после Траяна завоевания прекратились, военнопленных почти не стало. Нынешние рабы в большинстве своем родились в неволе, как сам Каллидий. Лишь изредка на рынках встречались британцы, германцы, даки. Многие из тех, кого продавали в Риме, были захвачены во время незаконных вылазок: торговцы беззастенчиво переходили границу и уводили пленников, не обращая внимания на то, находились сопредельные племена в мире с римлянами или нет. А ведь это могло разжечь в них ненависть к римлянам и привести к новым стычкам на границе, даже к войнам. Рассказывали, что порой в лапах этих торговцев оказывались римские поселенцы, решившие перебраться на одну из окраин империи, туда, где не было военных гарнизонов, обеспечивавших закон и порядок. Так свободные римляне навсегда становились рабами. Сенат пытался с этим бороться, но в последние годы, при Коммоде, власти закрывали глаза на подобные деяния. Поговаривали даже, что, видя безразличие повелителя, кое-кто из сенаторов вроде Дидия Юлиана, обладателя многомиллионного состояния, наживался на такой бесчестной работорговле.

Каллидий открыл глаза и снова начал прокручивать в голове свой замысел.

Здоровый мужчина стоит от одной до двух тысяч сестерциев, молодая женщина – меньше, около шестисот. Конечно, красавицы обходятся дороже, но в общем ценятся прежде всего сильные рабы-мужчины, способные работать много и долго – как в деревне, где трудиться тяжелее всего, так и в городе. Каллидий оценивал себя в две с половиной тысячи: он был еще не стар, крепок, пользовался доверием хозяев. Но чтобы собрать нужную сумму, требовалось немало лет: за это время он состарится и его стоимость упадет. Когда он сможет заговорить с хозяином о выкупе, она будет составлять от одной до полутора тысяч. Остальные деньги, которые он, должно быть, соберет за эти годы, пойдут на приобретение таверны и налаживание своего дела.

А это значит, что в старости его не продадут неведомо кому, что он не сляжет через несколько месяцев изматывающей работы. Каллидий не боялся смерти, но его страшили мучения и нищета в последние годы жизни.

Замысел выглядел неплохо.

Он все просчитал. Лет через десять он выкупит себя, особенно если хозяева по-прежнему будут к нему великодушны. Пока что у них все шло хорошо.

Каллидий нахмурился.

То, что случилось в амфитеатре, было нехорошо. Хозяйка могла погибнуть, и тогда следующей жертвой императора стал бы глава семейства, Септимий Север.

Он вытер нос тыльной стороной ладони. Легкий насморк, ничего страшного. Он не подцепил лихорадку, предвестницу роковой слабости.

Эта вражда между его хозяевами и императором… что он мог сделать? Только надеяться на то, что она не изменит его отношений с семейством Северов. Только молить богов, чтобы они защитили хозяина и его родных. От их благополучия зависел успех его замысла, рассчитанного на долгие годы.

Закрыв глаза, Каллидий воззвал к Юпитеру и всем прочим богам, прося оградить его хозяев от бед, а свой замысел – от разрушения. Одно время он подумывал, не обратиться ли в христианство, но, когда узнал, что христиане не собираются покончить с рабством – лишь призывают хозяев проявлять милосердие к рабам, – стал равнодушен к этому верованию и с тех пор хранил верность римским богам. Единственным, которых знал хорошо.

Каллидий закончил молиться и попытался заснуть.

И все-таки в его замысле кое-чего недоставало. Он чувствовал это, но не мог понять, чего именно. В голове что-то ворочалось, смутное, нечеткое, ускользавшее от определения. Такое бывало, когда он ощущал нехватку женской ласки. Тогда он брал из мешочка несколько монет – совсем чуть-чуть, иначе он никогда не смог бы выкупить себя, – и, отправляясь на рынок за покупками, заворачивал в Субуру. Там он обращался к одной из тех рыжеволосых продажных женщин, которые предлагали свои услуги день и ночь напролет. Хватало всего четырех-пяти сестерциев. Но после этих вылазок его ни разу не охватывала печаль, как сейчас: безымянная, непонятная, порожденная глубоким одиночеством.

Да, именно так: одиночеством. Он понял, в чем дело.

Послышались голоса.

Каллидий поднял веки.

VIII. Страх

Дом Северов, Рим 192 г.

Гай Фульвий Плавтиан орал во весь голос:

– Клянусь Юпитером, Лучшим и Величайшим! Ты подвергла опасности всех нас, всю семью! Император указал на тебя!

– Выпустил в меня стрелу, – поправила Юлия с невозмутимостью, поразившей остальных. Корчи в животе, позывы к рвоте, страх – все это она отложила до того времени, когда вновь останется одна. Ей не хотелось представать беспомощной перед другими, тем более перед Плавтианом. – Стрела была пущена в меня, Плавтиан, а не в тебя.

Почтенный сенатор, друг ее мужа, продолжал расхаживать по атриуму, ругаясь и плюясь:

– Ты не должна была выходить из дома без моего дозволения! И пытаться покинуть Рим в день пожара! Теперь император подозревает тебя, а заодно твоего мужа, всех близких родственников и друзей! Включая меня и мою семью.

– Тебя волнует только это, – ответила Юлия, растянувшись на ложе, и пригубила вина.

Дети слушали перебранку, спрятавшись за колонной. Маленький Гета испуганно моргал, в глазах же Бассиана читался еле сдерживаемый гнев: он смотрел на старого друга своего отца, проявлявшего такое вопиющие неуважение к его матери. Хорошо бы повелеть рабам, чтобы его высекли… Но он знал, что может только молчать и наблюдать из своего убежища. Что ж, пусть так, но однажды, однажды… Мать тем не менее выглядела спокойной. Она даже не вздрогнула, когда та стрела просвистела совсем рядом, чуть не задев голову. Бассиан твердо знал, что его мать – не только самая красивая в мире женщина, но и самая смелая.

Меса посмотрела на Алексиана, своего мужа, молча приглашая его вмешаться в спор.

– Юлия, послушай… Плавтиан неразборчив в выражениях, это правда, – начал Алексиан. – Но совершенно ясно, что после того печального дня, когда вспыхнул пожар и ты попыталась выехать из города, за нами пристально следят. Особенно за тобой. Император подозревает теперь всех нас, и Септимия тоже, хотя он ни о чем не ведает в своей Паннонии. Если твой муж перестанет быть наместником, я нисколько не удивлюсь. Коммод однажды уже выразил Септимию порицание за то, что тот справлялся у звездочетов о своем будущем. И вряд ли во второй раз император смилуется над ним. Плавтиан прав, мы должны быть предельно осторожными. Любое наше действие, которое император сочтет изменническим, станет для нас роковым.

– Знаю! – с силой воскликнула Юлия. Она еще могла вынести нападки Плавтиана, но упреки зятя вывели ее из терпения. Кроме того, он говорил с ней, как с ребенком, а на самом деле по-детски себя вели все остальные. Никто, похоже, ничего не понимал. – Знаю, той ночью я поступила недолжным образом. Но я была права, не выказав страха, когда он нацелил на меня свой лук в амфитеатре Флавиев. Он истолковал бы мой страх как признание вины. Теперь же он сомневается, и только поэтому мы все живы… пока. И ни один из вас не поблагодарил меня за проявленную смелость.

Последовало всеобщее молчание.

Бассиану хотелось захлопать в ладоши, но он остался стоять неподвижно, не издав ни звука.

– Сейчас не время для проявлений смелости, – заметил Плавтиан, уже слегка поостывший, но продолжавший смотреть на Юлию убийственным взглядом.

Она искоса наблюдала за ним. Плавтиан ненавидел ее с того самого дня, как она вышла за Септимия, – неизвестно отчего. Ходили слухи, что давным-давно, в молодости, Плавтиан был не только другом ее будущего мужа, но и возлюбленным. Но, насколько она могла судить, ни Септимия, ни Плавтиана не тянуло к мужчинам. Итак, это была не ревность брошенного любовника. Это было что-то другое. Но что? С первой женой Септимия, по всей видимости, Плавтиан вел себя вполне вежливо. Может, все из-за того, что она, Юлия, не была уроженкой Рима? Но и Септимий, и Плавтиан тоже родились в других местах, не в столице. Как и все Северы, они были выходцами из Лептис-Магны в Африке. Тогда в чем же дело? Откуда взялась извечная неприязнь Плавтиана? Юлия моргнула раз, другой. Когда она родила Септимию двоих сыновей, враждебность Плавтиана к ней многократно возросла. Сам он был бездетным. Ага!.. Возможно, Плавтиан метил высоко, очень высоко? Она всегда поздравляла себя с тем, что способна чувствовать тоньше других и видеть дальше остальных, но что за изощренные замыслы строил Плавтиан, раз дети друга стали для него помехой? Непонятно. У Септимия был брат Гета, который унаследовал бы все имущество в случае его смерти. Плавтиан был другом, не более того. Юлия никак не могла решить эту загадку. Было ясно одно: с рождением детей Плавтиан сделался еще недружелюбнее, чем раньше.

– Что же нам делать, если мы хотим вернуть доверие императора? – спросила Меса, поглядывая то на Плавтиана, то на Алексиана.

– Не знаю, – ответил друг семьи. Он сел на ложе, но не стал растягиваться на нем, и провел рукой по шее, мокрой от пота. – Не знаю.

Алексиан покачал головой, тоже не понимая, что тут можно добавить.

– Сейчас уже не важно, что думает Коммод, – заявила Юлия, отпив еще вина и перестав размышлять о поведении Плавтиана. Она хотела повести беседу в нужном ей направлении.

– Что ты хочешь сказать? – Голос Плавтиана вновь сделался раздраженным.

– Вот это и хочу: что думает Коммод – уже не слишком важно. Там, в амфитеатре, собралось вполовину меньше народа, чем обычно. Плебеи боятся его. Император утратил безоговорочную поддержку народа. Его безрассудство пугает даже простолюдинов. Сенаторы его смертельно ненавидят. Преторианцы, как я заметила, с ужасом наблюдали за тем, как император на арене убивает несчастных калек, одного за другим. А ведь многие из них получили увечья в войнах, в недавнем прошлом они были соратниками тех самых гвардейцев, которые при этом присутствовали. И все лишь ради минутного развлечения! Итак, поддержки народа нет, сенаторы враждебны, преторианцы от него отшатнулись. Коммод – мертвец куда в большей мере, чем любой из нас. Вы страшно боитесь императора, а что чувствуют те, кто живет рядом с ним, спит рядом с ним, обитает в его дворце? Не думаю, что он увидит начало нового года.

Юлия замолкла. В атриуме воцарилась тишина.

Наконец Плавтиан помотал головой и заговорил сквозь зубы, стараясь, чтобы его гнев не вырвался наружу. И что такого нашел Север в этой женщине? Что в ней есть, кроме смазливого личика?

– Вопрос не в этом, – сказал он, подчеркивая голосом каждое слово, точно авгур, уверенный в том, что видит будущее. – Вопрос в том, увидим ли мы эту развязку, смертельную для Коммода… или нет.

Юлия ничего не ответила. «Должно пройти время, должна пролиться кровь, – думала она, – и лишь тогда выяснится, кто из нас прав». Это казалось неким зловещим битьем об заклад: все или ничего, жизнь или смерть. В эту минуту всех их объединял страх – у кого-то отчаянный, у кого-то чуть приглушенный. Юлия вела себя отважно, даже дерзко посреди моря неопределенности, в которое превратилась империя при Коммоде, но и она все время размышляла о том, доведется ли ей вновь увидеть мужа, который сейчас так далеко, на севере, у данубийской границы. Лицо ее оставалось спокойным, но по щеке скатилась слеза; Юлия тут же вытерла ее тыльной стороной ладони. Никто не должен был видеть, как она плачет, и в первую очередь – надменный Плавтиан.

IX. Всеобщий замысел

Императорский дворец, Рим 192 г., несколько месяцев спустя

В последнее время Квинт Эмилий много размышлял. Это длилось уже несколько недель… нет, даже несколько месяцев. Как-то раз он заметил, что Марция, любовница императора, пребывает одна в своих покоях. Толкнув приоткрытую дверь, префект претория вошел и стал смотреть, как умастительницы ухаживают за возлюбленной Коммода: одна держала баночку со смесью уксуса, меда и оливкового масла, другая – склянку размером поменьше, с мазью из сушеных корней дыни, крокодильих испражнений и помета скворцов. Все это предстояло нанести на лицо Марции. Но, увидев начальника преторианцев, женщины помчались прочь так резво, будто за ними гнался сам Цербер, вышедший из-под земли. Обнаружив, что рабыни исчезли, Марция медленно повернулась.

– Чего тебе надо? – спросила она.

Любовница самого императора могла обойтись без общепринятых слов вежливости, необходимых при обращении к префекту претория. Несмотря на надменность, звучавшую в ее голосе, она захотела сглотнуть слюну – и у нее не получилось. Горло совершенно пересохло. Квинт Эмилий был ближайшим подручным Коммода, его верным псом, как и все, кто занимал эту должность до него.

Ничего не сказав, не ответив на ее вопрос, он повернулся и закрыл дверь изнутри.

В комнате были только они вдвоем.

Девушка окинула взглядом длинный ряд всевозможных стеклянных сосудов: пузырьки с пчелиным воском, розовой водой, миндальным молоком, бутылочки, одна из которых содержала смесь шафрановой воды с огуречным соком, другая – настойку грибов, маковых семян и корней лилий; дальше стояла склянка с тмином, рядом с ней – еще одна, с измельченной слюдой… Вообще-то, Марция не смотрела на них – она с невероятной быстротой прокручивала в голове возможные исходы. Можно было закричать – но какой в этом смысл, если Коммод послал Квинта Эмилия, чтобы ее прикончить?

Префект претория мало-помалу подбирался ближе, держа правую ладонь на рукояти спаты. Когда Марция была еще ребенком, Коммод велел расправиться со своей сестрой, а затем и с женой. Приказать умертвить любовницу, которая сменила недавно казненную жену, было вполне в духе Коммода с его смертоносными умозаключениями. Может, она опротивела императору. Может, он нашел другую, которая больше его устраивает.

– С меня довольно… – начал Квинт Эмилий, но прервался на полуслове так, словно прощупывал почву.

Такая неуверенность удивила Марцию, ведь начальник преторианцев, не дрогнув, предавал смерти людей, даже сенаторов, по велению императора. Почему же сейчас он медлит?

– Воистину, с меня довольно… – повторил он, сделав еще один шаг в ее сторону, и снял руку с меча.

Марция внезапно подумала: что, если Квинту нужно другое? Что, если он просто хочет ее? Вполне вероятно. Коммод мог пресытиться ею, но ее красота никуда не делась. Именно за эту красоту властитель не так давно выбрал Марцию, хотя мог взять любую женщину в Риме. Но с чего это Квинт так осмелел?

– Чего довольно? – наконец выговорила она, дрожащим, но мягким голосом. Если она останется в живых благодаря своей красоте, что ж, так тому и быть. Да так и было всегда – иного средства выжить при императорском дворе не существовало.

– С меня довольно, и с моих людей тоже. Довольно… императорских выходок.

Эти слова ошеломили Марцию. Неужели император опять прибег к одному из своих изощренных приемов, желая убедиться в ее верности?

– У императора необычные вкусы, но все мы стольким обязаны ему, – проговорила она, взвешивая каждое слово.

Квинт Эмилий остановился. Его правая рука вновь потянулась к рукоятке меча.

Марция не знала, испытание это или что-то другое, но понимала, что настал решающий миг: нужно либо соглашаться с Квинтом Эмилием, либо ему возражать. Протянув руку, она взяла со столика, полного пузырьков и склянок, позолоченный кубок и сделала глоток воды. Казалось, вместе с ней она проглотила весь страх, что снедал ее неделями, месяцами, годами. Затем она поставила кубок обратно.

– И с меня тоже довольно.

Слова были сказаны. Испытание или что-то другое? Не важно – пути назад не было.

Квинт Эмилий медленно кивнул, потом еще раз – и снова убрал правую руку от меча.

– Тогда мы, пожалуй, сумеем договориться, – заметил он.

После этого он опустился на стул, стоявший у стены. Марция неподвижно наблюдала за ним из солиума, где усаживалась ежевечерне, отдавая себя в руки умастительниц – тех самых, что разбежались, завидев префекта претория. Вспомнив о них, Марция нахмурилась. Квинт Эмилий заговорил так, словно читал ее мысли:

– Твои рабыни будут болтать о нашей встрече?

– Не думаю, – ответила Марция, помедлив с секунду. – Они напуганы еще сильнее меня.

– Хорошо. Оставим их. А теперь к делу.

Сказав это, он снова замолк. Девушка поняла, что даже этот суровый, грубый воин нуждается в помощи, чтобы облечь свой замысел в слова.

– О чем ты думал? – спросила она.

– О яде.

Марция утвердительно склонила голову:

– Через меня?

– Да. Ты ближе всех к нему. После посещения терм император всегда берет кубок с вином из твоих рук. Очередной кубок должен стать последним.

Она стала напряженно размышлять, обводя комнату взглядом, словно испуганный кролик, который ищет несуществующий выход из клетки.

– Император крепок телом и принимает противоядия.

– Противоядия?

Квинт Эмилий повторил это слово так, будто слышал его впервые в жизни. Наверняка так оно и было.

– Териак. Его приготовляет Гален, императорский лекарь. Туда намешивают десятки составляющих, которые держатся в тайне, среди прочего – плоть ядовитых змей. Наверное, яда будет недостаточно. Раньше Гален давал териак отцу императора, божественному Марку Аврелию, и говорят, что с тех пор он усовершенствовал свою смесь.

Префект претория нахмурился. Он не рассчитывал, что столкнется с таким препятствием. Впрочем, он уже сказал слишком много и не собирался отступаться от задуманного.

– Может, посвятить Галена в наш… в наш замысел? – добавила Марция, видя его замешательство.

– Нет, – отрезал тот. – Неизвестно, что думает этот Гален. Я не хочу зависеть от него. Надо сделать все самим. И как можно скорее.

– Когда?

– Этой ночью.

– Хорошо, – произнесла Марция твердым голосом, что понравилось начальнику гвардии. Он не ожидал такой решимости от женщины. Видимо, она, как и сам Квинт Эмилий, уже не один месяц опасалась за свою жизнь. – Попробуем; чем раньше – тем лучше. Но все-таки – возвращаясь к териаку: что, если яд не подействует?

– Если яд не подействует, рядом с тобой наготове будет человек, который не подведет. А если понадобится…

Он снова поднес правую руку к рукояти меча.

Марция все поняла, но у нее невольно вырвался еще один вопрос:

– Почему не прибегнуть сразу к мечу?

Квинт Эмилий помотал головой:

– Слишком благородная смерть для этого презренного существа. Один из моих людей принесет тебе яд, перед тем как император вернется во дворец.

Он повернулся, вышел из комнаты и закрыл дверь снаружи.

Марция уставилась в пол. Через час Коммод должен был вернуться из терм.

Термы Траяна, Рим 31 декабря 192 г.

Луций Аврелий Коммод вошел в тепидарий – бассейн с теплой водой. Эти термы возвел первый император династии, к которой принадлежал теперешний властитель. Таких бань в городе было несколько. Коммод любил отдыхать то в одной, то в другой. Громадное сооружение было наводнено преторианцами. Солдаты стояли у южной стены здания, под большими окнами, пропускавшими солнечный свет – для лучшего обогрева внутренних помещений; они заняли все залы, где располагались бассейны с горячей, холодной и теплой водой. Никто не имел права посещать термы, если туда решил отправиться император. Вечерело. Днем Коммод расправился с десятками диких зверей, а затем со множеством одурманенных или искалеченных людей – в этот раз на арене Большого цирка. Повелителю Рима все больше нравилось разнообразить свои кровавые забавы.

Рабы принялись раздевать императора, на лице его играла улыбка.

Казалось, Коммод наполняется мощью, отнимая жизнь у других. Чем больше людской и звериной крови он проливал, тем сильнее становился. И это было лишь начало. У него имелись замыслы – весьма обширные. Он закрыл глаза и вступил в бассейн. Вода обволокла тело, а затем и голову, в которой роились самые жуткие мечты.

Наконец обнаженный император вынырнул из бассейна. Он совершенно не стеснялся солдат, считая себя красавцем – точнее, прекрасным богом, из числа тех, кто прогуливается без одежды среди своих прислужников-смертных. Вскоре ему, однако, стало холодно, он вытянул руку, и раб тотчас же принес большое полотенце. Вытершись, Коммод позволил облачить себя в тогу из тонкой шерсти – этим занимались юные рабыни. Прикосновение ткани после минут, проведенных в воде, было бесконечно приятным. Он оглядел девушек, порхавших вокруг него. Прелестные, решил он, и чем-то похожи на Марцию. Что, если провести сегодняшнюю ночь с возлюбленной? Правда, та уже поднадоела ему, ибо вела себя в его присутствии как-то… беспокойно. Не настало ли время заменить ее другой? Возможно, одна из этих дев, что его сейчас одевают, окажется достойной преемницей Марции?

Коммод пошел к выходу.

Надо было как следует все обдумать.

Снаружи императора, шествовавшего в окружении преторианцев, поджидал Квинт Эмилий, верный пес. В последнее время префект позволял себе усомниться в его повелениях… сначала в амфитеатре, потом в цирке. Да и вообще, он стал исполнять приказы без малейшего воодушевления. Коммод посерьезнел и прошел мимо Квинта, не поприветствовав его. Но начальника преторианцев, похоже, не встревожило такое пренебрежение, и Коммод это отметил. Любопытно. Квинт так остро переживал все в последние недели, а теперь, кажется, вовсе не испытывает обиды. Пожалуй, стоит задуматься о его замене. Сколько префектов претория до него оказались… как бы выразиться… не на высоте? Как их звали? Клеандр… А остальных? Впрочем, какая разница? Да разве бог обязан помнить имена всех, кто ему служил? Ведь это нелепо, держать их в голове. Утомительно. Хуже того: скучно.

Покинув термы, они прошли по форуму Траяна, затем по старому форуму и наконец стали подниматься по склону Палатинского холма, где стоял императорский дворец. Оказавшись внутри, Коммод прошел через большой зал для приемов, где его многочисленные предшественники встречали царей со всего света, простиравшихся, один за другим, перед бесконечным могуществом Рима. Теперь все склонялись перед ним, Коммодом. Но все ли? Он знал, что в Сенате есть предатели. Вечно этот Сенат!.. Нужна очередная чистка. Нужно вновь показать всем, как беспредельна его власть, и покончить раз и навсегда со всеми проявлениями вероломства. Вот награда за его неусыпные заботы, за постоянные думы о Риме! О Колонии Коммодиане. Да как они смеют сомневаться в нем, в новом воплощении Геркулеса!

Император, погруженный в невеселые размышления о Сенате, не заметил, что Квинт Эмилий поотстал, задержался в приемном зале. Зато рядом с ним был Марцелл – тот самый центурион, который отличился в амфитеатре несколько месяцев назад. Он еще похвалил его перед Квинтом Эмилием… Теперь этот Марцелл – уже трибун. Не назначить ли его префектом претория?

В главном атриуме дворца его встретила, как обычно, Марция с кубком в руке. Столы рядом с ложами были уставлены едой. Рабы, около дюжины, разносили кубки и кувшины с вином. В другом конце атриума стояли танцовщицы и музыканты, готовые увеселять императора. Все ждали лишь взмаха его руки. Этим вечером он не стал никого приглашать. В последнее время было очень трудно выбрать тех, кто достоин ужинать вместе с ним, богом во плоти. Все такие низменные, такие посредственные… А вот и Эклект, управляющий двором. Опять будет приставать со своими государственными делами, с письмом какого-нибудь наместника, просящего прислать больше войск, чтобы привести к покорности варварское племя на задворках империи. Наместники… Все до единого – никчемные человечишки, и к тому же предатели. Сенаторы тоже. Предстояло разобраться с женой Септимия Севера, которому Коммод уже устраивал нагоняй за то, что он приглашал звездочетов и пытался проникнуть в тайны будущего. Вот об этом император помнил очень хорошо. Тогда он не стал смещать Севера лишь потому, что не нашел, кому отдать начальствование над верхнепаннонскими легионами.

Он тяжело вздохнул.

Эклект всегда докучал ему в конце дня. Но в этот вечер он хранил молчание. Что ж, тем лучше.

Был здесь и Нарцисс, наставник Коммода по части телесных упражнений, мускулистый и, как всегда, полуобнаженный. Они часто боролись в промежутках между танцами. Коммод послал ему улыбку и получил ответную – но какую-то стыдливую. Непонятно. Император не придал этому значения. Важно было другое: Нарцисс, как и Марция, обладал красивым телом. Коммод расхаживал по комнате с кубком, который ему вручила Марция. А та отступила на несколько шагов, повернулась и уселась, а затем улеглась на ложе, забыв одарить его нежным приветственным поцелуем. Но почему? Она тоже смотрела на него как-то странно. Может, у него появилась смешная складка на одежде? Он оглядел свою тогу и ничего такого не обнаружил.

Коммод по-прежнему держал в руке кубок.

Марция отвернулась.

Он сделал первый глоток. Вино было сладким – как раз то, что нужно: в него добавили изрядное количество свинцового порошка. Для приготовления этой смеси на дворцовой кухне стояли огромные сосуды, тоже свинцовые. Наконец-то Эклект добился своего: рабы сделали все именно так, как предписывал Колумелла в трактате «О сельском хозяйстве». Он, Коммод, заботится лишь о благополучии империи, а кто позаботится о нем самом? Пришлось несколько раз выразить неудовольствие и даже казнить нескольких поваров, чтобы ему стали подавать сладкое вино, такое, какое приличествует подавать во дворце. Он принялся смаковать изысканный напиток и увидел, что Марция опять смотрит на него все с тем же странным выражением, которого раньше он за ней не замечал. Что ее тревожит? Придется завести новую любовницу, это уж точно. Поведение Марции все сильнее его тревожило.

Коммод сделал еще глоток, на этот раз совсем небольшой.

И застыл на месте. Где Квинт Эмилий?

А, вот он, входит в атриум. Один, без гвардейцев. Почему он задержался? Но это еще ладно – с меча, вложенного в ножны, на пол капает кровь! Чья? Он, Коммод, сегодня не распоряжался насчет казней.

Внезапно императора осенило.

В его голове из кусочков мозаики сложилась картина происходящего. Всему нашлось объяснение: безразличному виду Квинта Эмилия, когда они были в термах, молчанию Электа, непонятной улыбке Нарцисса, странному взгляду Марции.

Император положил левую руку на грудь, потом медленно передвинул ее ниже.

Очень медленно.

В желудке стало ощущаться жжение.

Он повернул голову направо, потом налево. В его взгляде читались отвращение, гнев, безумие, жажда мщения. Золотой кубок полетел на пол и разбился: чаша отделилась от основания в месте спайки. Коммод опустился на колени, незаметно глядя по очереди на Квинта Эмилия, Эклекта, Нарцисса и Марцию. Все они следили за тем, как он борется с судьбой. Думают, с ним так легко покончить? Он силен, как Геркулес… нет, он сильнее Геркулеса. И умнее всех их, вместе взятых.

Коммод поспешно засунул в горло два сложенных вместе пальца правой руки и пропихнул их как можно глубже, к самому язычку, изо всех сил нажимая левой рукой на живот. Сразу же пришли рвотные позывы. За считаные секунды он изверг из себя большую часть жидкости, что была в кубке, который протянула ему Марция. Предательница Марция.

Квинт Эмилий отдал какой-то приказ. Коммод, сотрясаемый рвотными спазмами, не разобрал слов: главной задачей сейчас было исторгнуть из желудка весь яд. Однако он видел, что танцовщицы и музыканты выбежали из главного атриума.

Рвота прекратилась.

Луций Аврелий Коммод встал, вновь обретя силы. Яд был в его теле недолго, всего несколько секунд. Галеновский териак надежно оберегал императора.

Он чувствовал себя живым: новой жизнью полнились и душа, и тело.

– Вы просчитались, подлецы, – сказал он, глядя на Квинта Эмилия, и обратился к одному из преторианцев, стоявшему рядом со своим начальником: – Убей его.

Но солдат, вместо того чтобы повиноваться, сделал шаг назад, отступив от префекта.

– Итак, вы все замешаны? – осведомился император. Поворачиваясь вокруг своей оси, он пристально всматривался в лица тех, кто молча стоял вокруг него.

Преторианцы смотрели на него, и император не мог понять, что эти мрачные взгляды, эти нахмуренные лбы свидетельствуют о жажде мести. К нему никогда еще не относились так, и он с трудом осознавал, что происходит. Он казнил людей, но никогда не чувствовал на себе этой жгучей ненависти, свойственной тем, кто месяцами, годами жил как раб, объятый ужасом…

Квинт Эмилий посмотрел на Нарцисса и прикрыл один глаз: «Подойди к императору». Тот не подал виду, что получил приказ, но тут же повиновался, словно внутри его сработала скрытая пружина.

Коммод поискал глазами трибуна Марцелла, но его нигде не было видно. Кровь, вспомнил он, кровь, что стекала с меча Квинта Эмилия… Все тут же стало ясно.

– Дай сюда свой меч, – велел он какому-то незнакомому центуриону.

Но никто не протянул ему оружия. И центурион, и остальные преторианцы, и Нарцисс помнили, какие громадные деньги посулил им Квинт Эмилий в том случае, если Сенат назначит нового императора вместо этого полоумного. Коммод правил уже двенадцать лет, и гвардейцы давно не получали денежной выдачи, полагавшейся им при восшествии на престол нового императора. Самые дальновидные властители производили также выплаты от случая к случаю, чтобы задобрить своих солдат, – но Коммод был не из их числа. Он начисто позабыл об этом, а потому преторианцы были совсем не прочь сменить императора. Никто не пришел на помощь правящему императору: он был лишь досадной помехой на пути к богатству. Получив заветные сестерции, гвардейцы могли купить себе все, что душе угодно.

Коммод попятился. На миг его обуял страх: он один против гиганта Нарцисса… Но он вспомнил, что всегда одерживал верх над Нарциссом в учебных боях. Он остановился и выпрямился, готовый к схватке с противником.

Нарцисс неистово ринулся на Коммода, сразу же повалил его на землю и поставил колено на грудь. Затем схватил императора, еще час назад всемогущего, за горло и принялся душить. Тот попытался стряхнуть его с себя, но это было совершенно невозможно.

Что случилось?

Он ничего не понимал.

Ведь он побеждал Нарцисса раз за разом!

Действие яда? Выходит, териак проклятого Галена на самом деле бесполезен?

У Коммода никак не укладывалось в голове, что до этого дня Нарцисс попросту поддавался ему, а теперь дрался с ожесточением человека, чья жизнь стоит на кону. Борец знал, что, если император останется в живых, сам он будет казнен первым.

Если бы Коммод был настоящим гладиатором, он нашел бы чем ответить противнику – обхватил бы его руками за шею или даже попробовал выдавить ему глаза: так сделал несколькими годами ранее, в этом самом дворце, Домициан, когда заговорщики хотели его убить.

Но Коммод не был борцом – лишь считал себя таковым: выдумка, ложь, в которую поверил он сам. Он прикончил бесчисленное множество зверей, издали пуская в них стрелы, не приближаясь к ним. Он лишил жизни несколько сотен, тысячи одурманенных калек, лишившихся на войне какой-нибудь части тела, и несчастных, которых выпускали на арену со связанными руками. Нарцисс же был подлинным бойцом, к тому же находился в расцвете сил. Он не принимал дурманящих веществ, и руки его были полностью свободны. С каждой секундой он все сильнее сдавливал горло императора.

Коммод сучил ногами, как ребенок.

Нарцисс душил и душил его, не думая останавливаться.

Глаза императора вылезли из орбит, рот искривился и приоткрылся, высунулся длинный язык, покрытый слюной.

Префект претория встал на одно колено рядом с Нарциссом и распростертым на земле императором, после чего стал внимательно рассматривать лицо Коммода, искаженное болью. Мертв или нет?

– Продолжай, – велел он Нарциссу.

Голос Квинта Эмилия был ледяным.

Борец не отнимал пальцев от горла, но теперь почти не встречал сопротивления: кажется, он наконец-то удавил Коммода. Руки императора, до того цеплявшиеся за запястья Нарцисса, упали по обе стороны от тела – так сухие листья осенью падают рядом с деревом.

Нарцисс стал подниматься на ноги.

– Нет-нет. Не отпускай его, – настаивал Квинт Эмилий, не двигаясь с места.

Борец повиновался и еще долго сжимал горло Коммода.

Все, кто был в атриуме, казалось, застыли, наподобие изваяний.

– Думаю, он мертв, – произнес наконец Нарцисс, у которого уже онемели пальцы.

Квинт Эмилий кивнул и медленно встал, не отводя глаз от бездыханного тела Коммода.

– Позовите императорского врача, – распорядился он. Один из трибунов отправился на поиски Галена.

Эклект подошел к Квинту Эмилию сзади.

– Зачем нам лекарь? – спросил он.

– Пусть сведущий человек подтвердит, что император безусловно мертв.

Пока ждали Галена, никто не обмолвился ни словом. Врач, как обычно, сидел в императорской библиотеке, имевшей жалкий вид после пожара. Он перебирал обгоревшие свитки, разыскивая свои сочинения, большая часть которых сгорела. Библиотека располагалась всего в нескольких сотнях шагов от атриума, и те, кто собрался в нем, надеялись, что ожидание будет недолгим.

А пока что Марция сама налила себе вино – рабов не было – и жадно выпила. Последний кубок перед смертью – или первый в новой, свободной жизни? Она не знала. Как бы то ни было, напиток, употребленный перед телом Коммода, показался восхитительным на вкус. И все же краем глаза Марция поглядывала на распростертого императора – вдруг он шевельнется?

Все смотрели на него, и всех сковывал страх.

– Вот он, – раздался голос трибуна, приведшего врача. Гален медленно вошел в атриум, всматриваясь в напряженные лица гвардейцев. Затем приблизился к телу. Судя по тому, как с ним разговаривал трибун в библиотеке, случилось что-то серьезное, очень серьезное.

– Что с ним? – спросил он.

Никто не осмелился дать ответ. Гален повернулся к Квинту Эмилию, самому высокопоставленному лицу из всех присутствующих. Но префект претория тоже молчал.

Гален не сразу понял, что произошло. Он все еще не отошел от удара: его трактат о лекарственных средствах, труд всей жизни, погиб в пожаре! Сохранились лишь немногие отрывки. Потребуются годы, чтобы восстановить утраченное… Но сейчас надо было сосредоточиться на том, что он видел перед собой, и оставить скорбь по сгоревшим книгам до более подходящего случая.

Император распростерся позади Квинта Эмилия. Рядом с телом были следы рвоты. Врач не удивился: этого следовало ожидать. Склонившись над покойником, он увидел на его шее длинные красные отметины. После этого никаких объяснений уже не требовалось. Старый врач понял, что яда оказалось недостаточно и Квинт Эмилий решил прибегнуть к более надежному средству. Закономерный итог для сына Марка Аврелия. В свое время Гален искренне скорбел по императору-философу, который не только был мудрым правителем, но и помогал ему в исследованиях – насколько мог, конечно… впрочем, сейчас не стоило к этому возвращаться. Коммод с самого начала был полубезумцем: все начиналось с капризов и непослушания, а закончилось массовыми убийствами. Он никогда не нравился Галену. Вот расплата за жизнь, которую он вел, подумал лекарь.

Но он отвлекся… Медленно выдохнув, Гален вернулся к действительности. Надо было убедиться, что этому недостойному существу пришел конец. По-прежнему стоя на коленях, он согнулся еще сильнее, и его голова оказалась совсем рядом с лицом императора. С годами совершать эти привычные движения становилось все труднее. Гален ощупал руки, потрогал шею кончиками пальцев и наконец почти что коснулся щекой носа.

Марция с силой сжала пустой кубок. Квинт Эмилий затаил дыхание.

Гален посмотрел на него:

– Кто-нибудь из твоих людей поможет мне подняться?

По знаку начальника один из преторианцев подошел и взял Галена под мышки. Тот кое-как встал.

– Он мертв, – заключил Гален. – Полагаю, для этого меня и позвали.

Квинт Эмилий заморгал. Неужели все так просто? Все закончилось – после стольких месяцев, нет, стольких лет, наполненных ужасом и безумием?

– Ты уверен? – спросил он.

Галену не понравилось, что в его познаниях сомневаются.

– Превосходнейший муж, тебе ведомо все, что касается преторианцев и императоров, мне же – все, что касается живых и мертвых. Император Коммод мертв. Окончательно мертв. Ради всех богов, не стоило сжимать ему горло с такой силой!

Врач отряхнул пыль, приставшую к тунике, и пошел прочь, назад в библиотеку. Его ждали более важные дела.

Квинт Эмилий поглядел на одного из трибунов:

– Отнесите тело в императорскую спальню. А я оповещу сенаторов.

С этим словами он переступил через труп Коммода и покинул атриум. Пройдя между колонн, он зашагал по длинному коридору и наконец оказался в приемном зале. Там он ненадолго задержался, чтобы бросить взгляд в угол, где лежал еще один покойник – трибун Марцелл.

Префект претория плюнул на неподвижное тело того, кто мог стать его преемником. Потом направился к зданию Сената. С висевшего на поясе меча все еще капала кровь, заливая ножны изнутри. Марцеллу, в отличие от других преторианцев, не было предложено вознаграждения.

Х. Пять кандидатов

Новость о смерти Коммода распространялась по империи, наподобие растекающегося масляного пятна: сначала по Риму, немедленно вернувшему себе прежнее имя (которое он, в сущности, и не терял), затем по провинциям, дойдя до ушей наместников, и после этого – снова по улицам Рима, на этот раз смешиваясь со страхом и вожделениями, порожденными предвестием катастрофы.

Римский форум 1 января 193 г.

Сенатор Пертинакс молча стоял в ожидании возле базилики Ульпия, укрываясь в тени колонн. Он пришел вместе с сыном, в окружении многочисленных вооруженных рабов, которые беспокойно глядели по сторонам. Наконец послышались твердые шаги обутых в сандалии преторианцев – их ни с чем не спутаешь. Сенатора с сыном почти не было видно в полумраке. Рабы встали перед ними, образовав заслон, зная, что, если начнется схватка, они обречены на верную смерть. Что они могли сделать против опытных, закаленных в боях воинов? Защищать хозяев против ночных разбойников – одно дело, сражаться с гвардейцами – совсем другое.

– Приветствую тебя, Пертинакс, – раздался голос другого сенатора, пришедшего вместе с преторианцами.

Пертинакс сразу узнал его: это был один из старейших patres conscripti, его свойственник и друг. Он ощутил некоторое облегчение.

– А я тебя, Сульпициан. – С этими словами Пертинакс отделился от колонны. Оказалось, что тот явился не один: здесь были Дион Кассий, еще несколько сенаторов и даже сам префект претория. – Слушаю вас.

Сульпициан сразу перешел к делу:

– На завтрашнем заседании Сената мы выдвинем тебя в императоры.

Пертинакс сглотнул слюну. Ее было столько, что он едва не поперхнулся.

– Почему не тебя? – спросил он. – Ты ведь старше и опытнее меня.

Гельвий, сын Пертинакса, с изумлением слушал их разговор. Квинт Эмилий стоял с суровым видом, не говоря ни слова. Сульпициан улыбнулся:

– Благодарю тебя за любезность, но именно из-за того, что я старший, как ты учтиво выразился, мне нельзя облечься в императорский пурпур: мой возраст – слишком большая помеха. Солдаты, преторианцы, сенаторы – никто не хочет видеть во главе империи немощного старика, до чьего слуха уже доносится плеск стигийских волн. Ты опытен, как я, но еще достаточно бодр и полон достоинства, чтобы направить несчастный Рим, истерзанный Коммодом, на путь выздоровления.

– Но он… он действительно мертв? – осведомился младший Пертинакс, которого явно мучили сомнения.

– Именно так, – отрезал Квинт Эмилий, не вдаваясь, однако, в подробности.

Даже это заверение, похоже, не успокоило будущего преемника Коммода. Поэтому Дион Кассий счел нужным подойти к нему и дать объяснение:

– В этом нас заверил Гален, императорский врач.

– Гален… – шепотом протянул Пертинакс-старший, уставившись в землю. Казалось, он переваривал известие, которое теперь выглядело бесспорным. Раз Гален сказал «мертв», значит так оно и есть. И все же он колебался. – Почему бы не возвести на престол Клавдия Помпеяна? Он тоже превосходит меня по старшинству и состоит в родстве с божественным Марком Аврелием. Это куда более достойный кандидат.

Помолчав, Сульпициан проговорил:

– Хорошо. Тебе не понравится то, что ты услышишь, но я хочу быть с тобой до конца откровенным. На самом деле первым, о ком мы подумали, был Клавдий Помпеян. Почему именно он? Ты сам только что сказал. Но он отказался: мол, здоровье уже не то и возраст более чем почтенный. Насчет последнего он прав. Я понял, что должен отказаться по той же причине. А ты подходишь по всем статьям: зрелый, крепкий здоровьем, уважаемый всеми, честный муж. К тому же имеющий опыт как в государственных, так и в военных делах.

Все верно, подумал Пертинакс. Он не был задет тем, что первоначально ему предпочли Клавдия Помпеяна. Более того, это обстоятельство придало ему уверенности. Последнее, чего он хотел, – это личных столкновений, которые могли повлечь за собой раскол в Сенате и войске, а затем гражданскую войну. Легионы. Вот о чем нужно было думать в первую очередь.

– А наместники?

– Почему ты спрашиваешь о них? – осведомился Сульпициан.

– Согласятся ли они с решением Сената? – озвучил опасения своего отца Пертинакс-младший. – Вы понимаете, о ком я говорю.

Да, Сульпициан все понимал. Три наместника, имевшие в своем подчинении по три легиона каждый. Самые могущественные. Самые грозные. Те, кто мог поднять мятеж и надеяться на успех.

– Клодий Альбин, Септимий Север и Песценний Нигер – не просто наместники, но еще и сенаторы, наши собратья и порядочные люди. Они не пойдут против нашей воли. Я полностью в этом уверен.

– Гм… Да, наверное… Однако они не лишены честолюбия… но вместе с тем честны и прямодушны, с этим нельзя не согласиться, – сказал Пертинакс-отец.

Сульпициан был прав. Три наместника были также влиятельными сенаторами и вряд ли стали бы оспаривать единодушное решение сотоварищей, хотя имели собственные интересы. Казалось, что опасаться нечего. Но оставалась еще одна загвоздка. Пертинакс обратился к Квинту Эмилию:

– А что преторианцы?

– Им нужна только денежная выдача, больше ничего, – успокоил его префект претория. – По обычаю, солдаты получают выплату в случае восшествия на престол нового императора.

Стало ясно, что заговорщики все хорошо продумали.

Итак, он, Пертинакс, станет императором.

На его лице появилась улыбка.

– Можете положиться на меня.

Эборак[10], Британия Январь 193 г.

Послание с известием о смерти Коммода, принесенное одним из преторианцев, не удивило наместника Клодия Альбина. Он рассматривал карту своей провинции. На северной границе, как всегда, было неспокойно. Пикты и союзные им племена – меаты, отадины, сельговы – не только пересекли Антонинов вал, но и принялись нападать на римские гарнизоны, расставленные вдоль Адрианова вала, который проходил намного южнее.

Альбин развернул свиток, прочел, что в нем говорилось, и предложил солдату, вручившему его, отдохнуть в одной из палаток, стоявших близ претория британской столицы. Когда гонец удалился, Альбин повернулся к трибуну Лентулу: тот пользовался его полным доверием.

– Что думаешь? – спросил он.

– Даже не знаю. Сенаторы найдут кого-нибудь ему на смену. Вопрос лишь в том, насколько удачным будет их выбор.

Альбин кивнул, потом еще и еще раз:

– Да, это главное. Полагаю, вскоре мы узнаем, кто из сенаторов облачится в пурпурную тогу.

– А если они промахнутся и новый император будет неспособен управлять Римом и империей? – не унимался Лентул.

Клодий Альбин ответил не сразу: слишком уж щекотливым был вопрос.

– Если они промахнутся, – наконец проговорил он, – Септимий Север в Паннонии и Песценний Нигер в Сирии возьмутся за оружие.

И он одним махом осушил кубок с вином.

– Кого из них следует страшиться в первую очередь? – спросил Лентул.

– Септимия Севера, конечно же, – не раздумывая ответил Клодий Альбин. – Он больше сведущ в военном деле, а кроме того, Паннония ближе к Риму, чем Сирия. Нам надо быть готовыми ко всему. – Он посмотрел на карту провинции, где было отмечено расположение войск. – Перемести один легион на юг, в Лондиний.

– Целый легион?!

– Да. Второй Августов легион в полном составе.

– А как же пикты? Как же северные рубежи? Пикты уже преодолели Антонинов вал. Если они просочатся через Адрианов, нам потребуются все наличные силы.

– Двинь Второй Августов легион на юг, – повторил Клодий Альбин. – Сейчас меня куда больше беспокоят Септимий Север и Песценний Нигер, нежели эти распроклятые пикты. И пусть во Втором готовятся к отплытию. Может статься, им придется пересечь Британское море и вернуться на берега Рена. Сдерживать пиктов будут Шестой Победоносный и Двадцатый Победоносный Валериев. Нелегкая задача – но у нас теперь, увы, два противника. И второй, тот, что на юге, опаснее первого. Меня больше тревожат действия Севера, чем нападения проклятых пиктов из Каледонии[11].

Антиохия, Сирия Январь 193 г.

Наместник Сирии молча сидел в своем претории. Антиохия, столица римской провинции, которой он управлял, была одним из самых населенных городов мира, соперницей Александрии и даже Рима. До нее наконец добралось известие о смерти Коммода и воцарении Пертинакса – позже, чем до столиц других провинций, зато в более полном виде. Песценний Нигер погрузился в размышления, сжав губы и наморщив лоб. Рядом стоял Эмилиан, правая рука Песценния Нигера, самый опытный из его трибунов, и ждал распоряжений.

– Нет, пока не будем ничего делать. Подождем, – наконец сказал наместник.

– А другие наместники? Тоже будут ждать, и ничего больше?

Судя по всему, Эмилиан был глубоко обеспокоен его словами.

– Ради Юпитера, что это за «другие»? Клодий Альбин и Септимий Север?

– Да, наместник.

Песценний Нигер изогнул брови и протяжно вздохнул:

– Оба будут следить за тем, что делается в Риме. Если власть Пертинакса окажется прочной, нам не следует ничего предпринимать. Я пользуюсь поддержкой в Сенате, меня уважают, но, если мы возьмемся за оружие, оспаривая решение моих сотоварищей, эта поддержка растает как дым. Нет, мой друг, чем дольше мы ждем, тем крепче наше положение, даже если тебе кажется иначе. Но ждать не значит сидеть сложа руки.

На лице наместника появилась широкая улыбка.

– Вот как! – одобрительно воскликнул Эмилиан. И хотя наместник хранил молчание, по-прежнему улыбаясь, он счел нужным полюбопытствовать. – Что же мы станем делать?

– Войдем в сношения с царями Осроены, Адиабены, Армении, с правителем Хатры, даже, пожалуй, с царем царей Парфии. Нужно понять, в какой мере можно на них положиться. – Песценний Нигер помолчал. – Может вспыхнуть война. Я хочу знать, сколько воинов будет под моим началом, внутри империи и вне ее. Ты ведь не думал о таком, верно? Вот что отличает меня от Пертинакса, Альбина и Септимия: их занимает только то, что творится в пределах империи, а я, кроме того, думаю о происходящем за ее границами. И поэтому, Эмилиан, меня следует опасаться больше других.

Наместник звонко рассмеялся.

Он чувствовал себя сильным. Очень сильным.

Смерть Коммода открывала захватывающие возможности.

Вилла Клавдия Помпеяна в десяти милях к югу от Рима Январь 193 г.

– Отец, как ты мог отклонить предложение? Не ожидал от тебя такого!

Несколько недель назад Клавдий Помпеян отказался стать императором. Его сын хранил почтительное молчание, хотя делал это с тяжелым сердцем. Он уважал решение отца, тем более что предложение поступило тайно, когда Квинт Эмилий, префект претория, готовил заговор против Коммода: когда император был еще жив, страх, снедавший каждого из них, был сильнее честолюбия. Но теперь, когда приближался день всенародного провозглашения Пертинакса императором, Аврелий разозлился: старик-отец, по его мнению, повел себя неуклюже, глупо и трусливо.

– Ну как ты только мог? Как ты мог отклонить предложение? – спрашивал он снова и снова.

– Я делаю это уже во второй раз. Некогда божественный Марк Аврелий, видя, насколько кровожаден и непредсказуем его сын, предложил мне стать императором или хотя бы соправителем Коммода. Марк Аврелий надеялся, что мой здравый смысл уравновесит сумасбродство его отпрыска. В итоге, отвергнув императорскую тогу, я спас жизни всем нам. Иначе Коммод ополчился бы на меня, все закончилось бы гражданской войной, развязку которой не предсказал бы никто. Ясно одно: империя ослабла бы. Маркоманы впервые достигли берегов Внутреннего моря[12] еще при Марке Аврелии и наверняка вернулись бы на эти земли. Мы не могли позволить себе разлада. – Он тихо добавил сквозь зубы, как будто про себя, так, чтобы сын не слышал: – Все закончилось тем, что Коммод стал единственным наследником, а потом и властителем. Я хотел избежать гражданской войны, но правление Коммода оказалось куда страшнее всего, что мы, включая Марка Аврелия, могли вообразить. – Он вновь перевел взгляд на сына и заговорил обычным голосом, взволнованно, но вполне отчетливо: – Да, я отказался от порфиры, и Коммод не стал преследовать меня, всех нас, нашу семью, при том что он не раз казнил сенаторов.

– Но матери он не давал покоя, – гневно возразил Аврелий. Клавдий Помпеян пристально посмотрел на сына.

– Твоя мать замышляла против него, – объяснил он. – Я не стал защищать ее от императорского гнева до самого конца. Почему – расскажу позднее, когда ты сможешь выслушать меня спокойно. Но не в эти дни: сейчас ты думаешь только об императорском пурпуре.

Аврелий замолк. Его мать была предана смерти по приказу Коммода, и он не хотел вести эту малоприятную беседу. Вскоре, однако, он вернулся к своим обвинениям.

– Сегодня все иначе, – настаивал он, не в силах уразуметь, что движет отцом. – Коммод мертв, Сенат хочет видеть тебя на престоле. Ты уже второй раз отказываешься от пурпурной тоги. Не знаю, есть ли на свете большее безумие!

– Ты молод и горяч, сын мой, и тебе трудно меня понять. Порой, чтобы сохранить себе жизнь, не следует захватывать все больше власти – разумнее вовсе от нее отказаться. И не изменять своего решения, сколько бы тебе эту власть ни предлагали.

– Отец, я согласен с тобой лишь в одном: я не понимаю тебя и, пожалуй, никогда не пойму.

– Если ты так и не поймешь меня, то однажды ты вплотную приблизишься к власти, от которой я хочу уберечь всю нашу семью. И погибнешь. Ты вспомнишь о моих словах, но будет слишком поздно.

Воцарилось молчание. Отец и сын, сидевшие друг напротив друга, уставились в пол.

– Даже не знаю, зачем я тебе все это наговорил, – наконец произнес Аврелий. – Пертинакс согласился стать императором после того, как отказался ты. Я направляюсь в Рим, чтобы служить ему.

– Ни в коем случае, – решительно заявил отец.

– Почему? – спросил Аврелий и встал, словно бросая вызов власти отца семейства.

– Это не наша война, сын мой. Я говорю так, потому что война неизбежна. Ни ты, ни я не сумеем обратить ее нам на пользу.

– Вот как? А кто сумеет? Клодий Альбин, Септимий Север, Песценний Нигер – наместники, у которых больше всего войск? Или Дидий Юлиан с его несметным богатством? А может, Пертинакс, чья опора – гвардия и Сенат? Ты завидуешь, вот и все, ибо знаешь, что просчитался, отвергнув предложение. Теперь в своей злобе ты поливаешь грязью сильных мира сего, тех, кто не прочь облачиться в пурпур.

Клавдий Помпеян не стал вставать и даже не повысил голоса:

– Не знаю, сын мой, кто извлечет пользу из войны. Ты назвал пять имен. Но знаешь ли ты, что борьба за власть, раз начавшись, прекращается, лишь когда из кучки людей остается один? У нас нет легионов, как у наместников, нет Юлиановых богатств. Да, я отказался от поддержки Сената и гвардии, которой в конце концов заручился Пертинакс. А потому ты останешься дома и станешь делать то же, что некогда делал я: ждать и молчать. Ход событий укажет нам, какой образ действий следует избрать.

Молодой сенатор сел на место. Старик говорил более чем уверенно, а Аврелий, по правде сказать, не отличался смелостью.

– Выходит, отец, ты не можешь назвать заранее того единственного, кто получит всю полноту власти?

– Видишь ли, сын мой… На этого человека могут указать только те, кто уже близок к вершине власти и не остановится ни перед чем, – убежденно ответил отец. – Только они предчувствуют, кто одержит окончательную победу.

Карнунт, север Верхней Паннонии Январь 193 г.

Наместник Септимий Север совещался в своей палатке с Фабием Цилоном и Юлием Летом: эти два военачальника были с ним уже много лет, на всем протяжении его внушительного cursus honorum. Получив два известия, пришедшие с разницей в несколько дней – о смерти Коммода и восшествии на престол Пертинакса, – он приказал двинуть значительную часть своих легионов на юг провинции, но не переходить ее границ: наместник не мог делать этого без разрешения Сената или императора. Замысел состоял в том, чтобы подвести войско как можно ближе к столице империи, при этом оставаясь в пределах Верхней Паннонии. Перемещение сразу нескольких вексилляций, входивших в состав Первого вспомогательного легиона, Десятого легиона «Близнецы» и Четырнадцатого, тоже известного под именем «Близнецы», несомненно, будет замечено в Риме и даже, пожалуй, вызовет подозрения – но все это не выходило за рамки закона, что было очень важно для Севера. Страсти накалялись, никто не знал, чего ждать; Север же мог, действуя таким образом, выиграть время и укрепить свои позиции, не совершая ничего незаконного. Если бы что-нибудь случилось, приказы всегда можно было отменить.

– Хочу быть как можно ближе к Риму, – заявил он своим подчиненным. Мысль показалась им вполне здравой. Предсказать что-либо было трудно, наместник же проявлял величайшую осторожность. – Еще один гонец? – спросил он у трибунов, пришедших, чтобы доложить о состоянии лагеря.

– Нет, наместник, – ответил Лет.

– Дальше двигать войска нельзя, – продолжил Север. – Придется подождать, зато мы первыми узнаем, что происходит в Риме. Клодий Альбин в Британии и Песценний Нигер в Сирии получат известия куда позднее. Пошлите на юг всадников, пусть вернутся, как только что-нибудь узнают. Это долгое молчание начинает меня раздражать. Моя жена и мои дети по-прежнему в Риме, так же как семьи Альбина и Нигера. Не знаю, как эти двое, но я хочу быть уверен, что с моими близкими все в порядке. Юлия и дети стали заложниками безумного Коммода, а теперь им угрожает всеобщая неопределенность, которая нависла над столицей.

Приложив правую руку к груди, трибуны покинули палатку.

Септимий Север закрыл глаза. Ему представилось прекрасное лицо Юлии. Он испытывал не только душевное, но и телесное томление, скучая по ее узкой талии, упругой груди, нежной коже, по запаху ее свежевымытых волос и пота, выделявшегося, когда они возлежали друг с другом. Конечно, он мог позвать рабыню и утолить свое мужское желание, но с Юлией… с Юлией все было иначе. Она отдавалась ему с неистовостью, с такой страстью, которой он не встречал даже у продажных женщин Востока, наиболее искушенных в своем ремесле. К тому же она была лучше любой наложницы из далеких загадочных краев. Юлия вручала ему свое тело и свою душу, взять ее означало полностью раствориться в ней, она была чувственна, она горела… Что стало с ней после убийства Коммода? А с детьми?

Септимий открыл глаза. Воспоминания растворились в его тревогах. Юлия горяча, порой даже слишком. Это хорошо в постели, но опасно на римских улицах. Может быть, после смерти Коммода пресловутая отвага Юлии перестанет оборачиваться против нее? Кроме того, рядом с ней Алексиан, муж Месы, а главное – старый добрый Плавтиан. Да, Плавтиан присмотрит за ней и детьми. Ему Септимий Север доверял безраздельно.

– Во имя Кастора и Поллукса! – воскликнул он. Ни никто его не услышал – палатка была пуста.

Неизвестность изматывала его. Как там Юлия?

Дом Северов, Рим Январь 193 г.

Юлия молча смотрела на сестру.

– Ты смотришь на меня, но не видишь, – улыбнулась Меса. – Твой взгляд устремлен в мою сторону, а мысли где-то далеко.

Юлия не отвечала.

– Ну вот! – не отставала от нее сестра. – Ты даже не слышишь, что я говорю.

И она звонко расхохоталась: смех человека, которому неведомы угрызения совести.

– Я размышляю о смерти Коммода, – наконец проговорила Юлия, словно выходя из оцепенения.

– Ясно… да тут и думать особенно нечего, – возразила Меса. – Он мертв, а с ним и все ужасы его правления.

– Да. Но сейчас важнее другое. Ты ничего не понимаешь, как и остальные. Никто не видит главного, сути событий.

– И что же тут главное, сестрица?

– Главное, милая Меса, то, что Коммод не оставил наследника.

– Ты права, но ведь Сенат уже назначил нового императора.

– Да какая разница, во имя Элагабала! Им пришлось назначить преемника, потому что его не было. Коммод не позаботился о том, чтобы произвести на свет потомство или указать на будущего цезаря. Людям кажется, что дело улажено. Но все не так просто.

– Сенат и преторианцы договорились между собой, наместники, включая Севера, не пойдут против Сената. А потому…

– Боюсь, сестра, здесь мы с тобой расходимся. Это не просто смерть императора, а нечто большее. – Юлия встала и принялась расхаживать по атриуму. Остановившись возле имплювия, она вновь посмотрела на Месу. – И сенаторы, и преторианцы, и наместники, о которых ты говоришь, в том числе мой дражайший супруг, думают, что император скончался, и все тут. Но нет. Произошло кое-что намного более значительное.

– Что же такого случилось в эти дни? Что важнее смерти императора? – искренне недоумевала спросила Меса.

В глазах Юлии появился странный блеск.

– Конец династии – вот что. Это куда важнее. Убийство… казнь Коммода несколько недель назад – это не только падение императора, но и конец династии. И не какой-нибудь захудалой, а династии, восходящей к Нерве и Траяну. Вот что умерло вместе с Коммодом. И никто этого не видит.

– И что это меняет?

Юлия медленно вернулась к своему ложу и не спеша легла, не переставая говорить:

– Кончина императора – примечательное событие, но конец династии, моя сестра, – это совсем другое.

Она помолчала; казалось, в воздухе повисло непроизнесенное слово. Сестра недоуменно наблюдала за ней. Рассуждения Юлии выглядели чрезвычайно любопытными, но к чему они приведут?..

– И что же означает конец династии?

Юлия была серьезна как никогда.

– Возможность, сестра моя. Для тех, кто сумеет ее разглядеть.

Дом сенатора Дидия Юлиана, Рим

– Сенатор позвал меня, и вот я здесь, хотя уже ночь, а в городе неспокойно, – сказал жилистый мужчина, одетый в плащ с капюшоном, который скрывал все, включая лицо: был виден лишь длинный орлиный нос.

– Хорошо, Аквилий, – отозвался старик-сенатор. – Но вряд ли темные улицы Рима так уж опасны для начальника фрументариев. Я слышал, что ночью тайная стража становится верховной властью в городе.

– Конечно, мы знаем все о перемещениях разбойничьих шаек, – согласился Аквилий. – Но знать, что творится в городе, – одно дело, а иметь возможность вмешаться – совсем другое. Здесь скорее помогут преторианцы.

– Преторианцы, которые часто действуют вслепую. Как ничего не знающий и не понимающий гигант. Как циклоп Полифем, ослепленный Улиссом. Нет уж, я предпочитаю надежные сведения.

– Я всегда давал сенатору то, что ему требовалось.

– А я щедро тебе платил.

– Да, весьма щедро, мой господин и славнейший муж, этого я не могу отрицать.

Обратившись к сенатору подобающим образом, Аквилий слегка поклонился. Дидий Юлиан сделал глубокий вдох. Настало время перейти к сути. Все сказанное до того было лишь вступлением.

– Хочу, чтобы ты проследил кое за кем, – сказал он.

– За одним из тех, кто мог бы притязать на пурпурную тогу? На тот случай, если новоизбранный император Пертинакс… как бы сказать… Если он не задержится на троне надолго. Или же сенатор хочет, чтобы я следил за самим императором? – Юлиан хранил молчание, и Аквилий продолжил: – Наблюдать за новым императором легко, он не покидает Рима. Но есть одно неудобство: надо подкупить кого-нибудь из преторианцев или дворцовых рабов. Это выполнимо, но обойдется дорого. Префект претория Квинт Эмилий казнил трибуна Марцелла, преторианца, который работал на меня. Очень жаль, ведь Марцелл вошел в доверие к Коммоду. Иметь поставщика сведений, близкого к средоточию власти, – необычайная удача… но очень редкая. Теперь придется подкупать других гвардейцев. Следить за наместниками Британии, Верхней Паннонии или Сирии будет проще, но опять же выйдет недешево – я буду вынужден отправлять моих людей в далекие края. Так или иначе, имея деньги, можно сделать что угодно. Достаточно большие деньги, славнейший муж.

Аквилий подчеркнул голосом слова «достаточно большие».

– Разве я когда-нибудь отказывал тебе в деньгах? – спросил сенатор.

– Ни разу, – согласился Аквилий.

– Что ж, тогда перестань говорить о них через каждые два слова и подумай о слежке за тем, кого я тебе назову.

Настала тишина. Аквилий давно понял, что Юлиан любит прерывать свою речь небольшими театральными паузами – более того, прямо-таки наслаждается ими. Начальнику фрументариев это казалось глупым, но он питал уважение к сенатору: подкупая чиновников, тот удачно приобретал и перепродавал земли, давал деньги в рост, торговал рабами, плененными сомнительным путем, и в итоге сколотил одно из самых больших состояний в Риме, а может, и самое большое. Будучи невероятно богатым, Дидий Юлиан держал в своих руках фрументариев, тайных стражей Рима, и связующим звеном между ними был Аквилий. Решив опираться на преторианцев, Коммод почти не уделял внимания фрументариям. С внешней стороны к Аквилию никто бы не придрался – Дидий Юлиан был законным представителем Сената. Но Аквилий давно понял, что этот богатей использует получаемые втайне от всех сведения к собственной выгоде. Этому способствовала неразбериха, царившая в последние годы правления Коммода: безумие императора обострялось, государство становилось неуправляемым. К тому же ни один другой сенатор не осмелился бы подкупать фрументариев из страха, что Коммод или префект претория об этом узнают: тогда его ждала бы смерть от рук палача. Еще одна в долгой череде смертей. Но все это было уже в прошлом.

Не нарушая театрального молчания Юлиана, Аквилий ждал, когда тот скажет, за кем нужно следить, назовет имя – или имена. Как обычно, придется спросить, подумал он. Похоже, сенатору это нравилось: сам Аквилий, начальник фрументариев, опускается до вопроса – свидетельство его неполноценности, того, что он не может понять замысла Юлиана, чьи умственные способности намного выше.

– За кем же следить, мой господин? – спросил Аквилий, удовлетворяя тем самым желание сенатора.

– Ты не догадываешься? – осведомился Юлиан, забавлявшийся, наслаждавшийся этой минутой.

Вопреки тому, что думал Аквилий, молчание сенатора имело глубокий смысл. Додумается ли один из самых проницательных людей в Риме, кого в первую очередь надо будет иметь в виду, если развернется борьба за власть? Если Аквилий этого не понимает, значит не поймет никто другой. А следовательно, Юлиан получал очевидное преимущество перед своими противниками.

– Предполагаю, что следить придется за императором Пертинаксом. – (Юлиан покачал головой.) – За Клодием Альбином в Британии?

– Нет.

– За Песценнием Нигером, наместником Сирии?

– И опять нет.

– Ну, тогда за Септимием Севером в Верхней Паннонии.

– Нет и нет, Аквилий. Ни один из них сейчас не настолько важен. Следить надо за Юлией Домной.

– За кем?

Дидий Юлиан улыбнулся: Аквилий только что не разинул рот. Ему удалось удивить могущественного начальника тайной стражи.

– Такое состояние, как у меня, может заполучить только выдающийся ум, друг мой, – добавил он, не став вдаваться в рассуждения относительно честности и продажности. – Итак, ты будешь следить за женой Септимия Севера. Как и супруги двух других наместников, упомянутых тобой, она осталась в Риме. Не знаю, можно ли назвать ее самой проницательной, но самой отважной – да. Именно она первой начнет действовать, первой нанесет удар. Я видел ее в амфитеатре Флавиев: она сидела с решительным видом и не дрогнула, когда Коммод выпустил в нее стрелу. Стойкая перед лицом опасности, она в то же время смело бросится в бой при малейшей возможности. Я хочу знать, что делает Юлия Домна, что она покупает, что ест, о чем думает и, главное, о чем мечтает. В этом и состоит твоя задача: зная все о Юлии, мы приобретем власть над Септимием, а подчинив Септимия, я заполучу войско, стоящее на берегах Данубия. Имея в своем распоряжении все эти легионы, мы после падения Пертинакса – а он неизбежно падет – сможем купить благосклонность преторианцев, которые никогда не отказываются от щедрой подачки. В моих руках окажутся и Рим, и войско. Зная, что за его супругой следят, Север не замедлит примкнуть ко мне. Это заставит задуматься Альбина и Нигера. Сенат будет за меня, ведь это позволит избежать войны. И вот вся империя у моих ног!

Аквилий слушал сенатора с величайшим вниманием. Все эти умозаключения выглядели предельно стройными. Но в цепи было одно звено, смысла которого Аквилий не понимал.

– Почему Септимий Север сразу же встанет на нашу сторону?

– Он горячо любит свою жену. Это приносит ему, думаю, немало удовольствия, но одновременно делает его полностью уязвимым, ведь он никогда не допустит, чтобы с ней и его детьми случилось что-нибудь плохое. Альбин и Нигер, возможно, и небезразличны к судьбе своих жен, но не любят их. Необычная страсть Севера к Юлии делает ее ключом ко всему. И твоя задача – обеспечить нам доступ к этому ключу в любую минуту. – Дидий Юлиан откинулся на спинку своего удобного кресла и заключил: – Любовь… это так прекрасно.

Аквилий Феликс поклонился на прощание и, не сказав больше ни слова, удалился. Дидий Юлиан остался один в атриуме своего роскошного римского дома. Улыбнувшись в ночной тишине, он произнес два слова:

– Игра начинается.

Liber secundus[13]. Пертинакс

IMP CAES P HELV PERTIN AVG

Imperator Caesar Publius Helvius Pertinax Augustus

XI. Тайный дневник Галена

Заметки о немощи императора Пертинакса

Бездыханное тело Коммода еще не успело остыть, а Сенат уже решил как можно скорее назначить его преемника. Клавдий Помпеян отказался, и новым властителем Рима стал Пертинакс. Выбор показался разумным всем, включая меня, хотя я никоим образом не мог повлиять на ход событий. Я был всего лишь зрителем, хотя и высокопоставленным, посреди всей этой круговерти. Воцарение Пертинакса встретили благосклонно: это был пожилой, опытный и осторожный сенатор. Расскажу о нем чуть подробнее. За плечами у Пертинакса был достойный cursus honorum: он родился в Альбе Помпее, получил хорошее образование и сперва хотел стать учителем, однако затем решил посвятить себя государственным и военным делам – занятие более рискованное, но зато и более выгодное. Он участвовал в войнах с парфянами и маркоманами, был трибуном Шестого Победоносного легиона, прокуратором Дакии, консулом-суффектом, наместником Верхней Мезии, Нижней Мезии, Сирии и Британии, проконсулом Африки, префектом Рима – и, наконец, стал консулом, причем его сотоварищем в том году был сам император. Мало у кого имелся такой впечатляющий послужной список. Пертинакс был спокойным, сдержанным и податливым – по мнению некоторых, даже чересчур податливым. Но в те дни требовалось найти равновесие между Сенатом, преторианцами и войском – нелегкая задача. Пожалуй, Пертинакс был именно таким человеком, в котором тогда нуждались Рим и вся империя.

Преторианцы пока что терпеливо ждали, хотя им обещали крупное вознаграждение по случаю восшествия на престол нового императора. Наместники провинций со своими легионами тоже молчали, наблюдая за тем, как разворачиваются события. Септимия Севера до сих пор снедало беспокойство, но в целом он чувствовал себя уверенно. Юлия перестала быть заложницей императора-тирана; ей, как и детям, больше не грозила непосредственная опасность, как при безумном Коммоде с его прихотями и причудами. Его уверенность основывалась не только на этом: он правил Паннонией, имея под своим началом три легиона, тогда как Плавтиан, его близкий друг, находился в Риме, где решался вопрос о власти. Кроме того, рядом с Юлией была ее сестра Меса – важное обстоятельство, поскольку это означало, что Алексиан, муж Месы, также пребывает в Риме. Если Септимий Север верно все рассчитал, он окажется весьма близок к Пертинаксу, новому повелителю Рима. И сам Септимий, и его ближайшие помощники – Лет, Цилон и другие – полагали, что дела идут прекрасно. После двух-трех недель неопределенности поступили хорошие известия. Юлия и дети, судя по всему, были в безопасности. Конечно, Септимий Север не стал уводить легионы с юга провинции, но сам немного успокоился.

На душе у него стало легче.

Как я уже говорил, Пертинакс отличался податливостью. Иногда грань между податливостью и слабостью становится почти незаметной. Тот, кто желает править другими, ни в коем случае не должен ее переходить. Пертинакс был очень близок к тому, чтобы переступить эту тонкую черту.

Один только человек мог предсказать будущее с точностью опытного авгура; одна только Юлия предчувствовала, насколько сильным будет грядущее бедствие. Возможно, Дидий Юлиан тоже понимал, к чему идет дело, но он – я в этом убежден – не мог предвидеть, с какой скоростью все завертится. А Юлия могла. Жена Севера разговаривала со многими приятелями и знакомыми, но Плавтиан, Алексиан и прочие друзья семейства Северов не выказывали никакого беспокойства. Волновалась только она. Женщина. А мнению женщины не придавали большого значения. Все, кроме Юлиана, недооценивали ее. Но не будем забегать вперед. Я еще поговорю о Юлиане, и притом подробно: он заслуживает отдельной главы в моем повествовании.

Но вернемся к Пертинаксу. Я поставил его на второе место в списке врагов Юлии. Сам он не делал ей ничего плохого, но его бездействие непременно должно было вызвать новый виток безумия и насилия, губительный для Юлии и всех остальных. Как я уже говорил, предвидела это только она. Бездействие в государственных делах порой так же непростительно, как сознательное нарушение закона. Пертинакс принадлежал к числу тех государственных мужей, которые вечно медлят, а когда решаются на что-нибудь, оказывается, что время безвозвратно ушло.

Никто, кроме супруги Септимия Севера, не мог сказать, чем закончится борьба за власть, и никто не понимал, что́ она говорила. Я имею виду, никто из близких ей людей. Юлиан прекрасно бы ее понял, но он находился в противоположном лагере. Конечно, я пишу все это, обогащенный знанием о прошлом, которое видится мне ясным и понятным: можно без труда истолковать смысл любого события.

Главное заключалось в том, что никто из родственников и друзей Юлии не прислушивался к ней.

Должно быть, жена Септимия Севера чувствовала себя очень одинокой.

Как ни удивительно, вскоре она вспомнила обо мне.

И позвала меня.

Я был погружен в горестные хлопоты, стараясь восстановить свои труды, погибшие в огне, и даже подумывал, не возобновить ли поиски загадочных книг Эрасистрата и Герофила, чтобы заглушить боль от страшной потери. Государственные дела казались мне второстепенными. Юлия знала, что я ими не интересуюсь, а потому представила все так, будто я понадобился ей как врач.

Тогда-то я и увидел ее в первый раз.

XII. Неожиданное предложение

Рим Январь 193 г.

Гален откликнулся на просьбу Юлии Домны скорее по привычке, чем по внутреннему побуждению. Она была супругой чрезвычайно высокопоставленного лица – наместника Верхней Паннонии, который после убийства Коммода стал одним из самых влиятельных людей в империи, наряду с наместниками Британии и Сирии. Старого врача нисколько не волновали вопросы государственной важности, которые решались в переговорах между сенаторами, наместниками вышеуказанных провинций и преторианцами. Гален написал в Пергам и Александрию, попросив выслать копии руководств по лекарственным средствам и строению человеческого тела – тех, которые сгорели в Риме. Некоторые труды Галена, переписанные от руки, как он знал, попали в его родной Пергам и многолюдную Александрию. Но пути сообщения внутри империи стали ненадежными, так что дело обещало быть нелегким и небыстрым.

Галена охватило отчаяние.

Он подумывал, не написать ли кое-какие работы заново. Задача казалась почти непосильной, но главное – она требовала времени и, как любое предприятие, денег. Поэтому он решил и дальше лечить членов могущественнейших римских семейств. Пертинакс, новый император, по-видимому, не желал пользоваться его услугами – его больше заботило удержание власти и сокращение расходов двора. Нужно было срочно найти другого подопечного, не стесненного в средствах. В то утро ему принесли записку: внезапно слег один из сыновей супруги наместника Паннонии. Как вовремя!

Шагая по улицам, Гален видел, как сшибают с пьедесталов возведенные по всему городу статуи Коммода. Их было столько, что требовалось несколько дней непрерывного труда – или даже недель. Сказать по чести, преторианцы, занимавшиеся этим по распоряжению Сената, выглядели хмурыми и работали без особого рвения. Пертинакс по предложению большинства сенаторов издал указ о торжественном damnatio memoriae в отношении Коммода: все изображения бывшего цезаря следовало уничтожить.

Лекаря сопровождало множество рабов, вооруженных кольями. Вообще-то, Галена знали и уважали в городе: он был знаком в лицо преторианцам, сенаторам и многим простолюдинам. Он публично рассекал на части животных и проводил другие опыты, вызывавшие всеобщее изумление. Однажды, например, он показал, что голос исходит не из сердца, а из верхней части тела, вероятно из головы, хотя и кажется, что у людей он идет из груди. Для этого он решительно перевязал голосовые связки свиньи на глазах у толпы людей, ошеломленно наблюдавших, как животное перестает испускать крики боли и как – тут удивление всех присутствующих многократно возросло – вопли возобновились, когда Гален освободил связки. Стало совершенно ясно, что голос не имеет никакого отношения к сердцу. Многие были глубоко благодарны греку за то, что он спас их близких от неминуемой смерти. Слава его была поистине всенародной. Но сейчас настали смутные времена, в городе царили хаос и жестокость, и Гален благоразумно решил не передвигаться по улицам Рима в одиночку, пусть даже его призывала к себе супруга наместника Паннонии, а солнце светило ярко – близился шестой час.

– Сюда, хозяин, – сказал один из рабов, останавливаясь перед высокой и широкой дверью дома Северов.

Гален кивнул, и раб решительно постучал по ней два раза. Вскоре тяжелая деревянная дверь приоткрылась. Гален назвал себя и немедленно был впущен – но без рабов, по обычаю оставшихся снаружи.

Каллидий, атриенсий Северов, провел врача во внутренний двор.

– Госпожа сейчас явится, – сказал он.

Гален встал у края имплювия. Дно бассейна было одной гигантской мозаикой, призванной напоминать о море: рыбы, сирены, лодки ярких цветов… Стены были расписаны охотничьими сценами. Повсюду блеск и чистота. Хозяйка дома знала, как поддерживать порядок, несмотря на долгое отсутствие мужа. Гален пару раз кивнул, как будто вел беседу сам с собой. Он любил порядок, считая его основой всего.

– Спасибо за то, что пришел.

Слегка вздрогнув, врач обернулся. Перед ним стояла тонкая женщина: прекрасное круглое лицо, пухлые губы, более смуглая, чем у коренных римлян, кожа. Юлия Домна. Заморская красавица. Будущий наместник Паннонии взял в жены прямо-таки ослепительную девушку. Если есть возможность выбирать, почему бы не остановиться на лучшем из того, что есть?

– Я любовался росписями, а госпожа ходит очень тихо, – ответил Гален и низко поклонился.

В этом не было ни грана раболепия – лишь почтение к хозяйке благоустроенного дома.

– Их выполнили по велению мужа. Как всякому порядочному военному, ему нравятся сцены охоты, – любезно отозвалась Юлия.

Ее слова звучали упоительно. Гален давно не слышал такого сладостного женского голоса. А может, дело было в ее стройном стане и прекрасном лице? Или во всем этом, вместе взятом?

– Могу ли я видеть больного? – осведомился он, почти опасаясь, что Юлия прочитает в его взгляде восхищение ее красотой и сочтет это дерзостью.

По другому концу атриума с криками пробежали двое детей: один гонялся за другим. Это не очень понравилось старому лекарю: выходит, хозяйка дома не умеет обуздать своих отпрысков. Порядок в этом доме, как видно, не был совершенным.

– Эти сорванцы – мои сыновья, Бассиан и Гета, – объяснила Юлия.

– Похоже, они вовсе не больны, – заметил Гален. – Есть еще один ребенок, которому требуется мое внимание?

– Ты прав, они не больны. Но больше никаких детей у меня нет.

Гален нахмурился:

– Выходит, произошло недоразумение. В послании, полученном мной, недвусмысленно говорится о больном ребенке…

Пока она говорил, Юлия оглядела атриум, убедилась, что в нем больше никого нет, и медленно приблизилась к греку.

– Я солгала, – шепотом сказала она.

Гален заморгал. Первое впечатление от дома, где, казалось, царил порядок, было превосходным. Но эти бегающие и орущие, подобно варварам, дети… Это признание во лжи – при том что Юлия явно не испытывала чувства вины… Галену больше не хотелось оставаться в этом доме ни секунды. Его самолюбие было уязвлено. Столько неотложных дел, а он…

– Я был врачом двух императоров и не привык к тому, что меня заставляют терять время. Разрешите…

Отвесив поклон, куда менее глубокий, чем в начале, он сделал шаг к выходу. И удивился, когда Юлия схватила его за локоть. Ее ладонь была гладкой и мягкой.

– Мои сыновья здоровы, но подвергаются величайшей опасности, – пояснила она. – И мне нужна помощь знаменитого Галена.

Врач остановился. В других обстоятельствах, наедине с другим человеком, он вырвал бы локоть. Но это ощущение – прикосновение нежных пальцев Юлии, которой было двадцать два, самое большее двадцать три года, к его коже, задубевшей от возраста, ветра и солнца, после стольких знойных дней, проведенных в десятках городов империи, – это ощущение было таким приятным…

– Если нет больных, не вижу, чем я могу быть полезен, – ответил он, невольно сдержав раздражение.

Прикосновение женской руки убаюкивало лучше самого крепкого опиума.

– Мне нужно, чтобы великий Гален кое-что сделал для меня.

Уверившись, что врач не направится к двери, Юлия убрала руку.

Гален секунду-другую смотрел на свой локоть, туда, где его касались пальцы жены наместника Верхней Паннонии.

– В чем же дело?

Он сам удивился своему вопросу, ведь разумнее всего было бы продолжить путь к двери.

– Я должна отправить послание кое-кому, пребывающему за пределами Рима, – ответила она быстро, но по-прежнему тихо.

– Мне вовсе не хочется покидать город в эти дни, – сухо сказал Гален.

На его локте больше не было женской руки, и волшебство, приковавшее к этому дому, как будто ослабло.

– Что бы ты хотел получить за то, что передашь послание? – спросила она и сделала шаг в сторону, встав между Галеном и дверью.

Гален вздохнул и покачал головой:

– Со всем должным уважением… Клянусь Асклепием и всеми богами Греции и Рима, хозяйка этого дома не поможет мне справиться с моими трудностями и невзгодами. Лучше мне уйти.

И он попробовал обойти женщину, чтобы добраться до выхода.

– Мне известно, что немало твоих ценнейших книг погибло в пожаре. – (Гален остановился и пристально посмотрел на Юлию.) – Тебя знают и уважают, – поспешно прибавила она, видя, что наконец-то привлекла его внимание. – Повсюду говорят о великом целителе, служившем императорам. Ты не скрываешь своего горя. Полагаю, многие свитки из дворцовой библиотеки содержали твои заметки и другие сведения, нужные тебе для работы. Теперь их нет.

– Мне? Для работы? – Гален затряс головой. – Госпожа, свитки, сгоревшие вместе с императорской библиотекой, были нужны всему миру. «Я сделал для науки врачевания столько же, сколько император Траян сделал для империи, построив множество мостов и дорог по всей Италии. Я, и только я, смог указать врачебному искусству правильный путь. Да, Гиппократ уже наметил его и даже начал прокладывать, но двигаться по нему стало возможно благодаря мне»[14]. Теперь же я откланяюсь, с разрешения хозяйки дома или без него.

– Я не могу вернуть тебе утраченное, и у меня нет достаточных знаний, чтобы оценить твои свершения в избранной тобой науке. Но я могу предложить любую необходимую помощь. – Ее речь опять убыстрилась, чародейская рука вновь легла на локоть врача. – Если нужны деньги, я дам тебе, сколько захочешь. Ты сможешь заполучить свитки из любого города, а если тебе требуется время, чтобы писать и размышлять, мы с моим мужем сделаем так, что ты ни в чем не будешь нуждаться. Увы, я неспособна возвратить тебе погибшие рукописи, но у меня есть все средства для того, чтобы ты мог их воссоздать, насколько это в твоих силах. Не знаю, можно ли заново написать эти книги, но если время и деньги могут помочь, ты получишь их в достатке. Взамен я всего лишь прошу тебя доставить послание. За пределы Рима.

После краткого размышления Гален задал ответный вопрос:

– Супруг госпожи выполнит наш уговор?

– Выполнит. Муж уважает меня, и слово, данное мной, – закон для него.

Гален подумал о книгах, которые остались в Пергаме, у Филистиона, хотя тот обещал их прислать; о свитках, которые, возможно, хранились, никому не доступные, в Александрийской библиотеке под присмотром Гераклиана. Но он не хотел ничего просить, считая это преждевременным. Он впервые видел Юлию Домну и никогда не встречался с ее мужем. Может быть, потом… Так или иначе, обещание выглядело заманчивым: он получит время и деньги, чтобы восполнить утраченное.

– Кому надо передать послание? – осведомился он, по-прежнему нахмуренный: его все еще терзали сомнения.

– Моему мужу.

– И в чем же оно состоит?

Юлия произнесла всего одно слово: имя давно умершего, полузабытого императора.

– И все? – удивленно спросил Гален. В голове его лихорадочно закрутились мысли – история Рима была ему хорошо знакома. Наконец он решил, что понял смысл послания, и в упор посмотрел на Юлию. – Пожалуй, мне действительно стоит покинуть Рим.

– Несомненно. Я бы сама это сделала, если бы могла.

Рим Январь 193 г., час седьмой

Гален покинул жилище Северов, не зная, кто он теперь такой: человек, околдованный сиреной, чье пение приведет его в сердце бури, или же глашатай нового мира. Как бы то ни было, рабы вновь обступили его у дверей. Шагая по узким извилистым улицам, они наконец добрались до дома, где Гален задержался ровно настолько, чтобы собрать пару дорожных сумок. Он взял только самое необходимое. Дав указания слугам, которым предстояло следить за домом во время его отсутствия – о продолжительности которого он пока не мог судить, – Гален направился на север, к границам империи.

Дом Северов, Рим

Как только за греком закрылась дверь, между колонн атриума появилась Меса.

– Ты уверена, что поступаешь правильно? – спросила она.

– Уверена, – отрезала Юлия.

– И вновь ты пренебрегаешь распоряжениями Плавтиана, – отважилась сказать Меса.

Юлия улеглась на ложе. Приглаживая тунику, не скрывавшую очертаний ее прекрасного тела, она проговорила:

– Септимию придется выбирать между Плавтианом и мной. Рано или поздно.

XIII. Что решил Пертинакс

Римский Сенат Январь 193 г.

На заседании Сената прозвучало имя Коммода. Тут же раздались крики сенаторов, проникнутые яростью, гневом и жаждой мести.

– Тащить крюком, тащить крюком![15] – восклицали они, имея в виду недавно убитого императора.

По городу все еще ходили слухи, что страшный, ненавидимый всеми сын Марка Аврелия по-прежнему жив. Многие patres conscripti уже не один день спрашивали других, умер Коммод или нет, – так же как Пертинакс в разговоре с Сульпицием, Дионом Кассием и Квинтом Эмилием, когда ему предложили облачиться в пурпурную тогу.

– Император Коммод лежит в мавзолее Адриана! – объяснил им сам Пертинакс.

Это было то самое заседание, во время которого его возвели на престол. В следующий раз сенаторы закричали: «Вынуть из могилы и тащить крюком!»

Коммод велел казнить многих сенаторов. Еще больше было тех, кого предали суду и лишили имущества без всяких на то оснований. Страх и ненависть никуда не исчезли. Государственным мужам хотелось, чтобы тело Коммода протащили по всему городу. Но пока что возобладал умеренный подход, которого придерживался Пертинакс: изваяния бывшего императора повалили, его имя вычеркнули из архивных записей. Однако тело Коммода по-прежнему пребывало внутри маленького саркофага, стоявшего в мавзолее Адриана. Краткая надпись на нем гласила: «Л. Элий Коммод». Имен божественного Марка Аврелия, его отца, и великого Антонина помещать не стали: странно было бы видеть их на гробнице того, кто, особенно в последние годы, не выказывал приличествующих императору достоинства и сдержанности. Не было также невиданных титулов вроде «Геркулес», «Римский», «Амазонский» и других – нелепых и даже святотатственных. Пертинаксу вовсе не хотелось видеть, как тело его предшественника оскверняют и тащат по улицам Рима: это умалило бы его собственное достоинство как императора.

А потому тело бывшего властителя покоилось в саркофаге, снабженном краткой надписью.

Пертинакс восседал в курульном кресле посреди зала заседаний Сената, ожидая, когда вновь сможет взять слово. Сенаторы все не утихали, требуя, чтобы тело Коммода поволокли по городу. За спиной императора, как было и раньше, при умерщвленном Коммоде, стоял Квинт Эмилий, напряженный, бдительно улавливавший все движения. Он постоянно поворачивался к дверям, у которых выставили стражников, числом с дюжину.

Дион Кассий наклонился к Сульпициану:

– Любопытно, для чего здесь преторианцы? Охраняют нас или сторожат?

– И то и другое. Но скорее сторожат.

Цинично улыбнувшись, Дион Кассий посмотрел на Пертинакса:

– Он стал императором всего несколько недель назад и уже изнемогает.

– У него железное здоровье, – возразил Сульпициан. – Он выдержит. Тем более с нашей поддержкой. Мы должны подставить ему плечо в эту нелегкую пору.

– Клавдию Помпеяну и его сыну Аврелию тоже стоило бы прийти, – заметил Дион Кассий.

– Мой сын говорил с Гельвием, мальчиком Пертинакса, – пояснил Сульпициано. – Тот получил письмо от молодого Аврелия. Отец Аврелия решил, как и прежде, не ходить в Сенат и держаться вдали от событий.

– Разумно, – кивнул Дион Кассий. – Но печально. Нам бы очень не помешала его открытая поддержка.

Чуть поодаль сидел Дидий Юлиан – с отсутствующим видом, откинувшись на спинку и положив руку на кресло впереди себя. Это было второе заседание после гибели Коммода и первое, на котором Пертинакс председательствовал как princeps senatus. Наконец Юлиан обвел взглядом зал и убедился, что никто не смотрит на него. Тем лучше. Он улыбнулся. Юлиан отличался терпением. Сколько времени продержится этот Пертинакс без… без денег? Месяцев восемь, не больше. Но вот новый император заговорил. Юлиан обратился в слух.

– Друзья мои! – начал Пертинакс. – Я позволил себе обратиться к вам, ибо вы предоставили мне свою поддержку в эти смутные времена. Я бесконечно благодарен вам за все, что вы сделали и сказали на предыдущем заседании, когда провозгласили меня августом и императором. Более того, вы пожелали выказать мне полнейшую верность и поддержать меня в деле преобразования государства, а для этого… как бы сказать… да, так вот. Вы пожелали оказать мне великую честь, присвоив моей супруге Флавии Тициане титул августы, а моему сыну Гельвию – титул цезаря. Я признателен за такое доверие ко мне и моему семейству. Ведь наша цель – не дать потускнеть славе императорской династии, основателями которой были Нерва и Траян, – династии, не прервавшейся до наших дней. Но я с таким же пылом, с каким вы предложили это, выражаю свое несогласие. Я не хочу видеть свою супругу августой, а своего сына – цезарем.

– О-о-о-о! – полетели изумленные возгласы со многих кресел.

Но не со всех. Юлиан не издал ни звука. Оба Сульпициана, Дион Кассий и их друзья также хранили молчание.

– Прошу вас, прошу вас, – продолжил Пертинакс. – Еще раз хочу поблагодарить всех. Но сейчас не время для таких отличий. Люди могут подумать, будто моя главная забота – закрепить власть за своим семейством, а не решать неотложные вопросы, волнующие римлян. Следует пополнить казну, опустошенную Коммодом, восстановить спокойствие на северных и восточных рубежах, покончить со мздоимством, омрачившим последние годы царствования сына Марка Аврелия. Вот о чем все мы должны думать в первую очередь. И я обязан подать пример.

Раздались рукоплескания.

Кое-кто встал, в том числе Сульпициан, поддерживаемый Титом, и Дион Кассий. Юлиан понял, что он один сидит неподвижно, и захлопал, оставаясь при этом в кресле, с жаром, скрывавшим глубокое неодобрение. Все, что он услышал, ему не понравилось, но этого не следовало обнаруживать перед другими. Еще рано, думал он. Аквилий, глава фрументариев, поставлявший ему сведения, сообщил кое-что новое: Пертинакс подобен зрелому плоду, надо лишь немного потерпеть. Юлиан ждал столько времени – что значили для него несколько лишних месяцев?

– Благодарю вас, patres conscripti, благодарю вас, друзья, – рассыпался в благодарностях Пертинакс. – Благодарю снова и снова. А теперь перейду к тому, ради чего я собрал вас здесь. У меня есть три предложения. Первое: не присваивать титул августа моей супруге и титул цезаря моему сыну. Второе, намного более важное: дать мне право распоряжаться дворцовыми рабами и предметами роскоши, оставшимися от Коммода, включая его повозки и дорожную поклажу. Продав их, я смогу пополнить оскудевшую казну. И наконец, третье. Незадолго до смерти Коммод отправил на север золото, предназначенное для варварских племен, чтобы те не тревожили наши границы. Предлагаю вернуть его в Рим и пустить на уплату жалованья войску и преторианцам. – Он приподнялся с курульного кресла. – Ведь нападениям варваров должны противостоять наши легионы, а не наши сестерции. Железо против железа. Именно так мы обрели нашу силу, именно так мы сохраним ее в будущем.

Конец его речи заглушили громовые рукоплескания.

Император сел.

Все три предложения были приняты единогласно. Даже Юлиан вставал во время каждого голосования, показывая, что одобряет сказанное Пертинаксом. Его беспокоила только обещанная продажа дворцовых рабов – кое-кто из них сообщал ценные сведения Аквилию. Это означало, что он будет знать куда меньше о происходящем внутри дворца. Впрочем, Юлиан был уверен, что Аквилий не замедлит подкупить новых рабов и вольноотпущенников.

Заседание окончилось. Сенаторы окружили Пертинакса, поздравляя его, пожимая ему руку в знак дружеского расположения. До чего же хорошо, когда император – не источник страха и ужаса, а мудрый и заботливый правитель! Сульпициан с Дионом Кассием поджидали его у выхода.

– Спасибо вам за поддержку, – сказал Пертинакс. – Я сказал это, обращаясь ко всем, но вы оба прекрасно знаете, что я имел в виду прежде всего вас, друзья мои.

– Твое бремя тяжело, сиятельный, – ответил Сульпициан любезно, но при этом довольно холодно, используя официальный титул, которым наделялся princeps senatus и император. – Знай, что ты не один, это главное. Однако… – Глаза его блестели. Он огляделся. В зале не было никого, кроме Квинта Эмилия, стоявшего в нескольких шагах от них. Сульпициан придвинулся ближе. – Ты уже подумал о том, как заручиться поддержкой Клодия Альбина в Британии, Септимия Севера в Паннонии и Песценния Нигера в Сирии? Трех самых могущественных наместников, тех, у кого больше всех легионов?

– О да, конечно! Я предложил их родне высокие должности в Риме. У наместников не было возражений. Полагаю, это говорит о том, что они признают мою власть.

– Хороший знак. Очень хороший, – согласился Сульпициан, испустив вздох облегчения. – Мы не можем позволить себе гражданскую войну.

– Видимо, они думают так же. Мои назначения убедили их, что я стремлюсь к равновесию и рассчитываю на всех троих, а также на их семейства.

– Прекрасно, – заключил Сульпициан. – Это верный путь.

Сенаторы распрощались с новоизбранным императором.

Пертинакс остался стоять один посередине зала. Квинт Эмилий медленно подошел к нему.

– Сиятельный… – начал он. Пертинакс повернулся к префекту претория. – Сиятельный, мои люди… все мои люди думали, что им выплатят вознаграждение спустя несколько дней после смерти Коммода.

– Знаю, знаю… – Пертинакс пренебрежительно махнул рукой. – Но есть более срочные дела. Ты же слышал: Сенат согласился с тем, что все имущество Коммода, в том числе сотни рабов и предметы роскоши, должно быть обращено в деньги. Ты видишь, что я распорядился вернуть золото, которое покойный император отправил северным варварам. Вскоре у меня будут тысячи сестерциев, я выплачу легионерам жалованье, а преторианцам – обещанное вознаграждение. Однако всему свое время, Квинт.

Префект претория не двинулся с места. Оба стояли возле входной двери, у которой ждали стражники. Квинт Эмилий знал: все они очень хотят от него узнать, когда получат обещанное.

– Много ли времени это займет? – обратился он к императору.

– Что именно? – утомленно спросил тот.

– Получение денег.

Пришедший в раздражение Пертинакс резко выдохнул:

– Не знаю. Постараюсь сделать это как можно быстрее. Сперва нужно продать рабов, затем вернуть золото, посланное на север, после этого выдать жалованье солдатам и, наконец, заплатить преторианцам.

Квинту Эмилию не понравился этот порядок действий.

– Что, если заплатить сначала преторианцам, а уже затем – легионерам?

– Меня беспокоят в первую очередь границы, – озабоченно пояснил Пертинакс. – Или ты хочешь, будучи в Риме, беседовать с парфянами, германцами, маркоманами и роксоланами? Помни, твои люди давно не сражались, а варвары далеко не так сговорчивы, как я. У нас с тобой общий интерес: заплатить легионерам и обезопасить наши рубежи. Разве не так?

Не сказав ни слова, Квинт Эмилий посторонился. Пертинакс прошел мимо него, направляясь к двери.

Префект претория молча уставился в пол. Он самолично пообещал своим людям, что те получат деньги вскоре после кончины Коммода. Внезапно в голову пришла мысль: это ведь он стоял за убийством предыдущего императора, и теперь у него есть опыт. Как оказалось, убивать августа не так-то и сложно.

Он сделал глубокий вдох, развернулся и последовал за Пертинаксом, который держался прямо и вышагивал с важным видом. Преторианцы образовали коридор, по которому прошел новый Imperator Caesar Augustus. Квинт Эмилий обратился к одному из начальников:

– Сопровождайте императора.

Гвардейцы повиновались. Сам же Квинт Эмилий остался стоять у двери в зал заседаний Сената, пребывая наедине со своей тенью и своими мыслями.

XIV. Послание Юлии

Из Рима – в Карнунт, Верхняя Паннония Февраль 193 г.

Гален смотрел по сторонам, сидя в повозке. Перед ним ехали рабы и вольноотпущенники Септимия Севера, которых Юлия приставила к Галену. За повозкой следовали вооруженные вольноотпущенники, много лет служившие греку. Они отправились вместе с ним из чувства долга и ради собственной безопасности: находиться рядом со знаменитым врачом было куда спокойнее, чем трудиться в полях или выполнять повеления своенравного и жестокого хозяина.

Как и предполагала Юлия, теперь, после воцарения Пертинакса, преторианцы не стали препятствовать отъезду Галена. Миновав городские ворота, врач и его сопровождающие устремились на север, в Аримин[16] на адриатическом побережье. На следующий день они въехали в многолюдную Равенну: там был крупный порт, где стояло множество судов императорского флота. Задержавшись в этом городе всего лишь на ночь, чтобы пополнить припасы, они продолжили путь, по-прежнему направляясь на север.

Следующими остановками были Аквилия и Вирун[17] в провинции Норик[18]. Навстречу попадались небольшие повозки, которые перевозили драгоценное оранжевое золото, поступавшее из далеких стран, – янтарь. Этот путь издавна именовали «янтарным».

В Паннонии все чаще начали попадаться вооруженные стражники. Приходилось то и дело объяснять, что они везут важное послание для самого наместника Септимия Севера. Имя Юлии Домны в этих краях действовало куда лучше, чем пропуск, выданный императором. Чиновники сразу понимали, что едет супруга самого наместника.

Внезапно вольноотпущенники, ехавшие впереди, остановились.

Гален не понимал, в чем дело.

Наконец они тронулись, но очень медленно. Вскоре доктор увидел, что на повороте дороги лежит груда трупов. Множество солдат из паннонских легионов рылись в этой страшной куче. Стало ясно, что тут случилась небольшая стычка. Павшие воины охраняли закрытую повозку, которая, судя по всему, везла очень ценный груз. Легионеры, подчинявшиеся наместнику Верхней Паннонии, превосходили их числом и одержали верх. На некоторых из погибших были необычные одежды. Гален не знал, кто это: германцы, маркоманы или роксоланы с верховьев Данубия. Скорее всего, последние.

– Что случилось? – спросил он одного из вольноотпущенников Юлии Домны.

– Не знаю и не осмеливаюсь спрашивать, – тихо ответил тот. – Нас узнали, нам позволили проехать. Остальное меня не тревожит.

Врач удовлетворился этим ответом. Задавать вопросы, похоже, было неблагоразумно.

Они продолжили двигаться к столице Верхней Паннонии. Гален, сидевший с обеспокоенным видом, позволил себе оглянуться. Эти трупы, эта яростная битва легионеров с легионерами, в которой одни оборонялись, а другие нападали, казалась предвестием того, что ждало его и всех римлян. Наступали трудные времена не только для Рима, но и для остальной империи. Гален хорошо умел распознавать начало войны. Он зал, как это бывает: небольшое, но кровавое сражение, за ним – другое, более крупное, и так далее. Легионеры и варвары входят в раж, одна долина за другой заполняются телами убитых и раненых. И посреди этого безумия всем требуются его услуги.

Он прикрыл глаза и задремал. Через какое-то время его разбудили голоса – вольноотпущенники переговаривались между собой:

– Мы прибыли.

– Да.

Гален раздвинул занавеси повозки и увидел перед собой укрепления Карнунта, столицы Верхней Паннонии. Было холодно, вдали виднелась стена леса. С севера к городу примыкал обширный военный лагерь, где со времен Траяна размещался Четырнадцатый легион «Близнецы».

Стражники у ворот, как и те, что попадались им по пути, спросили, кто они такие.

– Мое имя Гален, опцион. Меня послала Юлия Домна, супруга наместника.

Глаза легионера широко раскрылись. Он перевел взгляд на вольноотпущенников, сопровождавших этого странного старика. Те закивали. Гален указал на перевязанную руку опциона, обмотанную тряпками, которые сплошь пропитались почерневшей, засохшей кровью:

– Тебе стоит отправиться в валетудинарий. Пусть твою рану промоют.

– Пропустите, – велел опцион своим людям.

Врач со своей свитой въехал в Карнунт. Через минуту-другую они уже были у претория. Галену вновь пришлось объяснять, кто он такой и кто отправил его в Паннонию.

– Подожди, – сказал центурион.

Голос его звучал довольно любезно, будто имя Юлии Домны, произнесенное вслух, мгновенно рассеивало любые сомнения.

В который уже раз римский солдат после слов «Меня послала Юлия Домна» становился обходительным. Судя по всему, подчиненные Септимия Севера хорошо знали и любили ее. Он вспомнил, что молодая женщина заворожила и его самого. Так почему чарам Юлии не мог поддаться центурион или опцион, видевший ее вблизи?

Явился крепкий молодой человек с властным взглядом.

– Сейчас наместник примет тебя, – сообщил он. – Я Юлий Лет, трибун легионов Верхней Паннонии.

Гален последовал за высокопоставленным воителем с берегов Данубия.

– Вижу, в претории всё по-прежнему, – заметил он, окидывая взглядом стенные росписи с изображением гладиаторских боев.

На некоторых можно было видеть гражданский амфитеатр Карнунта. Местные жители славились своим пристрастием к кровавым забавам. Насколько было известно Галену, в Карнунте, единственном из всех городов, возвели целых два амфитеатра, притом колоссальных размеров: один для гражданских, другой для военных. Арена военного амфитеатра была не меньше той, которой славился амфитеатр Флавиев.

– Прощу прощения? – произнес Лет, явно сбитый с толку.

– Я был здесь много лет назад, когда состоял при божественном Марке Аврелии во время войны против маркоманов.

– Ясно.

Лет отметил про себя, что этот старик, внешне такой худосочный, повидал на своем веку больше, чем можно было ожидать.

Они вошли в просторную рабочую комнату претория. Септимий Север восседал на небольшом солиуме и с любопытством глядел на них. Поздороваться Гален не успел.

– Мне сказали, что ты везешь послание от моей супруги.

– Да, наместник, – с поклоном подтвердил Гален.

– Что за послание? – осведомился Септимий Север.

Очевидно, он не желал говорить больше ни о чем – и даже не спросил, как зовут посланца.

Что ж, он прав, подумал Гален. Если ему доставляют послание от супруги, главное – само это послание. Ознакомившись с ним, можно заняться всем остальным: например, решить, как поступить с гонцом.

Врач оглянулся, помедлив, прежде чем ответить. Помимо Лета, который привел его сюда, в комнате был еще один человек, стоявший рядом с наместником: военный в высоком чине, такой же мускулистый и подтянутый, только пониже ростом и с цепким, испытующим взглядом.

– Это Фабий Цилон, – пояснил Септимий. – Он и Юлий Лет, сопровождавший тебя, – два моих самых доверенных трибуна. Что бы ни велела передать моя супруга, ты можешь сказать это в их присутствии. У меня нет от них тайн. – Гален промолчал, и наместник прибавил: – А еще у меня почти нет терпения.

Гален кивнул.

– Гальба, – проговорил он.

Септимий пришел в замешательство.

– Что?

– Гальба. В послании всего одно слово. Юлия Домна заверила меня, что наместник поймет.

Септимий Север глубоко вздохнул. Его жена увлекалась загадками, головоломками… и историей Рима.

– Гальба, – повторил он, понизив голос. – Да, я постиг его смысл. А ты понимаешь, о чем идет речь? – Он пристально посмотрел на грека.

– Понимаю. Как мне кажется.

– Могу ли я положиться на тебя? Ты будешь молчать?

– Да, наместник.

Последовало непродолжительное молчание. Наконец Септимий Север спросил:

– Почему ты согласился доставить это послание? Ты императорский врач, у тебя, по всей видимости, немало дел в Риме, немало больных, за которыми нужно ухаживать.

Гален понял, что наместник узнал его, хотя они виделись лишь мельком и ни разу не перемолвились ни единым словом.

– Супруга наместника обещала мне кое-что за эту услугу.

– Что именно?

– В пожаре, охватившем Рим, погибло много моих трудов – они хранились в библиотеке императорского дворца. Юлия Домна сказала, что если я захочу воссоздать утраченное, то получу вдосталь времени и денег и мне создадут наилучшие условия. Кроме того, я смогу затребовать копии свитков из двух библиотек, Александрийской и Пергамской, – там сохранилось то, чего не осталось здесь.

– Так вот какую цену ты назначил?

Гален подумал, не попросить ли чего-нибудь еще: например, разрешения ознакомиться с книгами из тайных хранилищ, вверенных попечению Филистиона в Пергаме и Гераклиана в Александрии. Но затем осторожность и честность взяли верх.

– Да, таким был наш уговор.

– То, что пообещала моя супруга.

– Да.

Септимий Север устремил взгляд на Лета с Цилоном и погладил бороду. Трибуны стояли с широко раскрытыми глазами, не понимая, что происходит. Однако их преданность не вызывала сомнений. Именно поэтому Север захотел, чтобы оба присутствовали при разговоре: пусть убедятся, что он ничего от них не скрывает. В эти месяцы важнее всего было иметь при себе верных людей, отважных и испытанных на поле боя. Уже одно это говорило о предусмотрительности Севера. Он вновь повернулся к гонцу:

– Я сдержу слово, данное супругой. Ты получишь обещанное. Это послание имеет огромную важность. Моя жена умело вышла из положения, найдя того, кто способен беспрепятственно миновать все заставы и заслоны в Риме и на Янтарном пути, не привлекая к себе внимания императора и других наместников. Любое письмо, отправленное императорской почтой или частным образом, было бы перехвачено.

– Я не настолько хорошо знаком с супругой наместника, но, к счастью, научился составлять мнение о людях после бесед с ними. Супруга Септимия Севера, безусловно, умна и… – Гален запнулся. Он хотел сказать «красива», но понял, что это может не понравиться наместнику. – Обладает даром убеждения.

Септимий улыбнулся:

– Я подумал то же самое, когда познакомился с ней. А ведь ей было только четырнадцать. – Голос наместника стал благодушнее и сердечнее. – Как ее здоровье? Что с детьми?

– Мне показалось, наместник, что Юлия Домна прекрасно себя чувствует. Дети вовсю носятся по атриуму, как и положено в их возрасте. Относительно этого славнейший муж может быть спокоен.

– Хорошо, хорошо… – Септимий глубоко вздохнул. – Думаю, тебе пора отдохнуть. Прежде чем предоставить тебе обещанное, мы, полагаю, попросим тебя помочь нам в валетудинарии. Кроме того, мне представляется, что военная лечебница – это место, где ты будешь чувствовать себя свободнее. Лет проводит тебя.

– Да, наместник, но только я не нуждаюсь в проводнике. Дорога мне знакома.

Гален вновь поклонился и покинул комнату.

– Он знает Карнунт? – осведомился Септимий Север у Лета.

– Говорит, что служил здесь при Марке Аврелии, когда тот сражался с маркоманами.

Септимий изогнул одну бровь:

– Что ж, тогда пусть направляется в старую городскую лечебницу. Если все пойдет как задумано, его услуги нам действительно пригодятся. – Он замолчал и посмотрел в упор на Лета, потом на Цилона. – Вы разгадали послание моей супруги?

Трибуны переглянулись – кому отвечать первым?

– Я не смог, наместник, – сказал Лет.

– И я тоже, – отозвался Цилон.

Септимий Север встал с солиума и принялся расхаживать по большому залу, заложив руки за спину.

– Как вам известно, Гальба был императором… – начал он.

– Да, но я не понимаю, как это связано с нынешними событиями, – сказал Лет, облекая в слова замешательство обоих.

Септимий остановился в середине зала и упер руки в бока, внимательно глядя на двух трибунов, которые уже много лет были его ближайшими соратниками. Вместе с Плавтианом, Алексианом и, пожалуй, еще Публием Септимием Гетой – наместником Нижней Мезии, в честь которого был назван его младший сын, – Лет и Цилон входили в число тех немногих верных людей, на которых он рассчитывал… что бы ни приготовило ему будущее.

– Гальбу провозгласили императором после смерти Нерона, – стал объяснять Септимий. – Он был ставленником Сената, так же как Пертинакс. Его выбрали, чтобы предотвратить гражданскую войну, ведь Нерон не оставил наследника, и династия, которой положил начало божественный Август, оборвалась[19]. Но ничем хорошим это не закончилось. Почему? – Вопрос был риторическим; он не ожидал ответа от трибунов. – Гальба был скупцом и к тому же не понимал, что преторианская гвардия, по сути, определяет исход борьбы за власть – во всей империи, но прежде всего в Риме. Он не сдержал обещаний, данных преторианцам, а главное, не выплатил вознаграждения за то, что те возвели его на престол. Гвардия взбунтовалась, и Гальба погиб, успев побыть императором всего несколько месяцев. Никто больше не управлял ходом событий, началась гражданская война, долгая и жестокая, оставившая по себе печальную память. Все успокоилось, лишь когда один из тех, кто притязал на трон, одержал решительную победу. Веспасиан разгромил силы Отона и Вителия, и в империи восстановился мир. Этим миром мы наслаждались вплоть до недавних пор. Ибо, несмотря на то что Домициан, последний император из династии Флавиев, также не оставил наследника, сменивший его Нерва немедленно назначил себе преемника, против которого никто не стал возражать. Я говорю, разумеется, о Траяне. И вот теперь не стало Коммода, умершего без наследника, подобно Нерону и Домициану. Юлия говорит, что сенаторы остановили свой выбор на Пертинаксе и что он, похоже, будет не прозорливым Нервой, а вторым Гальбой. После свадьбы мы беспрерывно обсуждали государственные дела. Я рассказывал ей о том, что творилось в Сенате, о каждом мало-мальски видном сенаторе, наместнике, префекте и прокураторе. И она запоминала все. В отличие от нее, я забыл о том, что Пертинакс, несмотря на безупречный cursus honorum и способность договориться с кем угодно, большой скряга, как и Гальба. Старается поменьше тратить на солдат и наводит порядок в войске. Если Пертинакс будет вести себя так же, как его несчастливый предшественник, это вряд ли придется по вкусу преторианцам. Насколько я понимаю, моя жена предвидит, что он не собирается удовлетворять требования гвардии или, по крайней мере, будет с этим медлить. Если преторианцы взбунтуются, Рим станет неуправляемым, как после смерти Нерона.

Лет кивнул, но все же взял на себя смелость возразить, сделав шаг вперед:

– Со всем уважением к супруге наместника и ее посланию… Сообщая о положении в Риме, Плавтиан пишет, что оно складывается в нашу пользу. Алексиан назначен прокуратором анноны, а сам Плавтиан стал префектом, отвечающим за дороги и почту. Наши легионеры остановили караван с золотом, который Коммод незадолго до своей смерти отправил на север, чтобы заплатить варварам, нападающим на дакийскую границу. Гета наместничает в Нижней Мезии, под его началом два легиона. Когда мы отошлем золото в Рим, у Пертинакса будет достаточно денег, чтобы удовлетворить преторианцев и полновластно распоряжаться внутри империи. После этого, да будет мне позволено выразиться так, положение семьи Северов станет достаточно прочным. Разве нет?

– Возможно, золото, перехваченное нами по приказу Пертинакса, поможет на время успокоить недовольных, но при Коммоде казна опустела из-за постоянных трат на пиры, гладиаторские игры и забавы со зверями. Рим обескровлен из-за того, что борцов и хищников привозили со всего света. Но вряд ли это золото поможет предотвратить то, о чем предупреждает моя жена. Помни, легионам на всех границах тоже нужно выплатить жалованье. Я знаю, предчувствия никогда не обманывали Юлию, и поэтому я привык делать, как она скажет. Но не следует забывать и о том, о чем говорит Плавтиан. Мой брат Гета в Нижней Мезии начальствует над двумя легионами, и, как ты справедливо утверждаешь, мы обладаем достаточной силой в Риме и в империи – гораздо большей, чем, например, Клодий Альбин или Песценний Нигер. Во всяком случае, так мне представляется сейчас. Если мы оставим Рим, если Алексиан, Плавтиан и моя супруга с детьми покинут город, это усилит Альбина с Нигером и ослабит Пертинакса, который опирается на мое семейство. Пока что Пертинакса можно считать достойным императором, и я не могу предать его доверие, совершив столь бесчестный поступок.

– К кому же нам прислушаться? – спросил его Цилон. – К Плавтиану? Тогда мы спокойно выжидаем. Или к супруге наместника? Тогда все семейство покидает Рим, ибо в случае мятежа преторианцев столица может стать полем боя.

Септимий глубоко вздохнул. Он размышлял. Вернувшись на солиум, он вновь уселся в кресло. Очевидно, жена изо всех сил побуждала его сделать выбор: или она, или Плавтиан. Отношения между ними никогда не отличались теплотой. Плавтиан кое-как терпел Юлию в самом начале, считая, что Септимий взял в жены простодушную юную красавицу. Но после появления детей он не упускал случая выказать свою неприязнь к Юлии, а та не одобряла ни одного решения Плавтиана. Септимий немало терзался из-за этого, потому что любил Юлию без памяти. И не только как мать своих детей – тех, которых не смогла подарить ему первая жена, – но и как пылкую любовницу, как заслуживающего доверия советчика, как союзницу во всем, чего он желал добиться. Рядом с ней он ощущал себя счастливым. Насильственная разлука, на которую их обрек ныне покойный Коммод и которая продолжилась при Пертинаксе, была для него источником ежедневных страданий, особенно когда он оказывался один в своей спальне. Одна лишь мысль о том, что вскоре они каждую ночь будут вместе, делала его сильнее. В то же время Плавтиан был его другом детства. Септимий беспредельно доверял ему, ведь они вместе совершали свой cursus honorum, помогая друг другу в нелегкие времена, отмеченные коварными происками и жестокими расправами Коммода. Не было другого человека в империи, на которого Септимий мог положиться так же, как на Плавтиана. Да, еще брат Гета… Но, как ни странно, в Плавтиане он был уверен больше. Так или иначе, если не брать в расчет Гету, вопрос звучал все так же: кого слушать – Юлию или Плавтиана?

– Когда Пертинакс был наместником в Британии, тамошние легионеры подчинялись ему с неохотой, – напомнил Лет.

– А преторианцы вообще не хотят подчиняться никому, мы все это знаем, – отчеканил Цилон.

Септимий внимательно выслушал их, не сказав ни слова. Трибуны были правы. Чтобы привести к порядку британские легионы, Пертинакс был вынужден действовать с крайней жестокостью. Разразился мятеж, и он едва спасся. Юлия должна была помнить об этом, ведь супруги в своих разговорах не раз возвращались к тем дням, а она ничего не забывала. Преторианцы же, как верно заметил Цилон, всегда проявляли непокорность. Это придавало дополнительный вес посланию Юлии. Но Плавтиан настаивал на том, что им следует оставаться в Риме, занимая должности, которыми одарил их Пертинакс. По-своему он был прав.

– Мы будем руководствоваться и советами Юлии, и советами Плавтиана, – громко сказал Септимий.

Фабий Цилон и Юлий Лет подошли ближе, зная, что получат точные указания, и смысл этих слов, на первый взгляд противоречивых, тут же прояснится.

– Ты, Фабий, отправишься в Рим и изыщешь способ вывезти из города Юлию с детьми. Если увидишь Плавтиана, скажи ему, что я так велел, что я скучаю… по своей жене. Особенно по ночам. Это более чем понятно. – Наместник улыбнулся, трибуны тоже: оба видели Юлию и знали, как она красива. – Коммод недвусмысленно приказал женам наместников Паннонии, Британии и Сирии оставаться в Риме. Пертинакс этого решения не подтвердил. Можно предположить, что это распоряжение было негласно отменено вместе со многими другими… В таком случае у меня развязаны руки, я могу привезти Юлию к себе. Вполне вероятно, что Альбин и Нигер хотят сделать то же самое – выписать к себе своих жен и детей. Но я не уверен. Как бы то ни было, Юлия хочет быть со мной, и она будет со мной. Передай также Плавтиану мое пожелание: пусть он не покидает Рима и сообщает нам обо всех событиях. Плавтиан и Алексиан остаются в городе. Я подтверждаю тем самым, что держу слово, данное Пертинаксу, независимо от того, где пребывают моя жена и мои дети. А ты, Лет, останешься со мной и поможешь привести легионы в полную готовность.

– Готовность к чему? – спросил Лет.

– К схватке.

– К схватке с кем?

– Этого я пока не знаю.

XV. Забытые

Земли квадов и маркоманов, к северу от Данубия. Северная граница Верхней Паннонии Конец февраля 193 г.

Луция вглядывалась в горизонт, приложив одну руку ко лбу, чтобы капли дождя не попадали в глаза. Другой рукой она придерживала сидевшего на коленях младенца, которого кормила грудью.

– Всадники едут в нашу сторону, отец!

Высокий, плотный мужчина вышел из сарая, где держали скотину, и встал рядом с дочерью, глядя на приближавшихся конников.

– Это легионеры? – спросила девушка.

– Не знаю, – обеспокоенно ответил отец. – Иди в дом и следи за тем, чтобы мать и дети не выходили наружу.

Луция не стала спорить и поспешила к деревянному домику, стоявшему рядом с сараем.

– Кто они? – спросила пожилая женщина. Ее лоб, руки и шею покрывали морщины, говорившие о тяжелой жизни.

– Не знаю, матушка, но отец велел закрыться в доме и не выходить.

Мать кивнула и подперла дверь толстым бревном. Луция сделала то же самое со всеми окнами, кроме одного, чтобы можно было выглядывать из него.

– Встань вон там, у огня, вместе с малышом и братьями, – сказала мать.

Луция повиновалась и, не переставая кормить младенца, примостилась рядом с очагом вместе с двумя младшими братьями, мальчиками двенадцати и десяти лет. Когда-то детей было больше, но здесь, на далеком и холодном севере, поселенцам приходилось очень тяжело: сестра и брат Луции умерли прошлой зимой, подхватив лихорадку. Ее молодой муж, отец ребенка, которого Луция сейчас кормила, скончался от той же лихорадки несколько месяцев назад. Они бежали из Рима во время опустошавшей город чумы и отправились на север, к рубежам империи, в поисках лучшей жизни. В конце жизни Марк Аврелий даже мечтал создать новую провинцию к северу от Данубия, подобно тому, как Траян образовал Дакию на востоке. Поселенцы ни о чем таком не мечтали – просто хотели обзавестись небольшим хозяйством, чтобы можно было прокормиться. Но после сражений между маркоманами и легионерами область к северу от Данубия превратилась в ничейную землю, где почти не было ни закона, ни порядка. Рим забыл об этих людях. Луция и ее родные постоянно боялись, что на них нападут маркоманы или квады, рыскавшие вдоль границы в надежде на добычу. Бедность, в которой они жили, служила им единственной защитой. Их надел, впрочем как и соседские, мало чем мог привлечь отряд северных варваров.

Мать мигом закрыла окно.

– Что там, что? – в тревоге спрашивала Луция, видя ее искаженное от ужаса лицо.

– Твой отец убит… на нас напали… – пробормотала мать, отходя от закрытого окна и ища защиты у очага. Теперь она была уверена, что им пришел конец. – Нас всех убьют.

– Это маркоманы? – спросила Луция.

– Какая разница? – сказала мать, обнимая детей.

Раздались удары в дверь.

– Во имя Юпитера, откройте! – закричали снаружи. Неизвестные говорили по-латыни без малейших признаков германского выговора.

В хижине никто не двинулся с места. Дверь продержалась недолго. Мужчины в потемневших туниках, давно не стиранных и не чищенных, ворвались внутрь. Схватив женщин, они отвели их в сторону.

– Эта слишком стара, – сказал тот, кто, видимо, был вожаком. – За нее не дадут ничего.

Сказав это, он проткнул женщину мечом с зазубренным лезвием.

– Матушка, матушка! – закричала Луция.

Обнять мать она не смогла – для этого пришлось бы выпустить из руки младенца.

– А эта сгодится. Молодая, – заметил другой, указывая на девушку, которая безутешно рыдала, склонившись над телом своей родительницы.

– И дети тоже, – добавил вожак. – Ведите их в повозку.

Луцию схватили за волосы и потащили. Девушка не имела ни малейшей возможности сопротивляться, а кроме того, была объята ужасом – вдруг они отнимут ребенка? Поэтому она покорно села в большую повозку, снабженную чем-то вроде клетки. Внутри уже сидели несчастные пленники с соседних наделов – их захватили раньше. Братьев посадили во вторую повозку; больше они никогда не увидятся.

– Вперед, – сказал предводитель работорговцев, и они направились обратно к реке. Один из разбойников подъехал к вожаку.

– Не надо было убивать того отца семейства, – заговорил он. – Чистая потеря денег. Во имя Марса, Турдитан, почему ты сразу его прикончил? Сильный, крепкий мужчина, за которого мы выручили бы много сестерциев.

– Именно потому, что он был сильным и крепким. Он создал бы нам неприятности, а я не хочу неприятностей. Этих, захваченных сегодня, мы легко продадим. Девка красива, за нее можно запросить высокую цену. А тот… Представь себе: он не дает себя связать, мы окорачиваем его, и вот он ранен или покалечен. Какой раб из него выйдет? Нет, я правильно сделал, что убил его на месте. Все прошло легко и быстро. А теперь заткнись и скачи. Я устал. Хочу поскорее добраться до Карнунта, продать этих болванов, а потом – как следует наесться, напиться и отдохнуть.

Луция слушала этот разговор, глядя во все глаза на тело отца, лежавшее на земле рядом с дорогой, по которой ехала повозка. Несколько месяцев они жили в страхе перед дикими германцами, а в итоге подверглись нападению жителей империи, которые убивали, захватывали в плен и продавали в рабство своих же сограждан.

Путь от дома Луции до заставы на окраине Карнунта занял больше шести часов. Они остановились у небольшого лагеря легионеров, охранявших пристань: возле нее стояли баржи, перевозившие товары по реке, между двумя ее берегами. Легионеры осматривали груз, обращая особое внимание на янтарь.

– Сегодня нам не везет, клянусь Геркулесом! – воскликнул Турдитан, увидев, что у заставы стоит опцион.

– Это Опеллий? – спросил один из работорговцев.

– Да. Посмотрим, сколько он захочет. Этому проклятому опциону всегда нужно больше, чем остальным.

– Стойте! – приказал Опеллий, когда всадники подъехали ближе.

Это был высокий мужчина, темнокожий и черноглазый, родом из далекой Мавритании. Его семья принадлежала к сословию всадников – ниже патрициев, выше плебеев – и жила очень скромно. Опеллий отправился в Рим, решив выучиться и стать законником, но из-за отсутствия нужных связей мир базилик и судебных разбирательств был для него закрыт. Оставалось только поступить в римское войско. Однако в те времена жалованье выплачивалось от случая к случаю, и Опеллий искал другие способы набить свой карман. Служба на границе открывала множество возможностей. За провоз товаров через реку государство взимало пошлину, но Опеллий понял, что может брать с торговцев особую плату лично для себя. Многие из них отличались еще меньшей разборчивостью в средствах, чем он сам, а происхождение их товаров почти всегда вызывало сомнения. А потому Опеллий полагал, что он обирает только тех, кто того заслуживает.

– Что привез сегодня? – спросил опцион.

– Как всегда, рабов с севера.

Опеллий медленно обошел первую повозку, осматривая сидевших в клетке пленников. Турдитан, сошедший с коня, сопровождал его. Он вручил опциону горсть сестерциев – плату, которую взимала империя, – и еще немного для самого Опеллия. Оба расположились так, чтобы остальные легионеры этого не видели. Конечно, те знали о происходящем, но все же опцион считал, что взятки не следует брать прилюдно.

– Кажется, они не очень-то с севера, – заметил Опеллий.

– Ты о чем?

– Клянусь всеми богами, это бросается в глаза! Среди них нет ни одного светловолосого. Видимо, эти несчастные – поселенцы, которых ты захватил во время незаконного налета, а не рабы.

Турдитан подошел поближе и заговорил шепотом – легионеры, поняв, что их начальник чем-то недоволен, насторожились.

– Если тебе нужно больше денег, скажи мне, и ты получишь их в следующий раз. Но не вмешивайся в эти дела, иначе мы оба окажемся в проигрыше. Ты же знаешь, что всем этим заправляет важный человек из Рима. Хочешь, чтобы я написал ему и рассказал о начальнике пограничной стражи, который решил отнять у него главный источник дохода? Предупреждаю, это очень влиятельный сенатор.

До Опеллия уже доходили слухи о том, что незаконной работорговлей руководят из далекого Рима – во главе дела стоит могущественный сенатор Дидий Юлиан. Но, видимо, ни у кого не было ни доказательств, ни желания покончить с этим. С одной стороны, рабов не хватало, с другой – у наместников приграничных провинций было много других забот: сейчас, например, им предстояло решить, стоит поддерживать Пертинакса или нет. В разгар борьбы за власть никто не собирался отстаивать права несчастных поселенцев.

Опеллий погрузился в молчание. Нет, он не станет предпринимать никаких действий, чтобы покончить с незаконным промыслом. Даже наоборот: почему бы не получить свою долю выгоды? Конечно, в той мере, в какой это устроит Турдитана. Было видно, что работорговец не намерен давать ему больше денег, чем обычно… по крайней мере, в этот день.

Какую бы еще выгоду из этого извлечь?

Начальник заставы еще раз обошел повозку и остановил взгляд на самой молоденькой девушке. Красавица! Правда, с младенцем на руках. Но что с того? Главное – привлекательная наружность. Он уже много лет не видел юной, красивой женщины. Скромное жалованье опциона позволяло ему лишь изредка заглядывать в карнунтские лупанарии, вот и все. Но там не было таких молодых и прекрасных созданий, какие встречались в Риме.

– Что ж, думаю, на севере тоже попадаются черноволосые варвары с темными глазами, – наконец проговорил он на радость Турдитану и его подручным.

Луция хотела было сказать, что эти мерзавцы безжалостно схватили их, но этот начальник с мрачным взглядом не внушал ей доверия. И потом, кто стал бы ее слушать? Если начальник не поможет, работорговцы выместят свою злобу на ней. Или, что еще хуже, на ребенке. Поэтому Луция не произнесла ни слова и затаила дыхание. Что будет дальше? Наверное, только новые несчастья.

Опеллий сказал что-то на ухо Турдитану.

– Хорошо, – ответил тот. – Но не повреди товар.

Турдитан направился к повозке, велел открыть клетку, схватил Луцию за руку и повел в небольшой дом, стоявший у начала дороги к пристани и предназначенный для стражников заставы.

– Отдай ребенка, – велел он Луции, когда они оказались внутри.

– Нет, прошу тебя, нет, только не ребенка… – принялась умолять девушка, крепко обнимая сына, как бы для того, чтобы оградить его от всех этих жестокостей.

Турдитан подошел к Луции, чтобы вырвать младенца из ее рук, но тут сзади послышался голос Опеллия:

– Оставь ей ребенка и уходи.

Турдитан пожал плечами.

– Сделай это сам, – сказал он и вышел из домика.

Молодая мать осталась наедине с Опеллием. Тот закрыл дверь.

– Уже давно, – начал он, – я не был с такой красивой девушкой. В Риме есть красивые и, конечно же, дорогие гетеры, но они далеко. Мне очень не хватает их, но пока что сгодишься и ты. Ты станешь моей наградой за многие месяцы, которые я проводил с уродливыми потаскухами карнунтского военного лагеря.

– О нет, прошу тебя… – взмолилась Луция, не отпуская ребенка.

Опеллий медленно направился к ней.

– Я могу заставить тебя. Правда, придется пустить в ход кулаки, а я обещал этому недоумку Турдитану, что не стану портить твое тело. Но в этом нет надобности. Ты сделаешь все, что я потребую, или младенец не покинет эти стены живым.

Девушка упала на колени. Мысли лихорадочно крутились у нее в голове.

– Если ты убьешь его, придется заплатить работорговцу.

Опеллий склонился над ней со злобной ухмылкой.

– А ты неглупа, – сказал он, поглаживая ее черные волосы, длинные и прямые. – Так и есть, мне придется заплатить Турдитану за твоего ребенка. Но малолетки мрут как мухи. Дети начинают чего-нибудь стоить лет с восьми-девяти, когда они уже достаточно окрепли, чтобы работать в поле, например. Мне не слишком хочется платить, но я могу себе это позволить. Ну а ты – хочешь ли ты потерять ребенка?

Он отошел прочь и уселся на походное ложе.

– Что я должна сделать? – спросила Луция дрожащим голосом.

– Оставь ребенка на полу, разденься и иди ко мне.

Луция огляделась вокруг. Земляной пол промок, крыша протекала. За последние несколько недель прошло много дождей – обычное дело в этих краях. В комнате не было ни одного сухого места. Только кровать выглядела более или менее пристойно – на ней лежали чистые новые одеяла.

– Прошу тебя, разреши оставить малыша на кровати.

– А мы с тобой ляжем на мокрый пол и будем барахтаться в воде? – разгневанно прорычал опцион. – Вряд ли я получу удовольствие. Бросай уже этого треклятого ребенка и иди сюда! Мое терпение на исходе. Этот глупец Турдитан скоро забеспокоится, а я хочу использовать тебя по полной.

Луции пришлось оставить ребенка на полу. Единственной защитой ему служило тонкое шерстяное одеяльце. Вскоре вода пропитала ткань, младенцу стало холодно и мокро, он заплакал. Девушка быстро разделась и постелила свою шерстяную тунику рядом с малышом, чтобы положить его сверху и хоть как-то защитить от влаги и холода. Но тут Опеллий поднялся и, нетерпеливо схватив Луцию за руку, потянул на кровать, прежде чем она успела уложить малыша.

Ребенок плакал и плакал.

Все это время она не открывала глаз.

Турдитан, ждавший снаружи, сплюнул на землю.

– Если этот распроклятый Опеллий повредит товар, он вернет мне все до последнего сестерция, – пробормотал он сквозь зубы.

Прошло много времени, прежде чем Опеллий появился в дверях с довольным видом. За ним шла девушка в мокрой измятой тунике. Младенец на ее руках кричал не переставая.

– В повозку, – велел Турдитан девушке.

– Можешь ехать дальше со своим грузом, – сказал ему Опеллий.

Тот не ответил, внимательно осматривая девушку и ребенка. Если не считать того, что проклятый младенец плакал, остальное было в порядке.

– Сделай так, чтобы он заткнулся, – сердито бросил работорговец, обращаясь к Луции.

Он отдал еще несколько распоряжений, и повозка с рабами наконец выехала на дорогу, ведшую к пристани. Турдитан надеялся избавиться от всех пленников в тот же день, после полудня, выручив за них круглую сумму. Предстояло выслать деньги сенатору Юлиану за рабов, проданных в последний месяц, но и после этого у Турдитана должно было остаться еще много монет. Дела шли хорошо.

XVI. Мятеж

Остийский порт, близ Рима Конец февраля 193 г.

Пертинакс ждал их возле хлебных складов, которые высились рядом с громадной шестиугольной гаванью Portus Traiani Felicis: великий император, рожденный в Испании, некогда велел соорудить ее, чтобы раз и навсегда защитить от бурь торговые суда, прибывающие в Рим со всей империи. Плавтиан и Алексиан появились в пять часов, как и было назначено. Император, окруженный преторианцами, встретил их у ворот гигантского хранилища.

– Благодарю вас за то, что пришли, – любезно приветствовал их Пертинакс.

– А мы благодарим императора за доверие, – ответил Алексиан, недавно ставший прокуратором анноны: на этой должности он отвечал за раздачу зерна всем жителям Рима.

– Видите ли… – Пертинакс взял за локоть Алексиана, который казался ему более сговорчивым, и повел прочь от преторианцев. Они переступили порог склада и встали в тени. – Очень важно, чтобы зерно поступало в Рим без перерывов. Это важно всегда, но в такие времена, как нынешнее, – особенно. Я не могу допустить, чтобы в городе вспыхнули беспорядки из-за нехватки хлеба или его дороговизны. За это будешь отвечать ты, Алексиан. Я рассчитываю на твои умения. Что до тебя, Плавтиан…

Пертинакс замолк. При Коммоде, в последние годы его правления, Плавтиана обвиняли в мздоимстве. Но Плавтиан был одним из самых близких друзей Септимия Севера, и Пертинакс решил одарить его высокой должностью: верные сторонники Клодия Альбина и Песценния Нигера уже получили выгодные назначения. В своем стремлении соблюдать равновесие между главнейшими силами Пертинакс старался задобрить тех наместников, кто имел в подчинении больше всего легионов. Если не взбунтуются начальники, значит можно быть спокойным за остальное войско.

– Чем я могу помочь тебе, сиятельный? – вкрадчиво спросил Плавтиан, ожидавший от императора ясных распоряжений.

– Как префект, отвечающий за дороги и почту, ты держишь в руках все сообщения внутри империи. Следи за тем, чтобы зерно, которое доставляется в порт и затем перевозится вверх по Тибру, имело преимущество над прочими грузами. Ты понял меня?

– Все будет сделано, сиятельный, – заверил его Плавтиан.

Пертинакс недоверчиво посмотрел на него. Внезапно Плавтиан, к удивлению императора, заговорил совершенно о другом:

– Имущество Коммода уже продали с торгов?

– Да.

– У него действительно были колесницы с вращающимися сиденьями, чтобы он мог обратиться лицом к ветру или оказаться в тени?

В голосе Плавтиана сквозило искреннее любопытство. Алексиан и Пертинакс недоуменно уставились на него, не понимая, зачем он задал этот легкомысленный вопрос. Тем не менее император уже собрался дать ответ, когда к нему подошел один из преторианцев.

– В Риме разгорелся мятеж, сиятельный, – сообщил он.

Император тут же забыл о странном вопросе.

– Я должен идти, – сказал он.

Алексиан и Плавтиан стояли молча. Что сказать императору, чье войско взбунтовалось?

Пертинакс повернулся и зашагал к колеснице, доставившей его в Остию.

– Насколько все серьезно? – спросил он у преторианцев, усаживаясь на сиденье.

– Похоже, Квинт Эмилий полностью владеет положением. И все же императору лучше вернуться в Рим, – ответил один солдат.

Пертинакс кивнул, и колесница отправилась в столицу на огромной скорости, словно это был Большой цирк и она участвовала в гонках. Плавтиан с Алексианом остались стоять у складов.

– Почему ты спросил о сиденьях в повозках Коммода? – полюбопытствовал Алексиан.

– Э-э… Коммод был безумцем, но при этом обладал хорошим вкусом, а меня всегда притягивали роскошные вещи. Не вижу ничего предосудительного в этом вопросе.

– Но разве сейчас время… – начал Алексиан.

Плавтиан перебил его:

– Да, пожалуй, не время. И однако, все это несущественно. Ты можешь думать что угодно о моем увлечении роскошью, но в эти часы важно лишь одно: добьются успеха мятежники-преторианцы или же нет. Если Пертинакс падет, мы войдем в историю как самые мимолетные обладатели своих должностей.

Императорский дворец, Рим

– Итак, ты полностью владеешь положением? – спросил Пертинакс, сидевший в приемном зале дворца, высившегося на холме, напротив Большого цирка. Перед ним стоял Квинт Эмилий.

– Пока что да, – ответил префект претория.

– Звучит не слишком обнадеживающе, – заметил император. Затем почесал брови, вздохнул и снова обратился к Квинту Эмилию: – Расскажи, что в точности произошло.

– Как говорят задержанные, гвардейцы устали ждать вознаграждения, обещанного по случаю твоего восшествия на престол. И вот один из трибунов взбунтовался, поведя за собой семьдесят солдат. Новым августом они провозгласили сенатора Фалькона, взяв с него слово, что он выплатит все, что причитается гвардейцам за… за кончину Коммода. Мятежников совсем немного, и Фалькон, похоже, не смог заручиться ничьей поддержкой, по крайней мере в Сенате. Я привел мятежников к повиновению, и они сложили оружие. Все задержаны и сейчас сидят в казармах преторианцев под охраной надежных людей.

– Фалькон? – пытливо переспросил император, стараясь понять, что случилось.

Поначалу весь Сенат единодушно высказался за него. Но затем среди семисот сенаторов объявились несогласные. Фалькон был одним из самых молодых: он купил консульскую должность в последний год правления Коммода на торгах, устроенных убитым впоследствии императором. Это сомнительное консульство – Фалькону было совсем немного лет – со всей очевидностью свидетельствовало о его честолюбии. Большинство сенаторов полностью поддерживали Пертинакса, которого возвели на престол, и он полагался на них. Но он не мог быть уверен в самых молодых – честолюбивых, снедаемых безмерной жаждой власти. Преторианцам же не терпелось получить свое вознаграждение. Все это создавало благоприятные условия для мятежа.

Пертинакс вздохнул:

– А что Фалькон? Задержан?

– Да, император.

– Отлично. – Он надолго погрузился в молчание и наконец спросил: – Что посоветуешь?

Они были вдвоем в зале. Квинт Эмилий твердо вознамерился сказать все, что думает по этому поводу.

– Предлагаю казнить сенатора Фалькона, а также трибуна и еще нескольких вожаков, остальных же высечь. Но главное сейчас – выплатить гвардейцам обещанное вознаграждение. Как стало известно моим людям, наместник Верхней Паннонии перехватил золото, отправленное Коммодом, которое должно было попасть к варварам Северной Дакии. Он велел вернуть его в Рим. Предметы роскоши, находившиеся во владении Коммода, уже проданы. Рабы тоже.

– Рабов еще продают. И потом, часть золота придется пустить на жалованье легионерам в приграничных областях, о чем мы говорили ранее. А часть – на закупку зерна для жителей Рима. Иначе взбунтуется либо войско, либо плебс.

– Войско далеко, плебс безоружен. А вот гвардия в Риме и при оружии, – ответил Квинт Эмилий, уже без обиняков.

– Ты мне угрожаешь?

Коммод столько раз угрожал Квинту Эмилию, а теперь сам Квинт Эмилий угрожал императору. Такая смена ролей была ему по душе. Но он знал: чтобы управлять новым Imperator Caesar Augustus, следует соблюдать приличия и не пережимать.

– Я лишь сообщаю об очевидном, сиятельный, – примирительно сказал он.

Пертинакс молчал.

Квинт Эмилий тоже.

Прошло немало времени. Оба смотрели друг на друга, не отводя глаз. Наконец Пертинакс сморгнул и уставился в пол. Потом вновь посмотрел в лицо Квинту Эмилию и произнес приговор:

– Казнить трибуна и его ближайших приспешников, как ты предлагаешь, и высечь остальных, сенатора же оставить под стражей. При мне не один сенатор Рима не будет казнен без одобрения остальных patres conscripti. Это не мой путь. Я буду опираться на Сенат, даже если в нем заведется предатель. И обещаю тебе, что не далее как через неделю гвардия получит по меньшей мере часть вознаграждения.

Квинт Эмилий подумал: не предупредить ли императора о том, что преторианцы будут очень недовольны, узнав о решении суда? Для взбунтовавшихся гвардейцев – смертная казнь, для сенатора – всего лишь содержание под стражей: слишком уж велика разница. Но затем он решил ничего не говорить. Время предостережений и советов прошло.

– Будет сделано, сиятельный, – отозвался он.

У входа в храм божественного Клавдия, рядом с амфитеатром Флавиев, Рим

Совершив жертвоприношение, сенатор Дидий Юлиан вышел из храма. Его сопровождали вольноотпущенники, прятавшие клинки под темными шерстяными туниками. У подножия лестницы он увидел тощую фигуру – начальника фрументариев.

– Оставьте нас одних, – велел он своим людям и махнул рукой в сторону входа на Форум. – Ждите там.

Те повиновались. Подойдя к Аквилию, сенатор заговорил, не выбирая выражений:

– Этот Фалькон – настоящий болван.

– Да уж… Начал раньше положенного, к тому же не заручился необходимой поддержкой. Но терпение Квинта Эмилия и его людей на исходе.

– Я сейчас о другом, – отмахнулся Юлиан. – У этого глупца Фалькона вполовину меньше денег, чем у меня. Как он рассчитывал успокоить преторианцев? Он просто не нашел бы нужной суммы.

Аквилий задумался:

– Я не принял это в расчет. Мне казалось, у него достаточно денег, чтобы исполнить свои обещания.

– Казалось? Вот как? Единственный человек в Риме, кто способен подкупить всю гвардию, – это я. Ты искушен во всяческих каверзах и происках, Аквилий, но я смыслю кое-что в деньгах, в том, как составить и приумножить состояние, когда настает смутное время вроде нынешнего.

Юлиан только что получил множество сундучков с золотом и серебром – дань работорговцев с Рена, с Данубия, из Африки. Он знал, о чем говорит. А денег у него много как никогда. Пожалуй, настало время действовать, подумал он.

Глава фрументариев молчал, ожидая указаний. Ему было известно, как сенатор Юлиан приобрел свое состояние. Он не знал лишь одного: того, что торговля рабами была самым выгодным делом в империи. Дидий Юлиан заговорил снова:

– А ведь можно дать понять Квинту Эмилию, что если он сыт по горло обещаниями Пертинакса, то в Риме найдется тот, у кого хватит денег для всех его людей. Так?

– Так, сенатор.

– Действуй.

– Да, славнейший муж.

Аквилий хотел было уйти, но у сенатора еще оставались вопросы:

– Что слышно о наместниках Британии, Верхней Паннонии и Сирии?

– Наблюдают и выжидают.

– А их жены?

– По-прежнему в Риме.

– Все три?

– Все три.

– Хорошо.

С этими словами Дидий Юлиан поднял левую руку: теперь разговор окончен.

XVII. Прибытие Цилона

Дом Северов, Рим Конец февраля 193 г.

– Мятеж в городе! – сказала Меса, держась рукой за живот. Она только что ощутила очередной толчок.

– Говорят, преторианцы никого не слушаются, – ответила Юлия, которая вернулась с рынка и принесла свежие новости. – И кажется, решили взбунтоваться, услышав, что Пертинакс уехал в Остию. Но Квинт Эмилий, я слышала, верен императору. Он задержал смутьянов.

– Мне тревожно, – пожаловалась Меса, не отрывая ладони от живота. – Становится все яснее, что ты была права и нам следовало покинуть Рим.

Юлия предпочла сменить предмет разговора. Ее сестра, готовясь стать матерью, проявляла чрезмерную чувствительность ко всему. А время было такое, что чувствительным приходилось несладко.

– Ты снова что-то чувствуешь?

– Да. Иди ко мне.

Сестры прижались друг к другу, сидя на длинном и широком ложе. Руки их сомкнулись на большом животе Месы. Воцарилась тишина.

– Вот оно! – воскликнула Юлия. Ребенок, которого Меса носила в своем чреве, вновь шевельнулся. – Он толкается сильно, как истинный цезарь!

Обе рассмеялись и на время успокоились.

– При Коммоде эта шутка могла бы стоить нам жизни, – заметила Меса.

Юлия ничего не ответила, глядя на атриенсия, который с озабоченным видом вошел во внутренний двор.

– Госпожа, какой-то человек спрашивает супругу наместника Верхней Паннонии, – сообщил Каллидий. – Говорит, что он с севера и его послал хозяин.

– Наконец-то! Впусти его! – Юлия встала и повернулась к сестре. – Элагабал услышал мои мольбы!

Фабий Цилон вошел во двор. Атриенсий секунду-другую постоял за его спиной и удалился. Юлия встретила трибуна стоя; ее сестра осталась сидеть. Цилон был хорошо знаком Юлии: он пользовался полным доверием ее мужа и не раз бывал у них в доме. В другие, мирные времена.

– Госпожа, наместник Верхней Паннонии послал меня, чтобы я вывез из Рима его супругу с детьми и доставил их целыми и невредимыми в Карнунт, – начал Цилон, сразу перейдя к делу, как настоящий военный.

– Превосходно, – с облегчением сказала Юлия.

– Когда мы сможем отправиться, госпожа?

– Когда? Да прямо сейчас. Все давно готово.

Фабий Цилон не мог прийти в себя от изумления: он не ждал такой предусмотрительности, тем более от женщины. Правда, в лагере все говорили, что супруга наместника не такая, как все, и дело не только в ее красоте, но и в решительности. Теперь он убедился в этом лично. Цилон открыл было рот, но не успел ничего сказать – вошел еще один мужчина.

– Алексиан! – воскликнула Меса и, бросившись к мужу, заключила его в объятия.

Вообще-то, порядочная римская матрона не должна была вести себя так в присутствии постороннего. Но обе сестры были сирийками и не обращали особого внимания на все эти тонкости.

Обняв жену, Алексиан подошел к Цилону, затем к Юлии, глядя то на трибуна, то на хозяйку дома так, словно хотел задать вопрос им обоим:

– Что ты делаешь здесь, Цилон? Что он здесь делает?

– Наместник велел отвезти его жену и детей к нему в Верхнюю Паннонию. Септимий Север лично вызвал меня…

Юлия прервала его, в упор посмотрев на Алексиана:

– Это я распорядилась. Я вызвала его. Связавшись с Септимием, я сообщила ему, что в Риме опасно. Он сказал, что пришлет Цилона и тот отвезет нас на север.

Голос ее был строгим и уверенным. Юлия предвидела новые столкновения. И Плавтиан, и Алексиан не выказывали никакого желания покидать Рим, даже когда Коммода не стало. Можно было ожидать, что зять вновь воспротивится, даже в присутствии трибуна. Однако Алексиан лишь вздохнул и уселся на солиум в углу двора.

– Пожалуй, ты права, несмотря ни на что, – сказал он. – О нет, Юлия, больше того: ты права во всем. Тебе надо покинуть Рим, и пусть Меса, – он посмотрел на живот своей молодой жены, уже семь месяцев носившей ребенка, – сопровождает тебя, если сможет. Внезапно вспыхнувший мятеж Фалькона подавлен, но теперь мне совершенно ясно, что падение Пертинакса по воле преторианцев – вероятность, которой не следует пренебрегать. Фалькон – никто, и он действовал в одиночку, но есть куда более могущественные сенаторы, способные устроить заговор и добиться успеха. В таком случае хаоса не миновать. Рим – опасное место, опасное для всех. Вы вдвоем должны отправиться на север, взяв с собой детей. Меня беспокоит другое: как вы выедете из города?

– Как мы выедем из города? – нахмурившись, повторила Юлия.

Ей казалось, что после гибели Коммода не должно возникнуть никаких сложностей. Но вдруг новый император тоже расставил стражу у ворот и не хочет, чтобы жены самых могущественных наместников покидали Рим? Сын Марка Аврелия желал, чтобы войско оставалось верным ему, хотя бы эту верность и пришлось вырвать силой. Власть над тремя женщинами означала власть над девятью легионами. А когда девять легионов слепо подчиняются тебе, военный мятеж невозможен. Осторожный до крайности Пертинакс вполне мог подтвердить приказ своего предшественника, пусть и тайно. В таком случае он намеревался удерживать ее, Мерулу и Салинатрикс в Риме любой ценой. Юлия в задумчивости расхаживала по двору. Меса подошла к мужу:

– Если я отправлюсь на север, то непременно вместе с тобой, малышкой и ребенком, которого вынашиваю.

– Нет. Мое место здесь. Я прокуратор анноны, это одна из важнейших должностей в городе. Мне не пристало бежать, как испуганному мальчишке. Я останусь здесь и буду исполнять свои обязанности, следить за раздачей хлеба, чтобы все было по справедливости. Мы заслужим уважение бедняков, а в такие дни это бесценно. Уверен, что наместник не отдал никаких распоряжений насчет меня и Плавтиана.

Последние слова он произнес, глядя на военного трибуна.

– Так и есть, прокуратор, – подтвердил тот. – Он говорил только о своей жене и двух детях. Более того, он находит уместным, чтобы его друзья Алексиан и Плавтиан остались в Риме.

– Видишь, Меса? – Алексиан подошел к жене и нежно ее обнял. – Септимий ясно дал понять, что мы с Плавтианом должны остаться здесь. Если возникнут беспорядки или, хуже того, гвардия взбунтуется, мы оба укроемся в Остии. Там мы будем в безопасности, ведь мы распоряжаемся подвозом съестных припасов, а голодать никто не хочет. Пока зерно поступает бесперебойно, нас не тронут, кто бы ни верховодил в Риме. Скорее уж они перебьют друг друга в борьбе за власть. Но я буду спокоен только в том случае, если ты немедленно выедешь из Рима вместе с Юлией, под надежной охраной Цилона и его людей… – Он снова перевел взгляд на трибуна. – Ты ведь прибыл с отрядом?

– Со мной двенадцать легионеров, преданных мне, как рабы. А в нескольких милях от Рима стоит целая центурия. Эти солдаты прекрасно вооружены и ждут моих указаний – где встретить нас, когда мы покинем город. Преторианцы, решил я, не должны знать о том, что войска с Данубия прибыли в Италию без ведома императора и стоят у стен Рима.

– Да-да, Цилон. Клянусь Юпитером, ты сделал все правильно. Надеюсь, ты не против, если моя жена и дочь поедут вместе с Юлией.

Цилон пришел в замешательство. Его одолевали сомнения. Жена прокуратора вынашивает ребенка – стоит ли ей отправляться в дорогу?.. Долгое путешествие на север изнурительно даже для выносливого солдата, что уж говорить о беременной женщине. К тому же в повозке могли с удобством разместиться лишь Юлия и ее двое детей. Пятерым в ней будет тесно.

– Сестра поедет со мной, Алексиан. И твоя дочь тоже. Будь спокоен, я позабочусь о Месе.

Цилон взглянул на Юлию. Та смотрела в другую сторону. Трибун заморгал. Что происходит? Во всем этом было что-то знакомое, очень знакомое… Наконец его осенило. Звучание голоса, привыкшего отдавать приказы, вот только голос принадлежал женщине. Такого он никогда не встречал. Юлия произносила слова так, что становилось ясно: это окончательное распоряжение и оно не обсуждается.

– Остается понять, как выбраться из Рима, – сказал Алексиан.

– Я уже подумала над этим. – Все воззрились на Юлию с неподдельным любопытством. Она говорила медленно и размеренно, словно излагала замысел нападения на врага: – Преторианцы расставлены у всех ворот, как при Коммоде, как в день пожара. Алексиан прав, и за нами, скорее всего, наблюдают. Даже не так: за нами наверняка наблюдают. Сегодня, когда я возвращалась с рынка, мне показалось, что за мной следуют какие-то люди. И это уже не в первый раз. Атриенсий подтвердил, что он видел каких-то незнакомцев, которые околачиваются возле дома днем и ночью. Это не воры, сказал он мне. Я с ним согласна. Теперь совершенно понятно, что за нами следят по приказу императора или кого-то еще. За Салинатрикс и Мерулой, наверное, тоже.

– Фрументарии? – предположил Алексиан.

– Тайная стража Рима? – спросил Цилон неуверенным голосом.

В паннонских легионах никто не знал толком, существуют ли эти фрументарии на самом деле.

– Что странного в том, что прокуратор анноны желает показать жене и детям место, куда ежедневно ходит на службу?

– Ничего. Это вполне естественно. Я бы и сам предложил действовать именно так, если бы на нас не свалились все эти события.

– Так давайте притворимся, что все эти события нас мало волнуют. А если мы к тому же возьмем с собой детей, соглядатаи решат, что это семейная прогулка в речной порт, не более того. Когда они наконец догадаются, что это вовсе не прогулка, мы все – Меса, дети и я – уже будем плыть вместе с Цилоном к устью Тибра. Цилон предупредит своих людей, чтобы те встретили нас на полпути между Римом и Остией. – Не дожидаясь утвердительного ответа мужчин, Юлия повернулась к сестре. – Сколько времени уйдет у тебя на сборы?

– Дай мне полчаса. – Когда Месе недвусмысленно указывали, что делать, она могла быть такой же решительной, как сестра. – Этого хватит.

Римский речной порт Час спустя

Алексиан наблюдал за тем, как его жена Меса с дочерью Соэмией и Юлия с Бассианом и Гетой отдаляются от огромных складов речного порта, направляясь в Остию на грузовой барке. Во второй лодке сидели Каллидий и другие слуги, которым предстояло сопровождать женщин в их путешествии на север. Сам Алексиан тоже собирался выехать в Остию, но не сразу, а через несколько часов: в Риме у него были дела, связанные с распределением зерна.

Осматривая склады, он увидел, что люди, следившие за ними от дома Северов, изумленно переглядываются: почему он возвращается один, без жены, без дочери, без невестки, без племянников, без рабов? Меньше чем через час, думал Алексиан, об этом узнают в императорском дворце и в доме того, кто пользуется услугами этих проклятых соглядатаев. Теперь все зависело от того, сумеет ли Цилон выполнить свое обещание. Алексиан не слишком беспокоился на этот счет: трибун был верным и способным человеком, к тому же в случае неудачи Север обрушил бы на него всю силу своего гнева. Алексиан хорошо изучил свойственника. Прямодушный, щедро вознаграждавший за преданность, Север мог быть жестоким и неумолимым, если кто-то не оправдывал надежд и тем более предавал его. В таких случаях он становился беспощадным.

Берег Тибра, Рим

Фабий Цилон помог Месе выбраться из барки, причалившей к берегу.

– Осторожно, – предупредил он.

Но женщина, несмотря на свой отяжелевший живот, легко спрыгнула на берег и забралась в повозку так же проворно, как несколькими мгновениями ранее Бассиан, Гета и малышка Соэмия. Восемьдесят солдат неподалеку от них с тревогой поглядывали то на север, то на юг. Им очень хотелось поскорее покинуть окрестности Рима и воссоединиться со своим Четырнадцатым легионом в Паннонии.

– Отвези нас на север как можно быстрее, – сказала Юлия Цилону, выбираясь из барки вслед за остальными.

– Да, госпожа. Но у меня также есть приказ наместника: во время путешествия ты должна испытывать как можно меньше неудобств. А сестра госпожи ждет ребенка…

– Нам надо оказаться на севере как можно быстрее, – прервала его Юлия. – И довольно этих околичностей, трибун. Моя сестра выдержит. Что до неудобств, то главное из них сейчас – оставаться в Италии. Я почувствую себя спокойно, лишь оказавшись в провинции, которой правит мой муж. Ты понял меня?

– Да, госпожа.

Сопроводив свои слова поклоном, Фабий Цилон развернулся и зашагал прочь.

В его обществе Юлии было немного не по себе. Цилон не привык получать приказы ни от кого, кроме Септимия, а подчиняться женщине, судя по всему, казалось ему унизительным. Юлия сделала несколько шагов за ним следом:

– Трибун!

Цилон обернулся:

– Да, госпожа?

Юлия подошла к трибуну и впервые после отъезда из Рима заговорила с ним мягко, тем пьянящим голосом, который так сильно действовал на мужчин:

– Чем скорее ты привезешь меня к мужу, тем более похвально я о тебе отзовусь.

– Благодарю, госпожа.

– Нет, это я должна благодарить тебя, трибун. Спасибо за то, что ты вывез нас из Рима. Этот город стал смертельной ловушкой для меня и моей семьи. Я никогда не забуду того, что ты сделал.

Юлия направилась к повозке и сама забралась в нее, хотя один из легионеров протягивал руку, желая помочь. Фабий Цилон молча смотрел ей вслед. Хлопоты, связанные с бегством из Рима, оставляли ему мало времени для размышлений, но сейчас, когда они уже покинули город, он стал вспоминать, что говорили ему об этой женщине: красавица, которая… ведет себя не так, как все. Он глубоко вздохнул, провел тыльной стороной ладони по потному лбу, словно желал стереть опасные мысли, гнездившиеся в голове. «Это жена наместника», – сказал он самому себе.

Трибун махнул рукой своим людям: «Уходим».

Колонну, почти сплошь состоявшую из военных, возглавляли тридцать легионеров. За ними ехала повозка с Юлией Домной, Месой и их детьми. Далее – еще тридцать легионеров, Каллидий и прочие рабы Юлии. Замыкали шествие двадцать вооруженных солдат, быстро шагавших на север, прочь от Рима – так быстро, как только позволяли ноги.

– На север! – распорядился Цилон. – Большими переходами!

XVIII. Что решил Квинт Эмилий

Императорский дворец, Рим 28 марта 193 г.

Шел восемьдесят седьмой день царствования Пертинакса. Император, носивший свою пурпурную тогу меньше трех месяцев, сидел в одном из обширных дворцовых атриумов и осматривал тех рабов Коммода, которые еще не были проданы. Поразительно, но после продажи двухсот с лишних рабов во дворце оставалось еще столько же или даже больше. Их тоже предстояло сбыть работорговцам.

Пертинакс подошел к делу с большим тщанием, изучая телесное состояние и внешний вид невольников, спрашивая, не обладают ли они какими-нибудь особыми умениями. Эклект, управляющий императорским двором, которого Пертинакс оставил при себе, оказался очень полезен: он руководил повседневной жизнью дворца и ни разу не высказал недовольства из-за убыли слуг.

На лицах рабов читались ярость и неугасимая ненависть к новому властителю. Неудивительно: жизнь в императорском дворце бесконечно лучше той участи, которая постигнет раба после продажи. Но Пертинаксу требовались деньги, много денег, чтобы выдать вознаграждение преторианцам, купить зерно для раздачи народу, выплатить жалованье легионерам… Рабы всё знали, но что с того? При Коммоде они служили во дворце, дела в империи шли неплохо. Зачем же менять привычный порядок?

Рабы не могли понять, что сумма, причитавшаяся преторианцам, была настолько огромной, что государство дало трещину. Эта трещина уже намечалась в последние месяцы правления Коммода, выбрасывавшего деньги на пустые забавы – гладиаторские игры, травлю зверей в амфитеатре Флавиев, гонки колесниц в Большом цирке… И никаких новых завоеваний, которые позволили бы ему удовлетворить собственные прихоти и чаяния римского народа.

Снаружи послышался шум.

Пертинакс искоса посмотрел на префекта претория: казалось, Квинт Эмилий нисколько не обеспокоен суматохой возле дворца. Если начальник преторианцев хранит невозмутимость, решил император, ему тоже не подобает волноваться. Он стал осматривать следующего раба.

– Это повар, – пояснил Эклект, который, в отличие от Пертинакса и Квинта Эмилия, был явно обеспокоен возгласами, которые доносились снаружи и становились все громче.

– У нас достаточно поваров? – осведомился Пертинакс.

– Более чем достаточно, – заверил его Эклект, с тревогой поглядывая на главную входную дверь в императорские покои.

– Тогда зачем нужен он?

– Ему нет равных в умении готовить морских ежей, которых обожал Коммод. Когда покойный император желал отведать ежей, он обращался к нему.

– Ежи? Его держат только ради ежей?! – не сдержался Пертинакс. Его кровь вскипала каждый раз, когда он видел очередной пример нелепого расточительства.

Эклект уже не отводил взгляда от входа в атриум.

– Может быть, стоит проверить, что делается снаружи, сиятельный? – осторожно подсказал он.

Пертинакс молча кивнул, глядя на Квинта Эмилия. Тот стоял как прежде, с бесстрастным видом, уставившись в пол, не обращая внимания на крики. Эклект направился к двери, но тут в атриум с воплем ворвалась Флавия Тициана.

– Они окружили дворец! И все с клинками! Да хранят нас боги!

Пертинакс повернулся к супруге:

– Кто окружил дворец? Кто с клинками?

Эклект вылетел из атриума и во весь дух понесся к двери. Главным воротам обширного императорского жилища.

– Это преторианцы! Сотни преторианцев! – ответила Тициана, устремив на Квинта Эмилия обвиняющий взгляд.

Пертинакс обнял жену: всем надлежало сохранять спокойствие. Император был уверен, что это очередная попытка мятежа вроде той, которую несколько недель назад предпринял сенатор Фалькон, сидевший сейчас в преторианских казармах и ждавший приговора.

В атриум вошел Гельвий, сын Пертинакса, и сообщил то, о чем все уже догадывались:

– Отец, гвардия снова взбунтовалась! Я все видел в окно!

Мягко отстранив от себя жену, император повернулся к Квинту Эмилию. Его присутствие успокаивало. Если префект претория не с восставшими, значит он как-нибудь их усмирит. К тому же тот сохранял полнейшую невозмутимость. Конечно, жалкие потуги недовольных вновь обернутся неудачей. Пожалуй, в этот раз следует проявить истинную суровость, казнить больше мятежников. Плетей явно недостаточно. Ход его мыслей нарушил вернувшийся Эклект:

– Там триста преторианцев, сиятельный! Они окружили дворец и стоят с обнаженными мечами.

Пертинакс даже не повернулся к управляющему, его взгляд был устремлен на префекта претория.

– Что это означает, Квинт? Ты не способен навести порядок? Сколько еще беспорядков придется на мое правление?

Квинт Эмилий наконец оторвал взгляд от пола и посмотрел на императора:

– Сиятельный Пертинакс больше не станет свидетелем мятежей. Это последний. Мои люди три месяца ждут обещанного. Они воины и не отличаются терпением. Без денег власть – пустой звук.

Он поднял глаза к небу, где собирались дождевые тучи. Хорошо, что он надел зимнюю тунику. Опустив на лицо капюшон, он прошел мимо императора, не сказав ему больше ни слова.

– Квинт Эмилий! Квинт! – закричал Пертинакс. Но массивная фигура начальника преторианцев уже виднелась на пороге.

Квинт Эмилий пересек приемный зал, вышел наружу и обвел взглядом преторианцев, не знавших, что делать теперь.

– Открывайте! – приказал он.

Те повиновались без дальнейших размышлений.

Солнце осветило все уголки приемного зала. Квинт Эмилий, казавшийся гигантским призраком, стоял на верхней ступени лестницы, у подножия которой толпились мятежники – все гвардейцы. Увидев своего начальника, они перестали кричать, но не убрали мечи в ножны.

Пертинакс побежал вслед за префектом претория.

– Квинт! – возопил император, стоя посередине приемного зала.

Эхо его голоса, будто бы шедшее из самой преисподней, отражалось от сводчатого потолка огромного помещения.

Квинт Эмилий не обернулся. Он стал молча спускаться по лестнице. Преторианцы стояли с обнаженными мечами, не очень понимая, как им быть. Понимая, что начальник не отдаст им приказа, они попросту расступились, и Квинт Эмилий пошел по этому коридору в направлении форума.

«Молчание – знак согласия», – решили мятежники. Пропустив Квинта Эмилия, они сомкнули ряды и начали подниматься по лестнице.

Пертинакс отступил в главный атриум.

– Что делать, что нам делать? – причитала Тициана.

Гельвий, чьи руки бессильно свисали вдоль тела, смотрел на отца, и в его взгляде тоже нельзя было найти ответа. Его сковал страх.

– Во дворце имеется немало вигилов, – сообщил Эклект. – Ночная стража Рима закалена в испытаниях и верна повелителю. Есть еще личные телохранители императора. Сиятельный сможет себя защитить.

Пертинакс посмотрел на Эклекта, затем на дверь в приемный зал. Слышались крики преторианцев, которые уже вошли во дворец.

– Тициана и Гельвий, идите в свои покои, – быстро распорядился император, – и возьмите с собой вигилов. А ты, Эклект, позови телохранителей. Пусть прибудут сюда.

– Что ты задумал? – спросила Тициана с дрожью в голосе. Слова давались ей с трудом.

Пертинакс ничего не ответил.

– Гельвий, иди с матерью в ее покои и делай как сказано. – Видя, что сын намерен воспротивиться, он добавил: – Они пришли не за вами. Тициана, я лишил тебя титула августы, а ты, Гельвий, больше не цезарь. Следовательно, вы не наследуете престол. Когда беспорядки закончатся, вас не станут искать. Сделай это, Гельвий. Ради своей матери.

– Да, отец, – наконец согласился Гельвий и удалился вместе с матерью, едва сдерживая слезы.

– Публий, Публий! – кричала Тициана – она обращалась к сиятельному супругу по имени.

Сын уже тянул ее за край одежды, желая как можно скорее скрыться в покоях, которым предстояло стать убежищем для них. Между тем преторианцы уже ворвались в атриум. Вбежал Эклект, сопровождаемый шестью телохранителями из числа equites singulares.

– Только эти согласились пойти, сиятельный, – уныло пояснил он, предчувствуя близкое поражение.

Пертинакс оглядел вошедших: храбрые и преданные воины, в чьих глазах, однако, читался страх. Они хорошо понимали, что враг существенно превосходит их числом. Всего через несколько мгновений их окружили десятки преторианцев с мечами в руках, наставив их на телохранителей. Те образовали небольшой круг, в центре которого стояли император и Эклект.

– Что вы себе позволяете? – вопросил Пертинакс могучим, властным голосом. При виде такой решимости мятежники отпрянули: так собака замирает на месте, когда кот выгибает хвост, вместо того чтобы спасаться бегством. – Думаете, что вы можете восставать против императора Рима? Думаете, что это останется безнаказанным? Я повелеваю тридцатью легионами! Тридцатью! – Надеясь, что это произведет на них впечатление, он продолжил сыпать цифрами: – Тридцать легионов со вспомогательными частями, вексилляриями и конницей! Более трехсот тысяч человек! Я могу призвать их всех, они явятся в Рим и раздавят вас, как муравьев! И клянусь всеми богами, мне не терпится это сделать!

Преторианцы не двигались с места.

Никто не осмеливался нанести первый удар. Неустрашимость Пертинакса привела их в замешательство. Они рассчитывали встретить старика, который бегает по всему дворцу или трусливо прячется в каком-нибудь углу, чтобы, не задумываясь, выследить его, как испуганного кролика. И кого же они увидели перед собой? Да, этот человек был немолод, как они и ожидали. Но он привык отдавать приказы и повелевать людьми, тысячами людей, закаленными в пограничных сражениях и стычках, – и его совесть была чиста как стекло. Его невозмутимость даже нравилась преторианцам, жадным до сестерциев. Но среди них был тунгр, германец с севера, поступивший на службу в римские легионы: он отличился в войне с маркоманами и поднимался все выше, пока наконец не стал преторианцем. Этот тунгр, по имени Таузий, считал, что они заняли дворец лишь потому, что несколько месяцев не получали вознаграждения. Тысячи обещанных сестерциев, ради которых гвардейцы обрекли на смерть Коммода, не встав на его защиту в решающий миг. Теперь этот проклятый Пертинакс не давал им получить деньги, ему и его товарищам. Кроме того, тунгр вовсе не знал латыни и не понимал, что говорит Пертинакс. Прекрасная речь императора глубоко подействовала на преторианцев – на всех, кроме Таузия. Он приблизился к Пертинаксу, потрясая своим оружием.

– Вот меч, который послали тебе воины![20] – произнес он, прежде чем накинуться на императора.

Таузий почти не знал языка императоров, которым он служил, и эти слова принадлежали к числу немногих, ему известных. Преторианцы договорились, что они станут условным знаком.

Пертинакс накрыл голову тогой и вверил себя попечению Юпитера Мстителя.

Снедаемый алчностью Таузий пронзил его грудь насквозь. Пролилась первая кровь. Остальное было делом времени. Преторианцы набросились на Эклекта и императорских телохранителей. Через несколько мгновений все защитники дворца распростерлись на полу. Воцарилось молчание. Что теперь? Один из гвардейцев встал на колени и отсек императору голову, затем взял у товарища копье и с силой вонзил его в пол атриума, в самой середине. Издавая победные вопли, солдаты пошли прочь, громко требуя денег, показывая всему Риму голову сиятельного цезаря, не сдержавшего своих обещаний.

Однако, как и предвидел Пертинакс, гвардейцы не стали обыскивать личные покои императорских родственников. Пертинакс не назначил наследников, которых можно было прикончить заодно с ним. Дальновидно лишив супругу и сына титула августы и цезаря соответственно, он спас им жизнь. Публий Гельвий и Тициана не пострадали во время этих кровавых событий.

А Рим?

Под конец этого дня, 28 марта 193 года, империя вновь осталась без августа и без цезаря. Так же, как после гибели Коммода. Все начиналось заново.

Liber tertius[21]. Юлиан

IMP CAES M DID IVLIAN AVG

Imperator Caesar Marcus Didius Severus Iulianus Augustu s

XIX. Тайный дневник Галена

Заметки о воцарении Юлиана

Пертинакс пал от рук преторианцев всего через восемьдесят семь дней после того, как Сенат возвел его на престол. Как и предвидела Юлия, он разделил судьбу злосчастного Гальбы, чью голову тоже отрезали мятежные солдаты, по той же самой причине: гвардия не получила обещанного вознаграждения.

Посреди безвластия появился новый человек – Дидий Юлиан[22], о котором никто всерьез не думал: все взоры были устремлены на могущественных наместников Британии, Верхней Паннонии и Сирии, начальствовавших над многими легионами. А сенатор Дидий Юлиан не обладал собственным войском и не пользовался поддержкой в Сенате.

Глупец или законченный безумец?

Юлиану можно было приписать какие угодно слабости и, разумеется, пороки, но глупость не входила в их число. Холодный и расчетливый, он не имел легионов, зато располагал самым смертоносным оружием: деньгами. Большими деньгами.

После убийства Коммода на престол притязали пятеро: Пертинакс, Альбин, Север, Нигер и – хотя мы в то время этого не знали – Юлиан со своими зловещими происками. Пертинакс погиб, не дожив до апрельских календ. Остались Юлиан, Альбин, Север и Нигер. У первого было золото, у прочих войска. При помощи золота можно купить расположение солдат. Это уравнивало возможности. Кто мог нарушить равновесие в этой ожесточенной схватке за верховную власть, склонить чашу весов в чью-либо сторону? Конечно же, Юлия.

Но я в который уж раз забегаю вперед. Утром 29 марта 946 года ab urbe condita – Риму, согласно календарям, составленным жрецами, было уже почти девять с половиной веков – Дидий Юлиан покинул свой дом, вознамерившись купить себе империю. Сенат возложил на Сульпициана задачу сделать так, чтобы этого не случилось.

Главный вопрос звучал: пал ли Рим настолько низко, чтобы власть в нем можно было купить, как дорогую игрушку? Мог ли любой богач приобрести себе пурпурную тогу, повинуясь своей прихоти?

Юлия меж тем добралась до наместнического дворца в далеком Карнунте и ожидала встречи с мужем. Не рассердится ли Септимий из-за того, что она попросила увезти ее из Рима? Любит ли он ее, как раньше?

XX. Продажа верховной власти

У северных стен Рима 29 марта 193 г.

Сульпициан шел вдоль Сервиевой стены на север, сопровождаемый вигилами. Всего за месяц до этого он принял предложение своего зятя, покойного императора Пертинакса, и стал префектом города – praefectus urbi. Это предполагало большую ответственность, особенно в нелегкие времена. Сульпициан согласился по двум соображениям. Во-первых, его зять распределил главнейшие должности между друзьями трех самых могущественных наместников. Как знали все в Риме, Сульпициан благоволил к Клодию Альбину, правителю Британии. Он видел, что Пертинакс дал важные назначения людям, близким к Северу, с одной стороны, и Песценнию Нигеру – с другой, а потому решил, что, сделавшись префектом города, поможет сохранить равновесие между наместниками, которого с трудом добился Пертинакс. Во-вторых, Сульпициан понимал, что, если возникнут трудности, он будет находиться в выгодном положении, чтобы помочь самому Пертинаксу, Тициане, его жене и своей дочери, и юному Гельвию, своему внуку. Так и случилось: после кровавого преторианского мятежа он смог предоставить дочери и внуку кров и защиту.

Но после мятежа все пошло вкривь и вкось. Борьба за власть продолжалась.

– Тебе надо отправиться в преторианские казармы, – сказал ему час назад Дион Кассий, выражая мнение большинства сенаторов. – Я не смог назначить заседания, предписанного правилами, ибо на форуме скопилось множество вооруженных преторианцев. Они заняли также Атеней и театры и никого не пропускают. Не хотят, чтобы сенаторы собрались. И они не остановятся на этом, так как собираются продать верховную власть. Ты слышал об этом, Сульпициан. Продать тому, кто предложит больше остальных. Так, словно императорская тога – это рыба, или кусок вяленого кабаньего мяса, или какой-нибудь раб. И похоже, Дидий Юлиан не прочь поучаствовать в торгах. Для него не важно, как именно он станет императором, главное – им стать. Это позор, Сульпициан, мы не можем допустить такого. Ты – префект города, тесть злосчастного Пертинакса и сверх того сенатор, один из нас. Мы говорили кое с кем на улицах, собирая по нескольку человек. Все мы заодно, у Юлиана почти нет сторонников. Его бесстыдство невыносимо для любого, кто имеет хоть каплю достоинства.

– И в чем же вы заодно?

– В том, что ты должен объявить о своем намерении занять престол. Пусть эти презренные гвардейцы объявят императором тебя. Мы не можем остановить торги, ведь у нас нет солдат. Вигилы согласны защищать нас, но не хотят вступать в сражение с гвардией, да и не готовы к этому. Они не станут нападать на преторианцев, чтобы разрушить их замыслы. На это они не пойдут. Итак, торги неизбежны, и нам следует принять в них участие. Нельзя допустить, чтобы Юлиан, которого мы все прекрасно знаем, изворотливый, не стесняющийся в средствах, обогатившийся при Коммоде благодаря тому, что поставлял хищников и гладиаторов для удовлетворения императорских прихотей, сделавший состояние на сомнительных сделках, облекся в императорский пурпур. Он станет вторым Коммодом. Преследования, тайные списки, бесчисленные убийства… Ты можешь предложить им денег, а мы тебя поддержим. Главное – не дать Юлиану прийти к власти. А затем мы договоримся с наместниками о том, кто будет цезарем, а кто августом и как поступить с этими проклятыми преторианцами.

– Что говорит Клавдий Помпеян? – спросил Сульпициан.

Помпеян был старшим из сенаторов и к тому же дважды отказывался от императорской тоги: его мнение имело особый вес.

– Пока неизвестно. Молчит. Ты же его знаешь. Он уже много лет отказывается участвовать в важных голосованиях. Но его сын Аврелий приехал в Рим, и он на нашей стороне.

Дион Кассий говорил бодро и уверенно, будто сын – несомненно, отличавшийся смелостью – мог заменить отца с его опытом и благоразумием. Конечно, это было не так. Однако Сульпициан подумал, что Дион Кассий и остальные, пожалуй, правы: если позволить Юлиану захватить власть, это не приведет ни к чему хорошему. Следовало действовать.

– Сколько мы в состоянии предложить этим подлецам-преторианцам? – осведомился Сульпициан.

Дион Кассий несколько раз кивнул:

– Да-да. Разумеется, ты хочешь знать сколько. Клянусь всеми богами, мы обсуждали и это. Мы подсчитали, что можем предложить до двадцати тысяч сестерциев каждому. Знаю, знаю, это безумие, столько же давали Марк Аврелий и Луций Вер, когда начинали царствовать как соправители… Но именно такую сумму мы могли бы собрать – все, кто в этом участвует. Потом мы поразмыслим над тем, как вернуть эти деньги. При поддержке наместников можно будет придумать что-нибудь.

– Итак, не более двадцати тысяч сестерциев каждому, – заключил Сульпициан.

Распрощавшись с Дионом Кассием, он удалился с Форума, а затем направился к городским воротам. Пройдя через них, он зашагал на север, вдоль Сервиевой стены, сопровождаемый небольшим отрядом вигилов. Его целью были казармы преторианцев.

Стены преторианских казарм, Рим

Дидий Юлиан стоял у стен преторианских казарм, представлявших собой огромный квадрат со стороной более чем в четыреста шагов. Таких колоссальных военных лагерей в империи было немного – в Карнунте, в Испании, еще кое-где. Сооружение, воздвигнутое неподалеку от Рима при Сеяне, префекте претория в царствование Тиберия, напоминало неприступную крепость. Однако обитатели этой крепости, случалось, поднимали бунт и, в отличие от верных псов, яростно кусали кормившую их руку. Сейчас настало как раз такое время: хищник – преторианская гвардия – готовился сделать особенно сильный укус.

Юлиана все это не слишком волновало. Тиберий и Сеян жили давно, очень давно. Коммод, который сперва обрушил на Юлиана обвинения, затем даровал ему прощение и, наконец, сделал его богачом, платя громадные деньги за зверей, гладиаторов и рабов, лежал в могиле. Пертинакс, как и Коммод, погиб не своей смертью. А он, Юлиан, остался в живых и готовился расстаться с большей частью своего богатства в обмен на императорский трон. В конце концов, этим псам-преторианцем нужен хозяин, который укажет, кого и когда кусать. Хищник готов был продать с торгов свои зубы. Обладатель их стал бы обладателем всего мира.

– Отлично, клянусь Юпитером! – воскликнул Квинт Эмилий, выживший, как и Юлиан, среди всего этого многомесячного безумия. Он стоял на стене, справа и слева от него были преторианские трибуны. – Вижу, только один сенатор хочет купить высшую власть. Неважные торги!

Юлиан улыбнулся. В сущности, это его устраивало. Если не найдется других желающих приобрести пурпурную тогу, он сможет предложить сумму поменьше.

– Кто-то идет, – заметил Аквилий, стоявший подле честолюбивого сенатора, и махнул рукой в сторону юга.

Начальник фрументариев ясно давал всем понять, на чьей он стороне и на кого работают его осведомители.

Подошел Сульпициан вместе со своими вигилами. Час шестой, назначенный преторианцами для торгов, минул уже давно. Однако гвардейцы во главе с Квинтом Эмилием решили подождать – вдруг кто-нибудь предложит больше единственного покупателя, богатого сенатора? Надежды оправдались: явился еще один притязатель на императорский титул и мечи преторианцев.

– Вот-вот, так-то лучше! За высшую власть готовы побороться двое, – удовлетворенно заметил Квинт Эмилий. – Начинаем торги! Мы ждали достаточно! Я хочу сказать… – Он остановил взгляд на одном сенаторе, затем на другом. – Я хочу сказать, что Коммод так и не выплатил нам обещанных денег, и Пертинакс тоже. А потому тот из вас, кто облачится в императорский пурпур, должен будет сделать это со всей возможной быстротой. Гвардия не потерпит промедления, кто бы его ни допустил. Вы сами видели, как кончил Пертинакс.

Дидий Юлиан не сказал ни слова, но отметил про себя, что префект претория с самого начала перешел к угрозам. Вряд ли будущий император, кто бы им ни стал, мог положиться на Квинта Эмилия.

– Тысяча сестерциев! – объявил Сульпициан, надеясь, что, сделав предложение первым, он сможет в какой-то мере управлять ходом этих позорных торгов. – Тысяча сестерциев каждому! Каждому из вас!

– Тысяча сестерциев?! – возмущенно переспросил Квинт Эмилий, так, словно не верил свои ушам. – Ты явился сюда, чтобы оскорблять нас?

– Столько заплатил великий Август, обретя власть, – стал оправдываться Сульпициан.

Квинт Эмилий и его люди плохо знали историю. Им было известно лишь то, что Коммод предлагал куда больше, а именно десять тысяч сестерциев. Он так и не выплатил этих денег целиком, но даже то, что преторианцы получили при нем, было куда больше суммы, которую предлагал Сульпициан.

Солдаты посмотрели на Юлиана, в надежде услышать от него что-нибудь новое, но тут вновь заговорил Сульпициан. Он решил пообещать столько, сколько после своего воцарения дал преторианцам Калигула:

– Две тысячи! Я предлагаю две тысячи каждому!

Однако Квинт Эмилий и его люди нисколько не оценили такой щедрости. Никто из них даже не удостоил Сульпициана взглядом. Все смотрели на Юлиана. Тот знал, что должен сделать предложение, которое устроит преторианцев, и одновременно проявить осторожность – вдруг сумма не окажется окончательной?

– Я предлагаю вознаграждение в три тысячи семьсот пятьдесят… динариев! Это значит, что каждый из вас получит пятнадцать тысяч сестерциев! – Повернувшись к изумленному Сульпициану, он добавил негромко, но так, чтобы тот услышал его: – Помни, любитель сравнений, что именно столько предлагали гвардии божественный Клавдий и злополучный Нерон.

– Пятнадцать тысяч сестерциев… – повторил Квинт Эмилий. В голосе его слышалось одобрение. Затем он обвел взглядом своих трибунов. Предложение выглядело более чем достойным.

Сульпициан понял, что ему остается лишь одно:

– Двадцать тысяч! Двадцать тысяч каждому!

Столько платили преторианцам соправители Марк Аврелий и Вер, теперь же эти расходы пришлось бы нести одному императору. Безумие! Но как еще помешать Дидию Юлиану взять в свои руки гвардию и весь Рим? Конечно, это подразумевало и власть над империей, но тут многое зависело от наместников с их легионами. Однако Юлиан, имея в своем распоряжении гвардию, мог натворить немало бедствий: к примеру, надавить на наместников, чьи родственники оставались заложниками в Риме… Двадцать тысяч сестерциев. Да, он поступил правильно, предложив самую большую сумму, на которую дали разрешение его собратья-сенаторы. Все или ничего.

Квинт Эмилий и трибуны молчали. На их лицах было написано удовлетворение. Славные торги! Начались не слишком бойко, но теперь…

– Добавляю еще пять тысяч! – наконец сказал Дидий Юлиан, поднимая руку с пятью вытянутыми пальцами; большой, однако, был слегка отведен, обозначая предложенную им надбавку. Жест, дававший ему верховную власть. Так, по крайней мере, думал он.

Префект претория повернулся к Сульпициану. Тот покачал головой, признавая свое поражение. Все стало ясно.

– Вот наш человек! – объявил Квинт Эмилий трибунам, понизив голос, затем проговорил во всеуслышание: – Дидий Юлиан становится новым императором Рима! Он выплатит вознаграждение в двадцать пять тысяч сестерциев каждому гвардейцу!

Все преторианцы – две сотни человек, стоявшие у стены, и несколько тысяч солдат в казармах – дружно завопили, приветствуя нового Императора Цезаря Августа:

– Юлиан, Юлиан, Юлиан!

XXI. Встреча

Дворец наместника в Карнунте, Верхняя Паннония Апрель 193 г.

Юлия ждала, храня молчание.

Но мысли ее вопияли.

Многомесячная разлука. Редкие письма. И к тому же холодные, отстраненные, особенно со стороны Севера. Юлия была уверена: супруг не желает обнаруживать свою страсть, иначе она сделалась бы еще более ценной заложницей для покойного Коммода. Но теперь, перед самой встречей, Юлия была готова усомниться во всем. Что, если холодность была не наигранной, а настоящей? Что, если за это время муж изменился? Что, если ему попалась смазливая рабыня и он увлекся ею? С мужчинами такое бывает.

Снаружи послышались шаги.

Твердые, решительные – шаги человека, привыкшего повелевать.

Юлия узнала бы их где угодно. Они предшествовали многим жарким ночам. Поступь ее супруга, шедшего по мрамору, гравию или мозаичному полу. Промежуток между двумя шагами, сильный удар…

Она оставила Рим по своей воле и до этой минуты ни разу не ставила под вопрос это решение, считая его лучшим из возможных. Ее предвидения оправдались: Пертинакс не удержался у власти. Рим бурлил и кипел, находиться в городе стало опасно. Ей надлежало быть здесь, на севере, со своим супругом. Но вдруг Септимий рассудил иначе? Вдруг он послал Цилона, видя ее решимость и боясь, что она покинет город одна? Вдруг он раздражен или, хуже того, разочарован? Вдруг он полагает, что ей, как Салинатрикс, Меруле и другим женам наместников, следовало оставаться в Риме? Но похоже, это казалось ему непростительной ошибкой… Или наоборот – ошибкой была ее просьба: «Увези меня из Рима»? От этих мыслей не было спасения…

Последний шаг.

Двое часовых распахнули двери.

Септимий Север вошел в зал, где ждала супруга, затем повернулся к легионерам, и те сразу же закрыли двери.

Он устремил взгляд на нее.

– Здравствуй, – сказала Юлия тихо, почти шепотом.

– Здравствуй. – В его голосе, могучем и властном, не слышалось недовольства. – Ты прекрасна, как всегда.

Юлия облизнула пересохшие губы и поняла, что по ее щеке скатилась слеза.

Бросившись к мужу, она обняла его.

Септимий поднял руку – решительно, но не резко, без всякой спешки, – поднес ее к подбородку жены и приподнял ее голову, после чего стал жадно покрывать поцелуями лицо Юлии.

Та принимала его ласки.

Потом стала на них отвечать.

Обрадованный, что жена встречает его с такой страстью, Септимий еще крепче сжал ее в объятиях.

– Я так хочу тебя, что боюсь сделать тебе больно, – сказал он.

– Этого никогда еще не случалось.

Юлия поняла, что все хорошо.

Тем вечером они больше не произнесли ни слова.

В словах не было надобности.

Но они сказали друг другу все, что хотели.

XXII. Святотатственное рассечение кожи

Дворец наместника, Карнунт, Верхняя Паннония Апрель 193 г.

– А-а-а-а-а!

Меса вопила из последних сил. Юлия, как могла, облегчала страдания сестры, прижимая к ее лбу смоченную водой тряпку.

– Еще немного, ну еще немного…

Но похоже, и это усилие оказалось бесполезным. Юлия встала и направилась к врачу, тщательно обмывавшему ладони и предплечья кипяченой водой с мылом.

– Младенец не хочет выходить, моя сестра истощена до предела, – начала Юлия. – Нельзя ли сделать то же самое, что сделали с первым цезарем?

– А что именно? – спросил Гален, не отрывая взгляда от кувшина с водой и куска мыла.

– Матери Юлия Цезаря вскрыли живот и достали оттуда ребенка, так? И все прошло хорошо. Неслучайно этот способ назвали его именем.

– Нет, – отрезал Гален, ополоснув руки и вытираясь чистым полотенцем. Видя, как встревожена Юлия, он счел, однако, необходимым кое-что пояснить: – Это заблуждение. Да, Плиний упоминает об этом в «Естественной истории», но указывает, что так появился на свет далекий предок Юлия, а не он сам. Если он говорит правду, семейное имя произошло от латинского слова caedere – «резать». Но Юлий Цезарь вышел, как и все остальные, из материнского лона.

– Ты так в этом уверен? – отважилась спросить Юлия. – Как будто был там и все видел?

Гален скупо улыбнулся. Он знал, что супруга наместника, сестра роженицы, не находит себе места. В других обстоятельствах он почувствовал бы себя оскорбленным из-за того, что кто-то, пусть даже человек чрезвычайно высокопоставленный, сомневается в его познаниях, прямо или косвенно связанных с врачеванием.

– Я стар, госпожа, но не настолько. Конечно, меня там не было. Однако еще ни одна женщина в мире не выжила после кесарева сечения. А мать Юлия Цезаря прожила много лет после родов. Вскрыв чрево Месы, мы, возможно, спасем младенца, но сама она истечет кровью. Такой способ годится, лишь когда мать уже мертва и надо сохранить жизнь ребенку. Нума Помпилий, один из римских царей, находил его уместным также в том случае, когда умирали оба, чтобы их можно было похоронить отдельно. Но ведь мы не собираемся никого хоронить, не правда ли?

– Нет, – подтвердила Юлия, не осмеливаясь перечить заслуженному лекарю-греку, который, судя по всему, больше ее был сведущ в истории Рима, не говоря уже о врачевании.

– Что ж, пусть госпожа вернется к своей сестре и попросит ее тужиться дальше. Рано или поздно все получится.

Супруга Септимия Севера повиновалась. Вновь положив мокрую тряпку на лоб Месы и взяв ее за руку, она прошептала сестре на ухо:

– Еще раз, крошка моя.

Юлия чувствовала вину за то, что вынудила сестру совершить путешествие из Рима в Карнунт на позднем сроке беременности. Тогда это казалось ей наилучшим решением – в Риме разгоралась борьба за власть. Теперь же она была не так уверена. Роды затягивались – явно из-за того, что поездка лишила Месу остатков сил.

Снова раздался вопль роженицы:

– А-а-а-а-а!

– Еще немного! Ради Асклепия! Еще немного! – подбадривал ее Гален. – Уже показалась голова!

Два часа спустя

Меса отдыхала на своем ложе, Юлия сидела возле нее. Одна рабыня унесла окровавленные тряпки, другая – младенца. Благодаря поистине бесценной помощи Галена Меса произвела на свет вторую дочку, которой дали имя Авита Мамея.

Юлию все еще терзала совесть: зачем она вынудила сестру ехать так долго, так далеко, так быстро? В те дни она думала об одном: как бы поскорее увидеться с Септимием.

Сестра открыла глаза.

– Отчего ты грустишь? – спросила она.

– Я заставила тебя приехать сюда, в своем ослеплении протащила тебя через половину империи, озабоченная лишь тем, как сбежать из Рима…

– Со мной все хорошо, – успокоила ее Меса. Голос ее был очень тихим, но ровным. – И, как мне сказали, с малышкой тоже.

– Да-да, – резко тряхнула головой Юлия. – Если бы были хоть малейшие сомнения, я бы тебе сказала, крошка моя. Но Гален уверяет, что она чувствует себя прекрасно. Разве ты не помнишь, сестра, как громко плакала твоя новорожденная дочка?

Меса медленно повернула голову и уставилась в потолок:

– Кажется, нет. Я тужилась и вопила, не замечая ничего вокруг.

Сестры рассмеялись, и им сразу стало легче.

– Хватит болтать. Тебе нужен отдых, – вставая, сказала Юлия. – Попробуй поспать. Гален говорит, что это необходимо.

– Как чудесно, что он здесь! Ты хорошо придумала, сестра, послав его сюда перед нами.

Юлия поняла, что вовсе об этом не думала. Гален был для нее всего лишь вестником, нарочным. Но теперь она поздравляла себя с тем, что вручила послание к мужу старому врачу. Его присутствие в Карнунте оказалось очень кстати.

– Отдыхай, – велела Юлия, уже стоя на пороге.

– Понадобится кормилица. Я очень слаба.

– Мы бы взяли ее в любом случае. Не беспокойся. Я немедленно об этом позабочусь.

Юлия вышла и закрыла за собой дверь.

Меса вздохнула и через несколько мгновений погрузилась в глубокий сон.

Атриум дворца наместника Верхней Паннонии

Гален вышел из комнаты, соседней с той, где лежала сестра Юлии.

– Девочка спит, – сообщил он.

– Моя сестра тоже.

– Это пойдет им на пользу. Но через час-другой малышка захочет есть. Следует как можно скорее назначить одну из рабынь кормилицей.

– Мы с сестрой говорили об этом. Роды случились раньше времени, и мы оказались без кормилицы. Но я позабочусь о том, чтобы это было сделано.

– Превосходно. Так будет намного проще.

Если бы Гален имел дело с другой семьей, он бы всерьез обеспокоился – удастся ли найти кормилицу? Но уж если этим занялась деятельная супруга наместника… Голос этой женщины не оставлял сомнений в ее решимости. Врач оглянулся: рабы приносили в атриум все необходимое для обеда, к которому ждали самого наместника.

– Похоже, я здесь больше не нужен, – заметил он. – С твоего разрешения, госпожа, я удалюсь. Следите за тем, чтобы ни мать, ни ребенок не подхватили лихорадку. Если это случится, ищите меня в валетудинарии.

Сделав поклон, он пошел было прочь, но женщина вновь обратилась к нему:

– Благодарю тебя. Очень хорошо, что сегодня ты оказался здесь, – я прекрасно это понимаю. Роды были нелегкими.

– Я видел и потруднее, – осмелился сказать Гален.

– Не сомневаюсь, но для меня важны именно эти. Итак, это правда, что Цезарь, первый из всех цезарей, не вышел из взрезанного живота своей матери?

– Нет, ни в коем случае. Сам Юлий Цезарь всю жизнь объяснял, что его далекий предок во время Первой или Второй Карфагенской войны убил большого caesai – слона на пунийском, а может, другом африканском языке. И что отсюда происходит их родовое имя. Но, как видно, возобладали народные представления о том, что его матери рассекли чрево при родах, и этот способ появления на свет ошибочно назвали в его честь. Есть и другие мнения относительно того, откуда происходит имя «Цезарь», но я не хочу вдаваться в утомительные подробности. Вернемся к врачеванию. Как я уже говорил, разрез живота можно производить только тогда, когда мать уже мертва. Если женщина жива, это настоящее варварство. Я не советовал бы делать это, даже если можно зашить разрез и есть уверенность, что мать не подхватит заразу. Я лечу людей уже сорок лет, и теперь мне ясно, что лучше дать природе делать свое дело. Мы можем ей помогать, но идти против природы опасно.

– Но ведь иногда приходится прибегать к ножу… Например, чтобы уврачевать раны, полученные в борьбе или на войне, – возразила Юлия.

Ей нравилось вести ученый разговор с мужчиной, который не был ослеплен ее красотой и, несмотря на свои обширные познания, считал ее достойной собеседницей.

– Когда перед нами рана… допустим, от копья… мы понимаем, что человек изменил природу. И вмешиваемся, чтобы устранить повреждение: прижигаем жилы, сшиваем кожу…

Гален умолк, задумчиво уставившись в пол.

– К тому же рассекать живот беременной, – продолжила Юлия, воспользовавшись задумчивостью врача, – все равно что разрезать кожу, если хорошо подумать. А это запрещено. Я не приняла это во внимание, когда спрашивала тебя.

Гален тут же поднял голову. Он выглядел чуть ли не рассерженным.

– Да-да. Многие считают, что разрезать кожу – святотатство.

Юлия поняла, что сам он не относит себя ко «многим».

– Выходит, это не всегда святотатственно? – осведомилась Юлия, которую все больше захватывала беседа.

– Это варварство, когда разрез приводит к смерти больного. Как в том случае, о котором рассказала ты, госпожа. Но может быть и по-другому… – Поколебавшись, Гален продолжил, тщательно подбирая слова: – В целом люди склонны полагать, что разрезать кожу при каких бы то ни было обстоятельствах кощунственно. Так повелось со времен Филита Косского. Это поверье распространено в Греции и Риме. Да, есть запрет на рассечение кожи, даже если перед тобой мертвец, но…

Он замолчал.

– Но ты считаешь иначе, – закончила за него Юлия. – Ты считаешь, что это может принести пользу. Однако я не понимаю, какую именно. Зачем вскрывать тело покойника, если только речь не идет о том, чтобы достать из живота мертвой матери еще живого ребенка? Собственно, с этого и начался наш разговор. С этим я не спорю. Но резать умерших? Зачем это делать?

Элий Гален Пергамский выпрямился с важным видом:

– Чтобы видеть, моя госпожа, чтобы видеть…

– Видеть что?

– Чтобы видеть все… все…

Но тут в атриум вошли еще несколько рабов во главе с Каллидием, объявившим, что вскоре прибудет наместник.

Юлия кивнула, бросив взгляд на атриенсия.

– Так что ты говоришь? – спросила она, поощряя Галена продолжать.

Но тот не был уверен, стоит ли это делать. Наместника ожидали с минуты на минуту. Каковы его соображения о таком чувствительном предмете, как вскрытие трупов? Для самого Галена это было очень важно, но, отстаивая необходимость рассечения кожи мертвецов, он мог оказаться в суде по обвинению в кощунстве. Он еще не слишком хорошо знал эту семью и не понимал, как далеко может зайти в своих просьбах.

– Думаю, лучше мне удалиться, госпожа.

– Хорошо. Мы возобновим нашу увлекательную беседу как-нибудь в другой раз. Ты хорошо послужил мне, Гален: сперва доставил послание мужу, а теперь принял роды у сестры. Я помню, что обещала тебе предоставить все необходимое для восстановления императорской библиотеки – и время, и деньги. Ты получишь и то и другое. – И Юлия, неожиданно для врача, со спокойным, почти умиротворенным видом, прибавила несколько слов, значивших для него очень много: – Кроме этого, я не обещала ничего. Далеко не все в моей власти. Но было бы любопытно поразмышлять над сказанным тобой.

Гален отвесил низкий поклон в знак благодарности. Похоже, ум этой молодой женщины куда острее, чем казалось с первого взгляда. Да, стоит возобновить беседу с супругой наместника при первой же возможности. Врач собрался было уйти без лишних слов, но, услышав, как самоуверенно говорит Юлия о библиотеке – словно та принадлежала не императору, а семейству Северов, – все же не удержался от небольшого замечания:

– Благодарю тебя за слова об императорской библиотеке и обо всем остальном. Но ты забыла, госпожа, что в императорском дворце пребывает император, и прежде чем приступать к делу, в котором ты обещала мне поддержку, следует спросить его разрешения.

Юлия сдвинула брови – так же как Гален, когда речь зашла о незаконных рассечениях.

– Да, во дворце сейчас пребывает император, не принадлежащий к моему семейству. Эту ошибку нужно исправить, чтобы я могла выполнить обещание, данное Галену.

Врач застыл на месте. Он и представить себе не мог, что честолюбивые помыслы Юлии простираются так далеко.

– Ты сведущ во врачевании, – отчеканила Юлия, – но не в борьбе за власть. А я дочь царей и супруга одного из трех могущественнейших наместников империи. К тому же оракул в Эмесе, моем родном городе, предсказал, что я стану женой царя. Мы с мужем горячо любим друг друга, и потому, чтобы предсказание сбылось, должно сменить не супруга, а императора, так ведь? Позволь мне заняться всем, что имеет отношение к дворцам, а я не буду спорить с тобой относительно лечения людей.

Это взвешенное суждение показалось Галену чрезвычайно уместным. Сделав очередной поклон, он молча повернулся, готовясь удалиться. Пришло отчетливое осознание: Юлия – не просто красивая женщина, за ее внешностью таится много чего другого. Одно лишь время могло показать, насколько оправдана дерзость ее слов. Но Галену впервые в жизни захотелось разобраться в чем-то помимо врачевания, а именно – в том, как передается власть в Риме. Может ли здесь пригодиться Асклепиева наука?

Атриенсий Северов собрался проводить врача к выходу.

– Не надо, Каллидий, – остановила его Юлия. – Гален знает, где выход. А мне необходимо поговорить с тобой.

Еще раз поклонившись, Гален прошел к двери. В голове его роились новые вопросы. Что станет с верховной властью? И как эта красивая и умная женщина проявит себя в ближайшем будущем?

– Чем могу служить, госпожа? – осведомился Каллидий, оставшись наедине с хозяйкой.

– Мне нужна кормилица. Как ты знаешь, из-за этого путешествия моя племянница родилась прежде срока.

Каллидий кивнул и заморгал:

– Никто из наших рабынь в последнее время не рожал…

Юлия спокойно сидела на ложе. Разгладив тунику, она обратила взгляд на раба.

– Я не спрашивала тебя о наших рабынях, – строго сказала она. – Я говорю, что нам нужна кормилица, притом сегодня. Девочка вскоре проголодается.

Атриенсий снова кивнул и начал лихорадочно обдумывать приказ хозяйки, тут же облекая свои мысли в слова:

– Карнунт – большой город, госпожа, здесь наверняка есть рынок рабов. Я могу отправиться туда прямо сейчас и поискать кормилицу.

– Не поискать, Каллидий, а найти, – поправила его Юлия все так же строго.

– Конечно, госпожа. Мне понадобятся деньги.

– Разумеется.

Юлия встала и пошла в свои покои, где хранился ларец с деньгами, припасенными ею для путешествия. Каллидий, оставшись в одиночестве, размышлял над тем, как выполнить поручение. А если на рынке не окажется ни одной недавно родившей рабыни? Нет, об этом лучше даже не думать. Карнунт действительно велик, на рынке должно быть немало рабов…

Вернулась Юлия, которая вручила Каллидию пять мешочков с монетами.

– Тысяча сестерциев, – пояснила она. – По двести в каждом мешочке. Полагаю, этого более чем достаточно. Если все же цена окажется выше, пусть торговец придет вместе с тобой сюда и получит остальное. Надеюсь, что ты заключишь разумную сделку. Иди. Я жду тебя до наступления темноты. Возьми полдюжины легионеров. Если потребуется подтверждение приказа, попроси опциона прийти ко мне.

Каллидий без единого слова забрал деньги и удалился. Слова были ни к чему. Надлежало действовать.

Юлия осталась одна в атриуме. Споры о том, допустимо ли разрезать кожу покойника, заботы о поиске кормилицы – все это вдруг показалось ей мелким и ненужным. Сейчас ей хотелось одного – навсегда стереть презрительную улыбку с лиц трех женщин: Скантиллы, жены Дидия Юлиана, Мерулы, жены Песценния Нигера, и главное – Салинатрикс, жены Клодия Альбина. Ту самую улыбку, которая появилась еще в царствование Коммода. Но действовать следовало постепенно. Да, она отправилась в Карнунт, но то была лишь уловка, к которой она прибегла, чтобы рано или поздно вернуться в Рим.

Юлия никого не прощала.

И ничего не забывала.

Никогда.

XXIII. Юлиан у власти

Императорский дворец, Рим Апрель 193 г.

– Но как она от тебя ускользнула?

Голос Дидия Юлиана могучим эхом отдавался от сводов громадного приемного зала. Это был уже третий император, восседавший на троне в течение последних четырех месяцев: сначала Коммод, затем Пертинакс и, наконец, Юлиан.

– И когда же ты собирался мне об этом сказать, глупец? Ты знал еще до торгов, устроенных преторианцами? И собирался молчать, пока легионы Севера не окажутся у ворот города?

Эхо было особенно гулким, так как в зале не было никого, кроме Юлиана, восседавшего на большом троне – он пристрастился к этому очень быстро, – Аквилия, только что сообщившего об отъезде Юлии Домны, и горстки преторианцев, стоявших тут и там. Квинта Эмилия не было – он отправился в термы Траяна. Император воспользовался случаем, чтобы призвать к себе начальника фрументариев. К своему огромному сожалению, он обнаружил, что его доверенный человек тоже может ошибаться.

– У меня нет бойцов, способных драться, сиятельный, – начал оправдываться Аквилий. – Я могу только выслеживать и оповещать. Я собираю сведения и передаю их императору, но твой сиятельный предшественник, Пертинакс, проявил полное равнодушие, когда я сказал, что жены самых влиятельных наместников – ценные заложницы, которых надо держать под присмотром вооруженных людей. Гвардейцы… – Он искоса взглянул на преторианцев: не уловили ли те какого-нибудь обрывка разговора? Аквилий лично подбирал каждого, но кто знает, вдруг среди них оказался тайный сторонник Квинта Эмилия. Лишняя предосторожность не повредит. Он продолжил, понизив голос: – Когда Юлия Домна сбежала, гвардейцы были заняты другими делами, а вигилов Пертинакс собрал во дворце, заботясь о своей безопасности. Правда, в решающий миг они не понадобились. Я не мог силой задержать супругу наместника Верхней Паннонии. И вдобавок… Мне донесли об этом всего несколько часов назад.

Это было ложью. Он знал об этом уже много недель. Но какая разница? Юлиан сперва был озабочен действиями Пертинакса, потом победой на торгах и, наконец, верностью преторианцев, так что не имел времени говорить с Аквилием ни о чем другом. Кроме того, откуда эта навязчивая тревога из-за какой-то женщины? Да, Север вывез жену из Рима, но ведь в городе оставались его родственники и друзья…

– Ну ладно, ладно, – примирительно сказал Юлиан. – Теперь Юлия Домна для нас недосягаема. Полагаю, детей она взяла с собой.

– Именно так, сиятельный.

Юлиан откинулся на спинку трона.

– А жены Клодия Альбина и Песценния Нигера? – спросил он, устраиваясь поудобнее на подушках, покрывавших бескрайнее сиденье – средоточие императорской власти.

– Жена и дети Песценния Нигера, как нам известно, не покидали его дома. Как и Салинатрикс, ее отпрыски и прочая родня Клодия Альбина.

– Прекрасно, клянусь Юпитером! Итак, британские и сирийские легионы подвластны нам. И, само собой, все войска на Востоке. Единственный источник беспокойства – этот проклятый африканец Север с его легионами на Данубии.

– Истинная правда, сиятельный.

– Хорошо. – Юлиан сделал глубокий вдох, соединил кончики пальцев и заговорил шепотом, так что Аквилию пришлось подойти ближе. – Остается одно нерешенное дело.

Начальник фрументариев кивнул и прошептал в ответ:

– Я займусь им, сиятельный, не далее как сегодня, и притом лично.

– Да, так будет правильнее. Назначены ли заместители?

– Назначены, сиятельный. Сплошь проверенные люди. Я имел дело с ними еще при Коммоде. Это ветераны, за которыми пойдут прочие преторианцы.

– Действуй.

Аквилий поклонился, развернулся и зашагал по бесконечному залу, удаляясь от трона.

Император пребывал в задумчивости. Побег Юлии не давал ему полностью осуществить задуманное, а именно взять в свои руки все рычаги власти в Риме. Впрочем, это была мелкая неприятность. Деньгами он обеспечил верность преторианцев, а также британских и восточных легионов. Септимий ни на что не отважится. На губах Юлиана заиграла улыбка. Этим вечером, пожалуй, можно устроить роскошный пир. В конце концов, он император Рима и может вести себя соответственно.

Юлиан поднялся с трона и спустился по мраморным ступеням, возвышавшим его над всеми, кто находился в приемном зале, а значит, и над всем миром. Сделав несколько шагов, он нахмурился и остановился. На ум пришло еще кое-что. Сенаторы не жаловали его и уж точно предпочли бы ему Клодия Альбина или Песценния Нигера.

Но в памяти с особой настойчивостью всплывало имя Севера.

Нет, Север будет сидеть спокойно.

– Септимий не отважится, – шепотом сказал Юлиан и тряхнул головой. – Нет, не отважится, – повторил он, словно событие, которого он страшился, становилось от этого менее вероятным.

XXIV. Рынок рабов

Дворец наместника, Карнунт, Верхняя Паннония Апрель 193 г.

Покинув квартал, предназначенный для военных, Каллидий зашагал по улицам Карнунта и вскоре дошел до городского амфитеатра – такое название он мысленно дал этому сооружению, чтобы отличать его от военного амфитеатра, предназначенного для легионеров. Он вмещал более десяти тысяч зрителей. Во всяком случае, так говорили кухонные рабы в новых покоях его хозяйки. Город явно был обширным и населенным: пятьдесят тысяч жителей, а может, и больше. Казалось удивительным, что он пребывает на границе империи, где все так непросто и в любой миг можно ждать нападения маркоманов, квадов или какого-нибудь еще германского племени, обитающего к северу от реки. Опасность была вполне ощутимой: всего лишь двадцать пять лет назад, в царствование божественного Марка Аврелия, маркоманы захватили всю провинцию и достигли Аквилеи на Адриатике. Великий император отогнал их прочь. Каллидий часто слышал разговоры об этом. Должно быть, это была славная война, но все закончилось чумой в Риме, принесенной легионерами из тех земель, где шли бои: видимо, именно там вспыхнула эта страшная болезнь. То были темные времена. Но сейчас его беспокоило не это.

– Здесь.

Легионер указал на незастроенное пространство перед амфитеатром. Каллидий кивнул. Конечно, Карнунт был большим городом, ведь в нем стоял Четырнадцатый легион «Близнецы».

– Да, точно здесь, – подтвердил другой солдат.

Каллидий вместе с полудюжиной сопровождавших его солдат устремился в ту сторону. На большом деревянном помосте были выставлены обнаженные люди, вокруг которых толпился народ. По обычаю, рабов, предназначенных на продажу, раздевали догола, чтобы покупатель мог тщательно изучить товар. Одежда могла скрывать телесные изъяны, неразвитые мышцы, рану или другой недостаток, способный повлиять на стоимость раба.

Атриенсий нахмурился: невольников насчитывалось куда больше, чем он себе представлял. Несмотря на мир с маркоманами, здесь можно было найти кого угодно, не только детей. Ребенок обходился дешевле, к тому же он был сыном рабов, рожденным в рабстве, и владелец мог продать его в любую минуту. Но на рынке предлагали также юношей, зрелых мужчин, женщин всех возрастов…

Каллидий добрался до той части рынка, где торговали детьми. Все они ежились – апрельский день здесь, на берегах Данубия, как обычно, выдался облачным и неласковым. Кое-кто кашлял. Каллидий шел мимо. Ему было нужно другое.

Легионеры глядели по сторонам – из чистого любопытства, ведь один только атриенсий супруги наместника знал, что́ следует купить. Они догадывались, что ему требуется редкий товар, поскольку Каллидий быстро шагал по проходам, бросая взгляды на рабов, но не останавливаясь ни перед одним.

Атриенсий начал отчаиваться. Женщин оказалось меньше, чем он надеялся, к тому же большинство были немолодыми – лет тридцати или больше. Хотя бы одна девушка, недавно родившая, с ребенком на руках! Но Каллидию такие не встречались. Возможно, матерей разлучали с детьми уже на рынке. Он решил внимательно осматривать груди женщин: у кормящей матери они должны быть большими, полными молока. Возвратиться домой с пустыми руками было немыслимо. Юлия Домна ясно об этом предупредила. Каллидий знал, что у господ родилась дочка и ей нужна кормилица. Если он ничего не отыщет, сестре госпожи придется самой кормить новорожденную. Но в знатных семействах Сирии это, по всей видимости, не было принято. Итак, задание следует выполнить во что бы то ни стало. И тут он увидел помост с обнаженными женщинами, среди которых было много молодых.

Каллидий остановился.

Затем подошел ближе.

К нему обратился мужчина лет тридцати, высокий, в одежде, которая, похоже, когда-то была военной.

– Что-нибудь приглянулось? – спросил он с некоторым высокомерием, видя, что перед ним человек низкого положения, раб в богатом семействе или вольноотпущенник. Правда, его сопровождали легионеры, а значит, он был послан сюда некоей высокопоставленной особой.

– Эти женщины, – ответил Каллидий.

– А!.. – улыбнулся работорговец. – Ищешь юную красотку для своего хозяина, так?

– Что я ищу – не твое дело, – с вызовом сказал Каллидий.

Торговец вызывал у него отвращение. С девушками плохо обращались, и они дрожали не только от холода, но и от недоедания. Но даже это не лишало их привлекательности: они были молоды и, по-видимому, находились в лапах этого животного не так долго. Каллидий обошел не один рынок рабов в Риме и других городах, разыскивая слуг для своих господ. Он знал, что хороший продавец всегда заботится о своих рабах: не только из сочувствия к ним, но и потому, что раба с привлекательной внешностью можно продать дороже. Этот надутый мерзавец был ко всему прочему нерасчетливым дельцом.

– Я не потерплю, чтобы вольноотпущенник или, хуже того, раб разговаривал со мной подобным образом, – заявил торговец. Резкие слова Каллидия явно вызвали у него презрение и досаду. – Убирайся отсюда, или я позову…

– Кого ты позовешь? – спросил Каллидий, не глядя на него.

Он сделал еще несколько шагов к помосту, чтобы лучше видеть обнаженных девушек. У одной или двух груди были достаточно объемистыми, но, чтобы узнать больше, следовало до них дотронуться.

– Я могу сделать так, что тебя выгонят с рынка, не будь я Турдитан! Мне знакомы солдаты, следящие за порядком здесь и на границе. И плевать на твоих легионеров. Вряд ли они станут задирать своих товарищей из-за такого болвана, как ты, – настаивал торговец, не давая себя запугать.

Каллидий вздохнул и упрятал поглубже свою гордость: рабу не подобало выставлять ее напоказ. Главное – дело, за которым он пришел сюда.

– Не слишком хорошее начало, – заговорил он примирительно. – Меня зовут Каллидий, и я действительно раб. Я принадлежу наместнику провинции и послан сюда, чтобы купить раба. Мой хозяин платит щедро.

Мгновение-другое Турдитан сохранял важный и строгий вид, затем стер с лица раздражение и скупо улыбнулся. Может, он и не имел призвания к торговле, но всегда был рад заработать хорошие деньги.

– Я же говорил, ищешь девочку для своего хозяина. У меня есть несколько весьма соблазнительных. Но предупреждаю, тебе придется раскошелиться – ни у кого больше нет таких молодых и красивых. Сегодня это редкость. К тому же завтра придут мои друзья, которые держат лучшие лупанарии в Карнунте. Я уже обещал отдать всех им. Тебе придется перебить их цену, ведь если они узнают, что кого-то из девиц продали другому, то будут очень, очень разочарованы. Но у наместника, клянусь Геркулесом, не должно быть трудностей с деньгами! Не так ли?

– Да, трудностей с деньгами не будет, – решительно подтвердил Каллидий, – но у женщины должно быть молоко. Ей придется кормить ребенка. Есть ли среди твоих девушек та, которая недавно родила?

Турдитан заморгал. Вот неожиданный вопрос! Он никогда не продавал рабыню-кормилицу.

– У твоей хозяйки случились преждевременные роды? – осведомился он. – Иначе непонятно, почему такой могущественный человек не распорядился об этом раньше.

– Вроде того, – ответил Каллидий, не желая вдаваться в подробности.

– Хорошо. – Турдитан поднялся на помост по боковой деревянной лесенке. – Вот у этой есть новорожденный.

Он подошел к Луции. Обнаженная невольница дрожала от холода, кое-как прикрывая груди и лоно. Оливковая кожа выдавала в ней уроженку юга Италии, хотя девушку взяли в плен к северу от Данубия.

– А молоко у нее есть? – гнул свое Каллидий. – Мне нужно одно: чтобы она могла кормить ребенка.

– В этом ты можешь быть уверен. Младенец умер всего несколько дней назад. Посмотри на эти титьки, их прямо-таки распирает. – Он стукнул тыльной стороной ладони по запястьям Луции, и та опустила руки, так что груди были теперь хорошо видны. Турдитан грубо ударил по одной из них. Девушка взвыла от боли и опустилась на помост. Торговец потянул ее за волосы, чтобы она снова поднялась на ноги. В глазах Луции блестели слезы, рядом с сосками виднелись белые капельки. – Сколько в них молока! Я никогда не обманываю покупателей.

Каллидий отметил про себя это уточнение. Всех остальных Турдитан наверняка обманывал по десять раз на дню – да и покупателей, пожалуй, тоже. Но это не слишком волновало атриенсия. Главное – что он нашел девушку, которая будет выглядеть вполне пристойно, если ее помыть, и молока у нее действительно много. Итак, дело сделано. И сделано вовремя. Солнце уже заходило за вершины деревьев, росших по берегам Данубия. Единственной загвоздкой оставалась цена.

– Я дам шестьсот сестерциев.

– Шестьсот сестерциев?! – возмущенно воскликнул Турдитан. Он отпустил волосы Луции и отпихнул ее. – По-твоему, я рехнулся? Клянусь Геркулесом, владельцы лупанариев заплатят мне впятеро больше.

– Неправда, – холодно возразил Каллидий, не переставая смотреть на девушку. В ее заплаканных глазах таилась какая-то загадка. – Шестьсот сестерциев. Это хорошая цена. Взрослый мужчина в Риме стоит около двух тысяч, многое зависит от его телесной крепости. И уж точно не больше шестисот-семисот денариев. Женщин, как всем известно, продают куда дешевле. Шестьсот сестерциев за девушку в Риме – это немало. Вряд ли здесь цены выше, чем в столице империи.

Турдитан нахмурился.

– В наших краях молодых рабынь не так уж много, – возразил он. – Поэтому и обходятся они дороже. Чем меньше товара, тем выше цена. Это знают даже рабы, которых хозяева отправляют за покупками. – Он позволил себе еще раз ухмыльнуться и принялся объяснять дальше: – И потом, ты ищешь не девицу для утех, а кормилицу. Дело срочное, а кормящих женщин на рынке почти нет, тем более таких молодых и здоровых, как она. Две тысячи сестерциев.

Каллидий сглотнул слюну. Торговец нащупал его слабое место. Да, ему нужна эта кормилица, и притом немедленно. Новорожденная, вероятно, уже проголодалась. Госпоже не понравится, если ее сестра будет вынуждена сама кормить грудью…

Каллидий сделал вдох и шмыгнул носом. От реки шли холодные испарения.

– Я не рабыня! – выкрикнула Луция из-за спины Турдитана. Тот резко обернулся и дал ей такую пощечину, что девушка повалилась на помост.

– Заткнись! – прошипел работорговец и снова занес руку, но тут вмешался Каллидий:

– Если ударишь еще раз, я ее не куплю. Как ее зовут?

– Анса, – ответил Турдитан, намеренно выбравший германское имя.

Луция, однако, не желала, чтобы ее продали как рабыню. Этого раба, собравшегося ее купить, сопровождали солдаты. Надо было, чтобы они обо всем узнали. В эту минуту она даже позабыла, что на приграничной заставе ее изнасиловал римский опцион.

– Меня зовут не Анса, а Луция, и я родом из Италии. – Она говорила быстро, чтобы успеть сказать как можно больше: Турдитан был готов нанести очередной удар, еще яростнее, и тем заставить ее замолчать. – Я и мои родные переселились сюда, в земли к северу от Данубия, и обзавелись хозяйством. Этот человек взял нас в плен. Моих родителей убили, мой сын умер от холода и…

Турдитана уже занес над Луцией руку, собираясь ударить ее по лицу, чтобы она свалилась без чувств. Но тут Каллидий закричал:

– Согласен! Две тысячи сестерциев!

Безжалостная рука остановилась – чего не сделаешь ради денег. Турдитан овладел собой, опустил руку и плюнул девушке в лицо.

– Давай деньги и уводи эту потаскуху, – выпалил он.

Каллидий достал из сумки два из пяти мешочков с монетами и бросил их торговцу. Турдитан поймал их и отпустил рабыню. Атриенсий притянул Луцию к себе. Он мог вручить Турдитану все пять, но негодяй вызывал у него сильнейшее отвращение. Этот человек не заслуживал даже одного мешочка, не то что двух.

– Пойдем, – резко сказал он ей.

– Я раздета, – возразила Луция.

Каллидий достал из мешка заранее припасенную им тунику. Отправляясь покупать рабов, он всегда брал с собой чистые туники: в доме его хозяев замызганная одежда выглядела бы неподобающе.

– Надевай и пойдем.

Но в этот миг Турдитан пересчитал монеты и всполошился.

– Эй, ты! – сказал он, глядя на Каллидия и знаком подзывая к себе солдат, следивших за порядком на рынке. – Здесь только четыреста сестерциев.

– Ты всегда можешь явиться в покои наместника и потребовать остальное, – ответил посланник Юлии, не задерживаясь более ни на секунду: он был уверен, что легионеры его защитят, если местные солдаты вдруг откликнутся на жалобу торговца. Правда, это казалось совершенно невероятным. Каллидий понимал, что ему ничто не угрожает, а потому добавил: – Но знай, если ты придешь туда, я сообщу наместнику, что ты добываешь рабов весьма сомнительными способами.

Турдитан принялся проклинать его на все лады – «вор», «негодяй» и так далее. Но, разумеется, он так и не позвал солдат, охранявших рынок, и не пошел во дворец наместника. Это было бы неосторожно, с учетом происхождения Луции. Турдитан знал: если девушка будет настаивать на том, что ее схватили незаконно, он ничего не выиграет – только потеряет. А если он не станет заявлять о своих правах, раб, купивший ее, сам позаботится о том, чтобы она держала рот на замке. Как именно – Турдитану было все равно. Он понимал: лучше не вмешиваться в то, что творится во дворце наместника. Им срочно потребовалась кормилица – ну что ж, бывает.

Каллидий вел девушку за руку. Она все еще вырывалась и стонала:

– Я не рабыня, нет…

Атриенсий остановился. Было ясно, что девушка должна молчать о своем происхождении, и этот вопрос надо решить раз и навсегда, прямо здесь. Конечно, не прибегая к рукоприкладству. Так уж устроен этот проклятый мир. Луция заговорила о своем пленении. Теперь Каллидий знал, каким образом ее можно убедить.

– Да, ты не рабыня, и все же твои родители убиты, твой сын мертв, – спокойно сказал он. – Ты повидала много горя. Поверь мне, куда лучше, если ты станешь рабыней в доме наместника. Хорошенько подумай об этом, прежде чем кричать на каждом углу, что ты не рабыня.

Луция заморгала.

– Идем, – сказал Каллидий, вновь взяв ее за руку.

Она все еще пыталась вырваться, но ее сопротивление ослабевало с каждым шагом.

XXV. Второй император

Дворец наместника, Карнунт, Верхняя Паннония 9 апреля 193 г., час шестой

Септимий Север предстал перед женой в атриуме претория в тщательно вычищенном парадном одеянии: палудаментум, застегнутый на золотые пряжки, блестящий панцирь, новые кожаные сандалии. Рабы удалились. Они остались вдвоем.

– Ну, как я выгляжу? – спросил он.

– Великолепно. Слегка постарел с тех пор, как мы впервые увиделись в Эмесе, волосы поседели, но ты все так же великолепен, – с улыбкой ответила Юлия.

– Сила моя не уменьшилась, – ответил он, глядя в глаза супруге. – Я доказал это тебе ночью.

Юлия ничуть не смутилась.

– Да, это было неплохо, – все так же весело проговорила она.

Губы Септимия сжались от гнева.

– Неплохо?! – возмущенно переспросил он.

Она рассмеялась.

– Чтобы исполнить задуманное, тебе потребуется больше уверенности в себе, – сказала она и вновь залилась смехом.

Септимий успокоился и вздохнул. Да, она права. И к тому же так красива… И умна. Это бесспорно: сначала ее послание и твердое намерение покинуть Рим, поскольку она предвидела ужасный конец Пертинакса, затем ее приезд с детьми, облегчавший осуществление его замысла.

Север подошел ближе.

– Пути назад для нас нет, – произнес он, пристально глядя на Юлию.

Видя, что его все еще мучают сомнения, она наклонилась к мужу и поцеловала его в губы: сначала нежно, потом страстно. Затем поцелуи закончились, но оба по-прежнему крепко обнимали друг друга.

– Да, пути назад нет, наместник, – подтвердила она.

– Если я не стану останавливаться, ты больше не будешь звать меня так. И никто не будет. Все переменится.

– Но я ведь могу звать тебя именами, которые придумала для наших ночных забав? – спросила она, ненадолго сделавшись маленькой девочкой, озорной и капризной. Септимий любил смотреть на нее в такие мгновения.

– Конечно, Юлия. Всегда.

– Что ж, пойдем. – Она взяла его за руку и повела к выходу из претория. – Лет, Цилон, остальные трибуны и все воины ждут тебя.

Север внезапно остановился. Юлия повернулась к мужу.

– Что с тобой? – мягко спросила она. – Скажи мне…

Он молчал с суровым видом. Юлия стояла рядом с мужем.

– Пойдем, – наконец сказала она. – Твои легионы ждут.

Снова взяв его за руку, переплетя с ним пальцы, она потянула его к дверям.

Септимий Север зашагал, увлекаемый своей супругой… нет, самой Историей.

Амфитеатр карнунтского укрепленного лагеря, Верхняя Паннония

Дети сидели на маленьких стульчиках рядом с пустым солиумом, который через несколько минут предстояло занять их матери. Солиум располагался в центре гигантского амфитеатра, рассчитанного на сорок с лишним тысяч зрителей и лишь слегка уступавшего амфитеатру Флавиев в самом Риме – как по числу мест, так и по размерам арены. Бассиан и Гета были ошеломлены впечатляющим шествием воинов. Пять тысяч солдат Четырнадцатого легиона «Близнецы» уже выстроились на огромной овальной площадке, усыпанной песком, свободного места с каждой минутой становилась все меньше, поскольку к этим когортам присоединялись части вспомогательных войск. Как будто всего этого было недостаточно, явились несколько вексилляций из двух других верхнепаннонских легионов, также прибывших в Карнунтум тем утром: Десятого легиона «Близнецы», квартировавшего в Виндобоне, и Первого вспомогательного, стоявшего в Бригеции[23]. Тех, кто не помещался на арене, отводили на трибуны, казавшиеся бесконечными: нижняя их часть предназначалась для войск, а верхняя – для всех жителей Карнунта, желавших стать свидетелями события, которое должно было приковать к их городу внимание всей империи. Никто не знал, во что выльется ожидаемое всеми событие, к добру это или к худу. Но в этот день любопытство возобладало над всеми остальными чувствами – горожане уже несколько недель ждали чего-то подобного от наместника провинции.

Бассиан и Гета наблюдали, как десять с лишним тысяч воинов при оружии стоят навытяжку, ожидая наместника Верхней Паннонии. Легионеры расступились, образовав широкий коридор, чтобы дети видели, как их отец, держа за руку мать, шествует к деревянному мостику, который вел от арены в наместническую ложу. Супруги поднялись в ложу и уселись рядом с сыновьями. Все, что там происходило, было хорошо видно тысячам зрителей. В ложе, которая внезапно стала сценой, присутствовали также два трибуна, Юлий Лет и Фабий Цилон – воины в блестящих панцирях стояли прямо, прижимая шлемы к левому боку.

Наместник остановился перед своими детьми. Бассиан с Гетой, переполненные гордостью, были на вершине блаженства. Мать объяснила им, что́ должно произойти. Дети поначалу испугались, но потом все поняли – или, по крайней мере, смирились. Юлия рассказала, что их отец, как никто другой в империи, имел право на то, что собирался совершить тем утром. Затем гордость вытеснила все остальное. Сильнейшая, безграничная гордость.

Отпустив руку мужа, Юлия Домна села на солиуме рядом с детьми. Септимий Север одарил сыновей легкой улыбкой и погладил по головам – сначала первенца, Бассиана, потом Гету. Отойдя от них, он сел рядом со своими военными трибунами. Вокруг них встали легионеры Четырнадцатого.

Наместник оглядывал бесчисленных солдат из подвластных ему легионов, заполнивших арену и места для зрителей. В амфитеатре царила тишина.

Септимий Север не говорил ни слова.

Он размышлял.

Рим переживал бесславные времена. Когда преторианцы выставили на торги императорский трон, это стало последней каплей для многих как в самом Риме, так и за его пределами. Однако в Риме преторианцы, подчинявшиеся Юлиану, обладали всей полнотой власти, а Песценний Нигер и Клодий Альбин со своими легионами были связаны по рукам и ногам – их жены и дети оставались в столице. Септимий Север посмотрел на супругу, которая была здесь, рядом с ним. Затем со строгим видом повернулся к Лету и Цилону.

Лет, самый отважный из всех трибунов, что подчинялись наместнику, наклонился, взял с ближайшего к нему кресла большой пурпурный плащ и стал его разворачивать. Наконец плащ предстал во всем своем великолепии под полуденным солнцем. Лет вручил его наместнику. Дождь, шедший в этот день на берегах Данубия, прекратился, и тучи рассеялись. К чему бы?

Легионеры не задавались этим вопросом, стоя навытяжку на арене и на ступенях амфитеатра. Даже если бы пошел снег, им было бы все равно.

Тысячи солдат выкрикивали:

– Imperator, imperator, imperator!

Но Септимий Север покачал головой и отказался от императорского пурпурного одеяния, протянутого Летом.

– Что он делает, мама? – спросил Бассиан.

Накануне вечером она сказала им, что его отца собираются провозгласить императором Рима, и вот он пришел сюда… и говорит, что не хочет?

– Это repugnatio, – объяснила Юлия сыновьям, поскольку Гета был удивлен и, если честно, разочарован не меньше брата. – У нас, римлян, считается, что, если тебе предлагают такой титул, нужно сперва отказаться, раз или два.

– О-о-о-о-о! – закричали более чем десять тысяч солдат, собравшиеся перед наместнической ложей в военном амфитеатре Карнунта.

– Так же поступил и Юлий Цезарь, – продолжила Юлия. – Он много раз не соглашался стать царем, когда ему предлагали. И на самом деле так и не согласился.

– Но ведь отец согласится, правда, мама?

Бассиан был очень обеспокоен. Он уже вообразил, что отец приобретет императорское достоинство этим самым утром и все они станут членами императорской семьи, самой могущественной в империи. Мальчик сжился с этой мыслью и теперь был подавлен из-за того, что отец решил отвергнуть предложение трибунов.

– Согласится, – успокоила его Юлия, повысив голос. Но тут она вспомнила о сомнениях, одолевавших мужа утром, и повторила сказанное шепотом, уже для самой себя: – Согласится.

Цилон взял из рук Лета пурпурный палудаментум и вновь протянул его наместнику Верхней Паннонии.

Септимий Север сделал шаг вперед – по всей видимости, намереваясь принять одеяние, – но в последний миг будто передумал, отступил и опять покачал головой.

– О-о-о-о-о! – взревели разочарованные солдаты.

Все они смертельно ненавидели негодяев-преторианцев и жаждали явиться в Рим, чтобы стереть в пыль этих мерзавцев, получавших куда больше их самих, вот уже тринадцать лет евших и пивших в свое удовольствие и ни разу не участвовавших в боях на границе. Кроме того, убитый ими Пертинакс некогда начальствовал над одним из паннонских легионов – Первым вспомогательным, многие когорты которого присутствовали здесь: эти люди относились к преторианцам особенно враждебно. Как, наместник отказывается стать императором?.. Солдаты Первого вспомогательного, Четырнадцатого легиона «Близнецы» и Десятого легиона «Близнецы», хорошо зная об обычае repugnatio, уже тревожились не меньше малышей Бассиана и Геты.

Цилон и Лет вместе взяли пурпурное одеяние, которое положили на курульное кресло после отказа их начальника, и снова предложили его Септимию Северу. На этот раз наместник Верхней Паннонии не стал разочаровывать ни солдат, рвавшихся в Рим, ни своих детей, надеявшихся стать сыновьями императора, ни Юлию Домну, которая, глядя на то, как выразительно ее муж отвергает императорский пурпур, испытывала все возрастающее сомнение, смешанное с беспокойством. И вот… Септимий Север медленно повернулся и расстегнул золотые пряжки своего темного военного плаща; тот упал на землю. Наместник стоял неподвижно. Трибуны подошли к нему сзади, надели на него пурпурный палудаментум и скрепили одеяние другими застежками, тоже золотыми.

– Imperator, imperator, imperator!

Септимий Север поднял руки.

Его впервые приветствовали как императора.

Крики десяти тысяч солдат сделались тише. Многие хотели узнать, что́ император – их император, выбранный войском, – собирается им сказать. Но были и те, кто, ничего не видя и не слыша, продолжал чествовать новоявленного правителя.

– Солдаты Четырнадцатого легиона «Близнецы», Десятого легиона «Близнецы», Первого вспомогательного легиона, вспомогательных частей, все воины Рима! – воскликнул Север. – Слушайте меня!

Его могучий голос перекрыл вопли тех, кто все еще славил его. Наконец наступила тишина.

Септимий Север подошел к краю ложи. Его новый пурпурный палудаментум сверкал в лучах необычайно яркого солнца. Здесь, на севере, в долине Данубия, дождь шел почти беспрерывно, но в этот день он прекратился на несколько часов. Тучи рассеялись. Ни Септимий, ни Юлия не задавались вопросом, почему так вышло.

Видимо, кто-то обитающий высоко, на небесах, хотел видеть, что происходит.

Боги хотели видеть.

Юпитер, Лучший и Величайший, хотел видеть.

Марс, бог войны, которого это касалось в первую очередь, хотел видеть.

А на земле, в Карнунте, наместник Верхней Паннонии наконец добился от своих легионеров тишины.

– Слушайте меня, слушайте все! – повторил Септимий Север – все так же громко, но уже спокойнее. – Императорский престол в Риме заняло презренное существо! Этот подонок купил титул при помощи золота! Преторианская гвардия, созданная божественным Августом для защиты жизни императора и его семьи, а также поддержания порядка в Риме, не предотвратила убийство Коммода и приняла участие в заговоре, закончившемся смертью Пертинакса! Этот последний был выбран Сенатом по всем правилам, без всякого давления, и стал новым августом, чтобы править всеми нами, используя свой ум и опыт! Пертинакс был достойным человеком и императором! И как же его за это вознаградили? Он был убит преторианцами!

Септимий Север помолчал. Он хотел заручиться поддержкой всех своих людей. Приветствия и славословия раздаются и вскоре затихают; в этот день каждый должен был проникнуться уверенностью в том, что боги на их стороне, что будущее Рима за ними, что они, и только они, носители законного порядка. Сделав глубокий вдох, он продолжил:

– Римом правят продажный негодяй и преторианцы, которые, окружив его, весело прогуливаются по улицам столицы нашей великой империи. Да, те самые преторианцы, что уже тринадцать лет, как вам известно, живут за счет ваших каждодневных трудов! Ведь кто, как не вы, каждый день бьется с варварами на берегах Данубия, защищая Рим? Кто, как не вы, защищает его на Рене, на Евфрате и в других местах? И что же? Кто-нибудь спросил нас, пожелал узнать, что обо всем этом думаем мы?!

Он замолк и отступил на шаг.

Долго ждать не пришлось.

– Никто, никто! – закричали солдаты в разных местах бескрайней арены.

Юлия поглядела по сторонам. То, что она увидела, доставило ей живейшую радость.

– Думаю, нам есть что сказать об этом Юлиане, который вынудил Сенат избрать его императором, приставив преторианский меч к горлу каждого отца-законодателя! О том, является ли он законным правителем! – горячо продолжил Север. – Говорю вам: если бы выборы были свободными, как это случилось с Пертинаксом, я бы не осмелился оспаривать их исход! Рим уже много веков существует как великая империя благодаря приверженности всех нас к нашим традициям и институтам, первое место среди которых занимают император и Сенат! Но когда Сенат склоняется перед преторианцами, когда императорский престол занимает тот, кто скупил все клинки, а не тот, кто отличился в боях или известен своей мудростью, этот узурпатор, говорю вам, должен умереть, как и преторианцы, все до единого! – Север поднял руки, призывая к молчанию, ибо со всех сторон вновь понеслись славословия, воинственные кличи и другие крики: легионеры пришли в возбуждение. – Слушайте меня, слушайте, во имя Юпитера! Еще немного!

Вопли раздавались еще какое-то время, после чего настала относительная тишина: не такая полная, как вначале, но достаточная для того, чтобы слышать слова, доносившиеся из ложи. Хороший знак. Север испытывал сомнения, в которых он не был готов признаться даже самому себе, а тем более собравшимся здесь, но он не мог не задаваться вопросом, куда приведет дорога в один конец, по которой он направился этим утром, сказав то, что сказал. Так или иначе, они с Юлией уже это обсуждали. Несколько разговоров ночью и еще один утром. Пути назад не было. Среди тысяч взглядов он поискал тот, единственный. Вот они – черные глаза его жены, блестевшие, как у дикой волчицы. Юлия улыбалась, прекрасная и мужественная, прямо-таки лучась гордостью. Вид жены и детей придал ему сил, и он закончил свою речь:

– Мы пойдем на Рим, низвергнем узурпатора Юлиана, казним его, покончим с преторианцами, вернем свободу Сенату, восстановим доброе имя Пертинакса! Смерть узурпатору! Во имя Юпитера-мстителя, смерть Дидию Юлиану!

– Смерть, смерть, смерть!

Лет, стоявший позади Севера, сделал нечеловеческое усилие, чтобы его услышали все, и выкрикнул полное имя, выбранное Севером для его царствования. Оно включало имя убитого императора: ясное свидетельство того, что Север намеревался уважать лишь законное решение Сената, а не то, которое было принято под давлением Юлиана:

– Император Цезарь Луций Септимий Север Пертинакс Август!

Солдаты карнунтских легионов все славили нового императора. Это длилось очень долго – но малышам Бассиану и Гете и особенно их матери Юлии Домне эти минуты показались одним мгновением.

Наместническая ложа военного амфитеатра в Карнунте сделалась императорской.

Теперь императоров было два: Юлиан в Риме и Септимий Север в Верхней Паннонии. Два на одну империю.

XXVI. Задержание особого рода

Дом префекта претория, Рим Апрель 193 г.

Марция была полностью обнажена. Квинт Эмилий снял панцирь, отстегнул спату и пугио, но не стал снимать военное облачение. Он пришел утолить свое вожделение и теперь был одновременно на Марции и внутри нее. Та притворялась, что наслаждается, и это возбуждало его еще больше. На улице слышались какие-то удары, но начальник гвардии был слишком занят, чтобы думать о происходящем за стенами дома. Вскоре стало ясно, что снаружи бьются на мечах. Квинт Эмилий оторвался от Марции и машинально направился туда, где на полу валялось оружие. Но когда его рука нащупала рукоятку меча, кто-то наступил на лезвие, прижав его к полу всей своей тяжестью, и префект претория не смог взять свою спату.

Марция прикрылась простыней, натянув ее до самого носа.

– Что это означает? – осведомился Квинт Эмилий, видя перед собой нескольких людей, вооруженных, но без военного облачения.

Тем не менее все они держали в руках окровавленные легионерские гладии. Вошедшие окружили префекта претория. Кое-кто устремил взгляд на прекрасное тело бывшей любовницы Коммода. Но в большинстве своем они смотрели на него. Квинт Эмилий знал, что ему нечего противопоставить им в эту минуту, что он неспособен ответить силой на силу.

– Ты рехнулся, Аквилий? – спросил он.

Этот доносчик, подслушивавший через стены, распространявший слухи и сплетни, к тому же худой как щепа, вызывал у него одно лишь презрение. Да, он был вхож в императорские покои, но Квинта Эмилия это не беспокоило. У Аквилия было совсем мало людей.

Совсем мало.

Вот в чем суть! Квинт Эмилий расхохотался и добавил:

– Если ты осмелишься меня тронуть, гвардейцы прикончат тебя вместе с твоими прихвостнями.

Марция предпочла бы, чтобы он сказал «тронуть нас». Но ей ничего не оставалось – только ждать, прикрывшись простыней. Становилось ясно: ей придется отдаться тому, кто одержит верх.

– Я лишь исполняю повеление императора, – объяснил Аквилий и продолжил усталым голосом человека, трудившегося без продыху уже много дней: – Ты больше не начальник гвардии.

– Юлиан не мог отдать такого распоряжения! – воскликнул Квинт Эмилий в ярости и потянулся к кинжалу-пугио, лежавшему в изножье кровати.

Но один из людей Аквилия подскочил и ударил его по руке. Кинжал отлетел на несколько шагов.

– Полагаю, ты хотел сказать «сиятельный Юлиан»? – заметил начальник осведомителей.

Все это начинало его забавлять. Его всегда забавляло, когда человек не видел, насколько близок конец – его собственный конец. Марция, закутанная в простыню и дрожавшая от страха, похоже, все понимала гораздо лучше смещенного Квинта Эмилия. Жаль, что эта красавица встала не на ту сторону.

– Ясно… – проговорил Квинт Эмилий, глядя в упор на того, кто пришел его задержать. – Итак, ты новый префект претория? Это ты наговорил Юлиану всякого, ты нашептал ему свои ядовитые слова, обвиняя меня?

– Ни в коем случае. Позволь я поправлю тебя. Для начала, я не возглавил гвардию. Эта должность, как бы сказать… не знаю, заметил ли ты… не дает прочного положения. Смотри: за двенадцать лет царствования Коммода сменилось семь префектов претория. Или даже восемь? И почти все сейчас мертвы – конечно, от разных причин, но тем не менее мертвы. Отчего ты думал, что с тобой будет иначе? Оттого, что тебе удалось самому расправиться с Коммодом? Да и то не самому, а с помощью Эклекта, Марции и этого атлета… Нарцисса. – Он поглядел на бывшую любовницу Коммода, вспотевшую и дрожавшую под своей простыней: не двигаясь с места, она скорчилась в изголовье кровати, словно хотела перенестись в другое место. – Эклект мертв, его прикончили твои же преторианцы, когда восстали против Пертинакса. Возможно, ты станешь следующим участником заговора против Коммода, которого ждет гибель. Убивать императора не дело. Пожалуй, это было необходимо, но не стоит быть человеком, свершающим цареубийство. Далее, Юлиан, как ты называешь императора – будем звать его так для краткости, – сам, без чьей-либо помощи, пришел к выводу, что ты причастен к смерти не одного, а двух императоров: Коммода и Пертинакса. Во втором случае решающую роль сыграло твое бездействие. Но возвратимся к нынешнему властителю. Итак, он совершенно самостоятельно сделал вывод о том, что ты будешь опасен для любого императора. Если бы возникла такая необходимость, я бы дал ему это понять, и как можно раньше, но он сам заключил, что тебя следует по меньшей мере задержать. И последнее – тебе, я думаю, будет любопытно: император решил, что префектов претория будет два. Тебя заменят преторианские трибуны Туллий Криспин и Флавий Гениал. Кстати, они в полном восторге от своего повышения и твоего, скажем так, удаления из гвардии. Я бы предпочел видеть вместо одного из них трибуна Марцелла, очень полезного мне в недавнем прошлом, но его ты убил. Это стало для меня большим ударом, и, признаюсь, мне сладко вершить месть, задерживая тебя здесь и сейчас. Так или иначе, Криспин и Гениал – люди куда более способные и надежные, чем ты.

– Собаки! Предатели! – прорычал Квинт Эмилий, кипевший от гнева. Но он был безоружен, а люди Аквилия все теснее сжимали кольцо вокруг него. – У меня много верных сторонников в гвардии…

– У тебя было много верных сторонников, – поправил его Аквилий. – Кого мы не купили, того прикончили. Да и не так уж много их оказалось. Мы казнили от силы человек десять. Похоже, ты был не слишком-то любим. Пока что мы отправим тебя в тюрьму в преторианских казармах. Забавно, не правда ли? Но такова жизнь. Новые префекты на седьмом небе от счастья, солдаты в большинстве своем довольны, ибо Юлиан выплатил им обещанное вознаграждение. Да, пока не полностью, но все равно это изрядная сумма. Она успокоила тех, кого ты еще недавно считал своими людьми.

Аквилий умолк.

Квинт Эмилий тоже не говорил ни слова.

Марция, завернувшаяся в простыню с головой, издала приглушенный всхлип.

– Ты хочешь, чтобы все прошло гладко, или нет? – спросил Аквилий у префекта претория, теперь уже бывшего.

Квинт Эмилий вздохнул и перевел взгляд со спаты, все еще прижатой к полу сандалией главы фрументариев, на дверь, где толпились подчиненные Аквилия. Он даже не повернул головы, чтобы попрощаться с Марцией. У него было дело поважнее: позаботиться о собственном выживании.

– Клянусь Юпитером, с этим покончено, – сказал Аквилий, нагибаясь, чтоб поднять меч смещенного префекта. И язвительно добавил, глядя на свою руку: – Гвардия теперь не умирает, а сдается. О времена, о нравы! Преторианцы уже не те.

– А я? – раздался женский голос.

Аквилий повернулся к Марции, которая слегка приспустила простыню, открыв лицо.

– Ну а ты? – Он пока еще не принял решения относительно этой женщины, не имея приказа императора. – Что делать с тобой? – Сомнения, в которых он пребывал, придали Марции сил: она принялась сдвигать простыню все ниже, пока не обнажила целиком свое прекрасное тело. – Ты зря теряешь время, женщина. Меня привлекают только мужчины. Как божественного Траяна.

И он расхохотался.

Ожидая, когда закончится приступ смеха, Марция снова прикрылась. Аквилий замолк, и она заговорила:

– Ты презираешь меня, как до тебя многие другие, но ведь я не виновата в том, что Коммод остановил свой выбор на мне. Не я сделала его безумцем. А потом, чтобы выжить, мне пришлось жить с Квинтом Эмилием, все те несколько недель, что императором был Пертинакс. Умоляю, скажи, как мне выжить в эти безумные времена? Могу ли я снискать милость сиятельного Юлиана, и если да, то как?

Аквилий внимательно посмотрел на Марцию: в ее глазах плескался страх. В чем-то она была права: по сути дела, эта девушка не могла распоряжаться своей судьбой. Ее красота сделала ее пленницей императора, потом – начальника преторианцев с его извращенными желаниями, а этот последний, если хорошо приглядеться, был поистине уродлив. Теперь, понимала она, для нее все кончено. Мольбы девушки и ее способность здраво оценивать опасность тронули сердце Аквилия, чего с ним не случалось уже давно. Это не было влюбленностью, даже ее подобием: просто Аквилий уважал тех, кто умел выживать, как и он.

– Ты можешь остаться в этом доме, – объявил он наконец. – Стоит уточнить, что он не принадлежит Квинту Эмилию: тот забрал его у сенатора, убитого при Коммоде. Сенатор не оставил наследников, так что можешь жить здесь, но не выходи на улицу. За снедью будешь посылать рабов. Я поставлю у двери своих людей для охраны. Если сделаешь, как я сказал, никто тебя не побеспокоит. Вот все, что я могу тебе предложить сегодня. Но ты спрашиваешь меня, как выжить в будущем. Боюсь, единственный совет, который я способен дать, звучит так: моли богов, чтобы те, кто дерется за власть, позабыли о тебе. Сидеть тихо – в этом спасение. Не зови сюда никого, не выходи и дыши как можно тише, если сможешь.

Аквилий развернулся и вышел из комнаты.

Марция встала, оделась и заглянула в атриум. Там лежали четыре трупа – преторианцы, верные задержанному Квинту Эмилию. Фрументарии никогда не убирали мертвые тела, предоставляя это рабам.

XXVII. Сестры

Карнунт, Верхняя Паннония Апрель 193 г.

– Как думаешь, что будет сейчас? – задала вопрос Меса, прикованная к постели.

Она была еще очень слаба после родов и, как и предсказывал Гален, нуждалась в нескольких неделях покоя. Юлия сидела в той же комнате, держа на руках малышку Авиту, и та вдруг заплакала.

– Дай ее мне, – попросила Меса. – Я не так немощна и могу подержать ее две или три минуты.

Юлия встала и осторожно передала ей ребенка, так, будто держала что-то очень хрупкое и для нее непривычное. Ребенок замолчал, как только мать его обняла. Сестра посмотрела на Месу с недоумением:

– Ты ладишь с детьми намного лучше меня.

Ничего не сказав, Меса принялась качать малышку и нежно целовать ее в крошечную щечку. То и другое явно нравилось Авите.

– Хорошо, что у меня были мальчики, – продолжила Юлия, усаживаясь на стул у кровати. – С ними проще: они покрепче и их не нужно так много держать на руках. Не знаю, что я делала бы с девочкой.

– Это не для тебя, сестра, – с улыбкой ответила Меса.

– Не для меня? А что тогда для меня?

– Думать о том, как защитить всех нас, понимать, как правильно действовать в эти безумные времена. Вот это – твое дело. Еще в детстве, когда мы играли, ты всегда хотела быть царицей, помнишь? И сражалась против царей соседних стран, строивших коварные замыслы.

– Да, ты права… – проговорила Юлия почти шепотом, вспоминая бесконечно далекие времена своего эмесского детства.

Они помолчали.

Ребенок снова заплакал.

– Хочет есть, – объяснила Меса.

Не вставая с места, Юлия крикнула:

– Каллидий!

Атриенсий мгновенно появился на пороге:

– Да, госпожа?

– Кормилицу. Сейчас же, – велела Юлия.

Каллидий бегом отправился на поиски. Вскоре вошла Луция, в белоснежной тунике без единого пятнышка. Волосы ее были убраны в пучок, взгляд устремлен в пол.

– Что я могу сделать для вас, госпожа?

– Малышка голодна, – сказала Меса.

Подойдя к кровати, на которой лежала хозяйка, Луция взяла девочку и удалилась. Она обнажила грудь и поднесла к ней новорожденную. Плач прекратился.

Сестры остались в комнате одни.

– Нам надо поговорить о том, о чем ты меня спрашивала, – сказала Юлия, вознамерившись поменять предмет беседы.

– О чем же?

Когда Авита заплакала, у Месы все мигом вылетело из головы, и она забыла о своем вопросе.

– О том, что будет сейчас. Нам придется снова пуститься в путь… – Увидев страх на лице сестры, Юлия предостерегающе подняла руку: «Не перебивай». – Я все обдумала. Мы должны направиться на юг. Я хочу сказать, Септимий должен направиться на юг со своими легионами, чтобы свергнуть этого самозванца Юлиана, продажного до мозга костей, купившего высшую власть у преторианцев на позорных торгах. Но ясно, что тебе следует отдохнуть. Тебе и так пришлось выехать из Рима с младенцем в чреве. Правда, у нас не было выбора: нельзя было оставлять женщин и детей из нашей семьи на милость тому, кому достанется Рим. Он достался Юлиану. Нужно помнить о том, что говорил греческий врач. Оставайся здесь, восстанавливай здоровье, заботься о своих дочерях. А я буду сопровождать Септимия, взяв с собой Бассиана и Гету. Я не хочу разлучаться с мужем, особенно в это тяжелое время. Это придаст ему сил. С тобой все по-другому: ты не его супруга и пребываешь вдали от Рима. Здесь ты будешь в безопасности. Я все обсудила с Септимием, он выделит войска для охраны границы. У меня был разговор и с Галеном: он тоже остается, чтобы работать в валетудинарии. Позже, когда все это закончится, мы призовем его ко двору и он вернется в Рим. К тому времени мы уже будем знать, из чего исходить и где встречаться: Септимий, мы с тобой, мои сыновья, твои дочери и, конечно же, твой муж Алексиан.

– Видишь, ты все время это делаешь.

– Что я делаю?

– Думаешь о том, как защитить нас, о том, что лучше для каждого из нас здесь и сейчас.

– Это выходит у меня лучше, чем возня с детьми.

Тут в комнату вбежал четырехлетний Гета, захлебываясь слезами. На голове его зияла рана.

– Мама, мама! – кричал он, прижимая ко лбу окровавленную руку. – Бассиан кинул в меня камень!

Виновник происшествия появился вслед за братом.

– Он плюнул в меня! Мы бегали наперегонки, я пришел первым, и вот он злится!

– Во имя Элагабала, замолчите оба! Разве не видите: ваша тетя отдыхает. Прочь из дома! И ведите себя хорошо!

Дети направились к двери. Гета стукнул брата кулаком по спине, Бассиан развернулся и ответил ударом в плечо. Их мать уже повернулась к сестре и не видела, что делается, – или притворялась, что не видит.

– Нет, дети – это не твое, – смеясь, заключила Меса.

– Я люблю их, но, когда они безобразничают, а у нас важные дела, я прихожу в отчаяние.

– Да, но ведь они еще маленькие.

– Что ж, придется им поскорее вырасти. – Юлия снова уселась рядом с сестрой. – Знаю, знаю… – добавила она с долгим вздохом, – я иногда бываю с ними очень строгой, даже холодной и суровой… Думаешь, я этого не вижу? Но рано или поздно они станут мужчинами, получат под свое начало легионы, как их отец. А тех, кому предназначено повелевать людьми, нельзя воспитывать одной лишь лаской… – Юлия отвернулась; глаза ее увлажнились, но она не желала этого показывать. – Бывают дни и ночи, когда мне хочется обнять их со всей силой, покрыть поцелуями. Я строга с ними потому, что мир, в который они войдут, обойдется с ними еще строже. Особенно теперь, когда их отца провозгласили императором. Я хочу видеть их сильными и решительными, хочу, чтобы они не прятались за спину матери.

Юлия замолкла. Сестра смотрела на нее, не говоря ни слова.

Наконец Меса заговорила, желая изменить ход беседы, отвлечь Юлию от мыслей о ее материнских чувствах: как выяснилось, они были присущи ей не меньше, чем другим женщинам, просто прятались очень глубоко.

– Ты все играешь.

– В кого?

– В царицу, что расправляется со своими врагами. Это видно по блеску твоих глаз, хоть в них и проступили слезы.

– Да, наверное… Так или иначе, мне эта игра подходит. Я ведь всегда побеждала, так?

И Юлия утерла слезы. Она знала, что в ней должна возобладать другая Юлия: строгая, сильная, неуязвимая с виду.

Меса кивнула. Конечно, Юлия всегда одерживала верх в их детских играх. И все же Меса прибавила:

– Но это не игра, а жизнь, сестра моя.

Юлия утвердительно наклонила голову:

– Я знаю. Именно поэтому сейчас так важно выиграть.

XXVIII. Замысел Юлиана

Императорская ложа Большого цирка, Рим Апрель 193 г.

Император Цезарь Марк Дидий Север Юлиан Август появился в ложе обширного стадиона и приветствовал народ Рима, вытянув правую руку[24]. Трибуны были забиты до отказа. Похоже, ни быстрая смена императоров – Коммод, Пертинакс, Юлиан, – ни мысли о том, что наместник Септимий Север, сам провозгласивший себя императором на севере империи, готов двинуться на город со своими легионами, чего не случалось уже более ста лет, ни рост цен на хлеб не могли оторвать римлян от их любимого занятия – гонок на колесницах. Зная это, Юлиан пустил часть тех денег, что оставались у него после выдачи преторианцам, на впечатляющее зрелище – колесничные гонки.

– Император, император!.. – восклицали собравшиеся.

Юлиан восседал на массивном троне, установленном на пьедестале, чтобы было легче следить за ходом состязаний. С лица его не сходила улыбка, он обращал ее то к одной части зрителей, то к другой. Его жена Скантилла, сидевшая рядом с ним на большой кафедре, делала то же самое, лучась гордостью и славой, как и он.

Состязания начались. Открылись загоны, возничие принялись понукать своих великолепных лошадей, чтобы те бежали как можно быстрее.

Юлиан выглядел очень сосредоточенным, словно все его внимание поглощали гонки, но на самом деле прикидывал, как сохранить империю под своей властью. Презренный Септимий Север приближался к Риму, имея по меньшей мере два легиона. Поступавшие сведения были противоречивыми. Неужели Север настолько безрассуден, что взял все три верхнепаннонских легиона, оставив границу совершенно открытой? Тогда он располагает внушительной силой. Выдержат ли преторианцы сражение с войском? Он провел рукой по своей роскошной бороде, густые пряди которой тщательно расчесал тем утром.

Есть еще два наместника, Нигер и Альбин… Казалось, зрители сумели прочесть мысли императора: с правой стороны цирка послышался шум, явно не имевший отношения к колесницам на арене. Сперва вопли были нечленораздельными, но вот их подхватили сотни, потом тысячи человек – и все, кто сидел в Большом цирке, ясно расслышали воодушевленные возгласы:

– Нигер, Нигер, Нигер!

Наконец состязания завершились, но даже славословия в честь победителя не могли заглушить приветственные крики, обращенные к наместнику Сирии. Но почему часть публики решила воздать ему хвалу?

Скантилла укоризненно посмотрела на мужа. Что за унижение?! Юлиан ответил беспомощным взглядом.

– Чего ты хочешь от меня, женщина? – спросил он. – Чтобы я велел убить их всех?

«Да», – хотелось сказать ей. Вокруг нее расположились сенаторы, всадники, другие видные граждане несчастного Римского государства. Здесь было не место для мстительных помыслов, которые могли бы побудить предателей и недовольных устроить заговор против ее мужа. Женщина сдержалась и ограничилась тем, что бросила ему обидные слова:

– Меня радует лишь одно: наша дочь Дидия не здесь, а во дворце. Пусть хотя бы она будет избавлена от этого унижения.

В ответ на эту презрительную тираду Юлиан лишь сжал зубы, ничего не ответив.

Сенаторы сидели в своих креслах со строгими лицами, включая старика Сульпициана и его друга Диона Кассия. Никто не хотел обнаружить перед Юлианом, что они готовы присоединиться к народу, славословившему претендента на престол, тем более что Септимий Север уже провозгласил себя императором.

Юлиан поднялся и, больше не улыбаясь никому, направился к проходу, соединявшему Большой цирк с императорским дворцом. Жена и приближенные последовали за ним. Тулий Криспин, возглавлявший преторианцев, которые сопровождали императора, не отходил от него ни на шаг, чтобы никто не задавал властителю неуместных вопросов, особенно в эту трудную минуту. И все же он сделал одно исключение: у жерла подземного хода, в столь любимой им тени, ждал начальник фрументариев. С этого места Аквилию было хорошо слышно, как немалая часть зрителей восхваляет Песценния Нигера. Судя по растерянному виду императора, тот болезненно воспринял унижение, которому подвергло его простонародье.

– Иди за мной, – велел Юлиан, поравнявшись с ним.

Аквилий пристроился возле императора и стал внимательно слушать. Криспин позаботился о том, чтобы их разговор не дошел до чужих ушей. Подземный ход видел и слышал многое, от убийства Калигулы до веселого смеха Траяна. Теперь здесь давал волю своему гневу Юлиан.

– Мало того что Септимий Север объявил себя императором, – начал он, будто выплевывая слова, – так еще и зрители в цирке приветствуют наместника Сирии. Могу я знать почему?

– В городе не хватает зерна, сиятельный. Плавтиан и Алексиан, люди Севера, засевшие в Остии, делают так, что его не поступает в достатке. Пертинакс назначил одного префектом, отвечающим за дороги и почту, другого прокуратором анноны. В их руках все перевозки, а также распределение зерна и прочих припасов. Они пользуются этим, чтобы уменьшить приток пшеницы в город. Народ недоволен повышением цен на хлеб. Все это нехорошо.

– Выходит, трудностей на самом деле нет, это все проделки Плавтиана и Алексиана? – гневно спросил император.

– Так и есть, но простолюдины не привыкли много рассуждать. Они знают только, что при Коммоде и даже при Пертинаксе хлеб был дешевым, а при сиятельном Юлиане стал дорогим. Люди хотят нового властителя, считая, что при нем будет лучше.

– Тогда следует послать в Остию две-три когорты преторианцев. И пусть Плавтиан и Алексиан, да будут они прокляты, выполняют свою работу с усердием. А может, бросить их в тюрьму?

Аквилию понравились последние слова. Вот он, действенный способ справиться с трудностями. У Плавтиана и Алексиана нет войск, способных противостоять преторианской гвардии, и, даже если им удастся сбежать, распределение зерна окажется в руках тех, кто верен Юлиану. Дело, несомненно, важное.

– Не понимаю лишь, как народ осмелился на такое, – снова заговорил император, быстро шагая по подземному ходу. За ним спешили преторианцы, стараясь не отстать. – За этим кто-то стоит. Кто-то могущественный. Например, кто-то из сенаторов.

– Вполне возможно, сиятельный.

– «Вполне возможно»? Это не ответ. Мне нужны имена.

– Да, сиятельный.

Песценний Нигер действительно мог иметь в Сенате кое-какую поддержку, однако начальник фрументариев полагал, что это не главная опасность, исходящая от него. Тем не менее он решил пока не выкладывать все, что знал о наместнике Сирии. Суть его работы заключалась в том, чтобы делиться не всеми сведениями, а только самыми необходимыми.

Они дошли до дворцового ипподрома. По знаку Юлиана гвардейцы отвели Скантиллу и прочих членов свиты в их жилые покои. Они с Аквилием остались вдвоем посреди обширного пустого пространства. Именно здесь сто лет назад зародился заговор, жертвой которого пал император Домициан. Каждый уголок каждого строения, казалось, пропитался кровью – и все же в желающих стать обитателями дворца не было недостатка.

Юлиан обвел взглядом дворец. Заговоры, всюду и всегда. Он отошел в угол. Аквилий последовал за ним. Криспин с преторианцами остался ждать поодаль, чтобы не мешать их беседе.

– Зачем Сенату поддерживать Песценния Нигера, а не Севера, уже объявившего себя императором? А простонародью? Не понимаю, – пожаловался Юлиан.

– В Сенате считают, что Север по-военному груб и прямолинеен. Его терпят, но не считают подлинно своим. Песценний же, как и большинство сенаторов, – выходец из знатного рода и, по их мнению, будет чаще прислушиваться к ним, если достигнет высшей власти. В народе же верят в нашептывания людей Нигера, рассеянных по всему городу: став императором, он пошлет в Рим дешевое египетское зерно – и цена на хлеб снизится. Приспешники сирийского наместника обещают, что каждый получит хлеба сколько пожелает, и притом задешево.

– Хорошо, я понял, почему народ поддерживает наместника Сирии. Но меня это не очень-то волнует. Наместник Сирии сейчас меня мало заботит. – Император изъяснялся откровенно, глядя на Аквилия в упор. – Его супруга Мерула и дети у нас в заложниках, верно?

– Верно, сиятельный.

Оба помолчали.

– Есть еще Альбин в Британии, – добавил император. – Он что-нибудь предпринимает?

– Ничего, сиятельный.

– А его супруга и дети тоже в наших руках, так ведь?

– Да, сиятельный. Мы внимательно следим за Салинатрикс и всей его семьей.

– Вот поэтому следовало во что бы то ни стало удержать в городе Юлию Домну, клянусь Геркулесом!

И император в бессильном гневе ударил кулаком по одной из колонн ипподрома.

Аквилий благоразумно молчал, зная, что император считает его виновником воссоединения Севера с супругой. Имея при себе жену и детей, Север смог присвоить себе императорский титул, зная, что главнейшим членам его семьи ничто не угрожает.

– Надо остановить Септимия Севера, – заключил Юлиан. – Даже если кто-нибудь из тех двоих, Альбин или Нигер тоже провозгласит себя императором, мы сможем повести с ним переговоры, ведь родственников мы держим у себя.

– Несомненно, сиятельный, – поддакнул Аквилий. Но главный вопрос остался нерешенным. – Что же делать с Севером?

– Сеп-ти-мий Се-вер… – Юлиан произнес личное и семейное имена того, кто оставался для него лишь мятежным наместником, по слогам, очень медленно. Потом он заговорил быстрее, но его речь все равно оставалась спокойной и холодной, промежутки между словами были длинными – как будто император объявлял смертный приговор: – Мы не можем вести переговоры с Севером, не имея у себя Юлии Домны.

– Он располагает по меньшей мере тремя легионами, – осмелился напомнить Аквилий, боясь, что Юлиан решил начать открытую войну, хотя враг был несравненно сильнее. – А у его брата Геты два легиона в Нижней Мезии. Я бы не стал вступать в бой. Знаю, в таких обстоятельствах договариваться трудно, но я бы попробовал найти решение.

– Я ни словом не обмолвился о том, что намерен вступать в бой, – отрезал император.

Аквилий погрузился в размышления, словно пытался припомнить, произнес ли император слово «бой». Нет, не произнес.

– Сиятельный, выходит, что мы не можем вести переговоры с ним, не имея власти над его супругой, и не собираемся сражаться. Тогда остановить его можно только одним способом – тем, который я обдумывал.

Юлиан улыбнулся – в первый раз за этот нелегкий день. Аквилий не имел себе равных как глава соглядатаев и поставщик сведений, но даже этот мастер своего дела не мог постичь замысел императора. А значит, он сможет удивить самого Септимия Севера. Теперь надо было все объяснить Аквилию.

– Аквилий, назови мне свой способ остановить Севера, а потом я назову свой.

Глава осведомителей принял вызов:

– Сиятельный Юлиан может предложить Северу стать своим соправителем.

Дидий Юлиан кивнул раз, другой:

– Неплохая мысль. Я думал об этом. Но я, в отличие от тебя, не считаю, что мы находимся в таком уж отчаянном положении.

– Это вовсе не унижение, сиятельный. Марк Аврелий и Луций Вер несколько лет были соправителями, и дела шли хорошо. Они уважали друг друга, каждый выполнял свою задачу: Марк Аврелий правил Римом, а Луций Вер защищал восточные границы от парфян. Поскольку Песценний вот-вот взбунтуется, будет разумно превратить войско, с которым Септимий движется на нас, в силу на службе императора Юлиана, чтобы поддерживать порядок на Востоке. Пожалуй, это сработает. Заключив союз с Севером, сиятельный Юлиан сможет спокойно оставаться в Риме и наблюдать за тем, как его враги, Север и Нигер, уничтожают друг друга.

– Замысел выполнимый и даже соблазнительный, – признал император. – Как я уже сказал, я приберегаю его на крайний случай. Но ты забыл об одном обстоятельстве, на первый взгляд маловажном.

Аквилий нахмурился, изображая искреннее удивление. Кажется, он продумал все до мелочей. Он много дней размышлял об этом деле и был убежден, что только его предложение поможет Юлиану сохранить власть и избежать гражданской войны если не во всей стране, то хотя бы в ее сердце. Пусть Север и Нигер сражаются друг с другом на Востоке, за тысячи миль от Рима. Но, судя по всему, императору пришло на ум кое-что еще.

– О чем же я забыл, сиятельный?

Шагнув к Аквилию, Юлиан сказал ему на ухо:

– Я куда честолюбивее Марка Аврелия. И не хочу делить высшую власть ни с кем.

Аквилий не сказал ни слова.

Император сделал шаг назад.

– Какой же у нас выход, сиятельный? – спросил начальник фрументариев.

Юлиан вновь улыбнулся. Даже после всего, что было сказано, Аквилий не разгадал его замысла.

– Выход, как выражаешься ты, или окончательное решение, как предпочитаю говорить я, состоит вот в чем, друг мой: надо обезглавить легионы, стоящие в Верхней Паннонии. Убить Септимия Севера. И этим займешься ты.

XXIX. Прощание

Карнунт, Верхняя Паннония Апрель 193 г.

Каллидий медленно подошел к комнате дочерей своей хозяйки Месы. Дверь была приоткрыта. Он толкнул ее и увидел в тусклом свете масляный лампы, что Луция, сидя на солиуме, кормит грудью крошку Авиту.

Атриенсий Северов вошел и закрыл за собой дверь.

– Здравствуй, – сказал он тихо, чтобы не разбудить другую девочку и не испугать малютку.

– Здравствуй, – ответила Луция, слегка обеспокоенная. Каллидий никогда еще не входил сюда.

Снаружи было зябко. С данубийской границы вновь пришли дождь и ветер – после краткой передышки, случившейся в тот день, когда губернатор провозгласил себя римским императором. Но в комнате было уютно. Каллидий чувствовал, как его ступни обволакивает тепло – под полом проходил горячий воздух.

– Здесь не холодно, – заметил он.

– Да. В комнате всегда тепло, – ответила она, по-прежнему держа младенца на руках.

Грудь ее была обнажена, но соска не было видно – его закрывала голова малышки.

– Тут есть устройство для обогрева, – объяснил Каллидий. – Как и во всех домах хозяев. А если они приезжают туда, где его нет, то велят соорудить. Это как в термах: под полом есть печь, где сжигают дрова, и горячий воздух расходится по всему дому через множество узких ходов.

– Работает прекрасно, – согласилась Луция, еще не понимая, к чему он клонит.

– Я уезжаю, – сообщил он. – Хозяин с супругой отправляются на юг, и я вместе с ними. Ты останешься с сестрой госпожи и ее детьми. Я лишь хотел попрощаться и… убедиться в том, что с тобой все хорошо.

Луция заморгала, не зная, что сказать:

– Да, со мной все хорошо.

– Превосходно.

Он стал открывать дверь, готовясь уйти.

– Мы еще встретимся? – спросила Луция.

Каллидий повернулся к ней:

– Думаю, да, ведь наши хозяйки сестры. И хорошо ладят между собой. Им нравится быть вместе. Да, мы увидимся.

– Я рада.

Он ничего не сказал, лишь задержал на ней взгляд. Что, если подойти, погладить ее по щеке, по плечу или… Он сам испугался своих мыслей, повернулся и вышел. Затворив дверь, он не успел сделать и двух шагов, как столкнулся с Юлией Домной.

– Госпожа.

Супруга Септимия лишь слегка кивнула в ответ. Когда Каллидий удалился, Юлия открыла дверь в комнату своих племянниц и увидела кормилицу, к чьей груди приникла Авита. Все шло хорошо. Никто не углядел бы в девочке, сосавшей грудь Луции, мать будущего императора Рима, представительницу династии, которую еще предстояло основать.

Или все было не совсем так?

Или Юлия решила иначе?

Юлия медленно закрыла дверь. Громкий стук мог разбудить племянницу – и разрушить сияющий мир ее собственных честолюбивых мечтаний.

XXX. Три императора

Поэтовий[25], Верхняя Паннония, на пути в Рим Конец апреля 193 г.

Септимию Северу хотелось действовать. Он не мог сидеть в Паннонии и наблюдать за событиями. Это было не в его характере. Он решил двигаться туда, где происходили события, то есть к Риму. Пока что он проявлял осторожность и, как и после смерти Пертинакса, перемещал войска лишь внутри вверенной ему провинции. В этом не было ничего незаконного, выходящего за пределы его военного империя, власти над тремя легионами. А вот провозглашение себя императором было поступком совершенно иного рода. И все же он поступал благоразумно: пока войска не выходили за пределы провинции, сохранялась надежда на переговоры.

Из Карнунта он двинулся в Скарбантию[26], оттуда в Саварию[27] и наконец остановился в Поэтовии. Это место показалось ему подходящим. Здесь Веспасиан когда-то провозгласил себя императором, сражаясь за порфиру во время последней гражданской войны, опустошившей империю. Позднее Траян официально сделал Поэтовий городом, и, таким образом, он мог теперь служить для расквартирования войск. Септимий старался, чтобы все его действия были нагружены смыслом, желанным для его сограждан, и поэтому первыми на юг направились несколько когорт Десятого легиона «Близнецы» из Виндобоны, неся штандарты с изображением быка. Этот легион был одним из тех, при помощи которых Цезарь завоевал Галлию. После него в Поэтовий вошли Четырнадцатый легион «Близнецы» из Карнунта – его создал Август, взяв за основу остатки войск, с которыми Цезарь победил в легендарной битве при Алезии, – и вексилляции Первого вспомогательного. Остальные части, прежде всего Первый и Десятый легионы, остались на севере – защищать данубийскую границу.

Войска двигались быстро. Люди и животные нуждались в отдыхе. Но главное, Септимий ждал гонцов, разосланных по соседним провинциям, чтобы заручиться нужной поддержкой перед решающим шагом: он собирался покинуть свою провинцию, пойти на Рим и свергнуть Юлиана силой оружия. Однако следовало проявлять величайшую осмотрительность.

– У тебя будет встреча с Цилоном и Летом? – спросила Юлия у мужа, сидевшего на краю кровати.

– Да.

Не сказав больше ни слова, он встал и позвал Каллидия, чтобы тот помог ему одеться. Юлия лежала на кровати, прикрытая длинной туникой.

Закончив свое дело, раб вышел. Септимий повернулся к жене:

– Хочешь пойти со мной?

– Да, – ответила она.

Муж ждал ее в атриуме дома, который власти Поэтовия отвели для нового императора. Все было приготовлено наспех, но в доме имелись необходимые удобства. «Зачем я позвал жену?» – спрашивал себя Септимий и не мог найти точного ответа. Причин было много. Во-первых, надо было показать, что новый император – человек семейный, что у него есть жена и дети, которые станут наследниками: это доказательство его силы и залог будущего спокойствия в стране. Во-вторых, чутье никогда не подводило Юлию; блестящим примером тому было ее бегство из Рима с последующим воссоединением супругов в Карнунте. Именно это стало ключом ко всему, позволило ему привести в действие свой замысел свергнуть Юлиана. Да, Юлия заслуживала приглашения на эту встречу. Кроме того, было полезно показать ее ближайшим соратникам.

– Вот я. – Голос Юлии раздался позади и застиг Септимия врасплох. Две женщины, помогавшие ей одеться, покинули спальню.

Она надела вместо простой туники изысканную, из синего шелка – волнующую, но не дразнящую. Волосы были убраны назад, локоны ниспадали на лоб, чтобы он казался узким, как нравилось римлянам. Лицо было смазано маслом, как и губы – блестящие, пухлые, зовущие… Септимий тряхнул головой:

– Во имя Юпитера, пойдем отсюда.

Им не пришлось покидать здание – лишь пересечь атриум с портиком и второй атриум, примыкавший к первому. Оттуда они проследовали в обширный зал, в центре которого стоял большой стол с картой Римской империи. По одну сторону стола сидел Фабий Цилон, по другую – Юлий Лет. Оба встали и вытянулись, когда вошли император и его супруга.

– Получили ли наши посланцы какие-нибудь ответы? – спросил Септимий Север.

– Да, сиятельный, – ответил Цилон.

– У нас есть и хорошие, и плохие новости, – вставил Лет.

Север повернулся к Юлии. Никаких слов не требовалось. Она поймала его взгляд.

– Сперва хорошие, – распорядилась супруга императора. – В противоположность тому, что говорят обычно, это дает силы для того, чтобы перенести плохие. Во всяком случае, я всегда считала так.

Как Цилон, так и Лет ни единым словом или движением не показали, что недовольны ее присутствием на этом высоком совете. Впрочем, прекрасная Юлия не докучала мужчинам, кроме Плавтиана.

До этих пор.

– И каковы же хорошие новости? – осведомился Север, обратив свой взор к Цилону. Лет, всегда возвещавший о дурных событиях, ждал своего часа.

– Нам ответили наместники Норика, Реции и Нижней Паннонии. Все они поддерживают императора Септимия Севера.

– Это означает, что мы можем рассчитывать на Второй и Третий Италийские легионы, а также на Второй вспомогательный. Три легиона в дополнение к нашим.

– И еще два, которые подчиняются брату императора, наместнику Нижней Мезии. Он первым примкнул к нам, сиятельный, – добавил Лет. Он счел необходимым сказать хоть что-нибудь хорошее, зная, что испортит всем настроение новостями с Востока.

– Да, – подтвердил Цилон. – Первый Италийский и Одиннадцатый Клавдиев тоже за нас.

– Хорошо, хорошо. Я никогда не сомневался в верности моего брата, и вот очередное тому доказательство. Мы сделали правильно, назвав второго сына в его честь. – Септимий Север, ходивший вокруг стола, остановил взгляд на Юлии; та молча улыбнулась. Он посчитал в уме. – Кроме трех наших, мы теперь имеем еще восемь легионов.

– На нашу сторону перешли и другие наместники, – продолжил Цилон.

Север тут же остановился.

– Слушаю тебя, – сказал он.

– Новий Руф, наместник Испании, присоединяется к нам с Седьмым легионом «Близнецы». То же самое пообещал легат Третьего Августова легиона из Нумидии. Посланцы оттуда прибыли сегодня, измученные долгой дорогой, и принесли благоприятные для нас ответы.

– На легата Нумидии я полагаюсь всецело, – заметил Север, задумчиво уставившись в пол, – а на Руфа из Испании – нет. Это старый приятель Клодия Альбина, он сделает все, что тот скажет. Что известно о ренском войске и о самом Альбине в Британии?

– Ренские легионы, судя по всему, поддерживают императора Севера против Юлиана, – продолжил Цилон, затем помолчал, прежде чем ответить на вторую часть вопроса. – Однако от наместника Клодия Альбина ответа не поступило.

– А я-то думал, что плохие новости сообщает только Лет.

– Молчание Альбина не относится к плохим новостям, сиятельный, – тихо проговорил Цилон.

– Ах вот как? И что же это за дурное известие, которым вы хотите меня огорчить? – спросил Север; к его горлу уже подступала ярость.

Он располагал восемью легионами, еще шесть были готовы перейти к нему. Кто мог померяться с ним силой? Что могло расстроить его замысел овладеть всей империей в кратчайшие сроки?

Юлий Лет сглотнул, шагнул к карте и принялся ее рассматривать. Септимий Север тоже подошел к столу и проследил за его взглядом. Трибун изучал восточную часть римских владений.

– Нигер? – бросил Север.

Юлий Лет кивнул и принялся объяснять:

– Песценний Нигер, наместник Сирии, также провозгласил себя римским императором в Антиохии. На верность ему присягнули Каппадокия, конечно же Сирия, Палестина, Аравия, Египет и войска, размещенные в Осроене. Вместе получается десять легионов.

– Против четырнадцати наших, сиятельный. Мы сильнее, – вставил Цилон, желая сгладить впечатление от неприятного известия.

– Нет! Клянусь всеми богами, нет! – воскликнул Север, раздраженный тем, что Цилон не сознавал как следует грозившей им опасности. Теперь стало ясно, почему Лет стоял с кислым лицом: видимо, он лучше понимал, насколько все тревожно. – Мы можем твердо рассчитывать лишь на восемь данубийских легионов, Цилон. А в четырех ренских я не уверен до конца. Они могут склониться на сторону этого проклятого Альбина, который, по твоим словам, тихо отсиживается в Британии со своим войском. Нумидийские и испанские войска, даже если они верны мне, слишком далеко и не смогут прибыть вовремя, чтобы повлиять на ход событий. Итак, восемь против десяти! У нас за спиной сплошная неопределенность, ведь Альбин еще не высказался. А нам еще надо сломить сопротивление Юлиана с его преторианцами!

Все помолчали. Север сел на солиум у стола.

– Вот чего я не понимаю… – сказал он, глядя на карту Римской империи. – Как Песценний Нигер посмел провозгласить себя императором, притом что его жена и часть семьи остаются заложниками Юлиана в Риме?

– Зная Мерулу, не удивлюсь, если ему все равно, жива она или мертва, – заметила Юлия.

Мужчины переглянулись. Это обстоятельство не входило в их военные расчеты.

Септимий Север от души расхохотался. На его глазах даже выступили слезы:

– Великолепно! Клянусь всеми богами, ты, пожалуй, права.

Фабий Цилон и Юлий Лет тоже рассмеялись. Напряжение, царившее в комнате, спало.

Юлия была благодарна легатам за то, что они не стали опровергать ее предположение. Она сказала это полушутя, но, может быть, Нигер и вправду не беспокоился о судьбе своей супруги?

– Но нельзя исключать также, – осторожно начал Лет, – что Нигер и Юлиан пришли к соглашению.

– Соправители? – сказал Север.

– Я лишь указал на такую возможность, сиятельный, – поправился Лет.

– В любом случае для начала нужно решить вопрос с Римом, – вмешалась Юлия, воодушевленная тем, что может высказывать свое мнение наряду с другими.

– Согласен. – Север поглядел на жену. – Но Альбин способен доставить нам неприятности. Против Нигера я могу послать своего брата Гету: он возьмет два легиона, отправится из Нижней Мезии во Фракию и прикроет нас с этой стороны. Нигер не сможет напасть внезапно. И даже если он нападет, Гета замедлит или затруднит его продвижение. Мы выиграем время. И если мы быстро овладеем Италией, у нас в руках окажется имперский флот, стоящий в Равенне и Мизене. Но прежде чем двинуться на Рим, я должен убедиться, что Альбин не ударит по нашему тылу с запада.

– У него лишь три легиона, – решилась вставить Юлия, не понимая, отчего ее муж так тревожится из-за наместника Британии.

– Да, Юлия, три легиона, но это солдаты, закаленные в боях с племенами, что проживают севернее Антонинова вала. Я бы даже сказал, что за земли между северным валом, сооруженным по приказу императора Антонина, и Адриановым валом, расположенным чуть южнее, постоянно идет борьба. Кроме того, многие вексилляции других легионов, в том числе ренских, сейчас находятся в Британии. А потому я не слишком полагаюсь на войска, стоящие у германской границы. К тому же Альбин – куда более способный полководец, чем Нигер. Руф, пребывающий в Испании, – приятель Альбина, о чем я уже говорил. Если Альбин вызовет его, сомневаюсь, что Седьмой легион «Близнецы» сохранит верность нам. Более того, на сторону Альбина могут перейти все восемь ренских легионов. – Он вздохнул, раскинув руки над картой империи. – Итак, у нас три противника в трех разных местах: Альбин, Нигер и Юлиан. Со всеми тремя одновременно нам не справиться.

Цилон и Лет хранили молчание.

Юлия подошла к столу и поглядела на карту поверх плеча Севера, легонько коснувшись его своей тонкой, теплой рукой, а потом нежно погладила шею супруга. Эта ласка пришлась ему по душе, хотя Юлия явно нарушала приличия, поступая так в присутствии военных трибунов.

– Тебе не придется сражаться со всеми тремя, – сказала она. Септимий не проронил ни слова, видимо поощряя ее продолжать. – Два легиона из Нижней Мезии, предводительствуемые твоим братом Гетой, смогут, как ты уже сказал, отразить любую попытку Нигера ударить по нам из Азии. – Она стала показывать пальцем, как будут двигаться войска. – А чтобы спокойно идти на Рим, не опасаясь Альбина с его тремя британскими легионами, ты можешь ему кое-что предложить. То, что его удовлетворит. Соглашение.

– Соглашение? – переспросил Септимий Север.

– Что же может предложить император наместнику Британии в обмен на обещание не нападать? – полюбопытствовал Цилон.

Юлия сделала шаг в сторону от мужа, потом медленно пошла вокруг стола и заговорила, не отрывая взгляда от карты:

– Император Септимий Север может предложить Клодию Альбину стать цезарем: его цезарем, наследником, преемником. – Посмотрев на мужа, она прочла сомнение в его глазах, двинулась дальше и добавила: – Нашему сыну Бассиану, твоему первенцу, только что исполнилось пять лет. Через девять лет он станет взрослым, наденет мужскую тогу, но все еще будет слишком юн, чтобы сделаться августом и императором либо соправителем отца. Достаточно большой промежуток времени, чтобы в него уместился еще один цезарь. Думаю, Клодий Альбин примет это предложение, пусть даже не сердцем, а разумом. Ведь ему не понадобится ничего делать, не придется сражаться. Только сидеть на месте и выжидать.

Император посмотрел на военных трибунов. Оба кивнули. Теперь они, наряду с Галеном и многими другими мужчинами, признали, что Юлия Домна обладает, помимо красоты, другими достоинствами.

– Да будет так, – проговорил наконец Септимий Север. – Сейчас же отправим гонца в Британию, но продолжим двигаться на юг. Мы не можем оставаться здесь и ждать ответа. Когда он придет, я хочу быть на границе Италии.

XXXI. Что решил Альбин

Возле Адрианова вала, Эборак, Британия Апрель 193 г.

– Еще один гонец от Септимия Севера, наместник, – объявил Лентул, военный трибун Шестого Победоносного легиона, стоявшего в Британии.

Клодий Альбин с отвращением посмотрел на военного, прервавшего его завтрак. Хотя трибун был его правой рукой, наместник Британии не любил, когда его отвлекали во время еды.

– Я не отвечал предыдущим вестникам, – презрительно отчеканил он, – и не понимаю, Лентул, почему ты счел это настолько важным, что решил побеспокоить меня во время завтрака.

Трибун стоял навытяжку.

– На этот раз посланник Севера утверждает, что явился с предложением для правителя, – осторожно сказал Лентул.

Альбин глубоко вздохнул:

– Так пусть войдет, во имя всех богов, пусть войдет, и мы наконец перестанем впустую тратить время.

Ничто из сказанного Севером, как убеждал себя Альбин, не сможет изменить его замысла: сдерживать пиктов с помощью Шестого и Двадцатого легионов, в то время как Второй Августов легион будет готовить все необходимое для быстрого возвращения в Германию. Он не исключал, что возвратится на континент с легионерами для удара по Северу, но лишь в том случае, если Север станет представлять более серьезную угрозу, чем сейчас, после провозглашения себя императором. А это могло произойти только при одном условии: если бы Север покинул Верхнюю Паннонию и двинулся на Рим с данубийскими легионами. Тогда Альбин обрушился бы на него со своими тремя легионами и всеми, кто присоединился бы к ренскому войску, а также с Седьмым легионом «Близнецы» своего друга Новия Руфа, растерзав замыкающие отряды и потом – все войско Севера. Руф написал не только Северу, но и Альбину, заверяя, что окажет помощь, если тот попросит. Оставался жгучий вопрос: его жена Салинатрикс и дети все еще были заложниками Юлиана в Риме. Он не собирался подвергать их опасности, публично провозглашая себя императором, как сделал Север; но если напасть на наместника Паннонии, Юлиан посмотрит на это благосклонно. А если пойти на союз с Юлианом?

Подойдя к двери претория, Лентул сделал знак. Вошел опцион, посланный Севером. Преторий был полон солдат Шестого Победоносного легиона.

Альбин откинулся на спинку кресла. Он вел долгую и тяжелую войну с пиктами, имея всего два легиона, поскольку Второй Августов был послан на юг, чтобы при необходимости ударить по Северу. Воинам Шестого и Двадцатого легионов надлежало сражаться еще упорнее и постоянно перемещаться, чтобы сдерживать пиктов, которые уже перешли Антонинов вал и отваживались нападать на укрепления Адрианова вала, всего в сотне миль от того места, где он завтракал. Во всяком случае, пытались нападать. Но Альбина это не пугало. Война с ее трудностями была для него привычным делом.

Он был наместником-воином.

И поэтому все страшились его. Здесь, на берегах Данубия, в Риме и, наверное, даже на Востоке. Самой неотложной задачей было подавить мятеж племен, обитавших между Антониновым и Адриановым валами. Но все, что делал Север, сильнейшим образом ему мешало.

– Что же за предложение делает мне наместник Верхней Паннонии? – спросил Альбин у опциона, намеренно подчеркивая голосом слово «наместник».

Тот осторожно шагнул вперед и вытянул руку со свернутым папирусом, давая понять, что не намерен класть ее на рукоять меча: он чувствовал на себе пристальные взгляды десятков солдат Шестого Победоносного, следивших за всеми его движениями.

Альбин сломал печать, развернул папирус и прочел послание.

Затем откинулся на спинку солиума.

В глазах Лентула читался вопрос, но он не осмеливался обратиться к начальнику.

– Пусть все выйдут, – распорядился Альбин.

Посланник, окруженный легионерами из личной охраны наместника Британии, покинул зал, где решались все вопросы, касавшиеся этой островной провинции Рима. Остался только трибун Лентул.

– Север предлагает мне стать цезарем, быть его преемником. И даже подобрал для меня новое имя вместо Децима Клодия Альбина. Как там? – Наместник вновь заглянул в папирус. – Да, вот оно: Децим Клодий Септимий Альбин Цезарь. «Септимий» указывает на то, что мы из одной династии, «Цезарь» – на то, что я становлюсь наследником.

Лентул молчал.

– А ты что думаешь? – спросил наконец наместник.

Обдумывая ответ, трибун откашлялся – по всей видимости, бессознательно, чтобы получить больше времени.

– У Севера есть сыновья, но они еще совсем дети.

– Да, я знаю. Совсем дети, – подтвердил наместник.

– Тогда, возможно, предложение сделано от чистого сердца.

Клодий Альбин перечитал письмо Севера. Он не мог, не должен был публично провозглашать себя императором, так как навлек бы опасность на Салинатрикс и детей, оставшихся в Риме. Но заключить тайный союз с Севером, остаться в Британии и выжидать – совсем другое дело. Сам Север заверял, что не будет обнародовать соглашение между ними, поэтому родственникам Альбина в Риме ничто не угрожало. Север – или кто-то из его советников, – судя по всему, долго и тщательно размышлял над условиями этого предложения, прежде чем решиться.

Наместник посмотрел на Лентула:

– Скажи гонцу, что я согласен.

Отсалютовав по-военному, трибун повернулся и вышел из претория. Клодий Альбин посмотрел на свою правую руку, в которой держал письмо самопровозглашенного императора Септимия Севера. Он закрыл глаза и задумался. Мысли неслись полным ходом: в этой игре, где наградой была власть над миром, участвовали также сиятельный Юлиан, купивший престол у преторианцев, и Песценний Нигер, тоже провозгласивший себя императором, только в Антиохии.

Альбин открыл глаза, посмотрел на крышу претория и улыбнулся. Пусть Септимий сделает грязную работу: избавит Рим от Юлиана и его приспешников, а затем расправится с Нигером, если сможет. Дальше будет видно. Либо Юлиан, либо Нигер как-нибудь прикончат сиятельного Септимия Севера, и тогда он, Альбин, цезарь и наследник, сразу же станет новым императором. Он чувствовал, что гражданская война близка как никогда: даже если Юлиан и Нигер удержатся на ногах, жестокая схватка с Септимием непоправимо ослабит обоих. Ему, Дециму Клодию Септимию Альбину Цезарю, останется только пересечь Британское море и бросить свои легионы на всех, кто останется в живых, безжалостно сокрушив их. Да, пожалуй, неплохая мысль: остаться в Британии и наблюдать за тем, как эти трое убивают друг друга.

Он поднялся на ноги. Ему предстояли очередные сражения. Борьба с северными племенами поможет держать войско в боевой готовности. Скоро его легионы будут сражаться уже не за поддержание границ отдаленной провинции, а за полную власть над империей.

Альбин широко улыбнулся. Мечты разом рассеялись: а что, если Север одолеет всех?

Он вздохнул. Что ж, тогда он не будет торопиться. Он останется цезарем, преемником победоносного императора, и будет хранить ему верность. В этом случае он ничего не теряет, если только действия Севера не будут угрожать его положению наследника.

Наместник Британии сделал глубокий вдох. Он привык спрашивать мнения своей супруги, неизменно дававшей хорошие советы в течение его протяженного cursus honorum. Но он также знал, что игра обещает быть долгой и Салинатрикс еще успеет дать ему ценные подсказки. Главное – вывезти ее из Рима, как только закончится открытое противостояние между Юлианом и Севером.

Он нахмурился.

В этом, только в этом Север оказался дальновиднее всех: он успел вызволить жену. Как ему в голову пришла такая дерзкая мысль?

XXXII. Особенная женщина

Юго-запад Верхней Паннонии Апрель 193 г.

Днем раньше они выехали из Поэтовия, направившись в Эмону[28] – первый важный город на пути из Верхней Паннонии в Рим. Север не торопился. Явиться в Эмону с паннонскими легионами не было простым пересечением границы между провинциями: Юлиан счел бы это военным вторжением. Иными словами, это означало объявление войны в прямом смысле слова.

– Мы медлим уже два дня, – пожаловалась Юлия мужу в спальне, устроенной внутри походной палатки, тесной и неудобной. Север ничего не ответил – лишь встал и начал искать свою тунику. – Чего мы ждем? – настаивала она. – Почему остановились непонятно где?

– Мы ждем ответа Альбина. Я должен быть уверен, что он не ударит мне в тыл с запада. Только тогда я смогу двинуться на Рим.

Юлия кивнула.

Они позавтракали в другой палатке, тоже небольшой. Внутри было холодно. Все надели шерстяные туники, кроме детей, которых раздражало прикосновение грубой ткани к коже. Они не позволили рабыням облачить их в одежду, способную согреть в этом холодном краю. Юлия лишь махнула рукой, когда одна из рабынь сообщила, что дети упрямятся. Опять разбираться самой, подумала она. Но тут в палатку с сияющим лицом вошел Лет. Что такое? Почему один из самых доверенных трибунов мужа не скрывает своего ликования? Туники, детские проказы – все было мигом забыто.

– Он согласился! – воскликнул Лет, выпятив грудь и крепко уперевшись ногами в землю. – Я хотел сказать, он согласился, сиятельный.

Септимий встал со своего ложа и, не обращая внимания на оговорку Лета, забывшего добавить его титул, потребовал разъяснений. Юлия тоже сгорала от нетерпения.

– Альбин? – спросил он.

– Да, сиятельный. Клодий Альбин подтвердил, что согласен стать цезарем, твоим наследником. Его легионы останутся в Британии. Он обещает подчиняться императору Северу, пока сиятельный держит свое слово.

– Пока держит свое слово… – повторил Север, подчеркивая голосом скрытое предупреждение, которое содержалось в этих словах наместника Британии.

– Не важно, что он там говорит насчет твоего слова, – вставила Юлия. – Главное, что мы можем двигаться на юг.

– Мы можем? – переспросил он, глядя на жену.

– Я не собираюсь отставать от тебя, – отрезала Юлия.

Видя, что между супругами не все благополучно, Лет отступил на шаг. Не отводя взгляда от жены, Север стал давать военному трибуну давно обдуманные им указания:

– Розий Витул будет ответственным за снабжение войск, который пойдут с нами на Рим. Сообщи ему о назначении. Он из Тергеста[29], а значит, хорошо знаком с местностью, по которой наши легионы будут двигаться в ближайшие дни. Валерий Валериан возглавит конницу. А тебе, Лет, я вверяю все войско… оставаясь, конечно же, главноначальствующим. Цилон возглавит замыкающий отряд и станет следить за тем, все ли спокойно в провинции.

– Да, сиятельный, – сказал Лет и, сделав военное приветствие – кулак, поднесенный к груди, – повернулся, оставляя императора наедине с супругой.

Трибун понимал, что сейчас между ними начнется спор, и не хотел при этом присутствовать. Никто не смел перечить Северу – никто, кроме Юлии. Лет поспешно вышел из палатки.

Север не сводил взгляда со своей жены.

Юлия вела себя точно так же. На лице ее не было ни малейшего признака неудовольствия – лишь решимость, которая, знала она, так досаждает ее мужу. Нет, она не хотела злить Септимия, но не хотела и уступать. В постели она бывала нежной любовницей, сколь угодно покорной, если так был угодно мужу, но, если не считать супружеского ложа и страстных ночей, Юлия не ведала, что такое подчинение. Чем скорее Септимий это поймет, тем лучше. Следовало внести ясность. Сейчас – значит сейчас.

Септимий понимал, что жена противится его замыслам, и заговорил серьезным голосом:

– Я разрешил тебе сопровождать меня до этого места, взяв детей, ибо твое присутствие бесконечно радует меня, ибо я люблю тебя. Мне по душе, когда ты рядом. Но сейчас я вижу, что совершил ошибку. Надо было оставить тебя в Карнунте вместе с твоей сестрой.

– Но ведь моя сестра – совсем не то, что я. – Юлия поднялась с ложа и подошла к мужу, стоявшему посередине палатки. Рабы, поставленные в углах, чтобы прислуживать императорской чете, догадались, как чуть ранее Лет, что лучше оставить супругов одних, и вышли из походной столовой.

– Совсем не то, что ты? Вы обе женщины, к тому же сестры. В чем разница?

– Разница в обстоятельствах, – не унималась Юлия, подчеркивая голосом последнее слово. – Меса только что родила, ей требуется отдых, мне – нет. Она моя сестра, но я твоя супруга, и мои дети – это и твои дети. Я не намерена вновь разлучаться с тобой. Мы едины, и именно это… – Она осеклась и поправилась. – Это одна из тех вещей, которые делают тебя сильнее Нигера или Альбина. Ты это знаешь. Ты сам говорил мне это с глазу на глаз. И твои люди тоже знают. Когда я рядом с тобой, когда дети рядом с тобой, никто не надавит на тебя.

– В Паннонии безопасно. Юлиан не доберется до этих краев.

– Может случиться все, особенно в нынешние тревожные времена. Солдаты в замыкающем отряде могут взбунтоваться, поддаться на подкуп посланцев Юлиана. Ты никогда не знаешь наверняка.

– Цилон верен мне, я оставляю тебя с ним. Он вывез тебя из Рима.

– Да-да… – Юлия начала отчаиваться. Ей очень не хотелось препираться с мужем, но сдаваться она не собиралась. – Возможно, все так. Но я буду уверена, что мне и детям не угрожает ничто, совсем ничто, только если останусь подле тебя.

– Рядом со мной небезопасно, это касается и тебя, и детей. Пока что я позволял тебе ехать со мной, поскольку мы не покидали пределов моей провинции. Но когда мы пересечем италийскую границу, въедем в Эмону, это станет объявлением войны. А война не для женщин.

– Во имя Элагабала, я не просто женщина! Я супруга императора, а место супруги императора рядом с ним! – Он помолчала, раскинула руки и опустила, видимо стараясь успокоиться. Потом закончила уже ровным голосом: – Быть рядом с тобой во время мира и войны: вот мой долг.

Юлия села на ложе. Септимий продолжал стоять, глядя на нее. Она подумывала сказать о том, что раньше он согласился с ней и предложил Альбину стать цезарем, но решила не спорить с ним об этом. Одно дело – подсказать супругу удачный ход в войне, другое – доказать необходимость своего присутствия на этой войне.

– Путь будет нелегким. – В голосе Севера уже не слышалось прежней враждебности. – До сих пор мне удавалось находить пристойные жилища для тебя и детей, в Скарбантии, Сварии, Поэтовии, в сравнительно удобных палатках. Но сейчас мы вступаем на вражескую землю, где правит Юлиан, – во всяком случае, так считается. Я могу предложить тебе лишь свою палатку, свой походный преторий, далеко не роскошный. Придется быстро передвигаться, я не каждый день смогу ставить палатку, на это просто не будет времени. Это совсем другое. Никакого мытья днями, а может, и неделями. А пища та же, что у солдат.

– Знаю.

– А дети? – спросил Септимий, похоже, уже не надеявшийся переубедить жену.

– Отправятся с нами. Пусть учатся быть солдатами. Пусть видят, как их отец восходит к вершинам власти. Пусть видят, как это нелегко. Только тогда они осознают, как это ценно.

– Я видел, как ты ведешь себя с Бассианом и Гетой. Ты холодна с ними и, похоже, ничего не знаешь об их делах. И все же ты настаиваешь, чтобы они ехали с нами.

– Что касается их дел, как ты выражаешься, то я помню о главном: о том, что их отец передаст им высшую власть. А какие туники они носят, мне все равно.

Септимий пропустил мимо ушей слова о туниках. Он понял, каково затаенное желание его жены.

– Ты ведь сама предложила сделать наследником Альбина.

– Будем двигаться к цели не спеша.

Он широко раскрыл глаза:

– Хочешь сказать, нам придется вести другие войны?

– Если понадобится, – сухо ответила Юлия, а потом заговорила уже примирительнее: – Так или иначе, Альбин получит свою долю власти, ровно в той мере, в какой будет хранить верность тебе.

Ему хотелось полюбопытствовать, что означают слова «ровно в той мере», но тут в палатку вошел Каллидий.

– Выкладывай, что у тебя там, да побыстрее.

– Вернулся военный трибун, сиятельный.

Септимий вздохнул, отвернулся от Юлии и сел на другое ложе:

– Пусть войдет.

В проеме палатки появился Юлий Лет:

– Прошу прощения, что прерываю тебя, сиятельный, но Юлиан послал к нам гонца.

– Его имя известно? Это сенатор?

– Непохоже, чтобы он принадлежал к числу patres conscripti, сиятельный. Его зовут Аквилий Феликс.

– Не слышал о таком. – Септимий посмотрел на Юлию. – А ты?

Юлия была на седьмом небе: муж разговаривал с ней, как обычно, как всегда, с любовью и нежностью. А значит, он окончательно уступил, разрешив ей и детям поехать с ним.

– Нет, это имя ничего мне не говорит, – ответила она.

– Где он? – спросил Септимий, обращаясь к трибуну.

– В лагере, сиятельный. Ждет в палатке квестора. Привести его?

Север молчал. Юлия воспользовалась этим:

– Дражайший супруг, думаю, разумнее не приводить сюда Юлианова гонца. Лучше встретиться с ним в центре лагеря, когда вокруг тебя будут воины при оружии, зорко за ним следящие. Юлиан не заслуживает доверия, а его посланцы – тем более.

Септимий поглядел на нее, ничего не сказав, потом на Лета.

– Весьма рассудительно, сиятельный, – подтвердил тот. – Надо соблюдать величающую бдительность во всем, что касается безопасности императора.

– Согласен.

Север поднялся на ноги. Юлия тоже встала со своего ложа. Лет повернулся и вышел из палатки.

– Могу я присутствовать при твоей встрече с человеком Юлиана? – осведомилась Юлия самым нежным голосом, преданно глядя на мужа. Она знала, что это действует на него безотказно.

– Клянусь Юпитером, если ты собираешься дойти со мной до Рима, спать в военных палатках, безропотно есть солдатскую пищу и терпеть всевозможные лишения, ты, конечно, можешь явиться вместе со мной на эту встречу.

Подойдя к мужу, Юлия запечатлела на его губах долгий поцелуй, затем слегка отстранилась и сказала ему на ухо:

– Я не обещала, что буду безропотно терпеть все. Пусть человек, которому ты вверил снабжение припасами, достанет нам вкусную еду.

Она повернулась, готовясь выйти, но поняла, что ее супруг не двинулся с места.

– Оставишь меня наедине с этим вестником наедине? – весело спросила она.

Септимий не ответил на ее вопрос, задав вместо этого свой:

– Я женился на особенной женщине, да?

Юлия улыбнулась:

– Обычную ты бы не захотел.

XXXIII. Оборона Рима

Римский Атеней Апрель 193 г.

Юлиан созвал всех сенаторов на особенное, чрезвычайно важное заседание. Он объявил об этом, но не уточнил, что содержится в указах, которые будут вынесены на голосование. «Император города», как тихо называли его некоторые patres conscripti – в отличие от самопровозглашенных императоров Септимия Севера в Паннонии или Песценния Нигера в Сирии, – отправил преторианцев к каждому сенатору, чтобы все они явились в Атеней этим апрельским днем. Юлиана поддерживали лишь немногие. Большинство сенаторов пришли по принуждению, из страха перед вооруженными гвардейцами, хотя некоторым было любопытно: что случится? Среди последних был и Дион Кассий, считавший, что перед ним разворачивается трагедия, не уступающая Эсхиловым: глаза жадно впитывали происходящее, внутренний же голос советовал держаться от всего этого подальше. Но сенатор не мог покинуть Рим – ему не позволили бы гвардейцы. Итак, он досмотрит представление до конца, стараясь не вмешиваться в события. Кто-то же должен однажды написать о том, что видел: пусть от этих безумных месяцев останется письменное свидетельство для потомков.

Дион Кассий вошел в громадное здание Атенея, воздвигнутое по велению Адриана свыше шестидесяти лет назад, и зашагал по широким коридорам, вымощенным белым и желтым мрамором. Справа и слева были комнаты, предназначенные для чтения стихов и прочих утонченных занятий. Наконец он добрался до главного, самого большого зала, куда Юлиан пригласил сенаторов. Как всегда, он сел рядом с Сульпицианом. Поглядев по сторонам, Дион Кассий увидел, что преторианцы привели даже дряхлого Клавдия Помпеяна. Тот помахал ему издали.

– Даже его вынудили прийти, – заметил он.

– Юлиан хочет, чтобы собрались все до единого, – ответил Сульпициан. – Ты знаешь, как убедительны порой бывают гвардейцы.

– Несомненно.

Они помолчали, наблюдая за тем, как входят остальные сенаторы.

– А это ты видел?

Старик Сульпициан показал ему свежеотчеканенный денарий[30] с изображением Юлиана, увенчанного лаврами, и окружавшими его словами: «IMP CAES M DID IVLIAN AVG».

– Да, конечно. – Дион Кассий взял монету и прочел вслух: – Imperator Caesar Marcus Didius Severus Iulianus Augustus. Что же тут необычного?

Юлиан велел отчеканить новые монеты со своим профилем в тот же день, когда купил императорский престол. Все как всегда.

– Поверни другой стороной, – сказал Сульпициан.

На обратной стороне монеты тоже был Юлиан, но только в полный рост: он стоял, повернувшись влево, и держал в одной руке папирус, а в другой – сферу, изображавшую мироздание. По краю монеты шли слова: «RECTOR ORBIS» – «правитель мира».

– Тебе не кажется, что все это имеет жалкий вид? – спросил Сульпициан.

– Что ж, – ответил Дион, улыбаясь, – при двух самопровозглашенных императорах, Нигере на Востоке и Севере на берегах Данубия, мир, который имеет в виду Юлиан, заметно съежился. Вместо rector orbis ему бы надо назваться rector urbis, «правитель города». Пожалуй, он слегка ошибся.

Сульпициан подавил смешок. Многие с любопытством поглядывали на него. Все же он прибавил, понизив голос:

– Ради всех богов, давай видеть во всем забавную сторону. Иначе навалятся заботы и прикончат нас раньше, чем чьи-нибудь мечи.

– Пожалуй, ты прав, – согласился Дион и достал из мешочка с деньгами, который носил под тогой, монету. – Но погляди сюда: у меня тоже есть недавно отчеканенные монеты, раз уж ты завел разговор об этом.

Сульпициан взял денарий. На нем также был изображен Юлиан в лавровом венке, вокруг шла надпись: «IMP CAES M DID IVLIAN AVG». Но на обратной стороне была богиня Конкордия, державшая в одной руке штандарт с орлом, а в другой – еще какой-то военный знак. По краю шли слова: «CONCORD MILIT SC».

– Concordia militar SC, – вслух прочел Сульпициан. – Говоришь, таких много?

– Много. Но большинство их послано на север, чтобы их увидели солдаты Септимия. Монеты будто бы вручили даже доверенному лицу Юлиана, посланному на переговоры с Севером.

– Клянусь Кастором и Поллуксом! – воскликнул старший сенатор. Очень умно. Юлиан, похоже, хитрее, чем мы думали. «SC» означает сенатский декрет – очень, очень хорошо. Он предлагает легионерам Септимия полное прощение, concordia militar, и, вероятно, рассчитывает на одобрение Сената. Не один солдат задумается, стоит ли идти на Рим или лучше покинуть войско Севера, воспользовавшись прощением, которое предлагает Юлиан посредством этих монет.

– Неплохая задумка, – кивнул Дион Кассий. – Однако все зависит от Септимия. Если он откажется от своих замыслов и примет прощение – хорошо. Но если он решит двигаться дальше, то, боюсь, может заручиться поддержкой своих воинов, пообещав им те же деньги и преимущества, что имеют преторианцы. А легионеры, как ты помнишь, всей душой ненавидят гвардию.

– Может быть… – Сульпициан посмотрел на главный помост Атенея.

Император только что поднялся наверх, окруженный, как всегда, гвардейцами под началом Флавия Гениала, одного из двух новых префектов претория.

– Юлиан совершил удачный ход, подкупив преторианцев, – продолжал Дион Кассий. Вполне естественно, что он рассчитывает купить и легионеров Севера. Но представь себе: вдруг наместник Паннонии пообещает своим людям деньги и имущество, тогда как от Юлиана они могут дождаться лишь прощения. Солдаты Десятого, Четырнадцатого и Первого легионов поддержали его в Карнунте, когда он присвоил императорский титул, и вряд ли отшатнутся от своего вождя всего через…

– Patres conscripti! – громко обратился к собравшимся Флавий Гениал.

Разговоры смолкли. Дион Кассий и Сульпициан вновь обменялись монетами и принялись их разглядывать.

Император Юлиан встал с большого курульного кресла, поставленного в середине сцены, и начал свою речь:

– Patres conscripti, сенаторы Рима! Как вам известно, мы живем в неспокойные времена, но эти времена все мы будем вспоминать как страшный сон, когда сможем отогнать опасности от императорского правительства, действующего в согласии с Сенатом. Как вы видели, я стараюсь править так, чтобы никому не мстить. Знаю, не все из вас с этим согласны; знаю также, что некоторые смотрят на вещи не так, как я; но я ни разу не разгневался и не велел задержать, а тем более кого-то казнить. Это не мой путь. Пертинакс так не поступал, не буду и я. Думаю, нам следует преодолеть разногласия, когда речь идет о важных вопросах.

Он помолчал. Все слушали, затаив дыхание. Прекрасно, подумал он. Да, их привели сюда силой, но ведь до сих пор он не приказал казнить ни одного из сидевших здесь. И когда настанет время голосовать за его предложение, многие об этом вспомнят.

– Сенаторы, друзья мои! Не важно, думаем мы одно или разное: мы не можем допустить, чтобы мятежный наместник впервые за более чем сто лет пересек границы своей провинции и направился с войсками к Риму. Вы помните, как повели себя солдаты легионов, стоявших на Рене, когда Вителлий, мятежник наподобие Севера, занял Рим? Этого ли вы хотите? Что будет с вашими домами, с вашим имуществом в Риме и во всей Италии? Или вы полагаете, что солдаты Севера будут внимательны, вежливы и осторожны с вами, вашими семьями, вашим имуществом? Подумайте, хорошенько подумайте об этом. Я прошу немедленно одобрить закон о прощении всем солдатам, приближающимся к Риму, прощении в том случае, если они раскаются и вернутся в Верхнюю Паннонию, в свои казармы и лагеря. Полнейшее прощение всем, кто взял в руки оружие, – вот что я предлагаю. Ради всеобщего согласия я также предлагаю проявить великодушие к Септимию Северу и его родственникам, позволить им жить в мире и спокойствии вдали от Рима. Разумеется, Север больше не получит под свое начало ни одного легиона. Но подчеркну, что, если Септимий Север будет упорствовать и осмелится перейти границу Италии со своим войском, он должен быть объявлен врагом народа, врагом Рима.

Юлиан замолк.

По рядам сенаторов прошел ропот.

– Забавно, – шепотом сказал Дион, обращаясь к Сульпициану. – Он уже отчеканил монеты с надписью «SC, senatus consultum», а теперь просит нас принять закон о прощении.

– Не забавно, а печально, – поправил его Сульпициан так же тихо. – Он знает, что мы не откажем ему ни в чем. Среди нас, друг мой, нет храбрецов, и я не исключение.

Это было чистой правдой.

– Но вот чего я не понимаю: Септимий Север объявляется врагом народа, а Песценний Нигер нет? Он ведь тоже провозгласил себя императором. А Юлиан не сказал о нем ни слова.

– Не все сразу, друг мой. Септимий ближе, сейчас главное – остановить его. И вдобавок у Нигера больше сторонников в Сенате. Полагаю, как только Юлиан устранит угрозу Севера, он придумает что-нибудь: расправится с Нигером или договорится.

Дион Кассий кивнул.

Началось голосование. Все предложения Юлиана были одобрены единогласно.

Два сенатора вышли из Атенея, опустив глаза.

– Если Септимий победоносно вступит в Рим, а это вполне возможно, – сказал Сульпициан Диону Кассию, когда они оказались за пределами Атенея, вдали от преторианцев, – нам надо принять его, встав на колени, и предварительно украсить улицы цветами, особенно после сегодняшнего голосования. Север, по-моему, не слишком великодушен.

– Ему придется принять во внимание, что мы голосовали по принуждению, будучи заложниками, – возразил тот.

– Пожалуй… Но мы не дали ни одного повода считать, что обладаем хоть каким-нибудь мужеством. Ни один из нас не предложил ничего другого. – Сульпициан вздохнул. – Друг мой, дела принимают дурной оборот. Север – намного более искусный полководец, чем Юлиан. Это не столько война, сколько борьба за власть. И мы оказались в стане побежденных.

– Возможно, у Юлиана есть в запасе то, о чем он не говорит, – предположил Дион Кассий. – Он выглядит чрезвычайно уверенным.

Сульпициан остановился и возвел глаза к небу:

– Да услышат тебя боги.

Шел апрель 193 года. Римский Сенат по предложению Дидия Юлиана назначил малоизвестного Валерия Катуллина новым наместником Верхней Паннонии, а затем объявил, что Септимий Север будет считаться врагом Рима, если войдет в Италию с вооруженными солдатами.

XXXIV. Гонец от Юлиана

Военный преторий Четырнадцатого легиона «Близнецы», дальний юго-запад Верхней Паннонии Апрель 193 г.

Септимий Север, облаченный в панцирь, крепко сжимая рукоять спаты, вошел широким шагом в палатку, из которой распоряжался своими легионами. Его сопровождали супруга и Юлий Лет. В палатке уже находился Цилон. Вместе с ним был жилистый, невероятно тощий человек, бросавший зловещие взгляды и к тому же подмечавший все, что происходит. Их окружало около десятка легионеров, следивших за всем, что делается в палатке, особенно за движениями незнакомца: видимо, это и был загадочный посланец Юлиана.

– Приветствую тебя, наместник. – Аквилий проявил дерзость, не признавая за Севером императорского достоинства. – Разве для переговоров нужны все эти солдаты? Я безоружен.

Ни голос, ни поведение этого человека не понравились Юлии Домне, стоявшей позади супруга, который молча выжидал. В этом гонце было что-то удивительно знакомое, но она не могла понять, что именно, и это раздражало ее еще больше.

– Для тебя, как и для всех жителей империи, я император, и, если ты хочешь остаться в живых, я ожидаю, что ты будешь обращаться ко мне, признавая мой сан, – начал Север, указывая Аквилию на неуместность его приветствия. – Если ты снова совершишь такую же ошибку, разговор немедленно закончится и ты заплатишь за это своей жизнью. Достаточно ли ясно я выражаюсь?

Аквилий Феликс немедленно стер с губ легкую улыбку. Все его осведомители говорили, что наместник Верхней Паннонии – суровый человек, делающий честь имени Северов. Переговоры предстояли нелегкие.

– Приношу свои извинения, сиятельный, – сказал начальник фрументариев с низким поклоном. – Этого больше не повторится, сиятельный.

Север сел на свой стул. Больше сидеть было не на чем, и Юлия осталась стоять позади мужа. Она не потребовала принести дополнительные предметы мебели – было не время докучать мужу такими мелочами. К тому же ум ее был занят: она пыталась вспомнить, что знает об этом посланце.

– Но, сиятельный, – настаивал Аквилий, – нужны ли нам все эти свидетели? Большая часть того, что я скажу… не предназначена для чужих ушей. Это сообщение, которое император желает передать… императору.

У Аквилия отобрали гладий, который он обычно носил, но в складках его одеяния был спрятан кинжал. Легионеры Четырнадцатого, по всей видимости, не обладали ловкостью и быстротой преторианцев, когда речь шла о личной охране. Солдаты Септимия умели сражаться, но не защищать своего начальника от коварного противника во время борьбы за власть. Им еще предстояло многому научиться. Аквилий вовсе не собирался приносить себя в жертву, убив Севера после того, как легионеры покинут преторий. Он настаивал на разговоре с глазу на глаз не только потому, что принесенные им известия были в высшей степени тайными, но и потому, что рассчитывал узнать, можно ли подобраться к Северу, когда вокруг него не будет людей. Следовало решить, и поскорее, как именно с ним расправиться – пронзить кинжалом либо отравить, подкупив доверенного раба (на чем настаивал Юлиан). Прежде чем войти в палатку, он заметил, что вокруг нее бродит атриенсий Северов, некий Каллидий. Аквилий сразу узнал его, ведь в царствование Коммода он несколько ночей охранял римский дом Северов. Видя, насколько подозрителен Север, всегда окруженный легионерами, он все больше укреплялся в мысли, что надо предложить денег этому атриенсию. Замысел уже начал складываться, когда случилось неожиданное. Вмешательство того, о ком никто не думал, в очередной раз разрушило хитроумные построения…

– Я вспомнила, где видела его, – внезапно заговорила Юлия, не дожидаясь, пока ей дадут слово. Она глядела на Аквилия, положив руки на плечи Севера, который по-прежнему сидел перед ней. – Этот посланник Юлиана – один из соглядатаев, которые постоянно следили за нами в Риме. Со времен Коммода. Я уверена. Я не раз видела это мертвенное лицо в тени улиц возле нашего дома, когда мы возвращались из города.

Север повернулся к жене и кивнул. Та замолкла и убрала руки. Север вновь обратился к посланнику:

– Похоже, ты не заслуживаешь доверия. Ты не назвал ни своего имени, ни своего занятия и не хочешь говорить, что предлагает мне Юлиан. Ты никудышный переговорщик.

– Прошу прощения, сиятельный. Переговорщик из меня действительно не лучший. Я занимаюсь тем, что собираю сведения. Мое имя – Аквилий Феликс. В последние годы я был начальником фрументариев и сообщал римским императорам о тысячах событий, что происходят в городе. Да, я следил в числе прочих за Юлией Домной, в то время – супругой одного из самых могущественных наместников в империи. По распоряжению императора Коммода. При Коммоде мы все делали много такого, о чем, вероятно, стоит сожалеть. Я прошу прощения за эту слежку, но я никогда не угрожал, ни прямым, ни косвенным образом, безопасности супруги императора, присутствующего здесь.

Он лгал: тогда, в амфитеатре Флавиев, Коммод выпустил стрелу в сторону Юлии, основываясь на том, что поведал ему Аквилий.

От Севера не укрылось уточнение, сделанное им в конце: «Императора, присутствующего здесь». Аквилий намекал, что есть еще два: Юлиан в Риме и Нигер на Востоке. Но Северу сейчас было не до этих тонкостей.

– Что ж, во имя Юпитера, ты назвал свое имя и должность. Итак, перед нами – один из этих загадочных фрументариев. Я всегда мечтал познакомиться с одним из них, чтобы бросить ему в лицо: «Шныряя повсюду, ты не заслуживаешь тех денег, что платит тебе Рим». Ты следишь за женщинами и детьми. Отважный воин, ничего не скажешь.

И Север расхохотался.

Военные трибуны, чиновники и легионеры последовали его примеру.

Юлия же стояла молча, со строгим лицом, пристально глядя на Аквилия Феликса. Начальник фрументариев понял: чтобы убедить в чем-нибудь Севера, надо сперва убедить эту женщину.

– Я прибыл, чтобы объявить всем прощение от имени Юлиана, – сказал Аквилий, когда смех прекратился и он мог говорить, уверенный в том, что присутствующие в палатке его слышат.

– Прощение? – нахмурившись, спросил Север.

Начальник фрументариев полез под тунику, несколько легионеров обнажили мечи. Аквилий замер, потом очень медленно достал мешочек с монетами, вытянул руку и, осторожно приблизившись к императору, вручил его. Септимий взял мешочек правой рукой и поднял левую. Мечи задвинули в ножны. Открыв мешочек, он увидел монеты с изображением Юлиана на одной стороне и богини Конкордии на другой, с надписью: «CONCORD MILIT SC» – по краю монеты. Север передал несколько штук своим трибунам, которые рассмотрели их так же внимательно, как и он.

– Полагаю, таких много? И Юлиан послал их на север Италии, чтобы мои люди обнаруживали их по дороге, так? – осведомился Север.

– Так и есть, сиятельный – подтвердил Аквилий. – Но согласие и прощение предназначены для всех, и для солдат, и для императора Севера с семьей, которые смогут жить обычной достойной жизнью. Просьба лишь одна: сиятельный Север должен держаться вдали от Рима, не начальствуя ни над каким войском. – Он посмотрел поверх головы императора, уперевшись взглядом в блестящие черные глаза Юлии Домны. – Так мы сможем избежать войны и обезопасить жизнь каждого, включая супругу и детей сиятельного.

– Наши дети будут в безопасности, лишь когда умрет Юлиан вместе со всем своим проклятым отродьем.

От ледяного голоса Юлии у главного соглядатая застыла кровь в жилах. Он опустил голову, ничего не сказав. Заявление супруги Севера было настолько недвусмысленным, что любые переговоры становились невозможными. Время соглашений для Севера и его людей, а тем более для его жены, давно осталось позади. Нужно было думать – немедленно, много и быстро. Итак, Юлиан и Север сцепятся не на жизнь, а на смерть, победителем из битвы титанов выйдет лишь один. Надо выбирать. Если он ошибется, то подпишет себе приговор. И кончина его, несомненно, будет не из приятных.

Аквилий Феликс поднял голову:

– Да, Юлиан послал меня не для того, чтобы вести переговоры или предлагать прощение. Я солгал. Он поручил мне войти в доверие к императору Северу, убить его при первой возможности и бежать обратно в Рим, чтобы получить щедрую награду. Я колебался между кинжалом и ядом, который вручил бы подкупленному рабу императора.

Настала мертвая тишина, так что был слышен стук сердца каждого из присутствующих. Наконец Север спросил:

– Зачем ты мне это говоришь?

– Я прекрасно вижу, что мир невозможен. А если предстоит столкновение, я предпочитаю быть на стороне того, кто, без всякого сомнения, выйдет победителем.

Север сделал глубокий вдох:

– И ты думаешь, что я смогу на тебя полагаться? Ради всех богов! По-твоему, признавшись в том, что тебе доверили это подлое поручение, ты будешь прощен и заслужишь мое доверие?

– Нет, признания недостаточно, – согласился Аквилий. На его широком лбу с уже наметившимися залысинами выступили капли пота. – Но я могу предоставить императору сведения о его врагах и тем вернуть расположение сиятельного.

– Неужели? – Север встал и подошел к нему ближе. Рядом с высоким, дородным императором тощий Аквилий, казалось, еще усох. – Ну да! Ведь перед нами – могущественный фрументарий, следящий за женщинами и детьми! Я и забыл! – Он вновь рассмеялся; вслед за ним рассмеялись и другие военные. Юлия, однако, даже не улыбнулась. Как и Аквилий. – И что это за сведения, позволь полюбопытствовать, при помощи которых ты вернешь мое доверие?

Аквилий нащупал под туникой кинжал – почти бессознательно. Выхватить его прямо сейчас означало совершить самоубийство: все бросились бы на него. Покончить с жизнью? Тогда он избежит пытки… Но нет: легионеры не дадут ему даже нанести себе рану. Оставалось одно: убедить Севера в своей полезности.

– Юлиан отправил Туллия Криспина, одного из двух новых префектов преторианцев, в Равенну, – быстро заговорил фрументарий, – чтобы императорский флот не попал в чужие руки.

– Уже знаю, болван, – отозвался Север. – Думаешь, я двигаюсь с войском вслепую, не высылая дозоры и соглядатаев? Думаешь, я посылаю легионы наугад, не сообразуясь с действиями врага, не предугадывая его передвижений, его ходов? То, что ты мне сказал о Криспине, не стоит и медной монеты. Я разберусь с этим префектом претория, когда мои люди схватят его. Равенна окажется в моей власти задолго до того, как этот негодяй там укрепится. Есть еще причина, по которой я должен ценить твою жизнь?

Аквилий отступил на шаг, другой – и наконец уперся спиной в легионеров. Император стоял неподвижно.

– Я знаю, что делают Альбин в Британии и Нигер в Азии, – объявил Аквилий, лихорадочно соображая, какие сведения нужны императору.

Север улыбнулся. Прекрасно! Он уже получил ответ от Альбина.

– С Альбином мы договорились. Что с Нигером?

– Мне известны имена сенаторов, которые его поддерживают.

– Мои люди в Риме тоже их узнают. У меня есть много способов. Например, спросить у дружественных мне сенаторов. Я могу сказать точно лишь одно: ты годен только на то, чтобы следить за женщинами и детьми. И ты даже не сенатор. Если я казню тебя, это никак не отразится на моих отношениях с Сенатом. Ты ничего не стоишь. – Он обратился к легионерам: – Выведите его и прикончите так, как вам заблагорассудится!

Солдаты окружили Аквилия.

– Нет, не-е-е-т! – завыл тот. – Я знаю то, чего не знает никто больше! Тот, кому это ведомо, опередит других в борьбе за высшую власть!

Север уже повернулся к нему спиной, собираясь направиться к своему курульному креслу, но в этот миг остановился, вновь повернулся и посмотрел на Аквилия, которого солдаты уже тащили прочь из палатки.

– Стойте! – крикнул император. Солдаты застыли на месте. – Отпустите его на минуту, ради Юпитера! – Легионеры повиновались. Глядя на Аквилия в упор, Север заговорил обычным голосом, в котором не слышалось ни уважения, ни презрения, одно безразличие. – Это твоя последняя возможность.

Аквилий стер пот с губ тыльной стороной ладони. Настало время выложить Северу то, что он некогда хотел сказать Юлиану, но передумал. Если он сообщит это наместнику Верхней Паннонии, присвоившему себе императорский сан, то, может быть, избежит ужасной смерти.

– Нигер. Нигер – это ключ ко всему. Он становится сильнее с каждым днем, – проговорил Аквилий.

– У него десять легионов. Да, это грозный противник, но восточные легионы могут далеко не все, – возразил Север с утомленным видом. Эта беседа казалась ему пустой и бесплодной. – Альбин на моей стороне. Ты несешь бессмыслицу.

– Нет, сиятельный, совсем нет. Ослепленный честолюбием Нигер готов побороться за власть над империей, набрав войска за ее пределами!

Север ответил не сразу, отступив на два шага. Он сел, уперся взглядом в землю, провел правой рукой по шее, устроился в кресле поудобнее, снова встал и повернулся к Аквилию:

– Я слушаю тебя.

Тот сразу перешел к делу:

– Нигер согласился уступить римские земли Вологезу Пятому, царю Парфии. Он отдаст ему Осроену, Армению, а еще, возможно, такие города, как Нисибис, Дура Европос, Зевгма и некоторые другие. Навсегда. Взамен он получит парфянских воинов, лучников и конников – на тот случай, если Септимий Север или кто-либо еще осмелится пойти на Восток. Вологез уже согласился. У меня есть осведомители не только в Риме, сиятельный, но и во всех уголках империи. Нигер становится сильнее с каждым днем. Каждый день, потраченный сиятельным Севером на борьбу с Юлианом, увеличивает могущество Нигера.

– Парфяне, – произнес Север так, словно в этом слове заключалась суть сказанного Аквилием. Впрочем, так оно и было.

– Да, Вологез Парфянский пообещал военную помощь Нигеру, а также царям Осроены, Адиабены и других сопредельных стран.

Глава фрументариев говорил теперь увереннее: похоже, он произвел впечатление на своего царственного собеседника, и его смертный час отодвинулся.

Север снова поглядел на него.

– Все это нужно проверить, – сказал он, – а пока ты будешь в заточении. Уведите его. Время покажет, насколько ценны его услуги и смилуюсь ли я над ним.

Аквилий поклонился Северу. Легионеры снова окружили его, но на этот раз не стали хватать под руки, а просто встали между ним и императором. Аквилий повернулся и вышел из палатки.

– Выйдите все, – распорядился Север. – Пусть останутся только Лет и Цилон.

Военачальники и легионеры покинула палатку. Юлия по-прежнему стояла позади супруга. Военные трибуны расположились перед императором.

– Как по-вашему, легионеры сохранят нам верность? – спросил Север. – Когда увидят монеты и поймут, что Юлиан дарует им прощение?

Трибуны переглянулись, и Лет начал отвечать:

– Все ненавидят преторианскую гвардию. Мысль о том, что с ней будет покончено, воодушевляет наших людей. К тому же они знают, что многие наместники присягнули на верность императору Северу. Они чувствуют, что в этом противостоянии окажутся на стороне победителя. Не думаю, что нас ждут неприятности, но… хорошо бы предложить им вознаграждение за свержение Юлиана.

– Хорошо. Я подумаю над этим, – пообещал Север. – Главное сейчас – Юлиан. Потом увидим, как все обернется. Но есть еще скользкий вопрос: как быть с парфянами, Осроеной и Адиабеной?

– Да уж, – согласился Лет.

– Дело непростое, – проговорил Цилон. – Но если ты позволишь мне вставить слово…

– Говори, – велел Север.

– Парфяне, как и оба этих царства, уже терпели поражение от нас: сначала от Траяна и, не так давно, от Луция Вера. Тот и другой наголову разбили их.

Септимий Север утвердительно наклонил голову, отметив про себя решимость Цилона. До чего не хватает таких людей! Он пошлет Цилона на Восток, против тамошних врагов, как только расправится с Юлианом.

– Приготовьте все для похода на Аквилею и далее на Равенну, – приказал император. – Если Нигер и вправду усиливается с каждым днем, следует как можно скорее покончить с Юлианом.

Отдав честь, трибуны вышли из претория.

Юлия вновь положила руки на плечи мужу. Оба хранили молчание: Юлия стояла за спиной Септимия, он сидел, уставившись в землю.

Наконец он вздохнул:

– Если мы втянем в наши пререкания такие могущественные державы, как Парфия, борьба за власть над Римом может закончиться всеобщим уничтожением.

– Мы их одолеем, – сказала Юлия ему на ухо.

– Ты так уверена? – проговорил он, по-прежнему глядя в пол.

– Это наша судьба. Элагабал поможет нам на Востоке, римские боги – на западе. Вместе мы победим.

Север больше не произнес ни слова, лишь кивнул, как бы признавая, что все будет именно так, как сказала его жена. Затем ладонью накрыл ее руку.

И уверенность Юлии передалась ему.

XXXV. Медленное умирание

Императорский дворец, Рим Май 193 г.

Дидий Юлиан сидел на троне в большом приемном зале. За его спиной стояло с полдюжины преторианцев, еще около дюжины солдат расположились по всему залу, слева и справа от Юлиана.

Преторианцы.

Некогда это казалось большой удачей – переманить к себе императорскую гвардию, пусть и задорого. Но теперь все выглядело иначе.

Кроме преторианцев, у него не имелось ничего. И даже они казались не слишком-то бдительными и чуть не засыпали от скуки, от долгого пребывания в этом огромном помещении. При Траяне сюда приезжали послы со всего мира, из Парфии и даже из Индии, но теперь в обширном зале был только воздух – густой, плотный, удушливый.

Положив руки на подлокотники и почти бессознательно их сжимая, Юлиан обдумывал все, что случилось за последние дни в его империи, трещавшей по швам: Туллий Криспин не смог заручиться поддержкой начальников императорского флота в Равенне и едва успел сбежать из города, когда к его стенам подошли войска Септимия. «Северный бунтовщик», как мысленно именовал Севера Юлиан, воспользовался сорокамильным равеннским акведуком, сооруженным по велению Траяна, чтобы обеспечивать водой свое войско, город же на время недолгой осады остался без драгоценной влаги. Мучимые жаждой равеннцы почти не сопротивлялись. Об этом только что рассказал Криспин, все еще стоявший перед римским императором. Префекту претория удалось добиться немногого, но Юлиан оценил верность Криспина, вернувшегося в Рим. Хоть что-то – ведь, к примеру, тот же Аквилий Феликс попросту предал его, перейдя в стан врага. Надо разобраться с Севером, а потом уже решать, что делать с ним.

Предательство начальника фрументариев и падение Равенны были тяжелыми ударами, но Юлиан не думал сдаваться. Да, он предложил сенаторам назначать старейшего из них его соправителем, надеясь придать своему царствованию более законный вид в глазах всех, включая и Севера: получалось, что идущий на Рим наместник Верхней Паннонии бросает вызов не только ему, Юлиану, но и всему Сенату. Но Клавдий Помпеян, которому была предложена эта честь, ответил отказом, как делал и в прошлом, ссылаясь на свой возраст и болезни, действительные или мнимые. Упрямый старик в третий раз отвергал предложенную ему порфиру. Просто немыслимо. Остальные сенаторы тоже не горели желанием идти в соправители. Не будь Юлиан в таком отчаянии, он бы попросту посмеялся над этой мелкой неудачей. До чего забавно: еще несколько недель назад каждый хотел стать императором, теперь же, когда легионы Севера направлялись из Равенны к своей последней цели – Риму, трон не манил никого. Даже Сульпициан, его бывший соперник, отказался разделить с ним власть. А еще были сенаторы, преданные другому мятежнику, Песценнию Нигеру.

Юлиан в упор смотрел на Криспина, но глаза его были пусты. Побежденный в Равенне префект претория ждал новых указаний. Флавий Гениал, тоже хранивший верность Юлиану, был сейчас в Большом цирке, где выполнял распоряжения императора.

– Я не могу сдаться. Нет, ни за что, – пробормотал Юлиан.

– Я не понял тебя, сиятельный, – отозвался Криспин, подумав, что император отдает ему приказ, но тот помотал головой:

– Ты возвращаешься на север. Хочу, чтобы на этот раз ты встретился с Септимием Севером лично.

– Да, сиятельный.

Юлиан часто задышал. Было так нелегко выговорить эти слова…

– Ты предложишь наместнику Верхней Паннонии стать моим соправителем.

Вот оно.

Сказано.

И прозвучало не так уж плохо.

По правде говоря, если бы он согласился, это было бы наилучшим выходом. Согласится? А почему нет? Уже больше ста лет никто не входил в Италию с войском, чтобы овладеть Римом. Разве Септимий хочет, чтобы его имя связывали с подобным святотатством? Простят ли его сенаторы?

– Да, сиятельный.

Туллию Криспину хотелось спросить: «А если он откажется?» Но он решил не докучать императору подобным предположением. Если наместник Верхней Паннонии не согласится, он, Криспин, может и не вернуться в Рим. И вообще никуда. Или вернется одна его голова. Вопрос был, конечно же, нелепым.

Криспин поклонился. Выходя из зала, он столкнулся с Флавием Гениалом, который возвращался из Большого цирка. Префекты приветствовали друг друга легким кивком и переглянулись, ничего не говоря. Во взгляде каждого читалось: «Положение безнадежное». К чему слова?

Флавий Гениал предстал перед императором.

– Я отправил Криспина на переговоры с Севером, – без всяких приветствий и предисловий сообщил Юлиан. – Он предложит наместнику Верхней Паннонии стать моим соправителем. Посмотрим. В любом случае – как идут работы по строительству укреплений?

– Об этом я и хотел поговорить, сиятельный, – ответил Гениал и недоверчиво огляделся. – Возможно, сиятельный захочет прогуляться по дворцовым садам?

Юлиан поднял брови. Он собрался было заметить, что сейчас не время для прогулок, но понял, что Гениал хочет побеседовать без посторонних.

– Да, неплохая мысль, – согласился он и встал с трона.

Оба покинули приемный зал и вошли в один из больших дворцовых атриумов, полных растительности. Поблизости никого не было.

– Итак, префект?..

– Хотя я сам принадлежу к числу преторианцев, должен признать, что они не выказывают особого усердия, занимаясь починкой старых городских укреплений. Они нанимают людей со стороны для выполнения самых тяжелых работ. Это нехорошо. Гвардейцы давно не сражались, не ставили палатки, не совершали переходы под палящим солнцем или проливным дождем. Нехорошо. И все же работы на старой Сервиевой стене продвигаются. А вот в цирке все неблагополучно.

– В Большом цирке? – спросил Юлиан, плохо понимая, о чем говорит Гениал.

– Там теперь собраны все слоны. Те, что были в цирке изначально, и те, которых держали в амфитеатре еще со времен Коммода.

– Но ведь их немного?

– Дело не в этом, сиятельный. Вообще-то, слонов много. Больше полусотни. И мы постоянно находим новых.

– Тогда я не понимаю, в чем дело.

Гениал объяснил. Слушая его, Юлиан закрыл глаза. Когда префект закончил, он поднес ладони к вискам и с силой их потер. Затем опустил руки и открыл глаза.

– Хорошо, сделай что сможешь. – Юлиан решил расположить дела по степени важности. – Главное – стена. Пусть преторианцы или наемные рабочие продолжают чинить укрепления. Из твоего рассказа я, однако, делаю вывод о том, что нам следует быть осторожными, дабы не вызвать новые волнения в гвардии. Отправься в преторианские казармы…

Он не закончил предложения.

– Да, сиятельный, – отозвался Гениал, желая показать, что он внимательно слушает.

– Отправляйся туда. Квинт Эмилий, начальник гвардии при Юлиане и Коммоде, по-прежнему сидит там в темнице, верно?

– Так и есть, сиятельный.

– Умертви его. Он уже восставал против моих предшественников. Если все пойдет плохо, недовольные преторианцы захотят сделать его своим вождем. А если его не станет, они будут послушнее… покорнее.

– Да, сиятельный.

Видя, что император собирается покинуть атриум, не давая дальнейших указаний, префект повернулся, чтобы удалиться.

– Еще кое-что.

– Да, сиятельный.

– Любовница Коммода, Марция… я о ней почти забыл. Ее задержали и поместили в дом Квинта Эмилия, тот, что он отобрал у одной из жертв Коммода, не так ли? Так сказал этот негодяй Аквилий Феликс, прежде чем отправиться на север.

– Да, сиятельный.

– Умертви ее тоже. Я вовсе не хочу обнаружить, что она понесла от Коммода, Квинта Эмилия или кого-нибудь еще. Могут пойти слухи, что отец ребенка – Коммод. Среди всего этого нам не хватало только продолжателя рода Марка Аврелия. – Юлиан говорил, уперев руки в бока, глядя в землю. – Сооружать укрепления, предать смерти Квинта и Марцию. Это самые неотложные задачи. Будем ждать ответа Севера на мое предложение. На этом все, префект.

Юлиан направился в свои личные покои, стараясь не встретиться с женой. Скантилла была напугана, каждую минуту ее посещали новые страхи. Он не хотел добавлять ей забот.

Флавий Гениал какое-то время стоял неподвижно, переваривая услышанное. Потом сделал глубокий вдох. С Квинтом все было ясно, но он никогда еще не убивал женщин. Гениал шумно выдохнул. Он находился не в том положении, чтобы оспаривать полученные приказы.

Большой цирк, Рим

Огромная арена была теперь занята преторианцами, которые налаживали оборону города. Во-первых, гвардейцы укрепляли старые римские стены: уже много десятилетий ничье войско не осаждало столицу, так что они пришли в небрежение и требовали починки. Во-вторых, стало понятно, что морякам мизенского флота нужно обучение, иначе они не смогут сражаться подобно легионерам, и цирк был для этого удобнее всего.

– Опять не так, – сказал Сульпиций.

Вместе со своим сыном Титом, Дионом Кассием, Аврелием, сыном Клавдия Помпеяна, и другими сенаторами он пришел на трибуны Большого цирка, желая понаблюдать за теми силами, которые Юлиан намеревался бросить против легионов Севера.

– Уже в третий раз, – согласно кивнул Дион Кассий.

Моряки никак не могли одновременно поднять щиты, чего требовало построение черепахой, а когда наконец привели их в нужное положение и получили приказ идти вперед, одни направились в одну сторону, другие же – в другую. Строй рассыпался. С мест для зрителей донеслись смешки.

Раздался страшный рев, но сенаторы, удобно расположившиеся рядом с императорской ложей, даже не вздрогнули – лишь посмотрели туда, где стоял трон. Однако там никого не было – ни Юлиан, ни члены его семейства не присутствовали при этом позоре. Сенаторы позволили себе осторожно рассмеяться. Вновь послышался оглушающий рев. Из стойл слева от арены вывели слонов. Животные вышли на поле, где некогда гнались друг за другом квадриги. Преторианцы принялись сооружать башни из дерева и полотна на спине каждого из них. Гигантских зверей не собирались приносить в жертву, как при Коммоде, – им было суждено стать новым оружием в битве у стен Рима. Слоны не были рассержены, а лишь испытывали неудобство: им не нравилось, что люди возятся у них на спинах.

– Смотрятся поистине внушительно, – заметил Дион Кассий.

– Да, – согласился Сульпициан.

– Возможно, это остановит Севера, – предположил Аврелий, сын Клавдия Помпеяна.

– Не уверен… – возразил Дион Кассий, но тут же оборвал свою речь.

Один из слонов, стоявший во главе группы из двенадцати животных, на чьи спины уже поставили башни – в каждой помещались несколько преторианцев и погонщики, – вел себя беспокойнее других и безостановочно ревел.

– Творится что-то неладное, – сказал Дион.

Слон, казалось, вышел из себя. Он начал двигаться и трястись, пытаясь сбросить с себя тяжелую башню с солдатами.

– Ничего не знаю о слонах, – взял слово Сульпициан, – но, по-моему, они его перегрузили.

Башня начала раскачиваться. Стоявшие в ней преторианцы крикнули что-то погонщику. Тот достал из сумки на боку животного молот и большое долото, чтобы смертельно ранить слона в голову, прежде чем животное скинет их со спины и, по всей вероятности, растопчет. Но погонщик действовал слишком медленно; башня опрокинулась влево, а вместе с ней и слон. Доски, полотнище и солдаты оказались на песке, канаты, которыми сооружение крепилось к телу животного, порвались. Слон, лежавший на боку, почувствовал, что освободился от груза, и стал подниматься, затрубив еще громче – хотя, казалось, громче было уже некуда, – потом устремился туда, где мизенские моряки в очередной раз пытались образовать черепаху и двигаться, не нарушая строя. Видя, что к ним мчится не управляемый никем зверь, они побросали щиты и мечи и разбежались кто куда.

Другие слоны, поняв, что их сотоварищ освободился от груза, тоже начали стряхивать с себя деревянные укрепления, которые водрузили на них без всякой предварительной подготовки. Башни попадали на арену, помещавшиеся в них преторианцы и погонщики переломали себе кости.

Наступило всеобщее смятение.

Дион Кассий смотрел с открытым ртом на метавшихся по арене слонов, преторианцев и матросов. Он покачал головой: Юлиан, Септимий, Альбин, Нигер… все сражаются за власть, но разве кто-нибудь заботится о Риме? О безопасности границ, о пропитании для народа, о всеобщем спокойствии? Настанет ли день, когда сенаторы и наместники будут думать о хорошем управлении страной, а не о своих мелких помыслах, о сварах и обидах, порождаемых этой проклятой борьбой за власть, которая ослабляла всех, меж тем как внутри империи и за ее пределами накапливались нерешенные вопросы?

– Все это смехотворное зрелище, – сказал Сульпициан, прерывая размышления Диона, – происходит из-за одного продажного сенатора и нескольких наместников с безграничным честолюбием. Придет ли день, когда все будет иначе?

– Когда изменится человеческая природа, друг мой, – отозвался Дион. – Если изменится, конечно. А если нет, все будет так же еще две тысячи лет, даю тебе слово.

Какому-то преторианцу пришла мысль вонзить копье в брюхо одного из слонов. В ответ на это животные принялись без разбора топтать гвардейцев и моряков. Казалось, на арене началась особенно жестокая травля.

– Коммоду бы понравилось, – заключил Сульпициан.

Дион Кассий кивнул:

– Иногда мне кажется, что его дух по-прежнему правит Римом.

Город в эти дни превратился не во что иное, как в военный лагерь, расположенный словно во вражеской стране. Среди тех, кто занял позиции, царил полный беспорядок, поскольку в учениях участвовали люди, кони и слоны, каждый на свой лад, а остальных охватил великий страх при виде вооруженных людей, которых они ненавидели. Бывало и так, что нас охватывал смех, так как и преторианцы не совершали ничего, что соответствовало бы их званию и притязаниям, поскольку они привыкли к изнеженному образу жизни, и моряки, вызванные из флота, стоявшего в Мизене, даже не знали, как заниматься боевой подготовкой, а слоны, которых обременяли башни, больше не хотели терпеть на своей спине погонщиков и сбрасывали их на землю.

Дион Кассий, LXXIV, 16

XXXVI. Териак

Преторий главного лагеря паннонских легионов, Равенна Май 193 г.

– Пришел старый лекарь-грек, – доложил один из легионеров войска Севера, охранявших палатку для начальников.

– Гален? – удивленно спросил Север.

– Так он назвался, сиятельный.

– Это я за ним послала, – сказала Юлия. Тем утром она была вместе с супругом. Север нахмурился и повернулся к жене. – Впусти его, и я все объясню.

Император сделал знак, и легионер вышел из палатки, чтобы привести старого врача. Север не отводил от жены пронзительного взгляда черных глаз.

– Все из-за этого Аквилия Феликса, – начала объяснять Юлия. – Юлиан хотел убить тебя и может попытаться сделать это еще раз. Или же на тебя поднимет руку тот, кто подослан Альбином или Нигером. На кону высшая власть, и любой из этих трех, возможно, замышляет покушение на тебя. Ты должен быть под защитой.

– Для этого есть часовые-легионеры, расставленные повсюду, и моя личная охрана, которая всегда со мной, – возразил Север, не понимавший, как способен его защитить старый врач.

– Териак, – коротко сказала Юлия.

– А-а…

Север больше не произнес ни слова, но его ум лихорадочно заработал. Териак – надежное противоядие против любой отравы! Во всяком случае, так говорили… Гален давал его римским императорам начиная с Марка Аврелия. Теперь Септимий понял, зачем жена позвала врача.

– Хорошая мысль, – согласился он наконец, как раз в тот миг, когда Гален вошел в палатку.

– Как чувствуют себя моя сестра… и ее дочь? – осведомилась Юлия, прежде чем тот успел произнести слова приветствия.

– Превосходно, сиятельная.

– Спасибо. Клянусь Элагабалом, это прекрасная новость, – облегченно вздохнула она. – Ты принес то, что я попросила?

– Да, сиятельная.

Гален достал из-под туники небольшой пузырек, медленно сделал несколько шагов и протянул его императору. Тот взял склянку неуверенно, будто касался чрезвычайно опасного предмета. Судя по цвету жидкости, так оно и было.

– Итак, ты готов предоставить мне это противоядие? – спросил император. – Мне казалось, ты не из тех, кто склонен вставать на чью-либо сторону в борьбе за власть.

– Вовсе не склонен, сиятельный, но я уже сделал это, согласившись доставить в Карнунт послание супруги наместника… императора, – тут же поправился он. – Так что я всего лишь последователен.

– А взамен ты рассчитываешь получить обещанное: время и деньги, чтобы восстановить свои сочинения, свою библиотеку, – сказал Север, не отводя взгляда от крохотной склянки.

– Именно так, сиятельный.

Последовало молчание, дольше того, которое обычно наступает между двумя репликами в беседе.

– А как ты определяешь точную меру жидкости, даваемой за один прием? Вдруг ты ошибешься? – полюбопытствовал Север, по-прежнему глядя на пузырек.

– Во всем, что касается врачевания, я никогда не ошибаюсь, сиятельный. Небольшой глоток ежедневно – вот оно, нужное количество. Больше не надо. Но и меньше тоже, если мы хотим, чтобы средство подействовало.

– Да… – протянул император. – Но как мне знать, что ты не подослан теми, кто желает меня отравить?

И снова продолжительное молчание.

Юлия заморгала. Это не пришло ей в голову. Гален не мог перейти на сторону врагов. Или мог?

– Этого, – ответил старый врач, – император знать не может. Отныне сиятельному предстоит принимать непростые решения, и среди прочего – определять, кто заслуживает доверия, а кто нет. Это средство защитит его почти от всех известных ядов, но не от меня самого. Оно проверено на Коммоде, которого пытались отравить, но безуспешно, так что заговорщикам пришлось его задушить. Тот, кого защищаю я, не убоится яда, но он должен мне доверять. Императору следует решить, чего он страшится больше: меня или десятков покушений на его жизнь, которые последуют вслед за объявлением Севера властителем Рима. И это он должен сделать самостоятельно. Я останусь на несколько дней в Равенне и стану ждать указаний. Императрица выразила желание, чтобы после вручения териака я вернулся на север и присматривал за ее сестрой и новорожденной племянницей. Именно так я намерен поступить, если не будет других распоряжений. Склянка, которую сиятельный сейчас держит в руке, содержит ровно то количество противоядия, которые необходимо, чтобы постепенно к нему привыкнуть. Как я уже говорил, необходимо делать по глотку перед сном. Некоторое время будут неприятные ощущения в желудке. Через неделю я дам вторую склянку, с обычным количеством. В этом деле следует проявлять величайшую осторожность, сиятельный.

Гален поклонился и, не дожидаясь распоряжений, повернулся и вышел. Север и Юлия остались наедине. Но императрицу внезапно охватили сомнения, и она выскочила из палатки вслед за греком. Север молча рассматривал стеклянный сосудец.

– Лекарь! – позвала Юлия.

Гален обернулся.

Поскольку рядом были часовые, Юлия заговорила шепотом:

– А от териака бывают нежелательные последствия?

– Нежелательные? Какие, например?

Ей было очень трудно задать следующий вопрос.

Внутри палатки Север открыл склянку.

Юлия уточнила:

– В постели… император будет все таким же бодрым… я хочу сказать, со мной?

Гален застыл на месте. Подобного вопроса он совсем не ожидал.

Север в палатке поднес пузырек к губам и сделал крошечный глоток.

– Э-э… – неуверенно сказал он.

Снаружи Гален вынес свой вердикт:

– Териак никоим образом не повлияет на плотские желания императора.

Юлия с улыбкой повернулась и, не попрощавшись, вернулась в палатку.

В этот миг Гален многое понял. Конечно, он не собирался ни с кем делиться своими открытиями. Но возникла мысль: что, если однажды занести это на папирус… например, в свой тайный дневник?

XXXVII. Человек особой породы

Вилла Клавдия Помпеяна в десяти милях к югу от Рима Май 193 г.

– Как, отец, опять? – Аврелий Помпеян был вне себя, он безостановочно размахивал руками, словно хотел через движение выпустить из себя гнев. – Как ты мог в третий раз отказаться от римского престола? Тебе предлагал Марк Аврелий, но ты решил не надевать пурпурную мантию. Тебе предлагал Сенат, прежде чем обратиться к Пертинаксу, но ты вновь не дал согласия. Теперь это предлагает Юлиан, и ты говоришь ему «нет». Не было еще человека, который бы трижды отказался от императорской порфиры.

Утомившись от говорения, растратив силы на крики и размахивание руками, Аврелий Помпеян перестал ходить по атриуму отцовского дома и уселся. Клавдий Помпеян решил, что настало время все объяснить, в который уже раз. Правда, он сомневался, что сын его поймет. Неистовство, свойственное молодости, заглушало в Аврелии благоразумие и осторожность.

– Если бы я согласился стать соправителем Марка Аврелия, после его смерти от чумы Коммод ополчился бы на меня и мы оба, ты и я, были бы казнены. Впоследствии я отверг предложение Сената: как можно согласиться занять трон, если тебя окружают преторианцы, давшие убить своего повелителя? Сенат хотел нового императора, но отказывался предоставить ему другую гвардию. Что сделал Траян сразу же после восшествия на престол? Казнил всех вожаков преторианцев, допустивших убийство Домициана и затем взбунтовавшихся против Нервы. Позже он набрал новых гвардейцев, старых почти не осталось. Но после гибели Коммода сенаторы не стали этого делать. И что же? Сколько дней продолжалось царствование Пертинакса? Менее трех месяцев. Если бы я согласился, то стал бы жертвой безудержной алчности преторианцев, возглавляемых Квинтом Эмилием. Дважды отказавшись, я дважды спас нашу семью. Зачем же говорить «да» Юлиану? Он слишком долго этого ждал. В состязании уже участвуют два других императора: Север и Песценний Нигер. Альбин молчит, но будущее покажет, как он поведет себя.

– Отец, считаться надо только с Севером, – сказал Аврелий, твердо вознамерившийся на этот раз уговорить отца. – А он видит в тебе законного представителя Сената. Возможно, это его остановит. Что, если ты лишишь Юлиана поддержки, а потом низложишь, сославшись на его многочисленные преступления? Все мы знаем, что он сколотил свое состояние постыдным образом. Ты можешь втайне договориться с Севером и стать его соправителем.

Клавдий Помпеян вздохнул:

– Нет, сын мой. Совместное правление Марка Аврелия и Луция Вера было прекрасным примером, но такого придется ждать еще долго. Септимий Север, дитя мое, вышел из Карнунта с несколькими легионами, осадил Аквилею, терпя немалые потери, и, вооруженный до зубов, двинулся на Рим не для того, чтобы брать себе соправителя. Кроме того, уверяю тебя, если он приблизится к Рубикону и перейдет его, как некогда Цезарь, он, как и Цезарь, не захочет делиться ни с кем властью. Если он пересечет Рубикон, сын мой, он пожелает взять все. Это в порядке вещей. За это я уважаю его. Он пожелает взять все, ибо рискнул всем: своей собственной жизнью, а также жизнью жены и детей. Надо быть человеком особой породы, чтобы сделать такую ставку и довести игру до конца, не зная, ждет тебя победа или поражение. Я не из этой породы.

– А из какой же ты породы, отец? Из породы трусов?

Клавдий Помпеян не обиделся на эти грубые слова:

– Дитя мое, я из породы тех, кто выживает. Такие люди редки и нравятся не всем.

– Я таких презираю, – высокомерно бросил Аврелий.

– Ты вправе думать что хочешь, но позволь предупредить тебя в последний раз: ты, Аврелий, не из той же породы, что Север, Нигер, Юлиан или… Альбин. Не участвуй в их играх, ибо, как я убедился сегодня, ты не принадлежишь и к породе тех, кто выживает. Если ты вступишь в игру, то потерпишь поражение и погибнешь.

Помпеян-младший встал, гневно поднял руки, повернулся спиной к отцу и без единого слова покинул атриум родительского дома, направившись на север, в Рим.

Клавдий Помпеян сидел с подавленным видом. Тяжко было думать о том, что даже родной сын не понимает его – хуже того, презирает и даже считает трусом. Он, Клавдий Помпеян, добившийся всего сам, выглядит мягкотелым? Неужели сын совершенно позабыл о том, сколько сделали для него отец и другие родственники? Помпеяны происходили из Антиохии и получили римское гражданство лишь при божественном Клавдии. Отсюда и семейное имя – «Клавдий».

Он вздохнул.

Родившийся на востоке империи, он был никем и ничем. Затем поступил в войско и стал трибуном-латиклавием Седьмого легиона «Близнецы», расквартированного при Адриане в Испании. После этого он поднимался все выше и выше – обычный римский cursus honorum, весьма продолжительный, – и наконец стал «новым человеком», первым сенатором в своем роду. Отвага и умение, выказанные им в сражениях против парфян, маркоманов и германцев, доставили ему расположение божественного Марка Аврелия, который даже предложил ему жениться на Луциле, своей дочери, сестре Коммода. Клавдий Помпеян согласился и таким образом породнился с императорским семейством, но не считал, что дает тем самым молчаливое согласие стать цезарем и соправителем, – второй император Луций Вер умер от чумы. Он уже тогда понял, как сейчас объяснял своему сыну, что стать наследником Марка Аврелия означает вступить в смертельную вражду с Коммодом.

Нет, он не был трусом. Но он потратил столько сил… В эти безумные времена единственным правильным решением было не выпячивать себя, если только ты не принадлежишь к числу тех немногих, кто очертя голову бросается в сумятицу, притом что исход событий неясен. И вот теперь сын Аврелий рвет с ним отношения. Он боялся за жизнь сына, а ведь тот был уже взрослым. Сколько еще времени Клавдий Помпеян сможет его опекать? Очень недолго.

Он прочистил горло, пересохшее от спора с сыном, и заморгал. После перебранки разум обращался к чему угодно, лишь бы не испытывать боли. Помпеян не думал, что явится кто-нибудь вроде Септимия Севера, деятельный и решительный, готовый присвоить себе императорское достоинство и сражаться против всего и вся. Что-то было не так. Север отличался крайней расчетливостью. Этот прилив храбрости, дерзости выглядел необъяснимым…

Он закрыл глаза.

И стал припоминать свое детство в любимой, далекой Антиохии. Как прекрасны были юные сирийки! Стройный стан, черные глаза, опьяняющие ароматы, делавшие их неотразимыми, словно легендарная Клеопатра воскресла и воплотилась сразу во многих женщинах… Внезапно он все понял. На него снизошло откровение, словно луч Аполлона осветил лежащий во тьме мир. Стало понятно, что Септимий Север – не из породы тех, кто готов поставить все ради выигрыша. В отличие от своей жены-сирийки.

Дело было в Юлии.

В Юлии Домне.

XXXVIII. Expeditio urbica

Рубикон, Италийский полуостров Май 193 г.

Повозка перестала раскачиваться. Дети спали. Они выехали еще до рассвета. Юлия выглянула наружу, откинув полотнище, защищавшее от холода. Легионы остановились. Позади, на извилистой дороге, что вела из Равенны на юг, виднелась бесконечная вереница солдат. Первые лучи бледно-свинцового солнца, а также факелы, которые несли многие легионеры, освещали длинную змею – войско, двигавшееся из Верхней Паннонии в Италию. Поход на Рим. Так ее супруг назвал перемещение войск в сердце империи. Она повернула голову: впереди была речушка с перекинутым через нее узким мостом. Перед ним выстроился передовой отряд. Очертания ее мужа четко вырисовывались в утреннем свете. Север натянул поводья и поскакал вдоль неподвижной колонны к ней, свой жене. Был слышен лошадиный топот.

Стараясь не разбудить Бассиана и Гету, которые безмятежно спали, не тревожась о переменах, происходивших в мире – ее мире, – Юлия перешагнула через детей, добралась до передней части повозки и оказалась снаружи. Опцион, управлявший повозкой, и подчиненные ему легионеры вытянулись, завидев супругу императора. Она стояла у козел. Никто не говорил ни слова. Император приближался, его сопровождали вооруженные всадники – более ста человек. То была лишь малая часть его личной охраны, насчитывавшей шестьсот воинов, которые сопровождали его повсюду. Септимий не снимал панциря даже ночью. К нему уже подослали одного убийцу – Аквилия Феликса: кто мог поручиться, что Юлиан не пошлет новых, потратив на них оставшееся у него золото? Териак, выданный Галеном, мог спасти от яда, но не от предательского удара клинком.

Юлия с супругом договорились, что во время путешествия на юг будут спать раздельно. Супруги почти не говорили друг с другом. Поэтому она удивилась, когда войско остановилось и к ней под стук копыт направился Септимий. Он придержал коня, поравнявшись с повозкой, в шаге-другом от Юлии:

– Ты уже проснулась?

– Я не сомкнула глаз, – ответила она. – А вот дети еще спят.

– Разбуди их.

Юлия повиновалась, не задавая вопросов, и тут же появилась вместе с Бассианом и Гетой, которые протирали глаза кулачками.

– Отец хочет с вами поговорить, – сообщила она им.

Но Септимий Север направился к ней:

– Видишь мост и реку?

– Да.

– Это Рубикон.

– Тот, через который перешел Юлий Цезарь? Мама говорила нам, – вставил Бассиан, мигом проснувшийся, стоило ему вспомнить имя всемогущего диктатора.

– Тот самый, – подтвердил Север, с гордостью поглядев сначала на сыновей, потом на жену. – А я-то думал, она мало что вам рассказывает.

– Я рассказываю им все, что действительно важно, – отрезала Юлия.

Север кивнул:

– Ну что, перейдем через него, как сделал Цезарь?

– Да, да! – воскликнули дети.

Он улыбнулся мальчикам, затем повторил вопрос, обращаясь к жене, и голос его при этом посерьезнел:

– Ну что, перейдем через него, Юлия?

Ей стало понятно, что он по-прежнему сомневается. Да, он провозгласил себя императором и вошел в Италию с войском, но все же колебался: стоит ли продолжать, зная, что из этого следует? Одно лишь слово, оброненное ею, могло остановить мужа и изменить ход истории. Но Юлия не хотела никого останавливать. Она хотела вот этого. Пусть будет, что будет; пусть случится, что случится; пусть следует, что следует.

– Ты – император Цезарь Луций Септимий Север, – громко и четко ответила она. Все легионеры, что стояли у повозки, и конники, что сопровождали Севера, а также двое мальчиков ясно услышали ее слова. – Ты должен его перейти! Для императора нет границ!

– Клянусь Юпитером! – во весь голос воскликнул Север, ударил коня каблуками, подстегивая его и кладя конец своим сомнениям. – Вперед!

И поскакал галопом. Телохранители окружали его плотным кольцом.

Солдаты зашагали, увлекаемые своим предводителем, который пересек реку первым. За Севером следовала его охрана, за ней – бесчисленные когорты Десятого, Четырнадцатого и Первого легионов. Между двумя отрядами ехала повозка жены императора, и в конце концов Юлия также проехала по узкому мосту, за которым начиналась Эмилиева дорога: она вела к Аримину, откуда открывался путь к Риму.

Сидя рядом с сыновьями, Юлия смотрела на воды реки, катившиеся к морю и отражавшие скудный утренний свет, – небо было покрыто облаками.

Двести сорок два года спустя переход через Рубикон повторился.

Это было предвестием новой гражданской войны.

XXXIX. Проклятие дома Флавиев

В окрестностях Аримина 25 мая 193 г.

Верхнепаннонские легионы встали на окраине Аримина, там, где начиналась Фламиниева дорога, последняя на их пути к Риму. Причина остановки заключалась не в переправе через очередную легендарную реку, а в прибытии посланников от Юлиана, привезших очередное предложение. Север принял главу посольства в походном претории, сидя в курульном кресле, облаченный в панцирь и окруженный десятками вооруженных людей. За спиной молча стояла Юлия, его супруга: только она своим видом нарушала это военное единообразие.

– Соимператор? – вопросил Север, когда Туллий Криспин, префект императорской гвардии, изложил все, что велел ему сказать Юлиан.

– Соимператор, сиятельный, именно так, – подтвердил префект.

Септимий Север потер подбородок и вытянул шею.

– Но я и так император, – произнес он наконец, не повышая голоса, даже не выказывая недовольства. В выражении его лица можно было разглядеть легчайший намек на досаду, но не более того.

– Но если ты станешь соимператором, это произойдет с одобрения Сената, – настаивал Криспин, делая последнюю, отчаянную попытку договориться.

– Да-да. Сенат. За этим я и отправляюсь в Рим: чтобы получить его согласие. Но вряд для этого мне потребуется Юлиан.

Рука Юлии, лежавшая на плече Севера, была горячей: знак безусловной поддержки. Ему нравилось это знать, притом что она не проронила ни слова.

– Но, сиятельный, мы все еще можем избежать вооруженного столкновения в Риме… – продолжил Криспин.

– Разговор окончен, – прервал его Север и посмотрел на легионеров, окружавших префекта. – Выведите его и сами решите, какой участи достоин посланец Юлиана.

– Смилуйтесь, ради Геркулеса! – завопил Туллий Криспин, которого потащили прочь из палатки.

Между тем Север поднял руку, и все телохранители вышли, остался только Лет. Юлия решила, что муж хочет поговорить с ним о том, как они будут двигаться к Риму. Цилон возглавлял замыкающий отряд, и Лет сделался правой рукой императора. Она не сказала ничего, лишь поцеловала мужа, по-прежнему сидевшего, в щеку и вышла из палатки.

– Я хочу, чтобы мы продолжили путь к Риму с первыми лучами солнца, – сказал Север. – Чем раньше доберемся, тем лучше. Есть новости от Плавтиана или Алексиана?

– Да, сиятельный. Оба вернулись в город и созовут Сенат, когда легионы будут менее чем в ста милях от Рима. Они займутся также убийцами Пертинакса. И будут представлять императора в Риме до его вступления туда.

Север кивнул:

– Мне нужны головы убийц Пертинакса.

– Да, сиятельный. – Лета, однако, снедали сомнения. – А убийцы Коммода?.. Они получат свое наказание?

Снова кивок. И сам Север, и его родные не могли чувствовать себя в безопасности, пока убийцы одного из императоров разгуливают на свободе. Пусть даже император был убит заслуженно.

– Возможно, Юлиан сделает за нас грязную работу, – сказал Север, – но все равно на свете не должно быть ни одного из тех, кто обрек на смерть Пертинакса и Коммода. Проследи за этим. Никто из тех, кто покушался на римского императора, не должен остаться в живых.

Преторианские казармы, Рим 28 мая 193 г., час первый

Квинт Эмилий лежал на подстилке из грязной соломы, устремив взгляд в потолок своей тюремной каморки. Он был спокоен. Все вокруг пришло в смятение, но смятение не раз выручало его в прошлом. Правда, тюрьма была не из приятных, но он видел и другие, гораздо хуже. В то же время тревожные новости об императоре Рима, которые приносил то один, то другой знакомец (в гвардии у него по-прежнему было много единомышленников), давали понять, что падение Юлиана – лишь вопрос времени. А ведь именно Юлиан бросил его в тюрьму.

Бывший префект претория уселся на своей подстилке.

Следовало также договориться с Севером. Квинт Эмилий был уверен, что, когда легионы наместника Верхней Паннонии, самопровозглашенного императора, окажутся у ворот Рима, преторианцы взбунтуются против Юлиана, убьют его и в отчаянии обратятся к нему, Квинту, чтобы договориться с Севером, как было после гибели Коммода и Пертинакса. Все было предельно ясно: Северу нужно выдать убийц Пертинакса, тогда он успокоится. Таузия, безумного тунгра, и других. Затем он лично расправится с Флавием Гениалом и Туллием Криспином, орудуя своим собственным мечом. Он собирался отрубить им головы и отправить их новому повелителю вместе с головой Таузия. Убийство префектов Юлиана также пришлось бы по вкусу Северу. Квинт не рассчитывал вновь стать префектом претория, но был убежден, что после этого Север позволит ему беспрепятственно удалиться на покой вместе с Марцией.

Квинт Эмилий улыбнулся.

Он продумал все до мелочей. Вот оно, преимущество пребывания в тюрьме: днями напролет можно размышлять о своем будущем.

Нужно лишь немного времени.

Но вот…

Дверь открылась, вошли незнакомые ему преторианцы. Странно. До этих пор он мог назвать по имени каждого, кто приносил ему пищу и питье. Неужели Туллий Криспин и Флавий Гениал набрали новых охранников? Нет, вряд ли. Скорее, прислали тех, кто раньше не имел с ним дела. Между тем Гениал был среди вошедших.

– Вставай, – велел он.

Квинт Эмилий неторопливо поднялся на ноги, хоть и не сразу.

– Меня переводят? – осведомился он.

– Да. – Флавий обнажил меч. – Переводят, и уже окончательно: в Аид, проклятое царство мертвых.

В следующее мгновение меч уже торчал из спины Квинта Эмилия: тот, пребывая в удивлении и недоумении, не успел даже вскрикнуть.

– Арррр! – взревел он наконец и упал на колени.

Изо рта хлынула кровь. Он даже не успел одарить никого проклятием.

– Уходим, – распорядился Гениал. – У нас еще много работы.

По дороге к императорскому дворцу, Рим

Возвращаясь во дворец Юлиана, преторианцы, возглавляемые Гениалом, остановились у дома Квинта Эмилия, где все еще сидела взаперти бывшая любовница Коммода. Стражники, стоявшие у ворот, приветствовали префекта и отошли в сторону.

Марция сидела в атриуме тихо, не говоря ни слова. Она слышала топот солдатских сандалий снаружи. Уже много недель к ней никто не приходил, и она сама, следуя совету Аквилия Феликса, не покидала свое жилище, посылая кого-нибудь из рабов за съестным. Дом сделался ее тюрьмой. Слуга приносил известия о том, что происходило в Риме: положение Юлиана казалось ненадежным. Станет ли ей от этого лучше? Или наоборот?

Открылась дверь, и в дом вошли преторианцы. Если среди них есть Квинт Эмилий, подумала она, значит он снова возглавил гвардию. Но его не было видно. Солдаты подняли обнаженные мечи, у одного из них – видимо, у нового префекта – он был весь в крови. Кого они убили? И что намерены делать с ней?

Флавий Гениал посмотрел на Марцию. Объятая ужасом, девушка отступила в угол атриума. Префект не знал, как быть.

– Нельзя сначала с ней поразвлечься, выдающийся муж? – спросил Булла, бессердечный, начисто лишенный совести.

Флавий взял его, поскольку Булла имел зуб на Квинта Эмилия: тот, получив от Юлиана в начале его царствования деньги для раздачи гвардейцам, платил Булле не так охотно, как остальным.

– Прошу вас, не надо! – взмолилась Марция и встала на колени, устремив взгляд на Флавия Гениала.

Префекту очень не хотелось говорить то, что он собирался сказать, но солдат, особенно таких злопамятных, как Булла, следовало задабривать.

– Делайте с ней что хотите, только быстро, – разрешил он.

– Нет-нет, прошу вас, ради всех богов! – закричала девушка.

Булла и еще один солдат схватили ее, но она сопротивлялась изо всех сил, зная, что речь идет о жизни и смерти. Марция протянула свободную руку к префекту, но тот отступил, и рука повисла в воздухе.

Девушку утащили в соседнюю комнату – не для того, чтобы сделать преступление менее явным, а лишь потому, что Булла решил устроиться поудобнее, на кровати.

– Нет, нет, не-е-е-е-е-т!

Крики Марции доносились до атриума, где остался один Гениал. Он ждал. Вскоре последовал глухой удар, и крики прекратились.

– Ты убил ее, недоумок! – заорал один из преторианцев.

– Нет, она еще жива! – возразил Булла. – Еще дышит.

– Я следующий! – поспешил вставить еще один.

Флавий Гениал не вмешивался – он размышлял: выкажут ли его люди такую же храбрость, когда легионы Севера подойдут к стенам Рима? А может, этим преступникам, пожелавшим надругаться над бывшей любовницей Коммода, выпадет огромная удача, поскольку наместник Верхней Паннонии решит договориться с Юлианом?

В атриум вошел один из солдат, поставленных часовыми у дверей. Лицо его страшно побледнело.

– Что еще случилось? – устало спросил Флавий Гениал.

– Этой ночью, выдающийся муж, у городских ворот оставили корзину.

– И что?

– Она здесь, снаружи, выдающийся муж.

– Так принеси ее! Мне ждать до вечера, пока ты не расскажешь, что в ней?

Гвардейцы внесли корзину и поставили ее у ног префекта. Сверху она была прикрыта окровавленной тряпкой. Флавий нагнулся и снял тряпку. На него глядели глаза Туллия Криспина, чья голова лежала внутри; лицо страшно исказилось от ужаса и страдания. Префект прикрыл корзину тем же куском ткани. Итак, Север не намерен вести переговоры. Это было началом конца.

Вошли Булла и его приятели, забрызганные кровью. Они о чем-то переговаривались.

– Слышишь, ты убил ее, – настаивал один из них.

Булла ничего не ответил, лишь пожал плечами и поправил испачканное одеяние.

– Что случилось? – спросил Булла, видя суровое лицо префекта.

Флавий Гениал уселся на ложе и показал на корзину.

Римский Атеней 1 июня 193 г.

Сенаторы вновь заседали в Атенее, но на этот раз их позвали туда люди Севера, оставленные им в городе, – Плавтиан и Алексиан. Оба предложили принять несколько постановлений. Во-первых, заменить префектов претория – Туллия Криспина, уже умершего, и Флавия Гениала – на трибунов Флавия Ювенала и Ветурия Макрина. Во-вторых, приговорить к смерти убийц Пертинакса, а также Коммода, если последние все еще оставались в живых. Все предложения были одобрены – знак времени – единодушно и без прений, словно в зале уже слышалась поступь солдат Севера.

– Остался лишь один вопрос, – объявил Плавтиан. – Предать смерти Дидия Юлиана за присвоение императорского титула путем подкупа преторианской гвардии.

И вновь ни один сенатор не проголосовал против.

– Любопытно, – едким голосом начал Дион Кассий. – Под давлением друзей Севера мы только что проголосовали за казнь императора, который не так давно заставил нас объявить врагом народа все того же Севера.

– В нынешние времена можно быть врагом народа, а через несколько дней стать повелителем Рима, – возразил Сульпициан. – Мы уже об этом говорили: среди нас, сенаторов, нет смельчаков. И помни, на Востоке есть еще один самопровозглашенный император, Песценний Нигер, у которого также есть сторонники в этом зале. Посмотрим, как мы будем голосовать через несколько месяцев.

Преторианские казармы, Рим

Новые префекты претория, Ювенал и Ветурий, пустили среди гвардейцев слух, что Север будет с ними великодушен и даже щедр, если они помогут ему взойти на престол. А для начала следует выдать убийц Пертинакса.

Таузий, тунгр, почти не говоривший по-латыни и пронзивший мечом предшественника Юлиана, играл в кости. Тут в преторианских казармах появился Ветурий в сопровождении гвардейцев, которые уже успели переметнуться к нему. Он обратился к тунгру и зачел ему императорский указ. Поскольку документ, опять же, был написан на латыни, Таузий мало что понял, так же как в свое время не разобрал последних слов Пертинакса. А потом те, кто до недавней поры были его сотоварищами, воткнули в него множество клинков. Он решил, что это месть за нечистую игру. «Но как они узнали?» – мелькнуло у него в голове.

Термы Траяна, Рим

Флавий Ювенал вошел в бани. С ним были два десятка преторианцев с мечами наголо – определенно, они кого-то искали. Посетители в ужасе отодвинулись и вздохнули с облегчением, лишь когда солдаты прошли мимо, словно презирая их за то, что в толпе не оказалось нужного им человека.

И все же они его нашли.

Нарцисс, атлет, задушивший Коммода, последний из оставшихся в живых участников заговора против сына Марка Аврелия, был в кальдарии. Обнаженный, весь в поту, он в сотый раз рассказывал любопытствующим, как своими руками задушил римского императора. Но вот слушатели побежали прочь со всех ног. Нарцисс ничего не понял, обернулся и увидел преторианцев, окруживших бассейн с теплой водой. Он хотел что-то сказать, но несколько солдат уже прыгнули в воду прямо с мечами. Атлет не оказал никакого сопротивления, и его без труда вытащили из воды.

– Нет, ради всех богов, нет!.. – завопил он, стоя на коленях у бассейна.

Флавий Ювенал обнажил меч и присел, чтобы их головы оказались на одном уровне.

– Спокойно, мой мальчик. Не здесь и не сейчас. Сиятельный Север приготовил для тебя кое-что особенное.

Императорский дворец, Рим

Дидий Юлиан восседал на императорском троне посреди приемного зала. Перед ним стоял Флавий Гениал, единственный из бывших преторианских начальников, который остался в живых. Больше никого не было: остальные удалились. Корзина с разлагавшейся, дурно пахнувшей головой Криспина стояла у ног Юлиана. За эти два дня никто не потрудился ее убрать. И сам Юлиан, казалось, не чувствовал вони, издаваемой этим страшным подарком Севера.

– Вчера он был в Интерамне[31]. Это на Фламиниевой дороге, приблизительно в семидесяти пяти милях к северу от города. Но с тех пор он подобрался еще ближе. Сейчас он, должно быть, милях в пятидесяти, – сообщил префект лишь для того, чтобы сказать что-нибудь.

Это были последние сведения, которые он узнал от стражников, выставленных у стен. Те, в свою очередь, получили их от последних преторианских дозорных, посланных еще до того, как Сенат сместил Гениала и назначил префектами претория Ювенала и Вентурия.

– Мне все равно, где он сейчас, – проговорил Юлиан суровым, мрачным голосом. – Я знаю только, что хочу нанести по нему удар. Но не знаю как.

Флавий Гениал посмотрел на императора, как на редкого зверя, приведенного в амфитеатр Флавиев для травли. Нанести удар по Северу, находясь в Риме, не было никакой возможности. Жена и дети были с ним, преторианцы перебежали во вражеский стан, Сенат тоже порвал с Юлианом. Один лишь Нигер имел достаточно легионов, чтобы пошатнуть власть Севера, крепнувшую с каждым днем. Но если даже такое случится, они этого не увидят. Ни император Юлиан, ни он сам. Флавий Гениал отвернулся.

По крыше приемного зала затопали чьи-то сандалии. Отчего вдруг? Итак, час настал.

– Они здесь, – сказал Флавий.

– Кто? – спросил Юлиан.

Вопрос показался Гениалу нелепым, и он не стал отвечать. Раньше, слышал он, те, кто попал в подобные обстоятельства, кончали с собой. Не поступить ли так же? Говорят, император Оттон лишил себя жизни, потерпев поражение от вителлианцев в одной из гражданских войн. Но он, Гениал, – всего лишь префект. Что сделал начальник преторианцев при Оттоне? Совершил самоубийство, перебежал к противнику? Нет, измена – не выход, о чем красноречиво напоминала голова Криспина, лежавшая в корзине.

Плавтиан и Алексиан вошли в приемный зал императорского дворца, вооруженные до зубов, в сопровождении более ста воинов из разных частей: вигилов, singulares augusti, императорских конников и преторианцев. Всем в городе хотелось выслужиться, открыто выказывая преданность тому, кто, стоя во главе трех легионов, шел на Рим и уже был в пятидесяти милях от города.

Флавий Гениал не оказал сопротивления, и два преторианца тут же с силой пронзили его мечом. Юлиан по-прежнему сидел на троне.

– У вас нет права! – воскликнул он и встал, чтобы его лучше слышали. – Во имя всех богов! Во имя Юпитера! Приказываю вам немедленно прекратить!

Громкие, недвусмысленные слова, исходившие от человека в пурпурной тоге, занимавшего императорский трон, остановили толпу солдат, как это было несколько месяцев назад, накануне убийства Пертинакса.

Но не Плавтиана.

Он продолжил двигаться к трону. Конечно, он, в отличие от Таузия, знал латынь – причина была в другом. Плавтиан прекрасно понял сказанное, но это не помешало ему взбежать на мраморные ступени трона и вогнать меч в Юлиана.

Раз.

– А-а-а! Будь ты проклят!

Другой.

– Будьте вы все прокляты!

Юлиан упал на бок, зажимая ладонями рану.

Третий.

Умирающий император пополз прочь, оставляя за собой густой кровавый след.

Плавтиан присел.

Юлиан перестал ползти, скорчился, замер, лежа на боку, и увидел, что Плавтиан снова приближается к нему со смертоносным мечом в руке.

– Они… убьют тебя… прямо здесь… как ты убил меня… как собаку… прямо здесь…

Четвертый.

Дидий Юлиан перестал шевелиться.

Плавтиан выпрямился.

– Кончено, – сказал он солдатам, которые застыли при виде кровавого зрелища.

Да, они пришли, чтобы казнить Юлиана по велению Сената, по велению Септимия Севера, но, увидев императора на троне, отчего-то заколебались.

Плавтиан же не испытывал колебаний. Он поискал кого-то взглядом:

– Где Алексиан?

– Отправился вместе с другими на поиски жены и дочери Юлиана, – ответил один из преторианцев, примкнувших к Северу.

Плавтиан кивнул, вытер клинок полой туники и осторожно убрал его в ножны.

Частные покои в императорском дворце, Рим

В одной из комнат, относившихся к частным покоям дворца, Алексиан нашел Скантиллу и ее дочь Дидию Клару: они сидели обнявшись.

Дочь Юлиана, красивая, юная, трепетная, закрыла глаза. Во взгляде матери не было вызова – одно лишь смирение. Она обратилась к Алексиану, поняв, что именно он возглавляет вооруженных людей:

– Ради Юноны, делай, что должен, но не измывайся над нашими телами. Наше человеческое достоинство не заслуживает такого позорного обращения.

Алексиан не сказал ни слова. Сейчас Скантилла держалась степенно, с большим достоинством, но еще две-три недели назад она хвастливо и вызывающе расхаживала по городу, всячески показывая, что ее супруг – обладатель верховной власти, той самой власти, которою он заполучил благодаря мутным сделкам и прямому подкупу преторианцев. Алексиан не питал к ней почтения. Что до девушки, то у нее не было выбора. Так или иначе, он получил от Севера ясные указания относительно судьбы этих двух женщин и не имел свободы действий.

– Император Септимий Север дал недвусмысленные распоряжения насчет вас обеих, – сурово объявил он.

Его люди вынули мечи из ножен.

Скантилла замотала головой и принялась изрыгать проклятия, не переставая обнимать дочь:

– Мерзавцы, мерзавцы…

Алексиан поднял руку. Солдаты отошли и встали позади него. Все знали, что перед ними зять нового императора, и никто не хотел идти наперекор его воле. В те времена ошибки быстро карались смертью, подтверждением чему стал этот кровавый день.

– Распоряжения таковы: вы обе лишаетесь титула августы, однако вам сохранят жизнь, если вы покинете Рим и не будете злоумышлять против императора Севера.

Скантилла и Дидия Клара в недоумении смотрели на Алексиана, потом заплакали, видя, как солдаты вкладывают мечи в ножны. Обе оценили великодушие нового императора – редкость в эти немилосердные дни. Слезы женщин тронули Алексиана. Да, Скантилла, наряду с Салинатрикс и Мерулой, прилюдно унижала супруг других наместников, жену Алексиана Месу и свояченицу Юлию. Но ее мужа, Юлиана, только что казнили. Это было достаточным наказанием для нее.

Приближаться к ним он не стал.

– Я дам вам рабов, которые помогут унести тело Юлиана. Император велел отдать его вам, чтобы вы похоронили покойного по своему усмотрению, но никоим образом не в императорском мавзолее.

Женщины встали и, все еще всхлипывая, последовали за Алексианом к телу человека, который управлял Римом в течении шестидесяти двух дней. В последнее время царствования сделались на удивление короткими.

Они прибыли в приемный зал. Алексиан велел своим людям охранять вдову и ее дочь, а когда рабы заберут тело Юлиана – идти с ними к дому и ждать, пока женщины не решат, где похоронят мужа и отца.

Наконец траурная процессия покинула зал, а вместе с ней – большая часть легионеров и других вооруженных людей, явившихся с Плавтианом и Алексианом. Последний заметил, что Плавтиан, раскрыв рот, с горящими глазами смотрит на высокий потолок, созерцая величественное помещение. Будучи одной из самых влиятельных в Риме особ, он тем не менее ни разу здесь не бывал. Наконец его взгляд остановился на громадном троне, самом заметном предмете обстановки.

Ему нравилось все, что он видел.

Алексиан медленно подошел к нему сзади.

– Говорят, на этом дворце – Domus Flavia – лежит проклятие со времен Домициана, который повелел возвести его более столетия назад.

Плавтиан недоверчиво отмахнулся от его слов.

– Вздор, – сказал он и отошел от мужа Месы, чтобы спокойно рассмотреть остальное убранство обширного дворца, средоточия власти в империи, простиравшейся от туманной Каледонии до пустынной Месопотамии. – Суеверия, – добавил он на ходу.

Алексиан, оставшийся один в приемном зале, поглядел на трон, ничего не сказав. Он хотел одного: чтобы это безумие поскорее закончилось и он смог воссоединиться с женой и дочерьми.

XL. Запах власти

Интерамна, к северу от Рима Июнь 193 г.

Септимий Север сидел за пустым столом в походном претории. Легионеры, поставленные у палатки, отодвинули полог, и в проеме показались очертания Юлии Домны.

Она вошла.

Солдаты вновь прикрыли вход пологом.

Видя наморщенный лоб мужа, Юлия поняла: что-то не так.

– Что-нибудь случилось? – мягко спросила она, огибая стол. – Один из них не выполнил своего… – Она поколебалась: речь шла о кровопролитии. – Своего поручения?

– Каждый выполнил то, что ему поручили, – ответил Север, продолжая созерцать пустой стол. Затем уточнил: – Квинт Эмилий и его любовница мертвы. Таузий и другие преторианцы, умертвившие Пертинакса, тоже. Нарцисс, последний из убийц Коммода, брошен в тюрьму, я займусь им, когда придет время. Юлиана вместе с последним начальником преторианцев прикончили в императорском дворце. Его жену и дочь я велел не трогать. Если они не будут замышлять против меня, я оставлю их в покое. Все идет, как было задумано.

Юлия медленно кивнула, стоя за спиной мужа. Потом положила ему на затылок обе ладони и стала перебирать его волосы. Да, Скантилла смеялась над ней в числе прочих, но Юлия знала, что зачинщицей всегда была Салинатрикс, жена Альбина. Септимий проявил к Скантилле милосердие? Что ж, пускай. Юлия знала, что эта женщина не способна ни на какие происки – она лишь надутая спесивица, не более того.

Вскоре Север вздохнул и опустил голову. Поглаживания жены приносили ему громадное облегчение.

– Итак, каждый сделал свое дело, и все в порядке, – сказала она, не переставая ласкать ему голову. – Но что-то тебя тревожит.

– Преторианская гвардия, – ответил он, не поднимая головы, отдавшись приятному ощущению, которое доставляли пальцы Юлии. – Это была грозная сила. Они привыкли бунтовать против императоров и их убивать. Теперь же на них нельзя полагаться. Я могу войти в Рим со своими легионами и уничтожить гвардейцев, но после боев на улицах города обо мне пойдет дурная слава в народе и в Сенате. Преторианцы засядут в каждом доме. Погибнет много ни в чем не повинных людей. Плохое начало для царствования.

Его супруга поразмыслила, не прекращая поглаживаний. В отличие от большинства тех, кто окружал Севера, она была хорошо знакома с историей Рима и всегда считала, что знание прошлого дает ключ к пониманию настоящего и будущего.

– Разве Траян не столкнулся с такими же трудностями после кончины Домициана и Нервы? – спросила она.

– Да, – согласился император.

Он тоже знал историю Рима, но для него все это было глубокой древностью, которая плохо соотносилась с настоящим.

Пальцы Юлии достигли его макушки.

– И что же сделал Траян? – спросила она. Конечно, Юлия знала ответ: она лишь желала напомнить мужу о тех событиях.

Септимий внезапно открыл глаза.

– Обманул их, – проговорил он.

Юлия слегка наклонилась, и ее нежный шепот полился ему в уши:

– И ему все удалось?

– Да.

Руки Юлии, лежавшие на голове, доставляли ему небывалое удовольствие, ее дыхание чувствовалось теперь на висках…

Больше она не произнесла ни слова.

Все было сказано.

Она убрала руки, поцеловала мужа в щеку, затем в губы, осторожно обошла стол, отодвинула полог и покинула палатку. Но от нее кое-что осталось: запах ее духов из лепестков розы, наполнивший преторий. Император вдыхал и вдыхал его, пока аромат не заполнил его сердце целиком, до самых отдаленных уголков. Септимия Севера пропитал этот запах, смесь чувственности и честолюбия.

Liber quartus[32]. Нигер

IMP CAES C PESC NIGER IVST AVG

Imperator Caesar Gaius Pescennius Niger Iustus Augustus

XLI. Тайный дневник Галена

Заметки о Песценнии Нигере

При всем своем богатстве Юлиан властвовал над Римом всего два с небольшим месяца. Управлять империей оказалось труднее, чем сколотить состояние: одно дело – быть первым богачом в стране, другое – быть самым могущественным человеком в мире. А этот мир меж тем менялся с ошеломительной скоростью, и мало кто понимал, к чему все идет. Столица очутилась в руках Септимия Севера с его железной хваткой. Благодаря соглашению с Клодием Альбином он не ожидал нападения со стороны Галлии, Британии, Рена или Испании; в приданубийских провинциях распоряжался его брат Гета. Таким образом, во власти Севера оказались, за немногими исключениями, западная и срединная части империи. Настоящей занозой был Песценний Нигер, наместник Сирии, чье господство распространялось на Аравию, Палестину, Малую Азию и даже Египет. Нигер не желал договариваться с Севером, а десять легионов второго самопровозглашенного императора представляли собой огромную силу, которая не давала покоя Септимию. Он не забыл, что, когда империя в последний раз сотряслась от крупной гражданской войны – после кончины Нерона, – всех одолел Веспасиан, имевший в своем распоряжении римские войска на Востоке. Этот случай навевал тревожные воспоминания.

Сенат разделился: Песценний Нигер, выходец из знатного рода, имел немало сторонников среди patres conscripti, хотя они пока и молчали из страха перед Севером. Сам Север знал, что многие сенаторы могут в любой миг предать его, но сейчас его больше беспокоила сила, которой располагал Нигер: он не хотел нового раскола, новой чистки в рядах сенаторов, которая восстановила бы против него все высокое собрание. Он сознавал всю меру своего могущества, но понимал, что у него есть грозные враги в самом Риме и за его пределами: Нигер на Востоке, готовые примкнуть к нему парфяне, Клодий Альбин, которому он не доверял, хоть и присвоил ему титул цезаря, и, наконец, сенаторы, стоявшие за Нигера.

Север решил действовать последовательно, шаг за шагом. Для начала следовало стать полновластным хозяином Рима, не применяя напрямую грубую военную силу.

По совету Юлии он обвел преторианцев вокруг пальца так же, как некогда сделал Траян со злосчастным Домицианом. Север велел им собраться за городскими стенами. Все пришли, надеясь получить награду за то, что они не стали открыто противостоять новому императору. Воспользовавшись отсутствием гвардейцев в Риме, Север отправил несколько своих когорт в преторианские казармы, приказав забрать оттуда все оружие. Затем данубийские легионы окружили преторианцев, и те, видя, что они в меньшинстве, отдали то оружие, которое взяли с собой. Север велел им также снять военное одеяние, вернуть выданные им кинжалы с драгоценными каменьями на рукоятках, расстаться со всем остальным оружием, которое у них имелось, и уйти с глаз долой. Тех, кто отказывался повиноваться, разоружали силой и казнили на месте. Гвардия была уже не та, что раньше, как заметил Аквилий Феликс: не умирала, а сдавалась.

Итак, преторианцы сдались.

Почти все поспешно сбросили военное одеяние, сдали кинжалы всех видов и, удрученные, не понимая, как они превратились из всего в ничто за считаные дни, удалились восвояси. Им запретили приближаться к Риму ближе чем на сто миль под страхом смерти. Они и не приближались, но создали множество других неприятностей. Я расскажу об этом, когда дело дойдет до событий тех дней, чтобы тот, кто прочтет написанное мной в ближайшем либо отдаленном будущем, без труда мог проследить за всем подробностями ожесточенной борьбы за власть, начавшейся в Римской империи.

После этого Север вознамерился покончить с Нигером, своим могущественным соперником.

Как все это затронуло меня, Галена? Семья императора отбыла вслед за ним на Восток, где должно было развернуться противостояние. Там, в моем родном Пергаме, располагалась большая библиотека. Я решил воспользоваться этой возможностью и скопировать рукописи, погибшие в великом римском пожаре. Более того: я подумывал о том, чтобы отыскать труды Эрасистрата и Герофила, несомненно хранившиеся где-то на Востоке – у Филистиона в том же Пергаме или у Гераклиана в Александрии. Все это не имеет отношения к драке за власть, но не менее важно. Достижения врачебной науки начинают цениться, лишь когда требуются сильным мира сего. Об этом мы еще поговорим.

Но вернемся в Рим, к главным событиям, ради которых я сел за этот дневник: гражданская война готова была разразиться со дня на день, а что же Юлия? Я обстоятельно поведал о Севере, но какое место отводил император своей супруге во время восточного похода? Нет, не так… Этот вопрос был бы справедливым по отношению к любой другой женщине; но если говорить о Юлии, он должен звучать иначе: какое место отводила себе Юлия в этой безжалостной схватке титанов, спорящих за власть над империей?

Север объявил, что Юлия останется в Риме. Следовательно, он полагал, что в борьбе с Нигером его супруга не будет играть сколь-нибудь существенной роли. Но я рассказываю не о решениях Севера, а о решениях самой Юлии.

А она думала не так, как ее муж.

У нее имелись свои соображения.

XLII. Что решила Юлия

Императорский дворец, Рим Август 193 г.

Рабыни совлекали с нее траурное одеяние. Юлия, новая римская императрица, сопровождала своего мужа на государственных похоронах Пертинакса, во время которых тот был обожествлен. Зрелище было впечатляющим: огромный помост Форума с колоннами из слоновой кости и золота по краям, а в центре – большое восковое изваяние Пертинакса, уже почти причисленного к лику божеств. Участники роскошного шествия несли по улицам города разнообразные символы провинций империи и римских учреждений, за ними следовали легионеры и конники, а далее – римляне, несшие изображения знаменитых людей со всех концов света.

Юлия наблюдала за тем, как ее муж поднимается на широченный помост и произносит долгожданную речь, восхваляя благородство несчастного Пертинакса. Сенаторы, в свою очередь, принялись славословить Севера – то ли потому, что покойный, отличавшийся доблестью и достоинством, заслужил такую речь, то ли потому, что все стремились поскорее заручиться расположением нового властителя Рима. Наконец жрецы и несколько сенаторов, среди которых Юлия увидела Диона Кассия, спустились с помоста с восковым изваянием и вручили его членам сословия всадников, чтобы те отнесли статую на Марсово поле.

На нем был сооружен погребальный костер в виде трехъярусной башни, украшенной слоновой костью и золотом, а также несколькими статуями, а на самой ее вершине [была помещена] позолоченная колесница, на которой обычно ездил Пертинакс. В эту башню были сложены погребальные приношения и помещены носилки, и после этого Север и родственники Пертинакса поцеловали его изображение. Император взошел на возвышение, а мы, члены Сената, за исключением магистратов, заняли места на помосте, чтобы в безопасности и без помех наблюдать церемонию. Магистраты и представители всаднического сословия, в одеждах, соответствующих их званию, а также конные и пешие отряды прошествовали вокруг костра, выполнив соответственно гражданские и воинские ритуалы, после чего консулы наконец поднесли огонь к башне, и, как только они это сделали, из нее вылетел орел. Так Пертинакс сделался бессмертным[33].

Так завершились похороны Пертинакса.

Переодевшись, Юлия вышла из новых покоев, отведенных ей в императорском дворце, и, окруженная солдатами, пошла по комнатам и залам, пока не добралась до большого атриума с внутренним садом. Там Север собирался поужинать со своими ближайшими соратниками. С ней были воины, прибывшие с Севером из Паннонии и образовавшие новую императорскую гвардию. Все они были безраздельно преданы императору и его семье. Каждому из них Север дал только тысячу сестерциев – намного меньше суммы в двадцать пять тысяч, которую некогда пообещал гвардейцам свергнутый Юлиан. «Старые» преторианцы сочли бы предложение Севера смехотворным, но для паннонских легионеров тысяча сестерциев была целым состоянием. Так Север удовлетворил гвардейцев и сберег деньги для набора новых солдат и для раздачи конгиария народу. Истратив деньги, которых раньше хватало лишь для содержания развращенных подачками преторианцев, муж Юлии умудрился осчастливить гвардию, набрать новые когорты и ублажить народ, недовольный присутствием в городе военных.

Юлия вошла в атриум.

Все взгляды обратились к ней. Она была прекрасна, как всегда, но причесана по-новому: крупные пряди, зачесанные вперед, поднимались от затылка до макушки. Север уже не был прежним Севером, и ей тоже хотелось показать, что она – уже не просто супруга наместника. Если, конечно, она хоть мгновение была просто супругой наместника.

– Вот новая римская августа, – сказал Север.

Встав, он взял жену за руку и отвел к ложу, стоявшему на почетном месте, справа от его собственного. Север добился от сенаторов титула августы для своей супруги, ясно давая понять, что его семья намерена удерживать власть тем или иным способом, хоть ее и пришлось разделить с Клодием Альбином, который стал цезарем и наследником.

Оба возлегли на свои ложа. Рабы принялись разливать вино. Юлия пробежалась глазами по атриуму. Вот Алексиан, весело отпивающий вино; вот Юлий Лет, воинственный и суровый, ожидающий, когда император заговорит; вот Фабий Цилон, недавно прибывший из Паннонии, чтобы получить указания от Севера. Цилон поднял руку, приветствуя ее, когда их взгляды встретились. Слева от ее супруга возлежал Плавтиан – он лучился счастьем и оглядывал колонны атриума так, словно прикидывал, во сколько ему обойдется такой же дворец.

Посмотрев на него, Юлия мгновенно посерьезнела.

Ее муж назначил Плавтиана префектом претория, наделив огромной властью. Довольствуется ли этим Плавтиан? Должность была предметом вожделения многих, и Юлия предпочла бы, чтобы ее занял Алексиан или, в общем, кто угодно другой. Но Север не стал с ней советоваться – возможно, потому, что предвидел возражения. И действительно, взаимная неприязнь Юлии и Плавтиана никуда не делась, хотя и смягчилась после этой оглушительной победы, когда оба оказались близ средоточия власти.

Разговор, начатый императором, вскоре уже вращался вокруг того, кто вызывал всеобщее беспокойство, – Песценния Нигера. К этому времени на столах стояли красивые подносы с едой: свинина и оленина в сочных, жирных, но очень вкусных соусах, а также блюда из рыбы, которых Юлия никогда раньше не видела и не пробовала. Объедение! Ей, наследнице царей, пришлось признать, что императорская кухня – это что-то невиданное.

– Цилон! – обратился Север к своему трибуну.

– Да, сиятельный, – отозвался тот, кладя обратно на поднос кусок мяса.

– Хочу, чтобы ты отправился на Восток с одним из новонабранных легионов.

– Да, сиятельный.

– Как идет набор войск? – осведомилась Юлия, кое-что знавшая об этом, но лишь в общих чертах.

Она была очень занята, усердно изучая государственный погребальный обряд, требовавший ее участия, и устраиваясь в императорском дворце вместе с Бассианом и Гетой. Тем не менее она принимала близко к сердцу судьбу новых частей. Они могла сыграть решающую роль в предстоявшем… как бы это сказать? Поединке. Слово «война» казалось ей низменным.

– Прекрасно. У нас есть три новых легиона, – ответил ее супруг.

Юлия кивнула. Уже давно Рим не прибегал к набору новых войск. Теперь ей стало ясно, что столкновение с Нигером может оказаться куда более жестоким, чем ожидалось.

– Один из них, Цилон, ты возьмешь с собой, – продолжил Север, обводя взглядом собравшихся: как они отнесутся к его замыслам? – Второй…

– Не стоит ли избавиться от лишних ушей? – прервал его Плавтиан и косо посмотрел на раба, поставившего перед ним поднос с морскими ежами.

Север поглядел на него, но ничего не сказал.

Плавтиан, усердно жевавший, долго не понимал, почему император молчит. Наконец до него дошло.

– Думаю, лучше поговорить об этом без свидетелей… сиятельный.

Септимий улыбнулся. Плавтиану требовалось совершать немалое усилие, чтобы добавлять титул, обращаясь к нему. Впрочем, какая разница? Ведь Плавтиан – верный сподвижник. Однако следовало дать пример остальным. Все, включая самых доверенных людей, должны обращаться к нему в соответствии с его императорским достоинством. Разговор наедине – другое дело, но здесь, в присутствии легатов и трибунов, следовало соблюдать церемониал.

– Звучит здраво, – согласился Север. – Но если Нигер узнает, что его ждет… скорее всего… будет даже лучше. – И он продолжил, глядя на всех собравшихся: – Цилон отправится на Восток с одним из новых легионов. Еще один легион мы пошлем в Африку. Я пока не решил, кто будет его начальником. Он необходим, чтобы не прерывались поставки зерна из Египта. Это очень важно, ведь Египет пока что поддерживает Нигера. Думаю, это первостепенная задача… Да, и следует задержать жену и детей Нигера.

Все кивнули.

Указания выглядели разумными.

Ужин продолжился. Вино рассеяло беспокойство, овладевшее гостями, когда речь зашла о грядущих столкновениях в Азии.

Цилон удалился первым, словно жаждал поскорее приступить к выполнению своей задачи и стать первым, кто сразится с Нигером. Затем ушел Лет, вскоре после него – Алексиан. Меса не пришла, сославшись на нездоровье, так что у ее супруга был хороший предлог пораньше покинуть празднество.

– Передай моей сестре пожелание поскорее выздороветь, – сказала Юлия.

Она знала, что Меса не больна, просто у нее настали женские дни.

– Конечно… сиятельная, – ответил Алексиан, улыбнулся и вышел из атриума.

Наконец все разошлись, кроме Плавтиана, явно не желавшего покидать императорский дворец. Как префект претория, он мог заночевать здесь, но из-за неотложных дел, ждавших его в казармах, все же встал с ложа и с большой неохотой попрощался с хозяевами.

Север и Юлия остались одни. Рабы под умелым руководством Каллидия убирали со столов подносы и кубки с вином и водой.

– Я не собираюсь сидеть в Риме, – сказала Юлия.

Несмотря на холодный тон супруги, Север не удержался от улыбки:

– Почему ты думаешь, что я попрошу тебя остаться в Риме?

– С некоторого времени ты избегаешь смотреть мне в глаза. А это случается, только когда ты хочешь сказать мне что-то неприятное.

Он кивнул, про себя решив быть осмотрительнее:

– Согласен. Я попрошу тебя не уезжать из Рима. – Понимая, что жена обрушит на него шквал доводов в пользу своего отъезда, он воздел обе руки, и Юлия смолчала. – Знаю, что́ ты мне скажешь; знаю, что ты будешь настаивать, говорить, что вдвоем мы сильнее; знаю, что ты боишься вновь стать заложницей, но Рим, в котором ты останешься, – совсем не тот, в котором ты пребывала при Коммоде. Преторианская гвардия полностью обновлена. Теперь уже мои люди обходят дозором улицы города. Во главе их стоит Плавтиан. Ты будешь в безопасности, и… Рим – твое место.

Юлия хотела было перебить мужа и заметить, что она нисколько не доверяет Плавтиану, но понимала, что не стоит испытывать его терпение. Подавив гнев, она продолжила слушать.

– Кроме того, – продолжил Север, – мы идем в большой поход. Речь идет не о взятии одного города без должной защиты, без обороняющих его войск, как было с Римом. Я отправляюсь на беспощадную войну в далеких негостеприимных землях, пустынных, нестерпимо жарких, населенных враждебными народами, где исход каждого сражения будет неясным. Это война, Юлия. А война – не женское и не детское дело.

Он говорил резко, и его тон не допускал возражений.

Казалось, все слова были произнесены.

Казалось…

Юлия протянула руку, взяла кубок с вином и осушила его одним глотком. Потом посмотрела на Каллидия. Не нуждаясь в дальнейших указаниях, он быстро подошел и вновь наполнил кубок.

– Императрица Фаустина сопровождала божественного Марка Аврелия в его походах, – возразила она.

– Марк Аврелий бился с варварами. – Септимий был уверен в весомости своих доводов. – А я иду на гражданскую войну. Сражаясь с варварами, не сомневаешься в своих воинах, но в гражданской войне бывают случаи предательства. Я не хочу, чтобы ты была со мной, если грянет мятеж.

Юлия помолчала. Сравнение с Фаустиной явно не произвело желаемого действия. Но, не собираясь сдаваться, она прибегла к другим доводам.

– Эти далекие земли, муж мой, – начала она мягким голосом, – близки моему сердцу. Эти негостеприимные, по твоим словам, места были и остаются моей родиной. Эти жуткие пустыни под безжалостным солнцем видели, как я родилась на свет. Да, в родительском доме я была окружена роскошью, но я видела также песчаные бури, бесконечные засухи, проливные дожди: казалось, сами боги ополчаются на людей. Ты предвидишь битвы. Да, они неизбежны, но я верю в тебя. Я знаю, что ты победишь, и хочу видеть это своими глазами. И потом, многие из этих враждебных, как ты говоришь, народов, родственны моему. В Сирии, с ее удушающей жарой, я буду вести себя так же стойко, как твои легионеры с берегов Данубия. Для тебя все это – большая война, а для меня – возвращение домой, в мое отечество, на земли предков. Я знаю об этих землях больше, чем ты, твои трибуны и другие начальники, вместе взятые. Если хочешь, чтобы я не следовала за тобой, вонзи кинжал мне в сердце, только так ты этого избежишь. Здесь, на этом самом месте, где твои слова так сильно ранили меня. – Юлия встала и принялась расхаживать по атриуму, потому что, как и предвидел Септимий, ей в голову ударило выпитое за вечер вино. Она остановилась и повернулась к нему. – И не трудись приходить в мою спальню сегодня, завтра и еще много дней. Поищи какую-нибудь рабыню – податливую, покорную, безмозглую, чтобы утолять свой мужской пыл. – Она с вызовом выгнулась, взяла кубок с вином, поднесла к губам и опять осушила до дна. – Клянусь Элагабалом, так и будет! – Она бросила кубок на пол. Каллидий, все еще присутствовавший в атриуме, не стал приближаться и поднимать его, а вместо этого спрятался между колонн. – Остаться в Риме? Ни за что! Битвы? Да, они будут, но, скажу еще раз, я верю в тебя. Ты – блестящий полководец. Все это знают. Куда лучше, чем этот хвастливый Нигер. Веди свою проклятую войну, но не смей полагать, что сможешь удержать меня в тылу. Если ты так думаешь обо мне, значит ты меня не знаешь.

Сделав шаг, она споткнулась об одно из лож, упала на него, затем уселась на край.

– Да, пожалуй, я выпила лишку, – призналась она, – но, только придя в отупение, я способна выносить тебя. – Немного помолчав, она решительно повторила: – Я не намерена оставаться в тылу.

Напряжение стремительно росло. Ни один не замечал, что, несмотря на соединявшие их узы любви, они подошли к черте, за которой нет возврата, к Рубикону, который не должны пересекать влюбленные: за этим рубежом лежат неизведанные, неспокойные, опасные земли.

– Ты сделаешь так, как я сказал, – отчеканил император Септимий Север, не желая ничего обсуждать.

Он хотел решить вопрос раз и навсегда. Все казалось ему таким ясным, что возражения выглядели бессмысленными: ради безопасности Юлии и детей им лучше оставаться в Риме, и они останутся, пусть даже против своей воли. Это было необходимо. Ради блага их семейства.

Но Юлия помотала головой. И не раз. Затем, в ответ на недвусмысленные слова мужа, улыбнулась – слегка презрительно:

– Ошибаешься, Септимий. Я буду делать то, что хочу, ибо знаю, что так лучше для нас двоих. – Он хотел что-то сказать, но она заговорила быстро, резко, не давая себя перебить: – И однажды настанет, да, настанет день, когда ты признаешь мою правоту – не только в этом, но и во всем остальном, даже в вещах, которых ты сейчас не представляешь, не видишь, не считаешь возможными.

Север усвоил только первую часть: Юлия не хочет повиноваться и оставаться в Риме. Поэтому он не стал слушать ее последние слова и тем более вникать в их смысл.

– Ты пьяна, – только и сказал он.

– Может быть. Но истина в вине, как говорят в Риме.

Он не стал ничего добавлять, поскольку уже все сказал, а Юлия, по его мнению, не могла в эту минуту рассуждать здраво. Если так, к чему слова?

Императрица медленно поднялась, правильно поняв молчание мужа. Дальнейшая беседа лишь еще больше отдалила бы их друг от друга. Развернувшись, она пошла неверным, но решительным шагом прочь из атриума, не попрощавшись с Севером.

Он поднес руку к животу. Ему было не по себе. Он сглотнул слюну, запрокинул голову, потом опустил, все это время растирая себе затылок правой ладонью.

Охваченный раздражением и гневом, он сделал вдох.

Юлия думает, что он уступит, но она ошибается.

Это она не знает его.

Юлия останется в Риме.

Говорить больше не о чем.

XLIII. Всеобщая война

Близ Перинфа, Фракия Август 193 г.

Три легиона, подчиненные Песценнию Нигеру, – Четвертый Скифский, Шестнадцатый Флавиев и Третий Галльский – проплыли по Босфору, оставив позади союзный город Византий, и теперь приближались к Перинфу. Они представляли собой главную ударную силу огромного войска сирийского наместника, провозгласившего себя императором. Ему присягнули на верность все легионы Востока, от Египта до Палестины, те, что стояли в Азии и Аравии, и, конечно, все войска в Сирии и на границе с Парфией.

К Нигеру почти галопом подскакал Эмилиан, один из его приближенных.

– Все как мы и предполагали, сиятельный! – воскликнул он, слезая с коня и вытягиваясь перед императором.

– Слушаю тебя, – ответил Нигер, выглядевший сосредоточенным, но не слишком обеспокоенным.

– У ворот Перинфа нас ожидает Фабий Цилон. Он вывел за пределы города все свои войска и, видимо, хочет сразиться с нами в поле. Но у него всего один легион.

– А у нас три, – отрезал Песценний Нигер.

Эмилиан подошел ближе и заговорил шепотом:

– Что, если мы обогнем Перинф, не вступая в бой? Можно двинуться прямо в Мезию и искать там столкновения с самим Севером.

– Нет, – решительно возразил Нигер.

– Но с Востока скоро подойдут новые войска. Пусть они и расправятся с Цилоном, – настаивал Эмилиан.

Ему хотелось, чтобы схватка произошла как можно ближе к Риму, оказав должное воздействие на умы. Так поступил Ганнибал во время Второй Карфагенской войны, избегая прямого столкновения с легионами вплоть до своего вступления в Италию.

– Знаю, ты хочешь, чтобы сражение развернулось на землях, которые подвластны Септимию, а не нам. Пожалуй, в чем-то ты прав. Но я не могу двигаться вперед, оставив за спиной вражеские войска. – Нигер умолк, уставился в землю, затем поднял взгляд на Эмилиана. – А нельзя ли подкупить этого Цилона? Может, он перейдет к нам вместе со своим легионом, если я предложу ему деньги и место в императорском совете?

Эмилиан помотал головой:

– Не выйдет. Цилон и Лет – два преданнейших соратника Севера среди военачальников. Служили с ним много лет в разных провинциях. Их не подкупить.

Нигер глубоко вздохнул.

– Что ж, тогда мы его раздавим, – заключил он. – Три легиона против одного. Никакой надежды, даже призрачной.

Ктесифон, Парфия Август 193 г.

Стояла жара. Даже в прохладных двориках и садах нового дворца было невыносимо душно. Но Вологез Пятый Парфянский не склонялся перед погодой. У него имелись обширные замыслы, он был сосредоточен и при этом пребывал в благодушном настроении. Он думал о великих свершениях. Рим, впервые за долгое время, был расколот, Парфия же, тоже впервые за много лет, сплотилась вокруг одного вождя – вокруг него, Вологеза. Час настал.

– Они здесь, шахиншах, – сказал один из телохранителей, останавливаясь у двери тронного зала.

– Прекрасно. Приведите сюда моих сыновей. Немедля.

Он вошел в зал, средоточие всей мощи Парфянской империи, уселся на трон и стал ждать.

Ожидание продлилось недолго. Сыновья поняли, что в эти дни отец задумывает нечто особенное. На зов царя явились три его сына: старший, Вологез, по обычаю названный в честь отца, Артабан и Ороз. Поприветствовав властителя Парфии, они встали у трона, чтобы выслушать отца.

Вологез Пятый, шахиншах – царь царей, – глубоко вздохнул, оглядывая каждого по очереди. Три сына. Трое честолюбивых юношей. Одна империя. После его смерти они схватятся между собой. Младшему, Орозу, подойдет сатрапия или сопредельное царство, но не самое захудалое. Скорее всего, Армения. Рим слаб, Армения упадет в ладони парфянского царя, как спелый плод, но до того надо отвоевать утраченные земли. Но больше всего его беспокоило будущее соперничество между старшими сыновьями, Вологезом и Артабаном. Удовлетворить честолюбие того и другого, избежав новых междоусобиц, можно было только одним способом: раздвинув пределы Парфии настолько, чтобы тот и другой получили свою долю власти.

Настало время посвятить сыновей в свой замысел. Так они будут преследовать одну цель, выгодную для всех, и не станут предаваться грызне… по крайней мере, в ближайшее время. Если все пойдет как надо, проиграют одни лишь римляне. А в том, что все пойдет как надо, он не сомневался ни мгновения.

– Я собрал вас здесь, ибо решил вмешаться в распри, начавшиеся внутри Римского государства, – объявил Вологез без обиняков.

Вологез и Ороз кивнули, но второй сын, Артабан, нахмурился. Отец это заметил:

– Ты не одобряешь моего решения, Артабан?

– Кто я такой, чтобы противиться воле шахиншаха? Но последние столкновения с Римом обернулись для нас плачевно…

– Отныне все будет иначе, – перебил его отец, возвысив голос.

Он был разъярен оттого, что сын осмелился усомниться в его замыслах. Артабан, однако, не стал молчать и продолжил:

– Сперва Траян дошел до Ктесифона, до этого самого зала, откуда увез наш знаменитый золотой трон. Помнишь, отец? Потом мы вернули себе столицу и восточные земли, но на нас напал император Луций Вер, его военачальники опять дошли до нашей столицы, разорили ее и сожгли Селевкию. Римляне овладели всей Месопотамией, Селевкия до сих пор лежит в развалинах. Мы не смогли ее отстроить. В Армении также хозяйничают римляне, и…

– Ради Ахурамазды! – Вологез поднялся с трона. Услышав его громогласное восклицание, Артабан наконец потупился и замолк. Теперь уже никто не осмеливался прерывать шахиншаха. – Не утомляй мой слух и слух своих братьев рассказами о том, как громили и унижали нас римляне, дошедшие до сердца империи! Траян и Луций Вер остались в прошлом! Таких императоров в Риме больше нет! Хуже того, Рим перестал быть единым! Со мной связался Песценний Нигер, наместник Сирии, провозгласивший себя римским императором. Так вот, он предлагает вернуть нам Месопотамию, если мы пошлем свои войска ему на помощь. Он собирается вступить в борьбу с Септимием Севером, властвующим в западной части римской державы. Мы можем отправить несколько частей или же предоставить это осроенцам и адиабенцам, дав обещание, что не станем нападать на него с тыла. Возможно, этого хватит, чтобы заслужить его дружбу. Почти не прилагая усилий, мы возвратим себе земли, принадлежавшие нам веками и несправедливо отнятые у нас. К нам отойдет много царств и городов, со всеми их богатствами. Затем Армения, а дальше…

Он прервался, чтобы перевести дыхание, и вновь сел на трон.

– Что же дальше, отец? – с искренним любопытством спросил младший, Ороз, не понимавший, куда клонит царь.

– А дальше посмотрим, насколько сильными – или слабыми – выйдут римляне из гражданской войны, в которой их легионы будут драться между собой. Обстоятельства покажут, удовлетворюсь ли я Осроеной, Месопотамией и Армений. Возможно, настал час для большего. Для завоевания всей Сирии, как мы уже делали в прошлом. Похоже, Артабан позабыл о тех славных победах. Для захвата Антиохии, и не только ее. Перед нами большое будущее, но надо сохранять единство.

Он по очереди оглядел всех троих, задержав взгляд на Артабане.

– Да, отец, – сразу же ответил Вологез.

– Да, отец, – отозвался Ороз.

Последовало недолгое молчание.

– Да, отец, – наконец произнес Артабан.

Перинф, Фракия Август 193 г.

Фабий Цилон, весь в крови, на четвереньках полз к мечу, который вышибли из его руки. Его мигом окружили легионеры. Наконец легат Севера подобрал оружие и поднялся на ноги. Десятки солдат Нигера пытались прорвать оборонительные порядки римлян, чтобы прикончить Цилона, обезглавив тем самым войско Севера.

– Отступаем! – завопил Цилон, отдышавшись. – Ради Юпитера, все в город!

Как и ожидалось, битва обернулась разгромом сил Севера, ведь противник имел большое численное преимущество. Вскоре после начала сражения воины на обоих крыльях дрогнули; затем их окружили и перебили. Только отход к городским стенам, под прикрытие лучников, расставленных там Цилоном, позволил легиону образовать устойчивый оборонительный порядок. Легионеры Нигера, сперва застигнутые врасплох дождем из стрел, построились черепахой и стали поддавливать войска Цилона. У того не было достаточно солдат, чтобы заменять воинов, сражавшихся в первых рядах, с нужной частотой. А Нигер, напротив, имел такую возможность.

Это была не резня, а постепенное истощение.

– Отступаем! – во второй раз воскликнул легат Севера.

На помощь вновь пришли лучники, и легион начал упорядоченно отходить. Однако на поле боя осталось множество мертвецов и тяжелораненых. Впрочем, последние тоже продолжали яростно сражаться и нанесли большие потери сирийским легионам. Рим вонзил кинжал в собственный живот и теперь медленно истекал кровью. Лишь время могло показать, ослабнет ли он настолько, чтобы утратить способность защищаться от внешних врагов. И даже если рана затянется, потребуется много времени, чтобы империя обрела былую силу.

Но здесь, в гуще сражения под стенами Перинфа, никому не было дела до мировых событий.

Последние уцелевшие когорты скрылись в городе. Прежде чем отдать приказ о закрытии ворот, Цилон обратился к одному из конников:

– Передай императору Северу, что мы разбиты, но будем оборонять Перинф до последнего. – Видя нерешительность на лице солдата, он прибавил: – Сейчас же! Ради Марса, скачи галопом на запад и не останавливайся до самой Мезии! Отвези послание Гете, брату сиятельного Севера! Быстро! Лети как Меркурий!

Вскоре конь и всадник скрылись на горизонте. И лишь тогда, вместе с последней когортой своего поредевшего войска, Цилон вошел в город.

– Закрыть ворота! – громко распорядился легат, а потом с бешенством процедил сквозь зубы, обрекая всех на длительные страдания: – Осада будет долгой.

Походный преторий Песценния Нигера, Фракия Август 193 г.

– Мы одержали великую победу, – объявил легат Эмилиан, однако тут же заметил, что сиятельный Песценний Нигер, похоже, не очень-то доволен исходом битвы.

– Но не заняли город, – возразил бывший наместник Сирии, а ныне император Востока. – И к тому же понесли немалые потери. Этот Цилон заметно ослабил нас.

– Ослабил, но не слишком, сиятельный, – мягко заметил Эмилиан. – Можно оставить здесь легион для осады и отправиться в Мезию, чтобы ударить по Северу в сердце его владений. А когда прибудут новые легионы с Востока, Перинф падет – и наше положение укрепится. У сенаторов возникнут сомнения, сиятельный, начнутся споры о том, не следует ли признать сиятельного Нигера единственным законным императором. Правда, за ними бдительно следит новонабранная преторианская гвардия Севера… И все же patres conscripti втайне начнут переходить на сторону сиятельного Нигера. Север получит еще один фронт, на этот раз у себя в тылу.

Песценний молча кивнул, не отрывая взгляда от стен Перинфа. Но через несколько секунд покачал головой:

– Нет, Эмилиан. Твои слова звучат разумно, но я не двинусь на запад, имея за спиной Цилона. Мы останемся здесь.

Эмилиан начал понимать, почему Цилон во время сражения был, на первый взгляд, так медлителен и бездеятелен: его упорное сопротивление посеяло сомнения в душе императора Нигера. Действуя подобно нумантийцам, этот проклятый Цилон мог сильно, даже очень сильно повлиять на ход военных действий – он мог изменить замыслы Нигера.

– Вот как мы поступим… – начал император и смолк.

Его нахмуренный лоб был изборожден морщинами.

Из почтения к императору Эмилиан не издавал ни звука.

Песценний размышлял: он не справился с одним, всего одним легионом Севера, имея троекратное превосходство. Что же будет, когда его противник выставит сразу несколько легионов?

– Мы отправим послание Северу, – наконец объявил он.

– Послание? – переспросил Эмилиан.

– Послание, – подтвердил Нигер.

XLIV. Встречи

Дом Месы, Виминаций[34], Верхняя Мезия Сентябрь 193 г.

Здесь, на берегах полноводного Данубия, шли дожди, но для Месы это был радостный день. Не находя себе места от волнения, она все утро отдавала распоряжения рабам, собираясь устроить большой пир, хотя даже не знала, останется ли Алексиан на ужин. Все было подчинено нуждам войны с Нигером, но эта же самая война позволяла ей вновь встретиться с супругом.

Стоя спиной к дверям их дома в Виминации, Меса услышала самый желанный для себя голос:

– Во имя Юпитера! Отца семейства уже не встречают подобающим образом?

Меса тут же обернулась.

– Алексиан, Алексиан! – воскликнула она, бросилась к мужу и заключила его в объятия.

– Да-да… – Он крепко сжал запястья жены, следя, однако, за тем, чтобы не причинить ей вреда, затем медленно отстранился. – Как девочки?

Меса поглядела на Луцию, одну из рабынь. Та мигом все поняла и быстро зашагала в детскую комнату.

– Сейчас их приведут. – Меса взяла мужа под руку и повела в триклиний, болтая без умолку. – Располагайся. Этот дом предоставил нам Публий Септимий Гета. Когда мы узнали, что придется переехать сюда из Карнунта, я задрожала от страха, ведь это означало, что война с Нигером близка. Но потом сказали, что ты приедешь сюда с императором, и я забыла о войне, вообще обо всем. Я так скучала…

Он не сказал ничего, да Меса и не давала ему такой возможности. В этот миг вошла рабыня, ведя двухлетнюю Соэмию: та уже ходила сама, хотя и нетвердым шагом. Она уже много месяцев не видела отца.

– Папа! – воскликнула девочка.

Алексиан уселся на ложе и нежно обнял ее.

– Клянусь Геркулесом, ты совсем уже большая!

– А теперь – долгожданный подарок, – объявила Меса, поворачиваясь к Луции.

Та успела выйти и вновь вернуться, на этот раз с младенцем на руках. Взяв малышку, Меса передала ее в могучие руки отца. Глаза Алексиана увлажнились, но он все же сдержал слезы.

– Держи ее. Это твоя вторая дочь, Юлия Авита Маммея.

Алексиан наслаждался встречей с родными. Наверное, стоило бы провести старинный римский обряд: девочку кладут на пол, и если pater familias берет ее на руки, значит он признает ее своей дочерью. Но Алексиан так давно не видел Месу… К тому же она, сирийка, не стремилась соблюдать древние римские обычаи.

Увидев, что малышка собирается заплакать, мать взяла ее и прижала к груди.

– Хочет есть, – объяснила она. – Пора к кормилице.

Лусия с привычной ловкостью взяла девочку правой рукой, а левой потянула Соэмию, которая, похоже, не хотела разлучаться с отцом, только что явившимся после долгой разлуки. Но мать была непреклонна:

– Маме надо поговорить с папой. Поиграешь с ним потом.

Луция и девочки удалились.

Супруги остались одни.

– Что Юлия? – спросила Меса. – Я ожидала увидеть ее по приезде, но она предпочла последовать за императором.

Алексиан молчал. Что-то случилось, догадалась Меса. Но что?

– С Юлией все хорошо?

– Все хорошо, – подтвердил он, не объяснив, почему его лицо внезапно омрачилось.

Но Меса, проницательная, как и ее сестра, правильно истолковала его молчание:

– У них с Септимием разлад?

Походный преторий близ Виминация, Верхняя Мезия Сентябрь 193 г.

Север не стал входить в город, оставшись вместе со своим войском, которое расположилось южнее Виминация. Брат Гета выехал, чтобы встретить его. Он прибыл из Нижней Мезии, провинции, которую возглавлял, по прямому указанию Севера: тот хотел, чтобы его брат лично рассказал о ходе войны с Нигером.

– Брат! – воскликнул Септимий, увидев Гету, затем пошел навстречу ему и заключил его в объятия.

Они не виделись больше года. Этот год был полон самых разных событий, включая смену нескольких императоров на престоле.

Наконец Север уселся в курульное кресло. На лице Геты по-прежнему сияла улыбка.

– Я расстался с наместником, а теперь обнимаю императора. Похоже, мой брат не терял времени даром.

Услышав эти лестные слова, Север тоже улыбнулся – на краткое мгновение:

– Ты же знаешь, я всегда был неугомонным.

– Да уж, – рассмеялся Гета.

Последовал заразительный хохот. Юлию Лету и другим начальникам, которые присутствовали при встрече братьев, тоже хотелось засмеяться, но они сдержались. Император желал знать, как идет война: неподходящее время для смеха. Так или иначе, все были рады видеть, что у императора есть верный и сильный союзник в лице старшего брата. Два нижнемезийских легиона, Первый Италийский и Одиннадцатый Клавдиев, сыграли решающую роль в обретении им трона.

Отсмеявшись, Гета заговорил о серьезном – о войне:

– Борьба с Нигером в целом идет успешно, но мы увязли… сиятельный. Странно обращаться так к тебе, но я обязан. Да… сиятельный, – повторил Гета в присутствии начальников, чтобы всем было ясно: он полностью поддерживает Септимия в его притязаниях на этот титул, вовсе не беспокоясь о том, что брат младше его. Гета знал, что cursus honorum Септимия куда внушительнее, чем его собственный, и поддерживал брата во всех начинаниях. – Отныне и навсегда у нас с тобой все не так, как раньше. – Он умолк и нахмурился, его лицо посуровело. – Нам будет стоить больших трудов справиться с Нигером. У него много сторонников.

– Слушаю тебя, – сказал Север, затем поглядел на Лета и других начальников, после чего поправился: – Мы все тебя слушаем.

Гета пустился в объяснения:

– Если говорить кратко, дела обстоят следующим образом: Фабий Цилон потерпел жестокое поражение у стен Перинфа и укрылся в городе. Сейчас он с достоинством выдерживает тяжелую осаду. Не сумев разгромить Нигера, он, однако, замедлил его продвижение. Ставка Нигера сейчас в Византии, этот город хорошо укреплен. Похоже, он не двинется на нас, имея в тылу Цилона с его войском. Нам следует собрать все свои силы и направиться к Византию. Я говорю «все свои силы», потому что Нигера поддерживают многие восточные города, особенно Антиохия. Он также безраздельно распоряжается сирийскими легионами. Остальные части, расположенные в Азии – в Палестине, Каппадокии, Аравии, Египте, – видимо, также верны ему. Если мы не сумеем пошатнуть их верность, одолеть Нигера будет нелегко. Прости за излишнюю резкость в моих предположениях, но не стоит обманываться насчет великодушия нашего противника, это ничего не даст. Я знаю, сиятельный, ты хочешь услышать о том, что творится на самом деле, а не о том, что ты желал бы видеть.

Север кивнул раз, потом другой.

– Мы держим в Риме заложников – сыновей наместников восточных провинций, а также детей и супруг некоторых легатов размещенных там легионов, – проговорил он строгим голосом. – Надо бы отправить послания всем и каждому, напомнив, что может случиться с их семьями, если они будут хранить верность Нигеру. Знаю, с самим Нигером это не сработало: ему, похоже, все равно, что случится с Мерулой и его сыновьями. Но другие наместники и легаты, возможно, ценят жизнь своих родных чуть выше.

– Бесспорно, надо им написать, сиятельный… – согласился Гета, явно пребывавший в убеждении, что это важная, но недостаточная мера. – Однако…

– Однако при этом мы должны ударить первыми, – перебил его Север.

– Именно это я и хотел сказать, сиятельный, – с улыбкой подтвердил его брат. – Вижу, императорская порфира не убила в тебе сурового солдата. И я рад, ибо в ближайшие месяцы этот солдат будет нам очень нужен. – Внезапно он сменил предмет разговора. – В Риме все хорошо?

– Плавтиан следит за сенаторами и начальствует над обновленной преторианской гвардией.

– А Клодий Альбин тихо сидит в своей Британии, верно, сиятельный? – спросил Гета.

Альбин был ключом к господству над империей.

– Он согласился стать цезарем. Зачем ему что-то предпринимать? Кроме того, в глубине души он надеется, что Нигер расправится со мной, я уверен. Это откроет ему путь к престолу.

– Но этого не случится, сиятельный, – решительно заявил Гета.

– Этого не случится, – твердо произнес Север.

Брату показалось, что в его словах сквозит легкое утомление.

– Покинув Рим, император много дней пребывал в пути, неделями не знал отдыха. Думаю, будет лучше, если мы обсудим наши будущие действия против Нигера завтра.

– Пожалуй, – согласился Север.

Гета собрался было уйти – Лет и прочие начальники уже покидали зал, – но понял, что за разговорами о войне с Нигером, которая всецело занимали их умы, он забыл справиться о семье брата:

– Как Юлия? И дети?

Септимий глубоко вздохнул:

– С ними все в порядке.

– Я был бы очень рад снова увидеть всех троих.

Септимий Север не сказал ничего. Гета отнес это на счет усталости, еще раз улыбнулся и удалился вслед за начальниками.

Император остался один, погруженный в раздумья.

Дом Месы, Виминаций, Верхняя Мезия Сентябрь 193 г.

Вечером Юлия навестила сестру.

– Извини, что не смогла прийти раньше… – начала она. – Бассиану нездоровится, я хотела удостовериться, что это лишь легкое недомогание.

Меса крепко обняла ее:

– Главное, что ты здесь, что все мы здесь. – Она отстранилась от сестры, но продолжала нежно поглаживать ее руку. – Я спросила Алексиана о тебе, и он так напрягся, что я подумала: не случилось ли чего-нибудь плохого? С тобой или с детьми. Но ты говоришь, что с Бассианом все в порядке?

– Похоже, так. Правда, военный врач, который осматривал его, не внушает мне доверия, – призналась Юлия, усаживаясь на ложе.

– Если хочешь, можем позвать Галена.

– Гален здесь?! – Императрица удивилась. Ей стоило большого труда упросить грека, чтобы он отвез письмо из Рима в Паннонию, а сестра, судья по всему, легко уговорила его отправиться в азиатский поход, как называл ее супруг войну с Нигером. – Как тебе это удалось?

– Что удалось? – спросила Меса, ничего не понимая.

– Уговорить его отправиться с нами.

– А-а… Я хотела иметь его при себе, потому что малышка Авита такая слабая и хрупкая… С Галеном мне будет спокойнее. Но это оказалось нетрудно. Кажется, ему самому хочется на Восток.

Юлия нахмурилась:

– Это не просто так. Гален ничего не делает без причины. Но зачем бы он ни отправился в этот поход, будет хорошо, если завтра он осмотрит Бассиана.

– Я предупрежу его, – сказала Меса, садясь рядом со старшей сестрой и беря ее за руку. – Но ты так озабочена… Совсем на тебя не похоже. Это не только из-за Бассиана, тем более что ему, по твоим словам, лишь слегка нездоровится.

Юлия поднялась с ложа и сделала несколько шагов. Остановившись в середине атриума, она повернулась к сестре:

– Что тебе рассказал Алексиан? – Она встревоженно оглянулась по сторонам. – И где он?

Меса сперва хотела встать, подойти к сестре и снова ее обнять, чтобы утешить, но потом поняла, что момент для этого неподходящий. Сейчас Юлии хотелось находиться на некотором отдалении от других.

– Алексиан отбыл в распоряжение легиона, который вверил ему Септимий. Он вернется только утром. Девочки спят, рабыням я велела нас не беспокоить. Мы одни, сестра. Можешь говорить без боязни.

Юлия кивнула. В ее глазах показались слезы.

– Кажется, я его потеряла…

– Кого? – недоуменно спросила Меса.

– Септимия. – Юлия заговорила быстро-быстро, расхаживая по атриуму и размахивая руками. – Ты же знаешь, я ощущала особую связь с ним, моим супругом, а теперь и императором. И вот все потеряно, все рухнуло. Он не хотел, чтобы я отправлялась в этот поход, твердо вознамерился оставить меня в Риме. Всякий раз, когда речь заходила об этом, он твердил, что война с Нигером – это не легкая прогулка, как та, что закончилась взятием Рима и свержением Юлиана. «Знаю, знаю», – повторяла я, но настаивала, что я и дети всегда должны быть рядом с ним, особенно в те дни, когда никто не знает, чем все закончится, кто восторжествует. Я полностью уверена в Септимии. Он отличный военный, при нем много верных людей: Фабий Цилон, Юлий Лет, брат Гета, который всегда и во всем поддерживает его, и твой дорогой Алексиан…

Меса слушала ее внимательно, широко раскрыв глаза. Она отметила, что, перечисляя верных Септимию Северу людей, Юлия не назвала Плавтиана, нового префекта претория, но размышлять об этом не стала. Юлия между тем продолжала говорить:

– Я сказала Септимию, что не хочу оставаться в тылу и ни за что с ним не расстанусь. Опасаясь Септимия, Коммод сделал меня заложницей, вместе с моими детьми. Юлиан сделал бы то же самое, останься я в Риме. Я не хочу, чтобы это повторилось. Кое-кто из сенаторов все еще втайне поддерживает Нигера, это может привести к беспорядкам в Риме, и тогда я снова стану заложницей в руках врага. Но Септимий каждый раз уверяет меня, что Плавтиан… вечно этот Плавтиан!.. – Произнеся его имя, Юлия посмотрела ввысь, в ночное небо. – Что Плавтиан позаботится обо мне и не допустит бунта. Септимий вовсе не слушал меня, он твердо решил, что я останусь в Риме. Но я воспротивилась. Ты же меня знаешь. – Она посмотрела на сестру; та кивнула. – Я бросила ему вызов, сестра. Сказала, что не останусь в тылу никогда, ни за что.

– И ему пришлось смириться, – заметила Меса, позволив себе робкую улыбку – полузаговорщицкую, полуутешительную.

– Пришлось. Иначе ему осталось бы только одно: запереть меня. Но он не хотел поступать так жестоко со мной и детьми. Он внял моим мольбам, и вот я здесь. Да, я добилась своего, но после выезда из Рима мы не перемолвились и двумя словами. Если я посылаю за ним какого-нибудь начальника, тот приносит ответ: император занят военными делами. И что мне сказать? Мы ведем борьбу против грозного врага. Вот уже несколько недель, как я не прошу о встрече. А он время от времени вызывает детей в преторий и с гордым видом проводит их по лагерю. Бассиан и Гета, конечно же, в восторге.

– А тебя не вызывает никогда.

– Никогда. – Юлия сглотнула слюну и беззвучно заплакала. По шелковистой коже ее смуглых щек потекли соленые ручейки. – Я знаю, он время от времени ложится с какой-нибудь рабыней. Всегда с новой. Это уязвляет меня. Я думала, мне будет все равно, но нет. Однако это не главное. Хуже всего, что главного он не понимает. Вместе мы сильны, а когда нас разлучили, нами можно было управлять. Я знаю, что я права; знаю, что должна всегда быть рядом, но он считает по-другому и думает… что я предала его. Да, предала. Он видит лишь мою… непокорность, он не видит, что должен тревожиться совсем не из-за меня, а из-за других. Из-за меня не надо тревожиться никогда.

Вновь усевшись рядом с сестрой, обняв ее и положив голову ей на плечо, Юлия горько зарыдала.

Наконец рыдания прекратились.

Юлия мало-помалу взяла себя в руки и уставилась в пол.

– Что ты будешь делать? – шепотом спросила Меса.

– Не знаю. Но и уступать не собираюсь. Он ждет, что я пришлю ему письмо, где признаюсь в своей ошибке, соглашусь остаться в тылу, в каком-нибудь мезийском городе. Но этого не случится. – Она посмотрела на сестру. – Если ты будешь со мной, я легче все это переживу.

– Можешь на меня положиться.

Они обнялись. Юлия зашептала на ухо сестре:

– Он возвратится ко мне. Иначе и быть не может. Когда мы окажемся в Сирии, Элагабал вернет его мне.

Комната рабов, дом Месы в Виминации, Верхняя Мезия. Сентябрь 193 г.

Луция сидела в вечерней тишине.

Дети были уложены, ее дневные труды закончились. Она устала, но все же ждала, поглядывая на дверь, при скудном свете единственной масляной лампы. К хозяйке приехала ее сестра Юлия Домна, супруга императора. Вдруг она прибыла не одна, а в сопровождении рабов, помимо солдат, которых Луция видела у входа в дом?

Луция испустила глубокий вздох. Это он?

– Приветствую, – раздался голос, тот самый, которого она ждала.

Девушка вздрогнула от неожиданности, но тут же ответила, широко улыбаясь:

– Приветствую тебя… Каллидий.

Последовало короткое молчание, вполне дружелюбное.

– Как поживаешь? – спросил он. – Вижу, ты… в добром здравии.

Луция вновь улыбнулась:

– Так и есть. Я делаю все, как ты сказал: выполняю как следует свою работу, ухаживаю за девчушками, особенно за новорожденной, о которой должна заботиться в первую очередь. Хозяйка добра ко мне. Пища обильна, ночью мне не холодно. У меня есть комнатка, крошечная, зато теплая, с тюфяком и одеялом, рядом со спальней девочек. Туда даже поступает нагретый воздух из подпола. И если кому-нибудь из них привидится дурной сон, я могу прийти и ее утешить – хозяйка не проснется.

– Прекрасно… – Каллидий внимательно оглядел ее. – Рад видеть тебя такой… спокойной.

– Благодарю.

Снова последовало молчание.

– А ты? – наконец спросила она.

– Все хорошо. Я не раз получал от хозяина вознаграждение. Эти деньги я откладываю, пополняя свой пекулий. Однажды хозяин отблагодарил меня за то, что я нашел тебя. А потом пожаловал мне изрядную сумму, когда Сенат признал его императором.

В его голосе, однако, не слышалось ни счастья, ни спокойствия.

– Что-то случилось? – осмелилась спросить Луция.

– Будет война. А война никому не приносит ничего хорошего. В том числе рабам. Если хозяев не станет, наша жизнь круто изменится. Да, возможно, мы не погибнем, когда случится беда, но вряд ли сможем вести прежнее существование.

– А ты… – Луция задумчиво смотрела в пол. – Ты потеряешь своего хозяина?

– Не знаю. Я ничего не могу сказать на этот счет. Видно, что он всерьез озабочен. Судя по застольным разговорам, он пользуется немалой поддержкой, у него много легионов. Но Песценний Нигер, его соперник, – могущественный сенатор, тоже начальствующий над сильным войском. Все легионы Востока пойдут за ним.

– Теперь я понимаю, почему мы направляемся на восток, – сказала Луция таким голосом, точно пережила внезапное откровение.

– Да, поэтому мы направляемся на восток.

Очередное молчание. Тени Каллидия и Луции дрожали на голых, ничем не украшенных стенах комнаты.

– И оттого твоя хозяйка недовольна? – спросила Луция. – Я видела, как она вошла в атриум с очень печальным видом.

Атриенсий слегка наклонил голову набок:

– Нет, не думаю. Война, по-моему, не пугает ее.

– А-а… – Луция не понимала, как можно не бояться войны. – Тогда… что же происходит?

– Они с хозяином поссорились. Он хотел оставить ее в Риме, но она не пожелала сидеть дома.

– Ну что ж… Я рада, что ты пришел, – сказала Луция, вновь улыбнувшись.

Каллидий подошел к ней и сел рядом, потом медленно провел тыльной стороной ладони по щеке девушки. Затем, придвинувшись ближе, поцеловал ее в губы. Та не привыкла к подобным ласкам, но ей понравилось.

– Я сниму тунику? – спросила она.

– Да, сними.

Оба разделись. Повалив девушку на ложе из соломы, Каллидий продолжил осыпать ее поцелуями. Луция раздвинула ноги, и он сделал то, что хотел сделать.

Закрыв глаза, она с силой обняла его и застонала.

– Тише, – шепнул он ей на ухо.

Не поднимая век, она приникла губами к его шее. Стоны стали глуше. Из ее глаз потекли слезы – но не от печали.

Шло время, казавшееся ей невероятно насыщенным и бесконечным. Когда она наконец открыла глаза, Каллидий лежал рядом, глядя в потолок. С его лица ушла тревога.

– И все же я не понимаю, чем недовольна твоя хозяйка, – сказала она, просто из желания услышать его голос.

– Ты о чем? – в замешательстве спросил Каллидий.

– Хозяин не хотел, чтобы она отправлялась в путь, но хозяйка настояла на своем, и вот она здесь. На что же она досадует?

– Он охладел к ней, отдалился от нее.

– А-а… – Луция сделала вид, что ей все стало ясно, но затем нахмурилась, повернулась на ложе и посмотрела Каллидию в глаза. – Но он ведь давно знает ее. Наверное, ему было понятно, что именно так она и поступит. Мне не раз говорили, что хозяйка ведет себя очень решительно.

Каллидий продолжал разглядывать потолок. Ему нравилось лежать вот так на соломенной подстилке после близости с Луцией.

– Хозяин не до конца понимает ее, – сказал он уверенно, к своему собственному удивлению. В его голове разом все сложилось: он провел рядом с супругами много лет, наблюдая за обоими, и знал их, вероятно, лучше, чем они знали друг друга. – Хозяйка, императрица Юлия, выглядит как прекрасная женщина, но мыслит и чувствует как заправский сенатор. Это и запутывает хозяина: он ценит ум хозяйки, но красота ее тела сбивает его с толку.

Луция плохо понимала, что имеет в виду Каллидий. К тому же ей было неприятно, что он все время думает о другой женщине. Она сменила предмет разговора.

– А мое тело сбивает тебя с толку? – спросила она, лукаво улыбаясь.

Он послал ей в ответ такую же улыбку, забыв о размолвке между хозяином и хозяйкой. Прильнув к губам Луции, он сказал:

– Да, сбивает, и еще как…

Преторий императора, Виминаций, Верхняя Мезия Сентябрь 193 г.

Юлия с волнением откликнулась на призыв мужа. При этом она изо всех сил старалась совладать со своими чувствами. Септимий был не из тех, кто в одночасье меняет образ мыслей. Итак, он позвал ее в палатку… Хорошее начало. Возможно, ей удастся вновь пробудить в своем муже любовь и вернуть утраченное влияние. Но, конечно, обманываться не стоит. И в то же время… Когда в мужчине загорается любовный пыл, он хочет утолить его немедленно. Но для этого Септимий – Юлия знала наверняка – прибегал к услугам рабынь. Если он позвал ее, выходит, он скучал по ней – днем и, главное, ночью? Остановившись у входа в палатку, Юлия глубоко вздохнула. Казалось, голова вот-вот разлетится на куски. Стражники собрались было отодвинуть полог, но она помотала головой. Легионеры застыли в ожидании кивка императрицы. Ей надо было подготовиться, навести порядок в мыслях. Наконец она кивнула. Солдаты откинули полог, и Юлия вошла в палатку.

Септимий сидел один на солиуме в середине претория. Для Юлии не было приготовлено ни кресла, ни стула. В палатке были только стол с кувшином и одиноким золотым кубком – и, разумеется, ложе, на котором отдыхал ее супруг. Юлия подумала, не присесть ли на край кровати, но потом сочла это слишком вызывающим и осталась стоять.

– Я получил послание, – сказал Север, не поздоровавшись, не задав ни одного вопроса, не выказав вообще никаких чувств, хотя они не говорили друг с другом уже много дней.

– Послание, – повторила она, давая понять, что слушает его.

– Песценний Нигер предлагает мне разделить с ним власть, – прямо, без обиняков сказал он.

Юлия кивнула раз, другой.

– Соимператоры, – сказала она.

– Соимператоры, – подтвердил он.

– Юлиан предлагал тебе то же самое, будучи уже приговорен, повержен, лишен друзей, – уверенно сказала Юлия.

– Да. Но Нигер делает это, имея за собой немалую силу. Он разгромил Цилона. Этого, правда, следовало ожидать, ведь я послал его туда с небольшим войском, лишь для того, чтобы отвлечь внимание Нигера, замедлить его продвижение. Как бы то ни было, он переправился через Босфор, осадил Перинф, стал властелином Азии, Сирии, Каппадокии, Палестины и Аравии, заключил договор с парфянами, имеет под своим началом множество легионов. И мы оба знаем, что большинство сенаторов, если бы они могли высказываться свободно, выбрали бы его единственным императором.

– А Египет?

– Вестей от Сабина пока нет. Я послал его, чтобы эта провинция отошла к нам, но оттуда ничего не слышно. Нет известий и от гонцов, отправленных в Палестину и другие страны Востока, чтобы вести переговоры с легатами и другими начальниками, чьи родственники оказались у нас в заложниках. Ни единого слова. Положение Нигера прочно как скала.

– Да уж…

Юлия принялась расхаживать по палатке, видя, что муж на нее не смотрит – только слушает. Она ожидала, что он проявит к ней больше внимания. Что ж, это лишь начало, все еще впереди…

– Что думаешь? – спросил Север.

Юлия остановилась и поглядела на него.

– Ты хочешь знать, что я думаю о предложении разделить высшую власть в империи, но даже не удостаиваешь меня взглядом, – отрезала она, не в силах скрыть оскорбленной женской гордости.

Септимий поднял глаза на нее.

Она улыбнулась.

Он – нет.

Юлия вздохнула и стерла с лица признаки тайной радости.

– Ничего не выйдет, – наконец сказала императрица. – Два августа, ты и Нигер, и один цезарь – Альбин в Британии. Слишком сложно. Начнем с того, что, если ты дашь согласие, не посоветовавшись с Альбином, тот может счесть это враждебным поступком и ты получишь неприятности на Западе. А если ты решишь снестись с Альбином, Нигер выиграет время. И потом, Альбин непременно ответит отказом. Он ведь хочет, чтобы вы с Нигером сошлись на поле боя. От исхода битвы будут зависеть его действия.

– Я думаю точно так же, – признался Север, после чего замолк и вновь уставился в пол.

Юлия подавила в себе приступ уязвленной гордости.

– Ты хочешь от меня еще чего-нибудь? Я могу сделать что-нибудь для тебя, от твоего имени?

Север покачал головой, не глядя на нее.

Она сделала вдох, наполнив легкие воздухом из той пропасти, что, казалось, отделяла ее от супруга, повернулась и, не попрощавшись, вышла из палатки. Свежий вечерний воздух принял ее в свои объятия, принес облегчение. Септимий по-прежнему отвергал ее как женщину, но спросил у нее совета в важном деле. Во всяком случае, главнейшие вопросы и дальше будут решаться так же.

Юлия зашагала прочь.

Несколько дней назад Гален осмотрел маленького Бассиана и сказал, что небольшой жар, от которого все еще страдал малыш, – сущий пустяк. Об этом можно не беспокоиться.

Юлия вздохнула.

С мужем все складывалось намного сложнее.

До восстановления прежних отношений было пока далеко. Септимий все еще гневался на жену за то, что она против его воли решила принять участие в новом походе. И все-таки именно этот путь, трудный и извилистый, вел к желанной, единственно правильной цели. А то, что случилось той ночью, стало досадной ошибкой. Краткий разговор с мужем должен был стать новой вехой в их жизни. Юлия знала, что позаботится об этом и оба вновь станут одним целым, после чего смогут справиться с чем угодно и кем угодно. Она не допускала мысли о поражении.

XLV. Битва при Иссе

От Византия до Анкиры[35] Зима 194 г.

Север отказался делить империю с Песценнием Нигером.

Война разгорелась с новой силой.

Легионы Севера сняли осаду с Перинфа, где изнемогали люди Цилона, и отбросили когорты Нигера к Византию.

Последний, как выяснилось, был хорошо укреплен и выдержал приступ. Но Север не стал поступать с ним так же, как Нигер – с Перинфом. Чтобы не увязнуть в боях у стен города, он оставил там своего брата Гету и Цилона, доверив им ведение осады, а сам с большей частью мезийских и паннонских легионов устремился вглубь Азии. С ним были Алексиан, Лет, прочие легаты и, конечно же, Юлия, ни в коем случае не желавшая оставаться в тылу. А также ее сестра Меса и их дети.

Прежде чем Север успел расположиться близ Византия и приступить к осаде, Нигер покинул город, оставив там множество солдат, а кроме того, большие запасы оружия и продовольствия. Он направился на восток, зная, что Север будет его преследовать. Именно это и было нужно Нигеру.

В битвах при Кизике и Никее данубийские легионы одержали верх над противником. Север стал хозяином двух провинций, Вифинии и Азии. Воины еще дважды провозгласили его императором[36], вновь подтвердив, что они соединили свою судьбу с судьбой бывшего наместника Верхней Паннонии и всегда будут с ним, что бы ни случилось.

Север – возможно, руководствуясь суеверием – двинулся в Галатию[37], чтобы пройти хотя бы частично тем же путем, что и Александр Великий, полтысячи лет назад сражавшийся в этих краях с Дарием Третьим. Все знали, как глубоко чтит Север знаменитого македонца, – но, помимо этого, захват срединной части Анатолии позволил бы укрепить его власть в недавно занятых провинциях, так что никто из легатов не стал возражать. Да и легионеры чувствовали себя бодрее, шагая дорогой Александра.

Но затем настала зима.

Суровая зима. Эти малонаселенные области Малой Азии, гористые, удаленные от моря, славились сильными холодами. Север благоразумно укрылся в Анкире, как некогда Александр, и его солдаты неплохо провели зиму – в тепле и сытости, более или менее защищенные от ветра.

Снег шел почти ежедневно.

Неудивительно, что в эти тягостные, свинцово-серые дни жители Анкиры и легионеры часто видели, как Север заходит в храм, воздвигнутый в честь божественного Августа. Он проводил там многие часы, читая надписи – те же самые, что по велению Августа были нанесены на стены его мавзолея в Риме. На двух языках, латинском и греческом, перечислялись деяния первого римского императора, с подробным описанием каждого из них. Список казался бесконечным. Север начал с первой записи. Уставившись на выведенные краской строки, он принялся внимательно читать:

Rerum gestarum divi Augusti, quibus orbem terrarum Imperio populi Rom. subiecit, et impensarum, quas in rem publicam populumque Romanum fecit, incisarum in duabus aheneis pilis, quae sunt Romae positae, exemplar subiectum. Annos undeviginti natus exercitum privato consilio et privata impensa comparavi…

[Перечень деяний божественного Августа, посредством которых он подчинил весь земной круг власти римского народа, и денег, потраченных им на благо Римского государства и народа, как отлито на двух бронзовых колоннах, стоящих в Риме. В девятнадцать лет, по собственному побуждению и за свой счет, я набрал войско…]

Наконец он оторвался от стены, вышел из храма и побрел прочь, сутулясь – то ли от холода, как думали одни, то ли от забот, легших на его плечи после начала войны с Нигером, как считали другие. И только сам Север знал, что он согнулся под грузом сомнений. Поведает ли кто-нибудь вот так же о его собственных свершениях – если, конечно, ему удастся одолеть Нигера? Воздвигнут ли в его честь памятник, который станет напоминать будущим поколениям о том, что он сделал? Заслуживает ли он этого? Имеет ли право поступать так, как поступает сейчас? Ему казалось, что он прав во всем. Юлиан был презренным негодяем, втайне от всех захватившим власть. Альбин и Нигер смолчали, ничего не стали предпринимать, и только он один пошел прямо на Рим, избавил город и империю от узурпатора, восстановил честь и достоинство Пертинакса, устроив ему пышные государственные похороны и обожествив его. Только ему, Северу, удалось раз и навсегда покончить с продажными преторианцами, набрав новую гвардию. Он сделал всю грязную работу, и теперь Нигер хочет пожать плоды его трудов. Нет, никогда! Только через его труп…

Перевалы Тавра, между Каппадокией и Киликией Весна 194 г.

Шли недели, и наконец зима подошла к концу. Все это время Песценний Нигер – что бы ни думал о нем Север – не сидел сложа руки: он строил укрепления на подступах к перевалам Тавра, горной цепи, которую Северу пришлось бы пересечь весной, чтобы спуститься к морю. Нигер тоже читал исторические хроники и знал, какую дорогу выбрал Александр; ему было известно, что в своих деяниях соперник стремится подражать великому македонцу. Север, думал он, непременно перевалит через этот хребет. А потому у каждого горного прохода были возведены частоколы, за которыми укрывались тысячи легионеров, готовые преградить путь войскам Севера.

Все бы хорошо, но Нигер не учел, что весной пойдут дожди, а снега на вершинах начнут таять. Бурные потоки воды, хлынувшие по склонам в долины и расселины, смели бо́льшую часть укреплений, над которыми люди Нигера трудились всю зиму.

Исский залив, Киликия

Итак, Нигер ошибся в своих расчетах. Войско Севера перешло через горы и в апреле расположилось на побережье Исского залива. Мезийские и паннонские солдаты рвались в бой, желая вновь разбить восточные легионы. Прибыли гонцы из Египта: Сабин, посланный туда Севером, подтвердил, что расквартированные там римские войска отказались подчиняться Нигеру и перешли на сторону Севера. Можно было надеяться, что вскоре так же поступят и части, стоявшие в Палестине. Все благоприятствовало окончательной победе Севера над самым грозным из его соперников. И все же он тревожился. Алексиан, считавший, что прекрасно его знает, видел, что Септимий мрачен и подавлен. Что его угнетало? Близкое окончание борьбы с Нигером? Или скрытое противостояние с Юлией, длившееся уже несколько месяцев? Никто не знал.

Преторий данубийского войска на Востоке Апрель 194 г.

Император созвал всех в свой преторий. Следовало решить, как они будут действовать в битве, которой предстояло развернуться на берегах Исского залива. В палатке толпились начальники: Валериан, Аннулин и Кандид из мезийских легионов; Лет из Паннонии; Алексиан, которому император также вверил легион; прочие начальники легионов, вспомогательных войск и конницы. Из приближенных Севера не хватало только Плавтиана, который оставался в Риме, его брата Геты и Фабия Цилона, все еще осаждавшего Византий: город упорно хранил верность Нигеру. Север также распорядился, чтобы на военном совете присутствовала его супруга Юлия. Здесь не было ничего личного: как и во время разговора в Виминации, оставшегося далеко позади, он не удостоил Юлию ни единым взглядом с тех пор, как она вошла в палатку. Север хотел, чтобы все видели: в семье императора царит единство. Несмотря на размолвку с Юлией, он понимал, что видимость семейного согласия очень важна в государственных и даже военных делах. Та не стала выдвигать условий или жаловаться: похоже, она разделяла это убеждение мужа, невзирая на их ссору.

Восседавший в курульном кресле Север обратился к свойственнику:

– Алексиан, расскажи всем о том, в каком положении мы оказались.

Сделав шаг вперед, тот показал на карте Исский залив. Водя по ней, он принялся перечислять военные части с местами их расположения:

– Да, сиятельный. Итак, Нигер привел из Сирии три легиона – Четвертый Скифский, Шестнадцатый Флавиев и Третий Галльский. Это основа его военной мощи, самые верные войска. К этому следует прибавить множество вексилляций из Двенадцатого Молниеносного, стоящего в Каппадокии, Третьего Киренаикского, расквартированного в Аравии, Шестого Железного и Десятого Охраняющего пролив, которые располагаются в Палестине. А также неизвестное нам количество вспомогательных частей из Антиохии, жители которой безраздельно преданы ему. Похоже, после измены египтян Нигер решил вознаградить антиохийцев за верность, пообещав сделать город столицей всего Востока вместо Александрии. После этого горожане стали толпами записываться в его войско. Эмилиан, самый опытный из его военачальников, наверняка посоветовал ему расположить на этой возвышенности несколько легионов, построенных в triplex acies. Это дает ему преимущество над нами, ведь мы в низине. Скорее всего, Нигер с Эмилианом поставят за легионами лучников, пращников и прочих воинов из вспомогательных частей, снабженных метательным оружием. Конники уже там, приблизительно в том месте, где, как мы считаем, стоит вражеский преторий. Мы надеемся, что до завтрашнего дня его местоположение не изменится. – Алексиан вздохнул, шумно втянув воздух. Теперь ему предстояло перечислить силы, которыми располагали они. Противник обладал явным численным превосходством, но ему не хотелось нагонять страх на присутствующих. – Наши легионы также построены в triplex acies. Всего их четыре: Десятый «Близнецы» и Четырнадцатый «Близнецы» из Паннонии, Седьмой Клавдиев и Первый Италийский из Мезии. Сверх того, у нас есть различные части из других данубийских легионов. Да, сил у нас меньше, но зато наши бойцы опытнее, к примеру, антиохийцев, недавно пополнивших вспомогательные войска Нигера. Новые легионы, не успевшие закалиться в боях – Первый, Второй и Третий Парфянские, – оставлены осаждать Византий. Здесь, с нами, только проверенные в боях воины. Мы должны использовать это преимущество, прикидывая ход предстоящего сражения. Я закончил, сиятельный.

Север кивнул. Алексиан отступил на шаг и смешался с прочими начальниками. Юлия с беспокойством за ним наблюдала. В глазах многих читался страх, но она ничего не сказала. Довольно уже того, что она, вопреки воле мужа, отправилась с ним в поход против Нигера. Брать слово в присутствии военачальников было бы величайшей дерзостью. Пусть ее супруг ободряет и воодушевляет своих подчиненных. Юлия полностью полагалась на него в военных делах, зная, что Септимий сможет зажечь души военачальников и дать разумные распоряжения, чтобы разгромить противника. Когда речь шла о больших государственных замыслах, он не всегда мыслил широко, но как военный стратег был просто великолепен.

Север глубоко вздохнул, поднялся, обошел стол, на котором лежала карта с обозначением расположения вражеских войск. Дойдя до курульного кресла, он не стал садиться, а вместо этого обратился к остальным, заговорив суровым, мужественным голосом:

– Да, нас меньше, но, как превосходно объяснил Алексиан, наши солдаты опытнее вражеских. Однако не стоит убаюкивать себя этим. Нигер готовился к этой битве все то время, пока наши воины топтались на перевалах Тавра, – пока дожди не смыли его укрепления. Его расположение выгоднее нашего: он занял верх плоскогорья. Нам придется отражать натиск врагов, которые ринутся сверху. Он знает это, знает и то, что все озабочены его преимуществами в численности войск и в их расположении. Давайте же извлечем пользу из ошибки, которую он допустил, и посмотрим, какие действия способны привести нас к победе. Если мы хотим одолеть его, надо вспомнить старое изречение: Audentis Fortuna iuvat[38].

Север внимательно вгляделся в лица своих начальников: те слушали его с предельным сосредоточением. Это подбодрило его. Он продолжил:

– Нигер допустил именно ту ошибку, которой я всемерно стараюсь избегать: стал чересчур самоуверен. Он убежден, что одержит верх. Нам надо биться упорно, чтобы пошатнуть уверенность, которую он вселил в своих воинов, пообещав им легкую победу. Он также знает, что боевой дух наших легионеров очень высок благодаря победам, одержанным над его войсками при Кизике, под Никеей и на перевалах Тавра. Три победы кряду! Да, мы уступаем противнику в числе, и наши войска расположены не так удачно. Но если мы проявим стойкость, как скоро, по-вашему, солдаты Нигера заподозрят, что битва при Иссе станет не первой их победой, а четвертым поражением с той поры, как мы вошли в Азию?

Он помолчал. Валериан, Кандид и прочие закивали. Итак, он на верном пути.

– Какими же будут действия, что приведут нас к победе, сиятельный? – спросил Лет.

– Да, так вот. – Север подошел к карте и склонился над ней, как ранее Алексиан. – Нигер расположился здесь, на невысоком плоскогорье. По краям имеются естественные препятствия, защищающие крылья его войска: слева море, справа густой лес, который сильно затрудняет передвижения. Назначаю тебя главным, – он указал на Валериана, – а тебя – его помощником. – Он направил палец на Лета. – Вы возьмете всех наших конников и обогнете лес. Это будет нелегко, да что там – очень тяжело. Но зато вы окажетесь в тылу у Нигера и ударите по врагу там, где он меньше всего ожидает. Его войско придет в смятение, а мы с новыми силами кинемся на него и займем плоскогорье. Ударив в двух местах, мы уничтожим противника. Таков мой замысел. Есть вопросы?

Никто не вымолвил ни слова, все были согласны. Север в очередной раз обвел их пристальным взглядом. Не проявляя особого воодушевления, военачальники тем не менее были удовлетворены предложением императора – оно показалось им довольно разумным. Неплохое средство, чтобы сломить сопротивление врага, который стоит на вершине плоскогорья, удобного для обороны и неудобного для нападения. Все по собственному опыту знали, что замысел не должен быть слишком хитроумным или сложным. Нужно что-нибудь простое и действенное, не дающее врагу управлять ходом боя. И конечно, все это должно подкрепляться дисциплиной и стойкостью в кровавом бою.

Начальники стали покидать палатку, по-военному прощаясь с императором.

– Алексиан и Лет, вы остаетесь, – сказал Север.

Оба остановились, подождали, пока остальные не выйдут из претория, и подошли к императору.

Юлия не двинулась с места.

Север направился к ней, устремив взгляд в другую сторону:

– Я собираюсь говорить только с Алексианом и Летом.

– Я тоже хотела бы поговорить с тобой наедине.

– Поговорим после сражения, – ответил Север, по-прежнему не удостаивая ее взглядом.

Юлия не шевельнулась.

– После сражения, – повторил император.

Она поджала губы, но ничего не сказала. Склонив голову, она покинула палатку, понимая: препираться с мужем сейчас не стоит. Одно дело – спорить с ним наедине, когда нет чужих ушей, и совсем другое – делать это в присутствии его ближайших соратников накануне решающей битвы. Это было бы настоящим безумием, а Юлия пока еще не лишилась ума. Она всего лишь напряженно думала и приходила к собственным выводам. Многим мужчинам это казалось дерзостью, даже безрассудством. И Септимию тоже? Или нет? Ей хотелось вволю поплакать, чтобы дать выход гневу, но на нее глядели военачальники и легионеры. Глядели, потому что она была красивой женщиной и супругой императора. Такое сочетание красоты и власти притягивало и вызывало восхищение. Юлия знала, что обязана вести себя с достоинством, демонстрируя уверенность, а не тщеславие, показывая силу и единство императорской семьи. Она гордо и величаво прошествовала между солдатами, которым всего через несколько часов предстояло биться под началом ее мужа за Рим – и за великий замысел, которого, что примечательно, никто не мог понять в полной мере.

Кроме нее.

Мужчины… такие сильные, такие простодушные. Такие отважные, такие бесхитростные.

Юлия вздохнула, идя прочь от палатки.

Там, внутри, Север совещался с Алексианом и Летом.

Император сразу же заговорил быстро, точно желал поскорее забыть о недавней размолвке с женой, когда та настаивала на беседе с глазу на глаз, а он твердо сказал: «После сражения».

– Лет, я отдал Валериану конницу, так как большая часть наших всадников числится в мезийских легионах, и Валериан уже начальствовал над ними там, на берегах Данубия. Но твоя задача, пожалуй, даже важнее.

– Важнее, сиятельный? – недоуменно переспросил Лет.

– Да, именно так. Валериану велено обойти лес и броситься на Нигера сзади, это ключ к успеху в предстоящем сражении. Ты же будешь следить за тем, чтобы Валериан не отступил – какие бы трудности вас ни ждали, каким бы тяжелым ни было продвижение в этих скалистых горах и густых лесах. Конница непременно должна преодолеть скалы и деревья и напасть на врага с тыла. Люди Валериана последуют за ним, поэтому он поставлен во главе конного отряда. Но если он дрогнет, сделай все, что угодно, лишь бы всадники не остановились.

– Все, что угодно?

Лет пытался проникнуть в истинный смысл этих слов.

– Меня не заботит, Лет, что ты станешь делать в этом лесу, и мне все равно, кто именно погибнет. Главное – чтобы конница ударила по войску Нигера с тыла. Ради Юпитера, ты меня понял? Мой приказ достаточно ясен?

– Да, сиятельный. Коннице следует пробраться через лес и внезапно ударить по солдатам Нигера… и не важно, кто падет.

Лет поднес кулак к груди. Север вздохнул.

– На этом все, – сказал он и махнул Лету правой рукой: «Можешь идти».

Тот попрощался по-военному и удалился. В палатке, кроме Севера, остался только Алексиан.

– Нам придется непросто, – заметил зять императора.

– Да, – согласился Север. – Поначалу я думал, что Нигер совершил ошибку, засев в Азии; мы побеждали его с легкостью. Он не оставил в тылу Перинф, хотя вполне мог, не двинулся в Мезию, чтобы судьбу империи решили сражения в провинциях, расположенных гораздо ближе к Риму. Теперь я думаю, что мы шли у него на поводу.

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

Алексиан на правах родственника опустил слово «сиятельный», но Север не обратил внимания. Хотя он сердился на Юлию, Алексиан принадлежал к его семейству, и Север доверял ему так же, как своему брату Гете.

– Начав отходить, Нигер вынудил нас наступать, – принялся объяснять Север, чувствуя облегчение: наконец-то можно поделиться своими сомнениями с доверенным человеком.

Раньше он поговорил бы с Юлией, но при их нынешнем отдалении ему не хотелось поверять жене свои самые мучительные тревоги. Беседа с Алексианом успокаивала его, даже притом что он рассказывал ему о грядущих опасностях, более того – о своих ошибочных расчетах.

– Да, мой друг, Нигер отошел в Сирию, где чувствует себя как дома. Он сражается в нескольких милях от Антиохии, где устроил свою ставку, и может без труда снабжать свое войско припасами. Стоит ему протянуть руку, и он получит все, что требуется. Антиохийцы горячо поддерживают его. А наше войско растянулось от Рима до этих мест. Кажется, будто мы одерживаем верх в войне, но завтрашнее сражение будет решающим. Что же имеем мы и что имеют они? Знаю, ты скажешь, что мы одержали несколько побед, они же терпят поражение за поражением. И что Египет перешел на нашу сторону именно благодаря этим победам и захваченным нами заложникам. Мы твердим это нашим центурионам и опционам, мы должны внушить эту мысль легионерам. Но мы оба, ты и я, знаем, что наше войско уступает числом вражескому. Нам пришлось разбросать части, стоявшие в Верхней Паннонии и Нижней Мезии, по всему Данубию, дабы защищать границы государства от маркоманов, германцев, роксоланов и прочих варварских племен, которые при малейшем признаке нашей слабости ринутся вглубь империи. Новосозданные легионы осаждают Византий. Итак, наши силы мало-помалу убывали. Возможно, отпадение Египта ослабит тыл Нигера – но не его передовые отряды, сосредоточенные здесь, у Исса. Нигеру удалось привести с собой все легионы, верные ему. К этому прибавилось множество воинов, набранных им в Антиохии и в близлежащих городах, жители которых ему преданы. Союз с Вологезом Пятым позволил ему отвести почти все войска с восточной границы. Мне представлялось, что мы действуем куда умнее и смелее Нигера, но сейчас я бы сказал только «смелее».

Он умолк. Алексиан не знал, что сказать, и в конце концов решил задать вопрос:

– Так ты не веришь в завтрашнюю победу?

– Я уже не знаю, во что верить. Мне кажется, я стал новым Пирром, эпирским царем, который не раз брал верх над римлянами. Но то были пирровы победы, не помогавшие выиграть войну. Вдруг наши победы при Кизике, Никее, на перевалах Тавра такого же свойства…

– Э-э… – Алексиан хотел поднять настроение императору. Если вождь не верит в успех своего войска, все потеряно еще до начала сражения. – Но ведь именно здесь, на этом плоскогорье, Александр Великий разбил Дария Третьего, – проговорил он обнадеживающим голосом.

– Да, знаю, как раз у Исского залива… Но вот в чем вопрос: кто завтра будет Александром, а кто Дарием?

Близ претория восточного войска римлян

Стоя на вершине плоскогорья, Нигер обозревал войско своего соперника. Повсюду виднелись дымы от костров.

– Нас больше, это заметно, – уверенно сказал стоявший рядом Эмилиан.

– Намного, намного больше. – Нигер расплылся в самодовольной улыбке. – Любопытно, понимает ли Септимий, как далеко он завел свое войско? Он добывает припасы с большим трудом, а солдаты, прошедшие через Паннонию, Мезию, Фракию и немалую часть Азии, сильно утомлены. Сознает ли он, что предыдущие ходы в этой игре – Перинф, Византий, Кизик, Никея, даже Тавр – совершались нами лишь для видимости? Что настоящая игра начнется и завершится завтра – и что она будет решающей? Что я бросаю кости, которые меня не подведут?

– Север, возможно, подумал об этом, сиятельный, но слишком поздно. Он не способен изменить то, что замыслил с самого начала. Все в руках богов.

Нигер вновь выпятил грудь.

– Нет, Эмилиан. Все в наших руках, – кичливо сказал он, рискуя задеть своим словами кого-нибудь на небесах. Правда, возможно, боги не следили за ним в эту минуту… или следили? Как бы то ни было, он продолжил: – Завтра мы раздавим его. После этого его жена и дети должны быть умерщвлены. Не должно остаться никого, кто мог бы наследовать Северу. Так же следует поступить и с остальными его родственниками: братом Гетой, зятем Алексианом, их женами, сыновьями и дочерями. Разгромив Севера при Иссе, мы двинемся к Византию и пошлем гонцов к Клодию Альбину, чтобы заключить с ним соглашение. Как и Север, мы предложим ему быть цезарем, но теперь уже при мне. Он согласится, как в прошлый раз. Кроме прочего, он знает, что у меня сейчас больше сторонников в Сенате, чем у Севера.

Эмилиан слушал его с обеспокоенным видом, не зная, уместно ли вставлять свои замечания. Наконец он решился:

– Брат Севера может отомстить, обрушив свой гнев на Мерулу и ее детей. Нам сообщили, что после начала осады Византия он держит их при себе. Если мы казним Юлию Домну и детей Севера, Гета может в ответ убить жену и детей сиятельного Нигера.

Нигер откашлялся и сплюнул.

– Да, может, – согласился он. – Но если к тому времени, когда придется договариваться с Альбином, у меня не будет жены и детей, мое предложение о назначении его цезарем прозвучит весомее, тебе не кажется? Я ведь всегда могу взять себе новую жену, которая родит мне сыновей.

Эмилиан помедлил, прежде чем ответить.

– Да, сиятельный. Вижу, что император все продумал, – восхищенно сказал легат.

– Так и есть. – Нигер повернулся и направился в преторий, но, сделав шаг, остановился и положил руку Эмилиану на плечо, не переставая говорить: – И не беспокойся о богах. Римские божества не станут вмешиваться. Это гражданская война. Они не знают, на чью сторону встать. Севера никто не поддержит.

Преторий данубийских легионов

Завесы, прикрывавшие вход в палатку, раздвинулись, и в нее быстрым шагом вошел опцион императорской гвардии.

– У меня послание для императора, – объявил он.

– От кого? – спросил Север, не вставая с курульного кресла; оно стояло возле жаровни, обогревавшей палатку в ночь накануне сражения.

Север пребывал наедине со своими тревогами. Алексиан ушел незадолго до этого.

– От супруги сиятельного.

Север вздохнул. Опцион протянул ему сложенный кусочек папируса и покинул палатку.

Император коснулся лба пальцами левой руки, держа в правой сложенный папирус, и сделал несколько глубоких вдохов. Он был раздражен тем, что жена вознамерилась снестись с ним в эти тяжелые, напряженные часы, и разгневался на нее больше прежнего. Все же он вооружился терпением и развернул клочок папируса на столе. Послание содержало всего несколько слов: «Non solus es. El-Gabal te adiuvabit»[39]. Он сложил папирус и решил было кинуть его на жаровню с горящими углями, но что-то его удержало: то ли привязанность к супруге, не исчезнувшая до конца, то ли почти суеверный страх, не дававший кинуть в огонь папирус с именем бога, пусть и сирийского, а не римского, то ли подспудное желание не оказаться завтра, во время боя, одному.

Равнина близ Исского залива Май 194 г., ранее утро, час первый Наблюдательный холм императора Севера

Легионы совершали перестроения.

Император велел построить передовые отряды в triplex acies, а вспомогательные части расположить сзади. Стоя на небольшом холмике в тылу своих войск, вместе с Алексианом, Север наблюдал за тем, как перемещаются тысячи легионеров, и за тем, как передвигаются вражеские отряды. Что-то было не так.

– В довершение всего, их первая шеренга шире нашей. Есть риск, что они обойдут нас с боков… – заговорил Алексиан, озвучивая опасения императора.

– И окружат, спустившись с краев плоскогорья, – закончил Север. – Знаю. Их войска также выстроены в triplex acies. В первой шеренге стоят три когорты из каждого легиона, так что передовой отряд состоит из двадцати одной когорты.

Теперь уже Алексиан закончил его мысль:

– А если мы выберем это же построение, то получим в первой шеренге лишь двенадцать когорт, так как у нас меньше легионов.

Император вздохнул:

– Придется выдвинуть вперед также когорты второй шеренги, иного выхода нет. В первой шеренге окажутся двадцать две когорты, вполне способные сражаться против двадцати одной вражеской. Но в запасе остается всего шестнадцать, а у Нигера – более сорока. Увы, я не вижу другого способа сделать так, чтобы противник не получил решающего перевеса в начале сражения.

Он посмотрел на Алексиана.

– Другого способа нет, сиятельный, – подтвердил муж Месы.

Север оглянулся и отдал приказ одному из трибунов гвардии:

– Пусть Аннулин и Кандид выдвинут когорты второй шеренги и поставят их в первый, чтобы ширина боевых порядков сравнялась.

Трибун поскакал во весь опор к легатам, которых назвал император.

– Мы не продержимся долго, – прибавил Север, понизив голос. – Все зависит от того, сумеют ли Валериан с Летом достаточно быстро обогнуть лес и ударить Нигеру в тыл.

Алексиан ничего не сказал, лишь кивнул. В горле у него пересохло. Впервые в жизни он ощутил страх. А что император? Чувствовал ли он то же самое? Алексиан искоса взглянул на Севера, молчаливого, неподвижного, глядевшего вперед. Император напоминал конное изваяние.

Преторий восточного войска римлян

Наместник Сирии, самопровозглашенный император Востока, с улыбкой наблюдал за передвижениями вражеских легионов.

– Им придется взять часть запасных когорт, чтобы добиться такой же ширины боевого порядка, как у нас, – заметил Эмилиан.

– Так и есть, – подтвердил Нигер, по-прежнему широко улыбаясь. – Север продержится до полудня, не дольше. К концу дня мы разобьем его, вражеские воины побегут во все стороны, спасаясь от истребления. Сегодня будет великий день.

Конница Севера

Валериан и Лет скакали во главе отряда из нескольких тысяч всадников по узкому, извилистому ущелью, тянувшемся вдоль леса. Они выехали еще до рассвета, чтобы враг, стоявший в горах, не заметил отряда и не проник в суть их замысла: обогнуть лес, а если он окажется более обширным, чем предполагалось, – пройти через него во что бы то ни стало. Всадники двигались уже в течение долгого времени. Валериан приказал перейти на шаг.

– Иначе к началу сражения лошади будут измотаны, – объяснил он.

Лету не слишком понравилось такое замедление, хотя Валериан, возможно, был прав. Но его тут же стали мучить сомнения, вонзившиеся в разум, как кинжал в сердце человека, ставшего жертвой предательства: вдруг Нигер подкупил Валериана и тот теперь оттягивает миг вступления конницы в бой?

– Предлагаю все же вернуться к рыси, – сказал Лет через некоторое время, пристально глядя на Валериана. – Наша вылазка, похоже, займет больше времени, чем мы думали, а опоздать мы не можем. Солнце стоит уже высоко, сражение скоро начнется.

Валериан бросил на него суровый взгляд. Он не привык к тому, чтобы его распоряжения оспаривались. Затем он поднял глаза к небу: солнце действительно ярко сияло.

– Хорошо, – согласился он.

Успокоенный Лет вздохнул и пришпорил коня, переходя на рысь.

Преторий восточного войска римлян

– Не понимаю одного: куда Север дел свою конницу, – сказал Эмилиан.

– Да, я тоже заметил ее отсутствие, – откликнулся Нигер. – Возможно, сознавая наше численное превосходство, он велел всадникам спешиться и влиться в передовые отряды. Или же кони стоят глубоко в тылу и поэтому не видны нам.

– Да, конечно, сиятельный, – согласился Эмилиан, однако его голос звучал не слишком уверенно.

Картина ему не нравилась, но император выглядел таким спокойным, таким убежденным в своей победе… Эмилиан не стал делиться с ним своими опасениями, к тому же довольно смутными. Возможно, император прав и он, Эмилиан, видит угрозу там, где ее нет? Очевидным было только одно: войска Нигера превосходят противника числом и лучше расположены. Северу не удастся переломить естественный ход сражения.

Наблюдательный холм императора Севера

– Всем передовым когортам построиться черепахой, – велел Север.

– Да, сиятельный, – отозвался Алексиан и тут же направился к своим трибунам, чтобы они передали приказ нижестоящим начальникам.

Вскоре тибицины и букцинаторы поднесут к губам свои флейты и трубы и все легионеры в передовых частях поймут, что нужно делать.

Более десяти тысяч легионеров, стоявшие плечом к плечу, – безупречная военная машина – подняли щиты, превратившись в громадную черепаху, защищенную прочным панцирем. Сто тридцать два подразделения двинулись вперед, чтобы взойти по склону плоскогорья, на вершине которого их поджидал враг.

Преторий восточного войска римлян

– Вперед! – приказал Нигер.

На этот раз на призыв откликнулись начальники, подчинявшиеся наместнику Сирии, и его букцинаторы. В небо над его войском взмыли тысячи камней из пращей, копья и пилумы вспомогательных частей, стоявших позади легионов. Солдаты двинулись на вражеские когорты, поднимавшиеся по склону холма.

Первая шеренга войска Севера

– А-а-а-а!

Послышались сотни криков: внутри ста тридцати двух центурий, построившихся черепахой и начавших взбираться по склону, возникло смятение. На них обрушился безжалостный град из метательных снарядов, не щадивший никого. Казалось, этому не будет конца.

– Клянусь Юпитером, они убийственны, просто убийственны! – воскликнул один из начальников, имея в виду копья и дротики, беспрестанно сыпавшиеся на его легионеров.

Стрелы, летевшие со всех сторон, пробивали щиты и ранили солдат, обильно истекавших кровью. Почти все раненые бросили свои щиты. В панцире «черепахи» зияло все больше прорех, через которые залетали все новые и новые метательные снаряды.

– Сохранять строй!

– Поднять щиты!

Центурионы выкрикивали приказы в безнадежной попытке добиться того, чтобы легионеры продолжали наступать, прикрываясь щитами. Но, несмотря на их усилия, строй все чаще ломался под градом копий и стрел.

Наблюдательный холм императора Севера

– Пусть наши лучники тоже начнут стрельбу, во имя Юпитера! – распорядился Север. – Немедленно!

Алексиан тут же передал новые указания императора, и вскоре стоявшие на холме увидели, как лучники отвечают на град вражеских метательных снарядов несколькими залпами стрел.

– Это поможет нашим легионерам выйти на плоскогорье, – заметил Алексиан.

Север, однако, не сказал ни слова. Его зять был прав, но становилось все яснее, что для лучников и пращников Нигера было выбрано очень выгодное место – на возвышенности, откуда снаряды неслись по более длинной, чем обычно, дуге. Это придавало смертоносным дротикам и стрелам дополнительную силу, и, несмотря на построение черепахой, многие легионеры из паннонских и мезийских когорт уже пали замертво. Пожалуй, выбор Нигером правильного места сыграл еще более важную роль, чем предполагалось изначально. Мечты Севера о покорении всей империи, казалось, были готовы рассыпаться в прах.

– Что слышно о всадниках Валериана и Лета? – осведомился он.

Алексиан посмотрел на высокопоставленных трибунов, также слышавших вопрос императора. Все покачали головой: «Ничего».

– Пока ничего, сиятельный, – вздохнул Алексиан.

Главный лагерь Севера, в двух милях к западу от места сражения

Меса подошла к сестре, которая невозмутимо стояла, глядя на поле боя. Она хотела было спросить: «Что-нибудь видно?» – но потом поняла, что Юлия стоит с закрытыми глазами и шевелит губами, будто читает молитву. Меса отступила на пару шагов, чтобы не мешать сестре, и посмотрела на палатку, где были дети. Ее дочери и сыновья Юлии играли под присмотром рабов. Поворачиваясь к палатке, она заметила, что небо на западе стало темно-синим, словно с той стороны приближалась буря, словно вскоре должен был наступить конец света. Ей не раз приходилось переживать страшную непогоду, но это зрелище вместе с напряжением, вызванным битвой, привело ее в полное расстройство. Придя в смятение, она вновь приблизилась к Юлии, шептавшей беззвучное молитвословие. Меса расплакалась. На западе буря, на востоке сражение, в котором решается все… а здесь Юлия, обращающаяся неизвестно к кому… Было понятно, что скоро придет беда.

Конница Валериана и Лета

Всадники двигались по лесу. Позади остался тихий ручей, протекавший вдоль берега моря, – они легко перешли его вброд. В ту минуту ни Валериан, ни Лет не обратили особого внимания на этот водный поток. Мысли их были заняты другим: лес оказался намного обширнее, чем они ожидали. В конце концов Валериан решил повернуть на юг и преодолеть последний, как казалось, участок леса: за ним должны были располагаться замыкающие части врага. Но при этом он распорядился ехать медленно, чтобы кони не устали от продвижения по густому лесу.

Лету опять не понравилось, как ведет себя Валериан. В глубине души он был убежден: при более быстрой езде они бы скорее выбрались из зарослей, и не было бы нужды углубляться в чащу леса. Теперь же время поджимало, и главным препятствием был густой, плотный подлесок. Они почти не продвигались вперед: всадники постоянно натыкались на ветви и сучья, многие из-за своей невнимательности уже валялись на земле.

– Клянусь Геркулесом, мы должны спешиться и повести лошадей в поводу! – воскликнул Валериан.

Не ожидая ответа от своего ближайшего помощника, он спрыгнул с коня, взял в руку поводья и продолжил путь через заросли. Лет почти бессознательно последовал его примеру. Да, ветви сильно замедляли продвижение. Приказ выглядел разумным. Но это означало, что они настигнут замыкающий отряд врага еще позже. Лет снова засомневался в верности Валериана.

Наблюдательный холм императора Севера

Север и Алексиан пристально наблюдали за ходом сражения. От конницы по-прежнему не было вестей. В центуриях, вступивших с бой с передовым отрядом противника, осталась едва ли половина солдат: остальные были выбиты градом копий, дротиков и стрел. На вершине плоскогорья завязалась ожесточенная схватка.

– Наши люди истощены, многие ранены, – сказал Алексиан. – Надо брать когорты из запаса.

Север смотрел на происходящее с суровым лицом. Все вышло хуже, чем ожидалось. Алексиан был прав, но в этом случае они оставались без запасных войск. А у Нигера имелись вторая и третья шеренги, которые еще не вступили в бой. Но ничего другого не оставалось – только держаться, в надежде, что Валериан и Лет обогнут этот адский лес.

– Бери, – сказал Север, очень тихо – но все же сказал.

Солдаты второй – и последней – шеренги стали меняться местами с теми, кто бился на передовой. Север поставил на кон все, что у него имелось. Сперва это возымело желаемое действие, и его части потеснили противника, но затем Нигер бросил в бой свою вторую шеренгу. Силы вновь стали равны, но Север знал: у него не осталось солдат для замены. Все зависело от конницы, о которой ничего не было слышно.

Император вздохнул, слез с коня и пошел на другой край вершины холма. Напряжение было невыносимым. Неужели он ошибся и его замысел был неверным с самого начала? Может, стоило собрать для этой битвы побольше войск?

– Надо было довести до конца осаду Византия, взять с собой все легионы, которые у нас есть, и двинуться на Нигера в следующем году, – громко сказал он, останавливаясь и вновь направляя взгляд в сторону поля боя.

Не сказав в ответ ни слова, Алексиан спешился и, вытянувшись, стал слушать императора.

– Вот как следовало поступить, – продолжил Север. – Теперь мне все ясно. Только теперь. О боги, что за промах!

Алексиан молчал. Судя по тому, как разворачивались события, Север, пожалуй, был прав. Но, как и многое в жизни, все это стало понятно лишь с течением времени, после прихода неожиданных трудностей. А до начала сражения замысел выглядел очень соблазнительным: расправиться с Нигером, пока он не получил подкрепления из Парфии…

– Если бы мы бездействовали весь этот год, сиятельный, войско Нигера усилилось бы за счет парфянских воинов, посланных Вологезом Пятым.

Алексиан хотел показать, что замысел императора, даже если он оказался неудачным, выглядел вполне разумным и его ни в коем случае нельзя считать ошибкой.

– Возможно… – протянул Север, не отрывая взгляда от плоскогорья, где кипел бой. – Но так или иначе, сейчас мы терпим поражение на этой забытой богами равнине.

Стало ясно: случилась беда. Нигер отважился ввести в действие когорты третьей шеренги, совсем свежие, бросив их против вражеских частей второй шеренги. Новые легионеры отвоевали часть плоскогорья, ранее занятую войсками Севера, и заставили противника в беспорядке отступить. Дело шло к полному поражению паннонских и мезийских легионов. Центурионам с трудом удавалось держать строй, предотвращая бегство солдат, за которым последовали бы разгром и истребление. Север беспомощно взирал на поле боя.

– Выдвинуть вспомогательных в первую шеренгу, – велел он. Его приказ тут же передали в войска.

И Алексиан, и Север знали, что вспомогательные части не могли стать сколь-нибудь серьезным заслоном для наступавших когорт Нигера, составленных из опытных воинов. Но, возможно, их прибытие позволит паннонским и мезийским легионам перестроиться, упорядоченно отступить и ждать новых приказов – о возобновлении натиска или об окончательном отходе.

Север повернулся к мужу Месы:

– Алексиан, пошли гонца в наш главный лагерь. Пусть Юлия, твоя жена и дети немедленно направятся в Византий, под защиту легионов Геты и Цилона.

Побледневший Алексиан только теперь осознал, сколь беспримерным оказалось бедствие. Он подошел к одному из трибунов и заговорил с ним шепотом. Тот кивнул, отошел и тут же вернулся с папирусом, чернилами и палочкой для письма. Алексиан торопливо принялся за дело и вскоре вручил трибуну сложенный клочок папируса – письмо для Юлии и Месы. Никто, кроме них, не должен был узнать, как мрачно император смотрит на исход битвы; письменное послание позволяло сохранить тайну. Если бы легионеры узнали, что император отсылает жену и детей в Византий, это нанесло бы роковой удар по их боевому духу, и без того невысокому. Теперь готовиться к бегству следовало самому Северу и его приближенным; императору предстояло принять решение о том, куда они направятся. Как это ужасно, подумал Алексиан: ход войны поменялся всего за день!

Преторий восточного войска римлян

Песценний Нигер потребовал себе вина. Рабы принесли стол, расставили на нем золотые и серебряные кубки и отправились за лучшим вином, какое можно было найти в лагере. Эмилиан счел празднование несколько преждевременным, хотя солдаты Севера, несомненно, не выдерживали натиска, а кое-где открыто отступали. Пока что они держали строй, и это не давало противнику расправиться с ними. Но конец, казалось, был уже предопределен.

Невольники принесли кувшин и наполнили два кубка.

– Выпей со мной, – велел император, глядя на своего помощника.

Повинуясь приказу, Эмилиан взял второй кубок и поднял его, глядя на сиятельного Песценния Нигера.

– За Гая Песценния Нигера, императора и августа! – провозгласил он и поднес чашу к губам.

Сиятельный поправил его:

– Ты забыл слово «законного».

Нигер хотел сказать, что только он является императором по праву. Это слово – Justus – уже можно было видеть на множестве монет с его изображением.

– За Гая Песценния Нигера, законного императора и августа! – объявил Эмилиан.

Оба выпили. Император вновь перевел разговор на военные дела.

– Они отходят, – сказал он и протянул руку с кубком в сторону раба: «Налей».

Ранее он приказал вспомогательным войскам, а также когортам, отдыхавшим уже довольно продолжительное время, заменить когорты третьей шеренги и дать отпор вспомогательным частям Севера. Солдаты, пришедшие с берегов Данубия, стали понемногу отступать. Видя все это, Эмилиан наконец принялся мечтать о славном будущем. Какую должность он получит, если Нигер станет единственным императором? Может быть, префект претория? Нигер, конечно же, наберет себе новую гвардию.

Сам Нигер между тем сделал несколько шагов вперед, чтобы следить за ходом сражения, который полностью отвечал его интересам. Сделав еще один большой глоток, он улыбнулся и тихо пробормотал несколько слов, полных жажды мести и презрения:

– Север, ты не захотел разделить со мной высшую власть, так? Что ж, раздели печальную судьбу своих легионеров.

Нигер ни разу, ни на миг не задумался о том, чем все это может обернуться для Мерулы и его сыновей. Его первостепенной заботой было другое.

Конница Валериана и Лета

– Что это за звук? – негромко спросил Валериан и поднял руку, останавливая свой отряд.

То, что они услышали, походило на шумное, частое бормотание.

– Журчание воды, – сказал Лет.

Валериан опустил руку, и всадники продолжили медленно двигаться по густому лесу, натягивая поводья своих лошадей. Вскоре деревья расступились, и они оказались на берегу бурной реки. Не очень широкой – но никто не знал, какова ее глубина, а течение было сильным. Те же горные потоки, которые помогли Северу и его людям несколько недель назад, смыв укрепления Нигера на перевалах Тавра, теперь, казалось, заключили союз с наместником Сирии, став преградой для конницы.

– Но… откуда столько воды? – недоуменно спросил Валериан.

– Это ручей, который мы перешли вброд, вступая в лес, – объяснил Лет уверенным и в то же время недовольным голосом. – Несколькими милями выше по течению он был узким, спокойным, неглубоким, и мы пересекли его без труда. Здесь же он яростно пробивает себе дорогу между скал. Я не думал, что мы вновь выйдем к нему и, тем более, что он окажется таким бурным. Перейти его в этом месте будет нелегко.

– Мы не сможем его перейти, – отрезал Валериан.

Он был прав. Последняя надежда Севера на перелом хода битвы, похоже, растворилась в этом белопенном потоке, остервенело прорезавшем скалы: препятствие столь же неожиданное, сколь и непреодолимое.

Главный лагерь Севера, в двух милях к западу от места сражения

Юлия прочитала послание, привезенное всадником с поля боя. Тот выглядел встревоженным, так как уже знал, что дела идут не лучшим образом. Императрица поняла все по его лицу, но тем не менее внимательно просмотрела записку.

– Что там? Известно ли, как разворачивается сражение? – спросила Меса, увидев, что взгляд сестры стал суровым и напряженным. – Как Алексиан? И Север?

– Они говорят, что наши отступают. Кажется, это написано рукой Алексиана, но тебе лучше знать.

Юлия протянула ей папирус. Меса быстро пробежала глазами его содержимое.

– Да, так всегда пишет Алексиан, – подтвердила она. – Во всяком случае, с ними все хорошо. Они живы, – добавила она, желая сказать хоть что-нибудь ободряющее, обрадовать сестру, несмотря на надвигавшуюся беду. – Но он хочет, чтобы мы укрылись в Византии, который защищают Гета и Цилон. Видимо, сражение приняло несчастливый оборот.

– Несчастливый оборот, – повторила Юлия, глядя в землю и о чем-то размышляя. Затем вскинула голову и обратилась к сестре: – Бери детей и уезжай с гонцами в Византий.

– А ты? – озадаченно спросила Меса.

– Я остаюсь.

Поглощенные разговором, женщины не заметили, что небо потемнело еще сильнее. Поднялся ветер, с востока приближалась буря, край которой почти подобрался к ним. Яростные порывы, бурое, почти черное небо – все это находило глубокий отклик в душе Юлии: она бессознательно чувствовала, что погода непременно должна резко перемениться.

Юлия повернулась к Каллидию: увидев, что прибыл гонец, тот подошел к хозяйке – на случай, если та прочтет послание и захочет отдать какое-либо распоряжение. Его ценили именно за то, что он умел предупреждать желания хозяев.

– Приготовь повозку, и пусть дети немедля сядут в нее, – распорядилась императрица.

Каллидий развернулся, чтобы выполнить повеление, но тут раздался другой голос.

– Нет, раб, не уходи! – воскликнула Меса.

Атриенсий остановился, не зная, как быть. Меса была всего лишь сестрой хозяйки и не могла ему приказывать, но он понимал, что женщины действуют сообща.

– Если ты остаешься, то я тоже. И дети. Все мы остаемся, – заявила она, глядя на сестру в упор.

Меса решила, что добавить «и дети» будет нелишним. Тогда – она была уверена – Юлия образумится и подчинится воле императора. Хотя бы ради малышей.

Но этого не случилось.

Проведя бок о бок с сестрой много лет, Меса не изучила как следует ее нрав и не обратила внимание на то, что честолюбивые помыслы, которые множились день ото дня, изменили Юлию.

– Ну что ж, – отозвалась та с поразительным спокойствием. – Мы остаемся все вместе.

Меса лишилась дара речи.

С неба посыпались первые капли.

Юлия подняла голову: грозовые тучи были прямо над ними. Вскоре хлынет ливень, поняла она. Как это отразится на битве? Выиграет ли от непогоды та или иная сторона?

– Как бы то ни было, – продолжила она, повысив голос, чтобы перекрыть раскаты грома, – даже если мы остаемся, вовсе не стоит мокнуть под дождем. Ради Элагабала, пойдем в палатки вместе с детьми!

Сестры, а вслед за ними и Каллидий, устремились к полотняным укрытиям, чтобы защититься от ветра и ливня.

Главный лагерь Севера Повозка императрицы Юлии Домны

Для рабов палаток не ставили – во время похода они ночевали под открытым небом. Но Каллидий, пользуясь всеобщим замешательством, схватил Луцию за руку и отвел ее в императорскую повозку.

– Здесь нас не побеспокоят, – сказал он. – Обе хозяйки и дети укрылись в палатках. Они ничего не заметят.

– А если нас увидят легионеры? – встревожилась Луция, боявшаяся, что ее обнаружат и накажут, ведь она села в императорскую повозку без разрешения государыни или ее сестры.

– Солдаты тоже ищут, где бы спрятаться от дождя. И потом, раб должен делать все, чтобы не болеть и не подвергать себя ненужной опасности. Неразумно стоять и ничего не делать, когда пришла гроза. Кроме того, всегда можно сказать, что мы готовим повозку для наших хозяек и их детей, – вдруг они распорядятся об отъезде? Похоже, мы терпим поражение.

Послышался гром. Сквозь полотняный верх повозки было видно, как сверкают первые молнии.

– Что же будет? – спросила Луция.

– Рано или поздно выглянет солнце, – улыбнулся Каллидий.

– Я о сражении.

– Не знаю, – помрачнев, ответил он.

– Если хозяев убьют, что ждет нас?

– Мы станем рабами победителей. Хозяевам есть что терять, а нам почти нечего. Но вряд ли новые хозяева будут обращаться с нами так же хорошо. Давай же молить богов о победе нашего господина.

Не сказав ни слова, Луция обратилась к новому богу, о котором узнала в Паннонии, – к некоему Христу. Она уверовала в него лишь недавно и пока не смела признаться в этом Каллидию. Христиане пользовались дурной славой. Почему – она не понимала.

Наблюдательный холм императора Севера

В двух милях от этого места дела Септимия Севера шли скверно, очень скверно: легионы Нигера неумолимо наступали, конницу Валериана и Лета задержал бурный поток, а теперь в довершение всего разразилась гроза.

XLVI. Тщеславие Галена

Пергамская библиотека Май 194 г.

Гален поднялся на вершину холма, где стоял пергамский акрополь, а оттуда направился на север, к главной городской библиотеке. Величественное здание разочаровывало того, кто в нем оказывался. Само сооружение было великолепным и снаружи, и внутри, но бесконечно длинные полки теперь стали полупустыми. Знаменитая Пергамская библиотека, вторая в мире после Александрийской, так и не оправилась от бесчисленных грабежей – войны в этих краях не прекращались веками. После того как в Александрии сгорели музей и библиотека, Марк Антоний, чтобы утешить легендарную Клеопатру, отдал ей двести тысяч свитков из Пергама. Это стало окончательным приговором учреждению, некогда служившему средоточием научной мысли. И все же библиотека старалась вернуть себе былую славу, во множестве покупая новые книги. В шкафах, тянувшихся вдоль стен, виднелось немало папирусов и еще больше пергаментов. Прорехи, однако, давали понять: библиотека совсем не та, что была раньше.

Гален взглянул на столы, за которыми сидели юноши, изучавшие по большей части врачебное дело и философию. За ними наблюдали библиотекари, смотревшие сурово и недружелюбно.

Грек сразу узнал одного из них и улыбнулся. То был Филистион, с которым они вместе постигали тайны врачебного искусства в Александрии.

– Добрый день, – негромко сказал Гален.

Филистион обернулся и увидел старого товарища с доброй улыбкой на лице. Но не улыбнулся в ответ.

– Не притворяйся, что мы незнакомы, – добавил Гален.

– Я не улыбаюсь именно потому, что мы знакомы, – ответил Филистион, шагая прочь от столов, за которыми сидели читатели.

Старый врач вздохнул. Он знал, что тщеславие, свойственное ему в прошлом – хотя зачем лгать самому себе, ведь оно никуда не делось, – отталкивало от него сотоварищей, постигавших тайны врачебной науки. Гален не раз обрушивался на них, когда считал ошибочными их мысли или представления. Чаще всего они делали неверные выводы из трудов Гиппократа и высказывали совершенно варварские соображения об устройстве человеческого тела. Да, такие замечания льстили его самолюбию: «Я – лучший врачеватель своего времени…» Но теперь почти все относились к Галену враждебно, включая и стоявшего перед ним Филистиона.

– Что ты ищешь? – осведомился библиотекарь, отойдя от читателей подальше.

– А ты не думаешь, что я пришел только из желания увидеться с тобой?

На лице Филистиона появилась едкая улыбка.

– Прекрасно, клянусь Асклепием! – Он тут же посерьезнел. – Начнем с того, что ты ничего не делаешь просто так. Помнишь те строки Аристотеля о корыстной дружбе? Так вот, тебе ведома только она, и никакая другая. Ты много лет выставлял меня бестолковым врачом, стремясь унизить моего наставника Метродора. Думаешь, я поверю, что ты явился сюда из-за меня?

Гален помолчал, воскрешая в памяти тот давний случай: Филистион лечил женщину от бесплодия, кормя ее чуть ли не чистой сепией, которую та немедленно извергала обратно. Предварительно он получил от нее громадные деньги за лечение, которое должно было вестись согласно мудрым наставлениям Метродора. Как видно, все закончилось самым печальным образом.

– Это случилось давно, я был молод и горяч, – стал оправдываться Гален. – Каждый из нас хотел доказать, что он лучше других.

– Да, но ты сделал это в письменном виде, – возразил Филистион. Каждое его слово дышало злопамятством. – В комментариях ко Второй книге Гиппократа о заразных болезнях… если не ошибаюсь. Перед всяким, кто разворачивает ее, предстает не моя былая ошибка, а нечто злободневное, животрепещущее. Как по-твоему, почему я стал библиотекарем?

Гален ничего не ответил. Филистион продолжил:

– После этого никто не хотел у меня лечиться. Все бы забылось, если бы ты не обрушился на моего учителя в своем труде. Ты нанес удар по Метродору и одновременно прикончил меня. Может, ты достиг невиданных высот во врачебном деле, Гален, но ты дрянной человек.

Гален стер с лица улыбку. Ждать помощи от Филистиона не приходилось. Ни на что не надеясь, он тем не менее продолжил беседу: раз уж он добрался до Пергама, может быть, удастся что-нибудь выяснить?

– Ты знаешь, что я ищу.

– Догадываюсь. Но этих опасных книг здесь нет, – ответил Филистион с явным злорадством.

– Когда мы вместе учились, они были…

Филистион уселся на один из стульев:

– Зачем мне помогать тебе в поисках?

Видя, что взывать к старой дружбе бесполезно, Гален решил выложить все начистоту, не оставляя себе путей для отхода:

– Я врач нового императорского семейства. Если я скажу, что ты произвел рассечение кожи, несмотря на строжайший запрет, тебя схватят, и тогда тебе конец. Не как врачу или библиотекарю. Это будет конец твоей жизни.

Страшная угроза, казалось, не слишком подействовала на Филистиона. Он знал, что Гален страстно жаждет заполучить тайные книги. Тот не раз отправлял ему послания с просьбой прислать копии, Филистион же неизменно отказывался, утверждая, что боится за свою жизнь. Держать их при себе в течение долгого времени было бы неблагоразумно. А снятие копий требовало многодневной работы.

– Это не единственный римский император, – заметил он, к удивлению Галена. – Твой повелитель – Септимий Север, но Песценний Нигер сражается с ним за порфиру.

– Север одержал несколько побед. Он возьмет верх.

– А я в этом не так уверен. Нигер может быть кем угодно, но он хитер. Сейчас он делает вид, что отступает. Но отступает ли? Или он заготовил для Севера смертельную ловушку у Исса, близ Антиохии, в тех местах, где его могущество неоспоримо?

Гален вздохнул:

– Я пришел сюда не для того, чтобы рассуждать о замыслах полководцев.

– И зря. Книги, которые ты ищешь, забрал Гераклиан, возвращаясь в Александрию, вместе с сочинениями своего отца Нумизиана. Ты же знаешь: с тех пор как Рим стал властвовать над миром, нашу библиотеку постоянно обирают в пользу Александрийской. Гераклиан без труда убедил наместника в том, что самые ценные труды по врачебному делу должны храниться в Александрии.

– Гераклиан… – задумчиво протянул Гален. По всей видимости, Филистиан говорил правду. Но его тут же одолели сомнения. – Почему ты считаешь, что я должен вникать в замыслы Севера и Нигера, воюющих друг с другом?

Филистион вновь улыбнулся:

– Александрия – столица Египта, жители которого стоят за Нигера, а не за Севера. Твой драгоценный император должен добиться решающего успеха, иначе тебя, его врача, не очень-то захотят видеть в обширнейшей библиотеке империи, которая через несколько дней может целиком подчиниться Нигеру. Как ты думаешь? – Он встал. – Не могу сказать, что был рад тебя увидеть, но, зная, что ты не развернешь запретных свитков, я испытываю… удовольствие.

– Египет уже перешел на сторону Севера, – объявил Гален, не двигаясь с места.

Его собеседник перестал улыбаться.

– Даже если так, – Филистион опять уселся на стул, – египтяне будут держать нос по ветру. Все определит сражение, которое развернется под Иссом. И как бы ни повернулись дела…

Он замолк.

– Что произойдет в любом случае, как бы ни повернулись дела? – спросил Гален.

– Гераклиан не даст тебе запретных сочинений своего отца. – Филистион вновь просиял улыбкой. – Ты забыл, что унизил среди прочих Юлиана, нашего учителя и доброго друга?

Гален промолчал, вспоминая те события: Юлиан, врач, как и все они, вслед за Метродором неверно истолковал сочинения Гиппократа. Он, Гален, произнес несколько публичных речей, не оставив камня на камне от умозаключений Юлиана. Это продолжалось шесть дней подряд.

– То, что произошло в эти шесть дней, – не самое плохое. – Казалось, Филистион читает его мысли. – Хуже всего, что ты опять занес все на папирус, получивший свободное хождение. Не забыл?

– Для человека, презирающего меня, ты слишком хорошо помнишь мои книги.

– Я не презираю тебя как ученого. Ты проделал большую работу. Но высокомерие тебя сгубило.

Оба замолкли. Были слышны шаги юношей, проходивших мимо шкафов и читавших списки хранившихся там сочинений. Будущие врачи усердно овладевали своим ремеслом.

– Как бы то ни было… Ты ищешь книги, которые были у Нумизиана, а теперь оказались у его сына Гераклиана. Труды Герофила и Эрасистрата о рассечении человеческих тел. Ты считаешь их ценными, но врачи Марка Аврелия, сопровождавшие его в походе против маркоманов, доказали, что они никуда не годятся. Ты гонишься за призраком. Все это – пустой звук. Незачем вскрывать мертвецов и смотреть, что у них внутри. Они устроены по-другому, не так, как живые. Ты зашел в тупик.

– Марка Аврелия в том проклятом походе сопровождали безмозглые тупицы. Они не знали, что́ нужно искать. Сиятельный Марк Аврелий с тем же успехом мог разрешить вскрытие слепцам.

– Ах да, опять это твое тщеславие… – Филистион встал. – Лишь великий Гален прозревает все, лишь он один понимает то, что недоступно остальным.

– Ты завидуешь мне, как и остальные, как те, что отвернулись от меня во время того похода. Если бы я был там, если бы видел своими глазами… – И Гален негодующе добавил: – Ты же знаешь в глубине души, что неспособен понять эти книги, прочесть их так, как следует. А потому не можешь постичь их ценность.

– Может, и так, но я точно знаю, что они опасны и бесполезны для врача. Известно ли твоему императору, что ты хочешь их раздобыть? Что он скажет, если узнает об их содержании? Я видел их однажды, когда ты настойчиво просил меня снять копии. Я внимательно просмотрел каждую. Не знаю, помогут ли эти труды в лечении недугов, но они выходят за все мыслимые пределы. Это не понравится ни одному императору. А Север к тому же весьма суеверен, в отличие от Марка Аврелия. Он не разрешит тебе резать трупы. Итак, если победит Нигер, тебе не видать этих книг; если же восторжествует Север, твои попытки заполучить их могут стоить тебе жизни.

И Филистион удалился вглубь библиотеки, ни разу не оглянувшись по пути. Гален по-прежнему стоял посреди зала, оглядывая полупустые полки древней Пергамской библиотеки и размышляя над словами Филистиона. Наконец он направился к выходу. Большая дверь была открыта, и в помещение свободно лился дневной свет. Он остановился на пороге, омываемый потоком солнечных лучей, поднял глаза к небу и зажмурился. Нужно добраться до Александрии, думал он, и побеседовать с Гераклианом. Нужно добыть у него, раз и навсегда, уговорами или силой, сочинения Герофила и Эрасистрата – те, что хранились у Нумизиана. Но кое в чем Филистион был прав. При Иссе решалось многое, если не все. Гален сделал глубокий вдох. Ни Нигер, ни Север даже не представляли себе, сколько всего стоит на кону. Империя была самой незначительной из этих вещей. Речь шла о том, сделает ли врачебная наука гигантский шаг вперед или будет топтаться на месте десятилетиями, а может, и веками. Правители так недальновидны… Неужели они искренне верят, что всегда будут здоровы? А потом, когда властитель сляжет от неведомой заразы, он призовет лекарей, тех самых ученых людей, которым годами ставил препоны, мешая исследовать, распространять знания, двигаться вперед. Лишь тогда властители все поймут, но будет поздно. Для них и для всех прочих.

Солнечный свет исчез.

Гален открыл глаза.

Небо покрылось облаками. Приближалась гроза.

А что там, под Иссом? Тоже непогода?

XLVII. Поражение императора

Равнина близ Исского залива, Киликия. Май 194 г. Конница Валериана и Лета

– Мы не пройдем, – повторил Валериан еще решительнее, чем в первый раз.

Он был готов дать приказ об отступлении и начать поиск другого пути, который привел бы его к замыкающему отряду врага. Но тут ему в спину уперлось что-то острое.

– Будем переходить реку здесь и сейчас, – сказал Лет ему на ухо.

Свистящий шепот был еле слышен сквозь грохот безудержно падающих вод. Но Валериан хорошо различил каждое слово и медленно повернул голову к своему помощнику.

– Ты рехнулся? – спросил он.

Но для Лета размышления и вопросы были уже в прошлом. А прошлого не воротишь. Валериан – предатель? Ну и пусть. Важно было одно: они потеряли много времени, а войску Севера очень нужен этот удар по замыкающему отряду Нигера. Прямо сейчас. Он слегка надавил на кинжал, острием приставленный к спине Валериана. Окружавшие их всадники не стали вмешиваться в ссору между начальниками: Лет заранее позаботился о том, чтобы рядом были только солдаты из паннонских легионов. Конников из Мезии, на которых мог положиться Валериан, было больше, но они ехали сзади.

– Ради всех богов, мы переправимся через реку, и ты, Валериан, поедешь первым, чтобы подать всем пример. Я буду за твоей спиной. И предупреждаю: либо ты начнешь переправу, либо я проткну тебя мечом. – Он обратился к одному из паннонских декурионов: – Отбери у него оружие.

Валериан против своей воли отдал спату декуриону, который всем своим видом показывал, что не намерен его слушать.

– Император узнает о твоем неповиновении, – сказал он Лету.

– Надеюсь, когда мы перейдем через эту проклятую реку и лес за ней, у нас еще будет император, которому ты сможешь пожаловаться. Если Север погибнет, я своей рукой отправлю тебя на тот свет вслед за ним.

Бросив на Лета яростный взгляд, Валериан решил прекратить разговор. К тому же его спина по-прежнему чувствовала прикосновение кинжала. Натянув поводья, он завел коня в бурный поток. Засунув кинжал под панцирь, Лет сделал то же самое. Несмотря на сильнейшее течение, вода скрыла лошадей лишь наполовину. Животные жалобно ржали. Придя в беспокойство от мощного напора, конь Валериана встал на дыбы, но всадник решительно дернул за узду, и четвероногое послушно продолжило путь, касаясь брюхом поверхности воды. Конь Лета заскользил было на камнях, но, почувствовав, как натягиваются поводья, уступил и, несмотря на сомнения, пошел через гневную реку, вздувшуюся от весенних дождей.

Остальные всадники – сперва люди Лета, затем десятки и сотни мезийских легионеров – последовали за начальниками. Лошади истошно ржали. Кое-кто падал. Люди и кони время от времени получали ранения, в том числе серьезные. Но большинство конников переправились через реку целыми и невредимыми, спеша за двумя начальниками, которые первыми выбрались на противоположный берег. С той стороны лес был не таким густым, по нему можно было двигаться не со скоростью черепахи, а чуть быстрее.

Преторий восточного войска римлян

– Там, – произнес Эмилиан, указывая пальцем в небо на западе, поверх вражеских легионов.

– Да… Тучи, – спокойно сказал Нигер; в руках он держал кубок, вновь полный вина. – Выпьем за нашу победу под дождем.

Он запрокинул голову и разразился хохотом.

Эмилиан улыбнулся, но не стал подзывать рабов, чтобы те наполнили кубок и ему. Поднялся ветер, предвестник грозы. Он дул с запада. Отходившие воины Севера скоро должны были получить подмогу в виде непогоды, если они собирались держаться и не хотели отступать в беспорядке. Эмилиан нахмурился, меряя взглядом темнеющий горизонт.

Наблюдательный холм императора Севера

Септимию Северу было холодно, он ощупывал свое тело, и вдруг понял, что в его одеждах что-то спрятано. Сунув руку под панцирь, он нашел в складках военной туники то, о чем совершенно позабыл: клочок папируса с запиской от жены, которую он получил ночью. «Ты не один. Элагабал поможет тебе». Вот что написала ему Юлия Домна. Он оглянулся. Над их головами были темные тучи, дул яростный, могучий, беспощадный ветер. За короткое время стало заметно холоднее. Начали падать крупные капли, немало досаждавшие, если повернуться к западу, туда, откуда шла гроза, и подставить лицо дождю.

Император с суровым видом обратился к Алексиану:

– Мы не станем бежать. Я уж точно не стану. Да, мы можем отступить под прикрытием конной гвардии и спрятаться в Византии, защищаемом несколькими легионами. Но я об этом даже не думаю. Империя не покорится отступающим. Давай, друг мой, мы лучше кинемся с нашими всадниками в гущу битвы. Ветер, несущий дождь, дует с запада на восток. Струи станут хлестать в лицо нашим врагам. У нас есть надежда. Да, это будет опасно, но я предлагаю поступить именно так. Предлагаю, не приказываю: когда впереди или победа, или смерть, лучше, если каждый станет действовать по внутреннему побуждению. Ты муж сестры моей жены, часть моей семьи. Что скажешь? Если ты повернешь назад, прошу об одном: позаботься о Юлии и Месе.

Алексиан посмотрел в грозные небеса.

Дождь усиливался, как и ветер, направление которого благоприятствовало паннонским и мезийским легионам. И все же они не могли рассчитывать на свежие войска из запаса. Солдаты обессилели. Враг же превосходил их числом и занимал более выгодное положение на местности. Если бросить в бой вспомогательных, можно рассчитывать на упорядоченное отступление, но не более того.

– Если атаковать врага, – добавил император, – мы выиграем время для Лета и Валериана. Нет, это не devotio. Мы не ищем смерти, но можем отдать жизнь в последней попытке изменить ход сражения. Возможно, конница так и не прибудет. Ты волен решать, идти со мной или нет.

Алексиан медленно опустил голову в знак согласия. Судя по всему, император еще надеялся на успех. Но он сам сказал, что Лет может и не прибыть, а ветер способен измениться в любую минуту… И однако…

– Проклятие! Во имя всех богов! – воскликнул Алексиан, прыгая в седло.

Север немедленно сделал то же самое.

– Во имя Геркулеса! Но… куда мы направляемся?

– Вперед, сиятельный!

Север обратился к пятистам конникам, составлявшим его личную гвардию:

– Императорские всадники! Мы устремимся прямо на врага! Клянусь Юпитером и Марсом, мы будем сражаться в первых рядах! – Ему пришлось повернуться в ту сторону, откуда надвигалась буря; капли нещадно били его по лицу, по рукам, по панцирю, но чем яростнее становился ливень, тем больше воодушевлялся Север. – Боги на нашей стороне! Римские боги послали нам грозу, дождь и ветер, движущий всем этим, ветер, что сметет наших врагов! Гроза придет нам на помощь, уничтожив врагов! Скажите об этом трибунам всем легионов! Ты, ты и ты! – Он стал указывать на декурионов. – Вперед! Сообщите трибунам и центурионам паннонских и мезийских легионов, что боги за нас, что гроза благоприятствует нам, что на Нигера обрушится гнев всех римских богов! Только посмотрите, в какую сторону движется буря!

Начальники, на которых указал император, со всех ног бросились исполнять повеление. Вскоре слова Севера стали передаваться из уст в уста, распространившись по обескровленным легионам. Солдаты Севера были измучены, обессилены после непрерывного двухчасового боя, но мощный дождевой ветер гнал их на врага. К тому же было видно, что легионеры с Востока бьются уже не так яростно, держатся не так уверенно. Наступательный порыв воинов Нигера иссяк: ливень слепил их, ветер толкал назад, к востоку. С людьми Севера происходило как раз обратное. И все же легионеры из Паннонии и Мезии колебались – они как будто застряли на месте. Но тут подоспела императорская конница во главе с самим Севером, всадники проследовали через проходы, проделанные центурионами в гуще войска, достигла линии соприкосновения и бросилась на врага, не зная пощады, с небывалым неистовством.

Видя рядом с собой императора и его верного легата Алексиана, ближайшего родственника Imperator Caesar Augustus, легионеры воодушевились. Никто не хотел оказаться позади Септимия Севера. Казалось, гроза подхватила их и понесла, чтобы швырнуть на врагов, охваченных замешательством и даже робостью.

Преторий восточного войска римлян

На поле боя было почти ничего не видно. Струи непрерывно хлестали в лицо, острые и льдистые, как тысячи крошечных ножей. Но Эмилиан заметил, что ряды его войска смешались, и понял, что солдат охватили уныние и растерянность: им приходилось сражаться против неожиданной, непрошеной бури, которая бушевала, ополчившись против них. К несчастью, ветер дул с запада на восток – но что поделаешь? Это происходило против их воли, надо было действовать сообразно погоде, иначе можно было потерять все. У них все еще имелось сколько-то когорт в запасе.

– Надо отправить в первую шеренгу тех, кто отдохнул и готов сражаться! – прокричал Эмилиан, стараясь перекрыть раскаты грома.

Песценний Нигер больше не прихлебывал вино. Видя, что приближается гроза, рабы тут же убрали кувшины, кубки и столы, приготовленные для того, чтобы отпраздновать торжество наместника Сирии, императора Востока, императора Рима.

– Отправляй! – согласился Нигер.

Но тут к ним подбежал один из трибунов и заговорил, указывая на замыкающий отряд. Эмилиан и Нигер обернулись. Туда галопом приближались всадники, несколько тысяч.

– Кто это? – в замешательстве спросил Нигер. – Откуда они взялись?

Что до Эмилиана, то он не нуждался в объяснениях: Север не поставил конницу позади пеших солдат и не стал отправлять ее на помощь легионерам. Он велел всадникам обогнуть лес или пройти через него, чтобы ударить по замыкающему отряду Нигера. Как ни печально, этот умелый ход врага совпал с началом сильнейшей грозы, которой не ожидал никто. Эмилиан принялся лихорадочно размышлять: у них были свои конники, которых можно было бросить против людей Севера. Тогда дождь и ветер были бы им даже на руку, ведь паннонские и мезийские всадники скакали с востока.

– Клянусь Юпитером, сиятельный, это конница Севера! – воскликнул Эмилиан. – Надо бросить против нее наших всадников! В гуще битвы ветер против нас, но здесь он нам поможет!

Нигера одолевали сомнения. Эмилиан не видел другого выхода и не понимал, о чем может думать император.

– Нет! Я не могу остаться без защиты посреди этого безумия! – ответил тот наконец. – Пусть конницу Севера остановят запасные когорты!

Эмилиан помотал головой. Это было ошибкой. Солдаты, восстановившие силы, были нужны, чтобы сдержать натиск паннонских и мезийских легионеров, теснивших войска Нигера при поддержке бури и воодушевленных тем, что их император сражается в первых рядах. Эмилиан не мог не восхищаться отвагой Севера.

– Ты слышал, что я сказал! – настаивал Нигер.

Легат знал, что император Востока не любит, когда оспаривают его приказы. К тому же в разгар боя разногласия среди высших начальников не должны выплывать наружу.

– В случае надобности бросим конницу! – заверил его Нигер, словно догадывался, о чем думает его приближенный.

– Да, сиятельный! – согласился Эмилиан.

Гордый тем, что ему оказывают такое доверие, взбодренный словами императора, он вскочил на коня и устремился к запасным войскам, чтобы приказать им развернуться и остановить всадников, несшихся на них с тыла.

Конница Валериана и Лета

Они неслись галопом. Дождь неистово хлестал всадников, и они пригибались к спинам лошадей. Животные, куда более сильные и бесстрашные, чем пешие воины, были способны противостоять буре.

Лет догнал Валериана и поскакал бок о бок с ним.

– Вот твой меч! – прокричал он. Валериан в замешательстве посмотрел на трибуна. – Уладим нашу ссору после боя! Ты не можешь идти на врага без оружия!

Не сказав ни слова, Валериан протянул рук и взял спату. Это оказалось не так-то просто: оба мчались во весь дух, а вокруг бушевала гроза, посланная богами. Но оба были искусными всадниками и доблестными воинами. Валериан принялся яростно размахивать мечом, рубя грозовой воздух.

– Разорвем их в клочья, во имя Марса! – проревел он, потрясая спатой.

Мезийские конники последовали за ним, хотя почти ничего не видели из-за ветра и дождя.

– Разорвем их в клочья, во имя сиятельного Севера! – воскликнул Лет, обращаясь к своим людям.

Копыта паннонских всадников застучали так, что, казалось, где-то глубоко под землей раздаются раскаты грома.

Равнина близ Исского залива

Кровавая схватка под дождем шла уже час, а исход сражения все еще не был ясен. Присутствие Севера в первых рядах, благоприятное для него направление ветра и дождь, хлеставший по лицам легионеров восточного войска, привели к тому, что последние принялись отступать, мало-помалу достигнув середины плоскогорья. Центурионы Нигера, сражавшиеся на передовой, не могли понять, почему не приходят свежие подкрепления. Они не знали, что эти когорты сейчас бьются с конницей императора Севера.

Запасные когорты восточного войска римлян

Эмилиан посмотрел в одну сторону, потом в другую. Солдаты из запасных когорт, сдерживавших бешеный натиск вражеской конницы, уже выказывали признаки утомления. Сшибка были безжалостной. Враги имели то преимущество, что сражались верхом, зато ветер дул туда, куда нужно было легионерам Песценния Нигера.

Так продолжалось какое-то время. Наконец там, где соприкасались первые шеренги двух войск, начались рукопашные схватки один на один – беспорядочное смешение животных и людей. Было непонятно, кто сражается лицом к востоку – и спиной к ветру, – а кто наоборот. В этом месте гроза перестала оказывать сколь-нибудь заметное влияние на ход событий. Накал сражения заметно ослаб.

Эмилиан огляделся в поисках императора. Коннице Нигера следовало бы вступить в бой. Часть ее, думал Эмилиан, надо выделить, чтобы ударить сбоку по всадникам Севера, а остальных послать на плоскогорье, на подмогу пешим солдатам, отступавшим под напором Севера и его людей. То, что он увидел, заставило его побледнеть: Песценний Нигер, наместник Сирии, самопровозглашенный Император Цезарь Август, во главе всей своей конницы удалялся с поля боя. Его легионерам – и тем, что бились с самим Севером, и тем, что изнемогали в схватке с вражескими всадниками, – суждено было остаться без подкрепления.

Не веря своим глазам, Эмилиан наблюдал за тем, как император оставляет на произвол судьбы его, Эмилиана, и всех своих солдат – так же, как некогда поступил Дарий Третий, видя перед собой войско Александра Великого, пятьсот двадцать семь лет назад. Ныне все повторилось на этом самом месте. Стало ясно, кто в этот майский день сто девяносто четвертого года – такой долгий и такой кровавый – был новым Александром, а кто – новым Дарием.

XLVIII. Заботы Севера

Главный лагерь паннонских и мезийских легионов близ Исского залива, Киликия Май 194 г.

Сражение завершилось.

С неба все еще обильно лило, но ветер утих. Вода понемногу смывала кровь, которой покрылись Север и Алексиан; она текла по их панцирям, струилась по рукам и ногам. Вложив спату в ножны, император ощупал свое тело. Оно все еще было в липкой темно-красной жидкости, но Север не нашел у себя никакого серьезного ранения и не ощущал сколь-нибудь сильной боли. Только царапины. Ни одному вражескому солдату не удалось поразить его стрелой или мечом.

– Нигер бежал, – сообщил Алексиан, закончивший, в свою очередь, осматривать себя. К счастью, он тоже не получил существенных повреждений. – Куда он направится теперь?

– Думаю, он укроется в Антиохии. – Север посмотрел на восток. – Как только прекратится дождь, мы свернем лагерь и двинемся на город, его столицу, его логово. И сотрем его с лица земли. Немедленно вышли вперед конницу. Пусть ее возглавит Лет.

– Будет сделано, сиятельный. Лет справился с порученной ему задачей. Его паннонские всадники и мезийские турмы Валериана очень помогли нам под конец, решив исход битвы.

– Да, Лет справился, – согласился император.

Забравшись на коня, он поскакал к преторию. Алексиан последовал за ним вместе с уцелевшими в сражении гвардейцами. В палатке уже собрались трибуны, ждавшие указаний, которые даст император после победы. Очередной победы над Нигером, одной из многих.

Войдя в преторий, Север сразу принялся объяснять, что надо сделать: для начала – вынести раненых с поля боя и переправить их в валетудинарий, затем собрать мечи и стрелы, принадлежавшие солдатам обоих войск, после этого убедиться, что в окрестностях, особенно в лесу, не осталось вражеских частей, и, наконец, остановить избиение вражеских воинов, рассеявшихся по берегу Исского залива.

– Клянусь Юпитером! – воскликнул он. – Это такие же легионеры, как те, что сражаются под нашим началом! Мы не можем допустить их гибели. Вскоре они понадобятся нам – например, для охраны парфянской границы. Следует также выяснить, сколько солдат, и наших, и Нигеровых, пало в бою. Я должен знать, сколько легионов потерял Рим из-за этого проклятого мятежа, поднятого Нигером.

Трибуны вышли из палатки.

– Что будем делать с Нигером? – спросил Алексиан.

– Если Лет доберется до него… пусть убьет. Пусть он отправится на поиски Нигера сегодня же вечером. Пусть выслеживает его сколько может, до самых рубежей империи.

– Будет сделано.

Тут в палатку вошел сам Лет, тоже забрызганный кровью, но державшийся весьма самоуверенно. По-видимому, он не был ранен. Лет лучился гордостью, ведь ему удалось выполнить поручение императора, несмотря на все трудности. Но Север, только что усевшийся в курульное кресло, тяжело вздохнул.

– Я очень устал, Лет, – признался он, как только вошел трибун. – Ты прекрасно справился с задачей, и я захочу выслушать твой рассказ о том, что произошло в лесу, но не сейчас. Алексиан сообщит тебе о новом поручении. Но знай: когда мы разделаемся с Нигером, солдаты вручат тебе в моем присутствии травяной венок – награду за то, что ты спас наше войско. Тебе и Валериану. Мезийские легионеры должны знать, что их доблесть не осталась без воздаяния.

– Да, сиятельный, – воинственно ответил Лет, с гордостью поднеся кулак к груди.

Он был бесконечно благодарен императору: травяной венок относился к числу высших военных наград. Решение отличить Валериана также казалось ему справедливым. Да, Лет усомнился в нем, когда они пробирались по лесу, но потом, когда дело дошло до рукопашной, Валериан сражался с подлинным мужеством. Испытывая легкое головокружение от оказанной ему чести, Лет покинул палатку.

– Весьма уместные награды, сиятельный, – заметил Алексиан. – К тому же соблюдается равновесие: отмечены деяния и паннонских, и мезийских легионов.

Север вздохнул:

– Да, нам придется все время искать равновесие. Божественному Пертинаксу это хорошо удавалось – он умело распределял высшие должности. Я же награждаю военачальников. Мир быстро меняется… – Прервав свои размышления вслух, Север поглядел на Алексиана. – Ты также достоин награды. Как и Аннулин, и другие легаты.

Алексиан, в свою очередь, предложил:

– За эту великую победу сиятельного следует в очередной раз провозгласить императором.

– Может быть… Но прежде мы должны овладеть Антиохией. Лучше, если во время торжеств у моих ног будет лежать корзина с головой Нигера.

– Лет доставит эту голову.

– Не знаю, не знаю. Нигер сбежал еще до конца битвы, у него есть преимущество во времени. Боюсь, он засядет в хорошо укрепленной Антиохии или, хуже того, двинется в Парфию. Пока Нигер жив, наше положение будет непрочным. Особенно в Сенате, где у него столько сторонников. Сенатор, ставший мятежником и беглецом… плохо, очень плохо. Чем раньше мы отделим его голову от тела, тем лучше. Иногда милосердие равносильно слабости – более того, слабоумию.

Алексиан промолчал. Император был прав. Все зависело от того, сумеет ли Лет схватить Песценния Нигера.

– Будут ли еще распоряжения? – спросил он, чтобы сменить предмет разговора.

– Да. – Север помедлил. Ему очень не хотелось отдавать этот приказ, но обстоятельства вынуждали. – Пошли гонца к Гете, осаждающему Византий. Пусть мой брат казнит Мерулу, супругу Нигера, и его сыновей. Нигер не снизошел до того, чтобы обсуждать их судьбу. Его родня, как и он сам, будет для нас постоянной угрозой. Я не вижу, что еще можно сделать. Со Скантиллой, женой Юлиана, и его дочерью все было иначе – Сенат ненавидел Юлиана. О Песценнии этого сказать нельзя. У нас нет выбора. Сенаторы могут устроить заговор, чтобы возвести на трон наследника Нигера. Его нельзя оставлять в живых.

Ничего не сказав, Алексиан сглотнул слюну. Император смерил его взглядом, явно желая знать, что тот думает. Обречение на смерть женщин и детей всегда ложилось на совесть тяжелым бременем.

– Да, у нас нет выбора, – согласился Алексиан. – Если бы Нигер взял верх, он сделал бы то же самое с Юлией, сыновьями императора и, конечно же, со всем императорским семейством.

– Так думаю и я. А теперь мне нужно отдохнуть.

Попрощавшись по-военному, Алексиан вышел из палатки.

Север поднес левую ладонь к виску и сделал глубокий вдох. Хотелось спать. Но вскоре входные завесы снова раздвинулись.

– Во имя Геркулеса, сколько мо… – начал было Север, но тут увидел, что это Юлия. Последовало неловкое молчание. Наконец он произнес: – Тебя не должно быть здесь.

Сделав два шага, Юлия оказалась посреди палатки и заговорила так, будто не слышала слов мужа:

– С тобой все хорошо? Ты не ранен?

Не отвечая и на ее вопрос, он принялся осыпать ее упреками:

– Я отправил гонца с ясными указаниями и думал, что ты, Меса и дети уже направляетесь к Византию. Или гонец не добрался до тебя?

– Добрался. – Юлия стояла, повернувшись лицом к Северу. – Но я решила остаться, желая быть рядом с моим супругом.

– Ради Кастора, Поллукса и всех богов! – воскликнул объятый яростью Север, поднимаясь с кресла. Он принялся расхаживать по палатке, не глядя на жену. – Твое непослушание больше нельзя терпеть! Начальники, легионеры – все видят, что ты не повинуешься мне, упрямишься. Ты не замечаешь? – Он остановился в каком-нибудь шаге от Юлии и посмотрел на нее. – Если ты не выполняешь моих распоряжений, то и солдаты не обязаны так поступать. Вот о чем говорит твое поведение. Ты этого хочешь?

Юлия не отступила ни на пядь – она стояла прямо, с гордым видом и вызывающим взглядом.

– Послание было письменным и тайным, – сказала она. – Никто не знал, о чем в нем говорится, кроме написавшего его Алексиана. Легионеры видят только одно: я, Юлия, супруга сиятельного Септимия Севера, не отступаю, не сдаюсь, не трепещу, я всегда рядом с римским августом – единственным, кто имеет право так называться. Вот что подумают десятки тысяч солдат, наблюдая за моим поведением. Но этот вывод, такой очевидный, не приходит на ум моему супругу.

Они едва не касались друг друга. Он ощущал исходивший от нее запах, аромат духов, настоянных на тысячах лепестков, опьяняющий, разжигающий страсть. Юлия была так прекрасна… Но непомерное самолюбие, распиравшее ему грудь, мешало сделать последний шаг, заключить ее в объятия, расцеловать, овладеть ею здесь и сейчас, в эту самую минуту… хотя он желал этого больше всего на свете.

Юлия чувствовала любовное пламя, поднявшееся внутри мужа. Об этом ясно говорили его блестящие глаза. Но было также ясно, что гордость и упорство не дают ему пойти на сближение первым. Она медленно повернулась и вышла из палатки, оставив после себя стойкий аромат. Север жадно вдохнул воздух, как будто долго был под водой и теперь, полумертвый, никак не мог надышаться.

– Каллидий! – позвал он атриенсия, уверенный, что тот где-то неподалеку.

И действительно, Каллидий тут же оказался в претории. Он провожал хозяйку до палаток, отведенных детям, но, услышав неумолимый призыв хозяина, мигом оставил Юлию и устремился туда, где пребывал император.

– Да, господин, – сказал он как можно смиреннее.

Он понимал, что хозяин бесконечно возмущен непослушанием хозяйки – в который уже раз. Каллидий и раньше кое о чем догадывался, но теперь, отчасти услышав их перепалку, понял, что Юлия бросила мужу открытый вызов.

– Приведи мне рабыню. Сейчас же, – велел Север, понизив голос, но при этом предельно жестко. – Молодую и смазливую. У Алексиана есть девица, которая присматривает за детьми. Доставь ее. Она хороша собой и мне вполне подойдет. Я все объясню Алексиану. Это не твоя забота. Просто приведи ее.

Каллидий застыл на месте. Император, чья гордость была уязвлена разговором с хозяйкой, хотел возлечь с Луцией, чтобы утолить свой нерастраченный пыл.

– Ты что, не слышишь меня, раб? – гневно обратился к нему повелитель, так как Каллидий не спешил выполнять поручение. Неужели против Севера, по примеру Юлии, готовы взбунтоваться даже самые верные рабы?

Атриенсий лихорадочно размышлял. У него почти не было выбора и совсем не было времени.

– У хозяйки, мой господин, – наконец вымолвил он, – завелась новая умастительница, молодая, красивая. Нет необходимости брать рабыню, которая сидит с детьми императорского свойственника. Уверен, что эта девушка гораздо больше подойдет сиятельному хозяину.

Север утвердительно наклонил голову, шумно выдохнул и вновь уселся в курульное кресло:

– Пусть так. Мне все равно кто, лишь бы побыстрее.

– Да, господин.

И Каллидий со всех ног помчался исполнять поручение.

Хозяйки уже не было там, где он ее оставил. Юлия вернулась в палатку своих сыновей, сопровождаемая десятком вооруженных солдат. Перейдя на бег, Каллидий их опередил. Юлия шагала, опустив голову, и даже не заметила атриенсия. Оказавшись в палатке с личными рабынями Юлии, он подошел к самой молодой. Ее приобрели уже в Азии, чтобы она ухаживала за императрицей во время долгого восточного похода. Хотя император был против того, чтобы его супруга ехала с войском, он велел исполнять любые ее просьбы: знак того, что в императорском семействе царит единство и Юлия является полноправной властительницей.

Каллидий склонился к уху юной умастительницы:

– Император желает видеть тебя. Сделай все, что он захочет, и с тобой не случится ничего плохого.

Девушка – ей было всего шестнадцать – кивнула. Здесь с ней обращались хорошо, и она не собиралась ставить под угрозу свое положение; она решила, что будет повиноваться и молчать. Каллидий понял это по ее лицу и успокоился. Взяв рабыню за руку, он повел ее к выходу, где стояли гвардейцы, и обратился к одному из них:

– Император распорядился доставить эту рабыню к нему в палатку. Отведи ее туда как можно быстрее, чтобы не заставлять его ждать.

Легионер повернулся к девушке и сурово проговорил:

– Идем со мной.

Тут появилась Юлия Домна, шагавшая им навстречу. Увидев, что солдат держит умастительницу за руку, она повернула голову, желая выяснить, куда они направляются, но останавливаться не стала. Поравнявшись с Каллидием, она прямо спросила его:

– Куда этот солдат ведет… новую рабыню?

Она еще не успела запомнить ее имя.

Каллидий понял, что любые увертки будут неуместными:

– Император потребовал доставить ее в преторий. – После этого он впервые в жизни солгал своей госпоже: – Именно эту рабыню.

Наступило молчание.

Самое тяжелое молчание, какое способна породить женщина, – молчание, происходящее от затаенной злобы.

– Как зовут эту гулящую девку?

– Адония, госпожа.

Каллидий выдавил из себя имя девушки, зная, что обрекает ее на тяжкую участь.

Больше императрице ничего не требовалось. Пока ей было достаточно имени, которое она постаралась как следует запомнить. Повернувшись, Юлия вошла в детскую палатку.

Атриенсий облегченно вздохнул. За его спиной раздался голос Луции:

– Что-то случилось? Ты так озабочен…

– Нет, все хорошо.

Луцию, однако, не удовлетворил этот уклончивый ответ.

– Не обманывай меня, я тебя хорошо знаю. Императрица разгневана. Что-то случилось.

Каллидий улыбнулся:

– Поистине, я не умею лгать.

– Да уж… Так в чем же дело?

– Император недоволен супругой и попросил привести ему юную Адонию.

– А-а… – Луция соображала не так быстро, как императрица, но через несколько секунд ей стало ясно. – Бедная Адония… Император будет дурно с нею обращаться? Причинит ей боль?

– Э-э… Он с ней переспит, и, если она не будет сопротивляться, этим все и закончится. – Каллидий повернулся к Луции. – Поверь мне, отдаться римскому императору – наименьшее из зол, которые могут обрушиться на эту девушку.

Луция нахмурилась:

– Не понимаю.

Атриенсий откашлялся: у него пересохло горло. От быстрого бега… или оттого, что он солгал госпоже?

– Видишь ли, Адония станет жертвой злопамятства императрицы. Это плохо.

– Конечно. Я бы не хотела, чтобы сиятельный выбрал меня.

Каллидий промолчал, но почувствовал, что его сердце бешено забилось. В глубине души он все еще не понимал, почему солгал хозяину и, главное, хозяйке. Луция улыбнулась ему и пошла к детям. Он послал ей ответную улыбку. Искусный в стольких вещах, Каллидий целую ночь пытался разобраться в собственных чувствах. Наконец, посреди долгого, но беспокойного сна, он все понял. Следовало что-нибудь предпринять, притом немедленно. Он знал, что не сможет вечно спасать Луцию, особенно если вражда между хозяином и хозяйкой продолжится. Надо было придумать то, что сработало бы раз и навсегда.

XLIX. Легионы Юлии

Между Исским заливом и Антиохией Май 194 г. Конница Нигера

Восточный император больше не мог полагаться на Эмилиана: он бросил своего приближенного на поле боя, предоставив его своей судьбе. Но сейчас советы трибуна пришлись бы очень кстати. Нигер был растерян и чувствовал себя затравленным. Порой казалось, что в затылок ему дышат вражеские всадники. Да, время он выиграл, но не мог останавливаться ни на миг, рискуя быть схваченным. Сколько человек его преследует? Он не знал, но был уверен, что Север выделил для этого достаточно воинов.

Его одолевали сомнения. Куда направиться? В Антиохию, как он собирался сделать поначалу? Или подумать о каком-нибудь другом месте?

Конница Лета

Лет скакал что есть духу во главе большого отряда – тысячи всадников, взятых из всех мезийских и паннонских турм. Хотя император обещал ему награду, он знал: если не удастся схватить Нигера, все его подвиги при Иссе станут не стоящим внимания пустяком. Лет гордился тем, что император поручил это задание ему – как ранее поручил во что бы то ни стало зайти в тыл противнику, – но и ответственность была громадной.

Призвав на помощь весь свой опыт, Лет сразу же выслал вперед своих всадников, велев им мчаться во весь опор, чтобы обнаружить конницу Нигера, удалявшуюся в сторону Антиохии. Когда станет видна летящая из-под копыт пыль, будет понятно, в каком направлении должна двигаться основная часть войска.

– Человек семьсот, а может, и больше, – сказал один из дозорных, когда они вернулись.

– Пока что они не разделились, – пробормотал Лет. Это было его главной заботой: если вражеские силы разобьются на несколько отрядов, будет непонятно, где Нигер. А взять Нигера сейчас было делом первостепенной важности. – Раз они едут вместе, я не предвижу особых трудностей, – добавил он сквозь зубы.

Главный лагерь данубийского войска, близ Исского залива

– А-а-а! – завопил Эмилиан.

Центурион вновь его пнул. Удар пришелся на одну из ран, полученных в сражении. Алексиан склонился над ним.

– Спрашиваю еще раз: куда скачет Нигер?

– Н-не… знаю. У нас был уговор: он вступит в бой там, где необходимо. А он… бежал. Не знаю, что он намерен делать.

– Он едет в Антиохию, так?

– Может быть… а-а-а!

– Отойди на минуту, – велел Алексиан центуриону, который снова пнул Эмилиана, метя в рану. А затем обратился к допрашиваемому: – А куда еще он может направиться? Есть другое место?

Эмилиан молчал.

Алексиан выпрямился и вздохнул. Сразу было понятно: перед ним мужественный человек. Алексиану совсем не хотелось допрашивать его, но он, как и Север, знал, что главное сейчас – обезвредить Нигера. Поскорее бы с этим покончить! Лучше, если легионеры не будут видеть, как пытают высокопоставленного военачальника, такого же римского солдата, как они. Впрочем, это могло принести свою пользу: тот, кто захочет взбунтоваться против Севера, лишний раз задумается о том, стоит ли это делать.

Он снова склонился над раненым:

– Слушай, Эмилиан, я не буду тебе лгать. Ты знаешь, что тебя ждет смерть, но мне вовсе незачем тебя пытать. Что тебя удерживает? Ты выбрал не ту сторону, но покрыл себя славой, доблестно сражаясь. Отрицать этого никто не станет. За свою доблесть ты заслуживаешь достойной смерти и похорон по всем правилам, с монетой во рту, чтобы заплатить Харону, переправляющему души в царство мертвых. Я даже позволю тебе самому лишить себя жизни, прямо на этом месте, и обещаю оберегать твоих родственников здесь и в Риме. Ты получишь это, если расскажешь все, что знаешь о Нигере.

Эмилиан, покрытый потом, истекающий кровью, лежал на боку, зажимая ладонью рану на бедре, нанесенную копьем и растревоженную пытками. Он кивнул. Нигер бросил его, как собаку, и он, Эмилиан, больше не был в долгу перед ним.

– Самое естественное – бежать в Антиохию… – начал Эмилиан. – Но раз он повел себя так на поле боя, то может устремиться еще дальше, предав антиохийцев… как предал нас здесь, у Исса…

– А если он откажется защищать Антиохию, то куда направится? – настаивал Алексиан, довольный тем, что Эмилиан заговорил начистоту.

Алексиан не кривил душой, говоря, что позаботится о семье Эмилиана. И был уверен, что, если тот сообщит ценные сведения, сам император Север подтвердит это обещание.

Север тоже присутствовал при допросе. Он стоял позади Алексиана, пил воду из кубка и молчал, внимательно глядя на Эмилиана, ожидая дальнейших признаний.

– На восток… В Зевгму… В Парфию… – продолжил Эмилиан, кое-как выговаривая слова между приступами боли. – Парфянцы обещали всячески ему помогать… Нигер и его военачальники многое знают о наших легионах. Однажды он сказал полушутя, что, если дела пойдут плохо, он скроется в Парфии… оттуда попробует связаться с Сенатом и вернется… Он знает, что Север… – Эмилиан увидел, что тот, чье имя только что прозвучало, стоит за спиной Алексиана, прямой, суровый, молчаливый, и поправился: – Он знает, что сиятельный Север… не слишком любим сенаторами… Нигер хочет при поддержке Сената и парфянских войск… устроить мятеж. Вот его замысел на тот случай, если все пойдет совсем скверно. Вряд ли он направится в Антиохию.

Алексиан повернулся к Северу.

– Думаю, он говорит правду, – подтвердил тот и в порыве ярости выплеснул остатки воды из кубка. – Пошли гонцов к Лету, пусть сообщат ему, что Нигер мог отправиться в Парфию.

– Будет сделано. А как нам быть с Эмилианом?

Север вздохнул:

– Сдержи слово. Дай ему кинжал и пообещай, что, если он убьет себя, его семью не тронут.

Алексиан внезапно оказался во власти сомнений. Он прошептал на ухо императору:

– Все так и будет? Мы сдержим слово?

Он считал долгом чести сдержать слово, данное умирающему.

– Ты сам сказал, что Эмилиан сражался доблестно – в рядах наших противников, но с беспримерной отвагой. Мы сделаем все, что ему обещали.

Испытав облегчение, Алексиан кивнул.

Север удалился вместе с гвардейцами. Алексиан наклонился и протянул Эмилиану кинжал.

– Моя семья?.. – спросил раненый.

Его разум был затуманен болью, и он не слышал разговора, который вели в шаге от него.

– Ее не тронут. Мы даем тебе слово, император и я.

Эмилиан сглотнул слюну.

Взял кинжал.

Все отошли в сторону.

Эмилиан решительно и умело перерезал вены на запястьях: на левом, потом на правом. Отбросив клинок, он вытянулся на спине, глядя в набитое звездами небо. Жизнь уходила из него, растекаясь по пустошам, что тянулись вдоль Исского залива. Конец обещал быть быстрым: он уже потерял много крови.

Конница Лета

Лет велел своим турмам остановиться. Антиохия была на юге, но разведчики заспорили между собой. Всадники Нигера, похоже, разделились на две части: одна направилась в столицу Сирии, другая – в восточные пустыни, к Кирру и далее к Зевгме.

Легат был растерян. Случилось то, чего он опасался: мало того что они преследовали врага недопустимо медленно, теперь было непонятно, куда направился Нигер. Все говорило в пользу того, что он укроется за стенами Антиохии.

– Прибыл посыльный от сиятельного Севера, – сообщил один из центурионов.

Лет поспешил навстречу гонцу.

– Легат Алексиан считает возможным, что Нигер поскачет не в Антиохию, а на восток, в Парфию, – сообщил тот.

Он утомился от многочасовой скачки, во время которой был вынужден постоянно менять лошадей, чтобы не сбавлять скорость.

Лет провел ладонью по заросшему подбородку. Слова гонца подтверждали то, что уже выяснили разведчики. Два отряда. Около двухсот человек направились в Антиохию, остальные – с полтысячи – на восток, по дороге, что вела в Парфию. Куда же скачет Нигер? Если он засядет в Антиохии, сиятельный Север лично возьмется за дело, поведя осаду. Но если Нигер решил скрыться на Востоке, разрушить его замыслы должен он, Лет.

Время поджимало.

Двести всадников скачут в Антиохию.

Пятьсот – в Парфию.

У Лета была тысяча конных воинов.

Он провел тыльной стороной ладони под носом.

– Пятистам всадникам спешиться! – прокричал он, глядя на турмы в конце отряда. – Взять припасы, воду и оружие! Вы остаетесь здесь и дожидаетесь прибытия главных сил императора Севера, которые явятся через несколько часов! Отдайте лошадей остальным, которые пойдут со мной!

Приказ выполнили беспрекословно. Лет пользовался большим уважением, которое обрел на поле боя. Кроме того, солдаты понимали, что́ он намерен сделать. Каждый из всадников, которых он брал с собой, должен был иметь двух лошадей, чтобы попеременно давать им отдых, скача то на одной, то на другой. На эту мысль Лета навел гонец, посланный Алексианом: по пути он делал то же самое. С двумя лошадьми можно преследовать врага намного быстрее обычного. Теперь силы противников были равны. Почти равны. Кое в чем отряд Лета был сильнее, и трибун надеялся, что это сослужит им хорошую службу.

– Мы должны поймать этого негодяя до того, как он достигнет Евфрата, – пробормотал Лет, садясь на лошадь и подгоняя ее, чтобы оказаться во главе новой колонны, которая уже двигалась на восток.

Отныне он имел в своем подчинении не войско, а сборище охотников. Добычей должен был стать император.

Антиохия Май 194 г.

Север и Алексиан вместе с легатами Аннулином и Кандидом и другими начальниками двинулись на юг во главе паннонских и мезийских легионов. По пути к ним присоединились и всадники, у которых Лет отобрал коней. Север мысленно похвалил Лета: если Нигер устремился на восток, это заметно ускорит преследование.

– Будет славная охота, – заметил Алексиан.

Север молча кивнул. Если Нигер выберет Антиохию, они схватят его сами.

Начальники скакали без устали, легионеры шли ускоренными маршами. Вскоре показались стены Антиохии, города, где зародился «бунт Нигера», как называл его Север. Но самого Нигера там не было. Чутье не подвело Лета. Теперь все зависело от того, насколько умелым преследователем он окажется. Император распорядился послать к нему еще одного гонца, с известием о том, что Нигера в городе нет.

Север знал, что должен принудить к сдаче бывшую столицу своего врага, средоточие его мощи. Сперва он решил учинить жестокий приступ, утопив город в огне и крови, но потом собрал совет, которому и предстояло принять решение о судьбе Антиохии.

Мнения разделились: Аннулин и Кандид призывали к предельной беспощадности, чтобы преподать урок жителям остальных сирийских городов. Алексиан, сириец, как и Юлия, молчал: Север понял, что тот испытывает смешанные чувства, не одобряя излишней жестокости.

– Можно я скажу кое-что? – вмешалась Юлия.

Несмотря на взаимное охлаждение, император позвал ее на совет, показывая, что в императорской семье царит единство. Что они говорили друг другу наедине, никого не касалось.

– Мы слушаем тебя, – сказал Север сурово и как-то отстраненно, но при этом спокойно.

Стоявшая за его спиной Юлия обошла курульное кресло и встала посреди палатки.

– Антиохия поддержала Нигера и заслуживает наказания, – начала она. Аннулин и Кандид оживленно закивали. – Но не вся Сирия стоит за Нигера, как может показаться на первый взгляд. Это наша родина, моя и Алексианова. Он благоразумно молчит, но, уверена, он тоже считает чрезмерное наказание ошибкой. – Алексиан склонил голову в знак согласия, и императрица повернулась к супругу. – Думаю, кара и великодушие должны быть отмерены в равных долях. Тогда на Востоке в сиятельном Севере будут видеть не мстительного кровавого завоевателя, а правителя, с которым можно договариваться, иметь дело, под властью которого живется привольно. Более того, правителя, заслуживающего восхищения и преданности.

В палатке воцарилось молчание.

– Прекрасные слова, Юлия, – наконец проговорил Север. – Но как воплотить их в жизнь?

– Пообещай антиохийцам, что сохранишь их жизни и дома, если они откроют городские ворота. Взамен потребуй от них побольше золота и серебра. Деньги понадобятся тебе, чтобы выплатить легионерам жалованье и награду за успешный поход. Полагаю, в городе все боятся худшего, зная, что Византий, безоглядно поддержавший Нигера, стал жертвой долгой осады и его жители уже страдают от голода и нехватки припасов. Уверена, они ожидают, что их постигнет та же участь. Если же ты предложишь им то, о чем говорю я, они охотно заплатят. Антиохия богата, очень богата.

– Если мы осадим город, то все равно получим это золото и серебро, – возразил Аннулин. – Не понимаю, что дадут нам переговоры. Соглашение нам ни к чему.

– Вовсе не уверена, что это так, – ответила Юлия. – Я знаю, до чего горды антиохийцы. Вместо того чтобы отдавать золото и серебро, они могут расплавить монеты и бросить в море или закопать в тысяче разных мест, а потом расстаться с жизнью. Они могут сжечь свое добро, лишь бы оно не досталось императору Северу после захвата города. И потом, для осады нужны тысячи легионеров, громадное количество денег, припасов и оружия. А тем временем парфяне, аравийцы, осроенцы, адиабенцы и многие другие поднимут голову. За несколько месяцев мы, стоя у стен Антиохии, потеряем всю Месопотамию и ничего не выиграем.

Аннулин хотел было перебить Юлию, но Север поднял правую руку. Все замолкли.

– Предлагая переговоры, мы ничего не теряем, – объявил император, кладя конец спорам. – Если жители Антиохии согласятся выплатить большой выкуп, мы можем обойтись с ними милостиво. Алексиан, поручаю это тебе. Если за два дня ты ничего не добьешься, мы пойдем на приступ и не будем знать жалости. Погибнут все. Можешь сообщить об этом антиохийцам, вдруг они образумятся.

Совещание завершилось. Все вышли из палатки. Юлия медлила, чтобы стать последней. Север боялся, что она вновь пожелает сблизиться с ним. Он не был расположен к разговорам. Да, он одержал победу при Иссе, но Нигер бежал, а вопрос с Антиохией оставался нерешенным. В этих обстоятельствах ему вовсе не хотелось выяснять отношения с родственниками и разбираться в своих чувствах к жене. Он позволил ей высказаться лишь потому, что Юлия, уроженка Сирии, могла дать ценные советы. Раз уж она настояла на том, чтобы сопровождать его в походе, пусть ее вечное упрямство принесет хоть какую-нибудь пользу.

– Хочу попросить тебя об одном, только об одном, – сказала она, не подходя близко.

– Говори.

– Когда мы разберемся с Антиохией, пусть легионы двинутся к Эмесе, моему родному городу.

– К Эмесе? Но зачем? Это место не имеет никакого военного значения… по крайней мере, сейчас.

– Нам нужно добраться до Эмесы. Пойми, это очень важно.

Север раздраженно нахмурился:

– Что я должен понять?

– Тебе нужно оказаться там, – настаивала Юлия, ничего не объясняя.

Затем повернулась, оставив озадаченного супруга одного в палатке под стенами древнего города.

К югу от Зевгмы Май 194 г. Конница Лета

Послание от Севера подтверждало, что тот, за кем они гонятся, – без сомнения, сам Нигер. Конница Лета летела как на крыльях. Они скакали по пустыне уже несколько дней, почти не останавливаясь. Краткий ночной сон, перемена лошадей – и все.

Наконец, их нечеловеческие усилия были вознаграждены.

– Здесь! – воскликнул один из всадников, ехавших впереди.

В погоне за беглецами они достигли легендарного Евфрата. Нигер и его люди направлялись в Зевгму, но в последний миг – возможно, решив, что жители подвластного римлянам приевфратского города могут усомниться и перейти на сторону Севера, – повернули на юг, чтобы перебраться через реку южнее городских стен. Удобнее было бы воспользоваться мостом, который имелся в Зевгме, но зато теперь они могли пересечь реку, не опасаясь внезапного нападения солдат гарнизона. Все зависело от того, насколько хорошо плавают лошади.

– Здесь, здесь! – закричали другие всадники.

Наконец их заметил и трибун.

– Это Нигер со своими конниками! – уточнили другие.

– Да, он… – проговорил Лет так, будто смаковал вкуснейшее мясо, обильно политое пахучим соусом.

Он гнался за Нигером, не щадя себя, но главное – все эти дни боялся, что ему придется вернуться к Северу без головы врага. А потому даже те несколько часов сна, которые он давал себе и своим людям, не шли ему на пользу – Лет мучился бессонницей.

– Переправляются! – вскоре закричал один из воинов.

– Ну не знаю, – пробормотал Лет сквозь зубы. Его снедали сомнения. – Их много. Четыре сотни человек, как у нас, если не больше. Они вполне могут принять бой.

Только сейчас он понял, как опрометчиво поступил, оставив позади полтысячи своих солдат. Это позволило ему нагнать врага – но теперь силы были равны или почти равны.

Конница Нигера

– Держать строй! – рявкнул Нигер на своих всадников.

Император Востока, сидевший на своем коне, был готов схватиться с преследователями. Те ни разу не дали ему передышки за все эти проклятые дни, когда он спасался бегством. Теперь было важно, чтобы окружавшие его воины сохраняли плотный строй. Стоя плечом к плечу, они могли остановить натиск врагов, сразиться с ними и – почему бы нет? – одержать победу. Силы были равны.

Но Нигер не учел кое-каких обстоятельств.

Конница Лета

– Готовьтесь наступать! – прокричал Лет изо всех сил. – Помните, что их лошади утомлены вдвое больше наших! В этом наше преимущество!

Он был прав. В этом заключалось небольшое, но очень важное различие между двумя отрядами. Расчет Лета, решившего взять с собой лишь половину солдат, чтобы иметь подменных лошадей, оправдался.

Осознав это различие, его воины воодушевились.

Трибун повторял сказанное вновь и вновь, как можно громче, словно хотел, чтобы его услышали и вражеские всадники: до них было всего триста шагов и ветер вполне мог донести его слова.

Конница Нигера

Люди Нигера переглядывались. Слова Лета долетели до них и произвели именно то действие, какого он добивался. Они посмотрели на своих лошадей, шумно всхрапывающих, измученных: какое уж тут сражение? Сначала отдых. Но на отдых не было времени. Преследователи изготовились к бою.

Это было первое обстоятельство, которого не учел Нигер.

– Держать строй! – настаивал он.

Было и второе обстоятельство: следовало подать личный пример.

Всадники Нигера увидели, что преследователи перешли на галоп.

Битва на берегах Евфрата

Многие всадники Нигера развернулись и поскакали к реке, решив, что схватка их не касается, главное – остаться в живых. За рекой была Парфия. Там они могли рассчитывать на теплый прием, поступить на службу и стать наемниками или военными советниками: близилась новая война, римские легионы собирались переправляться через Евфрат. Бегство с поля боя было единственным выходом. Так они и сделали, без стеснения, без зазрения совести. Сам император Песценний Нигер научил их, как поступать в подобных случаях, во время сражения при Иссе. Его воины оказались хорошими учениками и прекрасно освоили преподанную им науку трусости.

Вскоре рядом с Нигером остались лишь два десятка самых преданных сторонников: слишком мало для основательной защиты. Враги подступили со всех сторон, его лошадь и он сам покрылись ранами. В конце концов и человек, и животное оказались на земле.

Песценний Нигер, Imperator Caesar Augustus, полз на четвереньках по земле Месопотамии, в сторону реки, к берегам которой уже устремились почти все его воины, оставив властителя на произвол судьбы. При Иссе он покинул Эмилиана и свое войско; теперь его люди платили ему той же монетой.

– Назад, проклятое отродье! Вернитесь! – взывал он в бессильной в злобе, меж тем как последние всадники, до конца хранившие ему верность, падали замертво, пронзенные мечами и копьями.

Лет велел своим солдатам окружить Нигера и не заботиться больше ни о чем. В первую очередь следовало схватить и умертвить императора-бунтовщика. Он понимал, что многие воины Нигера утонут при переправе через Евфрат, а кое-кому удастся достичь противоположного берега – но преследовать их во вражеской стране было невозможно: не хватало сил. К тому же Север велел ему расправиться с Нигером, и Лет собирался в точности выполнить полученный приказ. Трибун было уверен: рано или поздно солдаты Севера все равно настигнут беглецов.

Лет спешился и медленно подошел к Нигеру. Тот полз по песку к берегу реки, напоминая маленького ребенка, еще не умеющего ходить. За ним тянулся кровавый след.

Легат не собирался объявлять Нигеру о том, что для него все кончено. Не сказав ни слова, он убил его так, как обычно убивают бунтовщиков, – вонзил меч ему в спину. Смерть, ждущая труса, который пускается в бегство, как только на поле боя становится жарко.

– А-а-а! – завыл Нигер, выгибаясь в предсмертной судороге.

Он расставался с жизнью, с властью, с начальствованием над всеми восточными легионами: еще один император, павший в жестокой борьбе, которая разгорелась после убийства Коммода.

Нигер застыл на месте.

Лет взял его за волосы и приподнял голову.

– Нет, не-е-ет! – закричал умирающий император, в котором еще оставалась искорка жизни.

Но Лет был глух к мольбам: он принялся отделять голову поверженного императора от тела, распростертого на земле. Это потребовало от него немалых усилий. Срез не был ровным: римские мечи не отличались остротой, будучи по преимуществу колющим оружием. Но сила трибуна и его желание во что бы то ни стало выполнить приказ Севера сделали свое дело.

Он поднял голову Нигера и показал своим людям.

Антиохия Май 194 г.

Горожане открыли ворота, и им сохранили жизнь, а также самое ценное имущество. Взамен пришлось отдать много, очень много денег, пополнивших казну императора Севера. Теперь он мог заплатить жалованье легионерам – о чем в свое время говорила Юлия, – раздать денежные награды и задуматься о новых восточных походах, не строя свои расчеты на разграблении городов.

Легионеры с Данубия и солдаты из восточных вексилляций, собравшиеся в большом цирке Антиохии – громадном сооружении, которое выстроил божественный Траян на месте ипподрома, разрушенного землетрясением, – в четвертый раз провозгласили Севера императором, что должно было образумить сенаторов. Затем Север вручил награды самым выдающимся военачальникам: Лету, к тому времени уже вернувшемуся, Алексиану, другим легатам и трибунам. Он тщательно продумал ход торжеств, пожелав – в очередной раз – обратить внимание всех собравшихся на два обстоятельства. Во-первых, Юлия и сыновья, Бассиан и Гета, постоянно были рядом с императором, сидели всего в нескольких шагах от него, и это видели все. Севера не радовало присутствие супруги с ее вечным упрямством, но он не мог поступить иначе: все должны были понимать, что в императорской семье царит нерушимое единство. Ссоры были их личным делом. Во-вторых, он хотел подчеркнуть, что победа над Нигером стала окончательной и безоговорочной. Поэтому в середине арены, на которой выстроились легионеры и награждались военачальники, водрузили кол с головой Песценния Нигера, доставленной Летом с берегов Евфрата. Обезображенное лицо восточного императора было едва узнаваемым.

Торжества завершились на закате. Император и его родственники направились к выходу. Нагнав Севера, Алексиан спросил:

– Что будем делать с головой Нигера?

Тот даже не остановился, бросив на ходу:

– Пошли в Византий, пусть Гета перекинет ее через стену. Горожане увидят, что сопротивляться мне бесполезно.

Распорядившись насчет головы самопровозглашенного римского императора, носившего этот сан всего три месяца, Север погрузился в раздумья. Коммод, Пертинакс, Нигер. Окончилась ли смертельная схватка? Или нет? Эти мысли не давали ему покоя, когда он покидал антиохийский цирк.

Из Антиохии в Эмесу Июнь 194 г.

Прошло несколько дней.

Антиохийцы открыли ворота для войск Севера, но едва терпели их присутствие. Этот город был поистине невыносимым, никто здесь не чувствовал себя победителем. А потому, оставив там сильный гарнизон, Север повел свои легионы на Эмесу.

Юлия то и дело твердила, что ей хочется увидеть родительский дом. Север не мог ей в этом отказать – тем более что город располагался неподалеку от Антиохии. Если бы они прошли мимо Эмесы, каждому стало бы ясно, что царственные супруги плохо ладят друг с другом. Север, еще не ставший полновластным хозяином империи, желал всемерно соблюдать приличия. Он не знал, что его ждет в Эмесе и как его примут, но предполагал, что жители города будут вести себя подобно всем сирийцам, выказывая или страх, или презрение, а может, и то и другое. В других обстоятельствах Юлия предупредила бы мужа о возможных неприятностях, но, видя, что он остается холодным и неприступным, решила ничего не говорить.

Двигаясь вдоль берега, они достигли Лаодикеи. Там Север принял представителей римских и местных властей, с которыми обсудил будущее города. Лаодикея всегда соперничала с Антиохией, и Север знал, что по окончании войны с Нигером следует переустроить управление провинцией. Но пока что он не открывал своих замыслов никому.

После Лаодикеи они повернули прочь от моря, прошли через Рафанею и Эпифанию. Наконец вдали показались стены Эмесы. Городские ворота были открыты. Перед ними по обе стороны от дороги выстроились горожане. Живой коридор начинался за много миль от города.

– Кажется, они безоружны, – шепнул Лет императору.

Север поискал взглядом Алексиана: как местный уроженец, тот явно знал, в чем дело. О том, чтобы подозвать Юлию, он даже не подумал – они отдалились друг от друга настолько, что ему было трудно читать ее мысли. Видя, что император желает говорить с ним, Алексиан пришпорил коня и нагнал Севера.

– Возьми с собой нескольких всадников, поезжай вперед и узнай, что там творится, – велел император.

Алексиан повиновался и вскоре оказался в голове длинной колонны войск. Проехав по длинному людскому коридору вместе с сотней конных гвардейцев, он оказался у городских ворот. Север наблюдал, сидя на коне. Затем обернулся. Занавеси в повозке, где ехали его жена и дети, были отдернуты: Юлии не терпелось увидеть родной город.

– Алексиан возвращается, – сообщил Лет.

Север повернулся в ту сторону.

– Я бы сказал, что тебе уготован торжественнейший прием, – сказал Алексиан.

Император невольно шмыгнул носом. Из-за разницы в дневных и ночных температурах у него случился насморк.

– Им можно доверять? – спросил он, все еще не избавившись от подозрений.

– Думаю, да, сиятельный, – ответил Алексиан. – К воротам вышли все отцы города. Эмесцы не сочувствовали Нигеру, хотя и не выступили против него. Правда, они уверяют, что для этого у них не имелось достаточных сил. Похоже, жители города хотят показать императору Северу, как они счастливы, что Эмесу занял он, а не Нигер со своими легионами.

– Ну что ж, – кивнул Север и натянул поводья.

Его смущала эта преувеличенная сердечность. Но она была куда лучше недоверия, которое чувствовалось в Антиохии постоянно, на каждом углу. Там неприязнь к Северу и его войску, казалось, была разлита в воздухе.

Данубийские легионы двинулись к Эмесе. У ворот Севера ждали коленопреклоненные – в знак подчинения и верности – отцы города, о которых говорил Алексиан. Император оглядывал собравшихся горожан: все были без оружия, в своих лучших нарядах. Когда войска вступили в город, оказалось, что балконы и окна чуть ли не всех домов украшены цветочными гирляндами.

Эмеса достигла процветания несколько столетий назад, поддерживая дружеские отношения с Римом и ведя оживленную торговлю с городами Внутреннего моря и Пальмирой. Через нее проходили караваны, которые везли пряности и другие товары с Востока. Римляне со времен Цезаря не препятствовали обогащению города, который всегда хранил им верность, а позже перешел под их власть. Во время противостояния Севера и Нигера эмесцам удалось отсидеться, не заявляя во всеуслышание о своих предпочтениях. Город был частью Сирии, где царствовал Нигер, но Север был женат на местной уроженке, к тому же происходившей из царского рода, давшего многих жрецов Элагабала, самого почитаемого божества в этих краях. Поэтому здесь было немало тех, кто горячо поддерживал Севера – так горячо, что этого не ожидал сам император. Все горожане понимали, что Север мог взять в жены дочь какого-нибудь влиятельного римского сенатора, но остановил свой выбор на Юлии Домне, Юлии Эмесской. Само собой, они не знали, насколько удачным оказался этот брак. Им было понятно лишь одно: сиятельный Север, победивший своего соперника, вступает в их город, а за ним, в нескольких шагах позади, едет повозка с Юлией и ее детьми, отпрысками нового римского императора – и одновременно сыновьями женщины, родившейся в Эмесе. Появление римлян стало для всех эмесцев настоящим праздником.

Север наконец позволил себе улыбнуться. В Византии, Никее, Иссе, Антиохии и других восточных городах он читал на лицах людей страх и недоверие. Здесь же все выглядели радостными, словно видели в нем истинного освободителя. Это успокаивало. Кому не хочется почувствовать себя желанным, хотя бы чуточку?

– Что они говорят? – спросил Лет.

В толпе, окружившей большую императорскую свиту, стали раздаваться возгласы. Все хором повторяли одни и те же слова, но легату не удавалось разобрать, какие именно.

– Не знаю. Думаю, это на арамейском.

Но затем собравшиеся, видимо, осознали, что хвалебное песнопение должно быть понятно не одной только Юлии – их обожаемой Юлии, – и затянули его на греческом.

– Кажется, то же самое, но на другом языке, – заметил Лет.

Север прислушался. При всех достоинствах Лета как военачальника, его греческий оставлял желать лучшего. Наконец императору стало ясно, что́ повторяет народ, снова и снова:

– Ἁι τἦς Ἰουλιας λεγεὡνες! Ἁι τἦς Ἰουλιας λεγεὡνες!

Он не стал переводить эти слова для Лета. У него и так хватало забот – надо было как следует осмыслить происходящее. Север лишь повернулся к супруге: та стояла в повозке вместе с сыновьями и, улыбаясь, приветствовала мужчин и женщин, беспрерывно скандировавших на греческом и арамейском:

– Легионы Юлии! Легионы Юлии!

L. Северный дождь

Эборак, Британия Осень 194 г.

Дождь лил без передышки. Салинатрикс смотрела на мокрые склоны холмов, высившихся к северу от Адрианова вала.

– И так всегда? – спросила она.

– Всегда, – подтвердил ее супруг, наместник Клодий Альбин.

Они укрылись в одной из палаток, установленных для часовых на пограничной стене.

– Говоришь, между Антониновым и Адриановым валами полыхает мятеж?

– Да. Надо сосредоточить здесь все наши британские легионы, чтобы восстановить порядок. Но, как я уже объяснял, один легион – Второй Августов – я держу на юге, на тот случай, если Север предаст нас и нам придется идти через Германию на Рим. По моему мнению, иметь в запасе силы, чтобы сражаться за верховную власть, важнее, чем одолеть кучку варваров на землях, не содержащих в своих недрах ни золота, ни серебра. Вот только проклятый дождь никак не желает кончиться…

– Ты совершенно прав, это важнее.

С согласия Севера Салинатрикс приехала в Эборак, к своему супругу. Альбин согласился стать цезарем и преемником Севера, признав за ним императорское достоинство, и у того не было иного выхода, кроме как выказать доверие и разрешить супругам воссоединиться. Если бы Салинатрикс и дети остались в заложниках, Альбин счел бы это нарушением договора.

Супруги глядели на скудные, сырые земли, лежавшие за Адриановым валом.

– Как думаешь, что теперь будет? – спросила она. До них уже дошли новости об отсечении головы Песценния Нигера и о том, что Север подчинил себе весь Восток, оставшись единственным римским императором.

– Он расправился с Юлианом и Нигером и теперь сполна ощутит свою силу. Я знаю, что сейчас он двигается на восток. Нисибис, город за Евфратом, почти у самого Тигра, где стоит римский гарнизон, осажден адиабенцами. Пользуясь гражданской войной между римскими легионами, они восстали против власти Рима. В этих местах Севера ждут новые опасности, новые сражения.

– И это нам на руку, так? – улыбнулась Салинатрикс.

– Да, весьма на руку.

Оба смотрели на север, но мысленно пребывали на юге и на востоке. Остров, стоявший на краю мира, беспрестанно заливали дожди, а они жаждали получить последние известия из пустынь Месопотамии.

LI. Expeditio Mesopotamica

От Эмесы до Осроены Весна 195 г.

С Нигером было покончено.

Север спокойно проводил время в Эмесе, наслаждаясь – во всяком случае до поры до времени – своим положением: он наконец-то стал единственным императором. Но радость была недолгой. Явились гонцы с Востока, принесшие тревожные вести: осроенцы и адиабенцы, пользуясь ослаблением власти Рима в этих краях, взбунтовались и пошли войной на римские гарнизоны. Хуже всего дело обстояло в Нисибисе, важнейшем римском оплоте к востоку от Евфрата: город осадили вражеские войска. Парфяне, предводительствуемые Вологезом Пятым, еще не выступили в открытую, ожидая ответных действий Севера, чтобы при первом удобном случае завладеть всей северной Месопотамией. А между тем эта область уже несколько десятилетий принадлежала Риму или, по крайней мере, находилась под его влиянием. Если бы император выказал хоть малейшую слабость, парфяне не раздумывая начали бы крупное наступление. Север знал, что не может сидеть сложа руки. Он выслушал гонцов с озабоченным видом, молча, и наконец заговорил – как отрезал:

– Нападать, клянусь Юпитером, нападать! Мы не можем вот так вот принести в жертву целый римский гарнизон!

Больше он не сказал ничего, подумав, однако, что это позволит уменьшить трения между данубийскими и восточными легионами. Совместная борьба против внешнего врага укрепит Рим. А Рим есть то, что объединяет всех солдат. Все недавние разногласия, побуждавшие их сражаться друг против друга, сойдут на нет. Кроме того, Север понимал: если осроенцы и адиабенцы нанесут поражение римлянам, сенаторы, которые поддерживали поверженного Нигера, поднимут голову и станут открыто осуждать императора. Замечания, отпущенные вполголоса, сквозь зубы, сделаются семенами будущих мятежей. «А вот при Нигере осроенцы, адиабенцы и парфяне не осмеливались на нас нападать» – такие разговоры будут вестись в тени колонн Форума. Надо было действовать, чтобы укрепить единство войска перед лицом внешней угрозы и заткнуть рот своим врагам внутри империи.

Север начал с того, что пошел на Эдессу, столицу Осроены. Вскоре она была взята; данубийские легионеры, одержавшие уже немало побед на Востоке, сражались с предельным воодушевлением. Те же солдаты, которые бились против них под началом Нигера, радовались тому, что их включили в состав войска Севера на общих правах: теперь их, несомненно, ждали щедрые пожалования – антиохийцы выплатили большой выкуп.

Осроенцы испытали всю тяжесть поражения: Север урезал их царство до крошечного клочка земли, а остальное сделал новой провинцией Рима, посадив там наместника.

Эдесса, столица Осроены Весна 195 г.

Итак, почти все Осроенское царство отошло к Риму, в Эдессе скопилось множество римских легионов. Север не понимал, почему адиабенцы продолжают бунтовать и осаждать Нисибис.

– Почему они все это не прекратят? – спросил он однажды вечером в Эдессе, на совете, который собрал в своем претории.

Но вразумительного ответа не мог дать никто: ни Алексиан, ни Лет, ни Валериан, ни остальные военачальники. После того как Север сокрушил Осроену, следовало ожидать, что адиабенцы отойдут от Нисибиса. Все равно к городу вскоре прибудут римские легионы и сурово расправятся с неуступчивыми адиабенцами. Так зачем упорствовать?

– Возможно, они просто упрямы, – предположил наконец Лет.

– Или к ним на выручку обещал прийти Вологез, – заметил Алексиан.

В претории вновь воцарилось молчание.

Как обычно, Юлия присутствовала на совете. В последний год отношения между нею и императором заметно потеплели: Север был тронут приемом, оказанным ему в Эмесе. И все же Юлия старалась не говорить ничего во всеуслышание, в особенности избегая касаться военных дел. Но порой слепота военачальников приводила ее в ярость.

– Нет, они не упрямцы и не рассчитывают на парфян, – заявила она. – У них есть другой союзник, не хуже Вологеза. А может быть, и более могущественный.

Север повернулся к супруге.

– Если у тебя есть что сказать, говори, – произнес он… нет, не с презрением, но с явным недоверием.

Ему казалось, что у Юлии, как и у остальных, нет внятного объяснения тому, почему адиабенцы изо всех сил стараются уничтожить слабый римский гарнизон. Предположение Лета пока что казалось самым здравым.

– Адиабенцы знают, что такое пустыня, – начала Юлия, подойдя к разложенной на столе карте этого края и показав пальцем на местность между Эдессой и Нисибисом. – Это страшные земли, каменистые и сухие. Десятки миль без единого источника. Непереносимый зной, который начался уже сейчас, ведь скоро лето. Адиабенцы уверены, что императорские легионы не сумеют преодолеть это расстояние вовремя, чтобы снять осаду. И поэтому не отходят от города. Им не нужны парфяне, их союзник – пустыня, отделяющая римские силы от осажденного города. А Нисибис, как мы знаем от гонцов, продержится без помощи две-три недели, не больше. Наши враги уверены в своей победе, и у них есть для этого основания.

Север нисколько не усомнился, что именно так и обстоит дело, ведь его жена была родом из этих мест. А все остальные, кроме Алексиана, – чужаки. Император устремил на него свой взгляд, желая получить подтверждение или опровержение слов Юлии. Алексиан кивнул. Как бы то ни было, Север пока не получил ответа на главный вопрос.

– Что будем делать, Юлия? – спросил он, посмотрев на нее в упор. – Сидеть сложа руки и наблюдать за тем, как адиабенцы изничтожают легионеров в Нисибисе, поскольку переход через пустыню в это время года, как ты говоришь, крайне опасен? И пусть мои люди знают: если их окружит враг и между ними и мной окажется пустыня, я не приду им на помощь? Так?

В его голосе слышался вызов. И все же это стало облегчением для Юлии: муж не говорил с ней ни презрительно, ни насмешливо. Он обращался к ней как к своим легатам, сомневаясь, ища выхода. Добрый знак: выходит, они встали на путь примирения. Септимию требовалось решение. Что ж, оно у нее было.

– Конечно, надо идти через пустыню. И как можно быстрее. Но будет нелегко. Пустыня страшнее, чем вооруженное до зубов войско.

Север утвердительно наклонил голову, словно принимая вызов, брошенный супругой.

– Мы пойдем через пустыню, – отчеканил император и поглядел на Алексиана. – Возьмите с собой как можно больше воды и других припасов. Выступаем завтра на рассвете.

Переход от Эдессы до Нисибиса Июнь 195 г.

Поначалу солдаты шагали бодро, но понемногу им становилось все труднее: солнце с каждым днем сияло дольше, и от его лучей все вокруг будто плавилось. Легионерам разрешили снять шлемы, перегревавшиеся сверх всякой меры, и покрыть головы защитными повязками. Хотя они как следует запаслись водой, ее начинало не хватать. Все колодцы, что встречались им по дороге, пересохли.

Юлия глядела по сторонам, сидя в повозке вместе с Бассианом и Гетой. Теперь император уже не настаивал, чтобы она осталась в тылу, в Эдессе. Даже если они не достигли согласия на этот счет, участие жены и детей императора в военном походе стало чем-то само собой разумеющимся.

Дети мирно спали. Оба ложились поздно – играть и гоняться друг за другом можно было только после того, как палящее солнце заходило. Юлия нисколько не сердилась на них за то, что они просыпаются поздно утром. Главное, чтобы сыновья и она сама не доставляли ни малейшего неудобства Северу. Так и вышло: во время утомительных переходов через пустыню, лежавшую в сердце Месопотамии, дети совсем не проказничали.

Но этим утром Юлию снедала тревога. Она не раз просовывала голову сквозь занавеси, предохранявшие их от солнечных лучей, и глядела в небо, удивительно синее, под которым царило полнейшее спокойствие. Безмятежность посреди пустыни, так хорошо ей знакомой. Ее муж тоже вырос среди пустыни – она окружала его родной город, Лептис-Магну, – но мало бывал здесь, на восточной окраине мира. Юлия же видела сирийские пустыни и десятки раз слушала рассказы владельцев больших караванов, которые останавливались в доме ее родителей, – рассказы о том, как страшна и могущественна природа в этих безлюдных пустошах.

Так все и было.

Она чувствовала пустыню.

Высунула руку – и ее тут же обдало сильным ветром, только что поднявшимся. Это было лишь начало.

Юлия снова выглянула из повозки. Легионеры шагали вдоль холмов, несравнимых с могучими горами, – но они были единственными возвышенными местами на этой высохшей равнине. Она обратилась к одному из всадников, сопровождавших повозку:

– Декурион, скачи к Императору Цезарю Августу и сообщи, что его супруга желает с ним говорить.

Тот посмотрел на нее с недоумением. Неслыханное дело: оставить повозку! Ему строго-настрого приказали ни в коем случае не удаляться от нее. Привезти известие императору и тем самым остановить продвижение целого войска казалось немыслимой дерзостью.

– Ради Элагабала, быстрее! – властно прикрикнула Юлия, давая понять, что не ждет от него ответа.

Декурион натянул поводья, ударил коня ногами и пустился вскачь, решив про себя: чем скорее он доберется до императора и вернется обратно, тем менее тяжким будет его проступок. К Северу он подъехал, истекая потом – и не только из-за жары.

Император к тому времени уже заметил, что один из его личных охранников, следовавших за войском, отделился от остальных и помчался к нему.

– Что случилось? – спросил он.

– Это один из конников, охраняющих императрицу, сиятельный, – ответил Лет, возглавлявший походный отряд гвардии. Плавтиан, префект претория, остался в Риме. – Он сообщает, что сиятельной Юлии требуется поговорить с императором. Видимо, дело срочное. Так уверяет императрица.

Север замедлил ход коня, но не остановился. Юлия отправилась в поход против его воли. Да, она оказала ему большую помощь, особенно под конец борьбы с Нигером: благодаря ей сирийские города, и прежде всего Эмеса, встретили римские легионы куда менее враждебно, чем могли бы. Это позволило наладить снабжение войска, не прибегая к постоянному насилию. И за это она попросила только одно: отправиться в Эмесу, что оказалось верным решением. Юлия терпеливо переносила его гнев из-за того, что она не пожелала оставаться в Риме. Молчала, когда он спал с рабынями. Почти не брала слова на императорском совете, а когда говорила, ее речи были весьма благоразумны. Но просить о чем-то… этого не было с тех пор, как они покинули Рим. Неподчинение – сколько угодно. Например, во время битвы при Иссе, когда он велел ей удалиться, а она осталась… Но тут он понял, что по привычке начинает осыпать жену упреками. По правде говоря, Юлия не раз просила о встрече с ним во время этого похода, но это было мягкое пожелание, а не требование срочно увидеться с мужем. Чего же она хочет? Север остановил коня. Может, заболел кто-нибудь из детей? Гален был далеко, в Пергаме, о чем известил его письмом: он наконец-то смог предаться своим исследованиям. Надо было взять его с собой, когда они возвратились из Месопотамии, но к чему теперь эти запоздалые сожаления…

Север развернулся и галопом поскакал вдоль колонны легионеров к повозке императрицы. Солдаты сразу поняли, что у царственных супругов будет разговор. Такого не случалось ни разу с начала похода. Легионеры, скучавшие в этой пустыне и к тому же уставшие от изнурительных переходов, оживились, в их глазах заблестело любопытство. Что происходит?

Подъехав к повозке, Север повернул коня и пустил его шагом, двигаясь с той же скоростью, что и императорское семейство. Юлия откинула занавесь, предохранявшую от солнечных лучей, и собралась было заговорить, но муж ее опередил:

– С детьми все в порядке? Если им слегка не по себе, ничего страшного. Я предупреждал, что женщинам и детям не место на войне.

Юлия с гордым и суровым видом проглотила упрек, который уже по счету.

– Сыновья императора спят и чувствуют себя хорошо, – отозвалась она.

– Тогда… зачем ты вызвала меня?

Ей хотелось сказать: «Разве ты не видишь?» Но вокруг были военачальники, включая самого Лета, и она не могла позволить себе неосторожных высказываний. Север, как и она, вырос среди песчаных просторов, в Проконсульской Африке, и должен был помнить о пустынных ветрах. Но сейчас он, похоже, всецело был поглощен военной стороной этого долгого, утомительного перехода. Будь рядом Алексиан, Север, возможно, обратился бы к нему за подтверждением сказанного Юлией. Но император предпочел оставить верного Алексиана в Эдессе, возложив на него важную задачу: связь с войском и его снабжение не должны были прерываться ни на миг.

– Приближается песчаная буря, – наконец проговорила Юлия. – И притом жестокая.

Север поглядел на небо и понял, что ветер усиливается.

– Правда, – согласился он, не сказав больше ни слова.

Он не знал, как быть. Припасы и вода подходили к концу. А вдруг бури все-таки не будет? Тогда выйдет, что они остановились напрасно, потеряв драгоценное время.

– Надо отвести легионы на возвышенность, – уверенно сказала Юлия. – Лучше всего вон на те холмы. Все должны быть готовы к тому, что придет буря. Пусть солдаты прикроются щитами, замотают лица тряпками, защитив прежде всего нос и уши. И, если можно, смочат ткань в воде.

– У нас нет лишней воды для того, чтобы смачивать тряпки, – заметил Лет.

Север посмотрел на него и кивнул. Недостаток воды был главной трудностью.

– Во имя Элагабала, делайте что угодно! – бросила Юлия. – Но если песок забьется в нос, солдаты умрут от удушья. Кроме того, можно взять масло и смазать им ноздри и под носом. Так будет легче дышать. Что с маслом?

– Масла достаточно, – сообщил Лет.

– Итак, возвышенное место, щиты, мокрые тряпки, нос, смазанный маслом. Солдаты встают на колени, прикрываются щитами и могут дышать, – быстро подытожила императрица.

Все замолкли. Под колесами хрустели мелкие камешки, во множестве рассеянные по пустыне.

– Что нам делать? – спросил наконец Лет, посмотрев на императора.

Север не отрывал взгляда от горизонта, изучая далекие тучи. Ветер становился все безжалостнее. На несколько мгновений Север опустил веки, словно хотел уловить звуки и запахи пустыни. Потом взгляд его сделался суровым.

– Сделаем в точности так, как предлагает императрица, – отрезал он.

Лет приложил кулак к груди и пустил коня в галоп, чтобы отдать распоряжения начальникам. Ни он, ни другие трибуны не были уверены, что придет буря, но никто не осмеливался возражать против прямого приказа императора.

Север по-прежнему ехал шагом, рядом с повозкой.

– Вы в добром здравии? – спросил он.

– Да, – ответила Юлия, довольная тем, что он впервые за долгое время вслух осведомился о том, как поживают его жена и дети.

Она знала, что привязанность мужа к ней никогда не пропадала полностью, но понимала также, что ее непослушание разозлило его невероятно. Последней каплей стал ее отказ покинуть поле сражения при Иссе и отправиться в Византий.

– Да, мы в добром здравии. У нас есть вода и масло для всех троих. Здесь, в повозке, мы спокойно переждем бурю.

Север так и не взглянул ей в глаза. Кивнув, он натянул поводья и поскакал к передовому отряду вместе с конными охранниками, не заговаривая ни с кем, оглядываясь по сторонам, наблюдая за тем, как солдаты начинают двигаться в другую сторону – к холмам, на которые указала Юлия. Лет вернулся и теперь, как и раньше, ехал рядом с императором.

– Сиятельный… – начал он. – Я понимаю, зачем мы должны обмотаться мокрыми тряпками, смазать маслом нос и прикрыться щитами. Я согласен и с тем, что войско должно остановиться: если налетит буря, надо быть готовыми ко всему. Но стоит ли отводить солдат на холмы? Разве у их подножия не безопаснее?

Север взглянул на горизонт.

– Буря надвигается вон оттуда. – Император показал на восток. – Видишь тучи? Я должен был заметить их раньше. Императрица не ошибается, это случится скоро. Права она и в том, что нам следует направиться на возвышенное место. В детстве я жил в Африке, здесь все точно так же.

Лет не сказал более не слова. Было ясно, что царственные супруги знают пустыню намного лучше его и высказывать вслух свои сомнения неуместно.

Легионы расположились на вершинах холмов. Центурионы принялись расставлять когорты, так, словно они собирались разбить лагерь, но приказали не ставить палатки. Вместо этого каждый должен был выкопать в песке небольшое углубление, достаточное для того, чтобы поставить туда щит и затем укрыться за ним, стоя на четвереньках. Кроме того, центурионы раздали воду, велев ни в коем случае ее не пить: этой водой надо было смочить тряпки для лица. Все получили также оливковое масло и узнали, что с ним нужно делать.

Легионеры тут же принялись отпускать шуточки насчет масла, но, привыкнув к дисциплине, выполнили указания центурионов в точности.

– Говорят, это императрица определила, что на нас идет песчаная буря, – переговаривались центурионы.

– Она родом из этих краев, знает, что здесь и как, – рассуждали легионеры.

Ветер становился все сильнее. Солдаты стали замечать, что песок вокруг них слегка приподнимается. Сперва лишь отдельные песчинки, которые взмывали и уносились яростным Субсоланом, восточным богом ветра. Но вскоре их окружило настоящее облако, пока еще не слишком плотное: сквозь него различалась громадная стена песка, которая летела по воздуху прямо на них.

Юлия смотрела из повозки. Она велела снять занавеси. Если бы ветер надул их и повозка опрокинулась, все, кто находился внутри – дети и она сама, – могли покалечиться, возможно даже насмерть.

– Мы останемся здесь, в повозке, – объяснила она сыновьям, смачивая носовые платки и заматывая их вокруг шеи, одному и другому, следя за тем, чтобы ткань как следует прикрывала лицо и уши. – Ее борта будут нашими щитами. Вам понятно?

– Да, мама, – хором ответили оба мальчика.

Видя, что дети встревожены, Юлия наградила их улыбкой:

– Это будет ваша первая песчаная буря. Великолепное зрелище.

Успокоительные слова помогли: страх сменился любопытством. Но когда Бассиан с Гетой повернулись к горизонту и стали смотреть на песчаную стену, которая неслась к ним во весь опор, лицо Юлии сделалось суровым.

– А для тебя, мама, это тоже первая песчаная буря? – спросил Бассиан, не отрывая взгляда от близкой угрозы.

– Нет, сынок, я уже видела другие, – ответила Юлия. – Главное – пригнуться и закрыть глаза, когда я скажу. Хорошо?

– Да, мама, – ответили дети.

– А я не боюсь! – добавил Гета.

– Как же! – отозвался Бассиан и оттолкнул его от себя, ударив кулаком в плечо. – Ты всегда боишься.

– Неправда, неправда! – завопил Гета, но Бассиан его не слушал. Тогда он устремил на старшего брата взгляд, полный гнева. Или ненависти?

Юлии было некогда вникать в ссоры детей. Буря была готова обрушиться на них.

– Ради Элагабала, сейчас же пригнитесь! – закричала она. – И главное, закройте глаза!

По воле разъяренного Субсолана на пустыню налетела бешеная буря. Солдаты чувствовали, как их мало-помалу окружает песчаное море. Только влажная ткань и масло у основания носа позволяли кое-как дышать. Многим стало понятно: если бы они не сделали этого и не прикрылись щитами, то были бы мертвы… или испытали бы муки, которые хуже смерти.

Но даже самая опустошительная буря когда-нибудь заканчивается. Ветер пошел гулять дальше по пустыне, удаляясь от холмов.

Полузакопанные в землю солдаты начали освобождаться от песка. Почти все были покрыты им с ног до головы и теперь напоминали войско, вышедшее из чрева земли. Они злились из-за пережитых трудностей, только что прошедшей бури, отсутствия воды и предстоявших им долгих переходов. Но еще сильнее злости была ненависть к адиабенцам, осаждавшим Нисибис.

Через несколько дней, после перехода через бескрайнюю пустыню, вдали показались стены Нисибиса. Адиабенцы не верили своим глазам: уже много лет никто не решался преодолевать эту пустыню с таким огромным войском, к тому же летом. Безумие! И тем не менее римляне были под стенами города.

Легионеры не нуждались в приказах: они жаждали истребить врагов, разорвать их на куски, уничтожить. Пленных не брали; о милосердии позабыли начисто. Они убивали и убивали. Этот вечер, долгий и жаркий, стал еще и кровавым. Наконец не осталось ни одного адиабенца, который не валялся бы на земле. Римские солдаты, запертые в осажденном городе, были спасены.

И лишь тогда легионеры позволили себе присесть – многие выбрали для этого трупы врагов – и попросить воды. Драгоценная влага лилась рекой: ее брали из городских цистерн и из колодцев, которыми пользовались осаждающие. Кроме того, Север приказать послать водоносов к ближайшим ручьям.

Утолив жажду мести и просто жажду, римские воины не усомнились, что император позаботится обо всем остальном: об их жалованье, о справедливом разделе добычи, о раздаче съестных припасов и вина.

LII. Mater castrorum[40]

Походный преторий Севера близ Нисибиса Лето 195 г.

Септимий Север лучился радостью. Он решил обосноваться за пределами города, где могли остаться предатели, способные покуситься на его жизнь. Что же касается всего остального, он был спокоен и даже доволен: Нигер повержен и умерщвлен, Сирия пала к ногам победителя, в Эмесе, родном городе его супруги, он был встречен как герой-освободитель. И это еще не все: его усилия увенчались разгромом Осроенского и Адиабенского царств, взбунтовавшихся против Рима. Мятежные города были наказаны, гарнизоны, сохранившие верность Риму, как в Нисибисе, – освобождены. Империя приросла двумя новыми провинциями: Осроеной и Месопотамией. Один лишь Траян зашел дальше его – но то случилось после многих лет царствования и многих походов. Правление же Севера только начиналось. Может быть, рано или поздно он воздвигнет в Риме монумент для напоминания о своих подвигах тем, кто живет ныне, и тем, кто придет на смену. Наподобие мавзолея Августа или, например, колонны Траяна… В память намертво врезались строки, посвященные деяниям первого императора и высеченные на стенах анкирского храма.

Сидя в походном курульном кресле, Север одним духом опустошил кубок с вином – до последней капли. Затем протянул руку, и раб, сопровождавший его повсюду, быстро наполнил сосуд. Император никак не мог стереть улыбку со своего лица. Ничто не омрачало удовольствия, доставляемого вином, этой летней ночью в сердце Месопотамии, невдалеке от освобожденного Нисибиса.

Ничто и никто.

Было приятно также знать, что и его легионеры в этот самый миг наслаждаются вином, которое он повелел раздать сверх положенного, за свой счет.

Поводов, чтобы пить, было немало, и все радостные.

Он стал обладателем новых титулов – parthicus arabicus и parthicus adiabenicus, причем отказался зваться просто parthicus или parthicus maximus: то и другое означало бы, что он одержал победу над парфянским царем. Ему пока что не хотелось дразнить Вологеза Пятого. Возможно, позднее… Но для начала следовало утвердиться у власти, вернуться в Рим, убедиться, что все спокойно. Дальше будет видно. В будущем может случиться все, что угодно. Почему бы не дойти до тех мест, которых достиг Траян? Не завоевать Парфию, раз и навсегда покончив с надоедливым и воинственным восточным соседом?

Он отпил еще.

– А-а-а-ах!

То был вопль чистого наслаждения. Как хорошо! После победы вино казалось еще вкуснее.

Помимо прочего, поход, как он и предполагал, позволил восстановить единство внутри войска, разные части которого прежде насмерть бились друг с другом: одни на стороне Севера, другие на стороне Нигера. В Месопотамию вошли большей частью солдаты из Паннонии и Мезии, но также несколько сирийских вексилляций. Север желал, чтобы все они сражались в одном строю против внешнего врага: это лучшее средство, чтобы сплотить солдат и народы. Борьба с внешним противником стала отличным лекарством для римского войска, израненного гражданской войной. Все шло так, как он задумал.

Он сделал еще один глоток.

Казалось, напиток становится все вкуснее и вкуснее.

Да, он был хорош. Не напиток, а сам Север. Превосходный военачальник, достойный государственный муж. Вот почему он одолел Юлиана, сенаторов, Нигера, осроенцев и адиабенцев. Он очень хорош. После победы над адиабенцами солдаты в седьмой раз провозгласили его императором – и все это за каких-нибудь два года. Пятый, шестой и седьмой – после сокрушения Нисибиса и уничтожения последних очагов сопротивления в этих местах. Мало кто из императоров мог похвалиться столькими чествованиями. Ему хотелось расплакаться от ничем не замутненного счастья. Он знал: никто и ничто никаким образом не может омрачить его великого торжества здесь, в палатке, где он сидел один. Из этой походной палатки он правил почти безграничной империей – от Каледонии до Евфрата, а теперь и до Тигра, от Рена и Данубия до своих родных африканских пустынь.

Но вот занавеси отодвинулись, в проеме показались Лет, Валериан, Аннулин и Кандид, его доверенные легаты, вместе с которыми он одержал все эти победы.

– Что-то случилось? – спросил Север без тени напряжения в голосе.

Какие еще трудности, какие неприятности – в Месопотамии, на Востоке, во всей империи – могли нарушить полнейшее спокойствие, в которое он погрузился после победы над всеми своими врагами?

Валериан, Аннулин и Кандид посмотрели на Лета. Тому не надо было оглядываться – он знал, чего все ждут от него. Именно он проводил с Севером больше всего времени – и до, и после того, как они оставили Верхнюю Паннонию. Именно он вручил Северу голову Нигера. Дело, с которым они явились, было весьма щекотливым. Не зная, как воспримет его император, легаты решили, что говорить должен Лет, ближайший соратник Севера, которого тот ценил больше всех.

– Сиятельный… – несмело начал Лет.

– Говори, говори, – подбодрил его Север. – Вы пришли очень вовремя. Выпейте со мной. – Он повернулся к рабу. – Кубки и вина для всех!

Каллидий спешно отправился исполнять повеление хозяина.

Минута-другая – и четыре золотых кубка были полны вина. Император встал, готовясь произнести здравицу.

– За единство Рима! За разгром всех наших врагов и за Юпитера!

– За единство Рима, за императора Севера, за Юпитера! – воскликнули четверо военачальников – хором, словно подготовились к этому заранее.

Возглас шел из самых глубин души: они были крепко привязаны к Северу, считая, что тот делает все правильно – в Риме, на границах империи, в борьбе с врагами… Но сейчас они пришли, чтобы кое-что прояснить и кое-чего потребовать.

Осушив кубок, Лет поставил его на стол под стенкой палатки. Затем вернулся на середину и встал перед императором:

– Сиятельный, мы пришли, потому что легионеры беспрестанно говорят об одном и том же.

Улыбка Севера слегка потускнела. В голове стали роиться мрачные мысли. Правда, он еще был опьянен радостью победы, все опасности казались далекими. Солдаты не поделили добычу? В валетудинарии плохо лечат раненых? Приближается еще одно неприятельское войско? Вологез решил предпринять наступление? Но разве он не занят подавлением мятежа в Мидии? А может, легионерам выдали не все жалованье?

– О чем же они говорят? – спросил он, по-прежнему спокойно, без напряжения, но уже понимая: что-то произошло. Кто же решил прервать его наслаждение победной ночью?

Лет сглотнул слюну.

– Это касается императрицы, – сказал он наконец.

Север с самого начала знал, что Юлия приносит ему много пользы, но ее присутствие вызовет недовольство легионеров. Он не знал еще, в чем дело, но вот они, неприятности – после стольких битв и походов. Казалось, солдаты смирились с тем, что супруга императора повсюду сопровождает его, но теперь выяснилось, что это не так.

– Что же они говорят о Юлии?

И Лет рассказал.

Во всех подробностях.

Слушая его, Септимий Север растирал кончиками пальцев виски, не прерываясь ни на секунду.

Палатка императрицы Юлии Домны близ Нисибиса

Римская императрица распустила волосы. Рабыни вымыли, почистили и умастили ее. Здесь, близ возвращенного Риму Нисибиса, в изобилии имелась вода, и Юлия решила омыть все свое тело. На ней были палла, стола и изысканная туника из хлопка, тонкие и в меру облегающие одежды: под ними угадывались прекрасные изгибы стройной фигуры, гладкая кожа, упругая грудь. Да, она была красива, как прежде. Знала это. И рассчитывала на это. Она чувствовала себя поразительно хорошо – это обнадеживало. После сокрушительной победы на Востоке ее муж должен был смягчиться.

Юлия вздохнула.

Она скучала по сестре, но та осталась в Эдессе с Алексианом: Север попросил его следить за порядком в соседней Осроене, пока сам он совершает поход в Месопотамию. Разумный шаг – но Юлия лишилась своей ближайшей наперсницы, дававшей отраду во время бесконечного путешествия.

Снаружи послышались возгласы. Юлия без труда узнала повелительный голос супруга. Занавеси отодвинулись, и в палатку вошел Септимий Север – без разрешения, без предупреждения.

Юлия повернулась к нему.

– Уйдите все, – сказала она.

Умастительницы побросали склянки с мазями, притираниями и маслами и спешно покинули палатку.

Север, ворвавшийся, как вихрь, сделал шаг в сторону, выпуская рабынь. Когда супруги остались вдвоем, он принялся расхаживать вокруг Юлии. Его мужской взгляд подмечал все: стройный стан, мягкие очертания тела, смуглую, как у всех сирийцев, кожу, длинные, недавно расчесанные волосы… И над всем этим витал опьяняющий аромат розовых лепестков – императрица разбрасывала их вокруг своего ложа, где бы ни останавливалась.

– Люди… мои военачальники во главе с Летом пришли говорить со мной… о тебе и твоем присутствии в действующем войске, – наконец произнес император.

Юлия кивнула, хотя ничего не понимала. В течение всего похода против Нигера император смирялся с ее пребыванием в войске, она стала чем-то вроде дополнительной поклажи. При этом супруг никогда не выказывал к ней пренебрежения, хотя порой гневался, как после битвы при Иссе. После вступления в Эмесу, ее родной город, он позволил ей и детям показаться во время торжественного шествия – и тогда она сочла, что ее отношения с мужем и его воинами наконец начали улучшаться. Что же случилось? Военачальники пожаловались на нее? Все эти месяцы она считала, что хорошо понимает происходящее вокруг, а теперь словно очутилась во мраке. И это было очень неприятно.

– О моем присутствии? – переспросила она, чтобы выиграть время для размышлений.

Север ходил по кругу, пожирая ее горящими глазами. Юлия хорошо понимала, что значит этот взгляд. Но почему сейчас, после того как военачальники на нее пожаловались?..

– Мои легаты предложили… нет, настойчиво попросили… Да, мои легаты попросили провозгласить тебя матерью лагерей.

Описав очередной круг, император наконец остановился. Юлия дышала спокойно, но ее сердце билось часто.

– Матерью лагерей… Как Фаустину, жену Марка Аврелия?

– Да.

– Это… звучит неплохо.

– Неплохо.

– Выходит, солдаты довольны мной и тем, что я совершаю поход вместе с ними? – продолжила Юлия, медленно и негромко.

Муж, который уже сузил круги, хорошо все слышал.

– Да, – подтвердил Север, сделав еще один шаг к Юлии.

Теперь они стояли почти вплотную друг к другу.

– Значит, – шепнула она ему на ухо, ибо Септимий наклонил голову к губам Юлии, чтобы лучше ее слышать и впитывать ее запах, ее естество, – значит, я была права, настояв на том, чтобы сопровождать тебя в этом походе.

Север слегка отстранился, сделал шажок назад, но глаза его, устремленные на Юлию, по-прежнему блестели.

Она, в свою очередь, смотрела на него в упор и ждала.

Север, хотя и через силу, но все же произнес это слово:

– Да.

Юлия Домна на миг прикрыла глаза. Затем подняла веки, чтобы продолжить разговор:

– Что будешь делать?

– Провозглашу тебя матерью лагерей.

– Помимо августы.

– Именно так. Во время этого похода я принял два титула – «Парфянский и Арабский», а также «Парфянский и Адиабенский». Будет справедливо, если моя супруга, помимо титула августы, станет носить еще один, тем более что этого желают воины. Как ты считаешь? Я пришел, чтобы сообщить тебе об этом.

– Ты уже сообщил.

– Да.

Он не двигался.

Как и она.

– Что-то еще удерживает императора в моей палатке? – осведомилась Юлия.

– Да.

– Что же? – (Север не ответил.) – Я могу сделать что-нибудь для императора?

– Можешь раздеться.

Юлия Домна не сказала ничего.

Время разговоров прошло.

Время, когда разговоров между ними не было, – тоже.

Императрица поднесла руку к правому плечу, нажала на застежку паллы, и та легко и бесшумно упала на землю. Затем настал черед столы из блестящей синей шерсти. И наконец, не сдвинувшись ни на пядь и по-прежнему стоя лицом к супругу, Юлия с силой потянула за тунику, обнажив плечо. Потом сделала то же самое левой рукой, потянув тунику в противоположную сторону.

Одеяние из тонкой хлопковой ткани соскользнуло, Юлия полностью обнажилась. Север протянул руку, она взяла ее в свою ладонь. Он повел ее к кровати, и она, не сопротивляясь, послушно последовала за ним. Ее муж больше не станет спать с рабынями. Все будет как раньше. Нет, лучше. Как раньше, с беспредельной властью в придачу.

Они занимались любовью – жадно, чувственно, страстно, нежно.

Без перерыва.

Долго.

Наконец Север лег на спину и посмотрел вверх, на потолок палатки. Ветер пустыни колыхал грубую ткань.

Голова Юлии покоилась на его груди.

– О чем думает римский император?

– О том, что только теперь я понял, как мне тебя не хватало.

– А мне тебя.

Север провел левой рукой по прямым, иссиня-черным волосам жены. Касаться свежевымытых прядей было на редкость приятно.

Юлия улыбнулась:

– А все-таки мы – странная августейшая пара.

– Почему так?

– Мы хотим друг друга. Ссоримся, как молодожены, и миримся в постели. Хотя бы поэтому мы – настоящие любовники.

– Ты права.

Так они и лежали рядом, обнявшись, слушая завывания ветра, который трепал палатку, и не говоря ни слова.

– Хочешь, повторим? У римского императора есть силы повторить? – спросила она шаловливо и в то же время дерзко.

Было видно, что ей тоже очень его не хватало.

– У римского императора есть силы для этого и для многого другого, – гордо ответил он, поворачиваясь к ней.

– Правда? Прове…

Юлия не договорила – мужнины губы прижались к ее рту.

LIII. Тайный дневник Галена

Заметки об окончании expeditio mesopotamica

По-моему, Юлия могла бы на этом остановиться.

Довольствоваться тем, что есть.

Но вышло иначе.

Многие упрекали ее в честолюбии. И наверное, справедливо. Но даже если признать за ней этот недостаток, разве не честолюбие двигало многими великими людьми – Александром, Цезарем, Августом?

Согласен, Юлия была весьма честолюбива. Как и многие вокруг нее. С одним существенным отличием – нет, даже двумя. Во-первых, она была единственной женщиной среди многих мужчин. Во-вторых, она была умнее их всех.

После отвоевания Нисибиса они провели зиму в Лаодикее, городке к югу от Антиохии: Север объявил, что столицей будет именно она, а не ее многолюдная соседка. В Антиохии была ставка Нигера, которого горячо поддерживали многие горожане. Слишком уж горячо. Многие антиохийцы даже вступили в войско Нигера и сражались на его стороне при Иссе. Одолев врага и расправившись с его семейством, Север не удовлетворился громадной суммой денег, которую потребовал от жителей Антиохии: он сделал столицу могущественной восточной провинции обычным округом Лаодикеи, ее южной соперницы, которая также получила ius italicum – все права, которые имелись у италийских городов. Именно поэтому Север, совершивший поход в Месопотамию и Осроену и заканчивавший переустраивать римский Восток, решил отдохнуть там несколько недель.

Юлия же еще раз вмешалась, чтобы гнев ее супруга не обрушился на всю Сирию. Тот – отчасти желая угодить жене, отчасти понимая, что следует карать в назидание, но нельзя делать это до бесконечности, – прислушался к ней и не стал проливать моря крови. Решено было разделить Сирию напополам: на севере – новая провинция Келесирия с новой столицей Лаодикеей вместо Антиохии, впавшей в немилость, на юге – Сирия-Финикия, главным городом которой стал Тир. Унижение – но зато никакого кровопролития. К тому же это помогало предотвратить новые мятежи или, по крайней мере, не дать им разрастись.

Сиятельный Север хотел бы действовать суровее, но не мог. Одареннейший военачальник, он, сам того не сознавая, в государственных делах творил волю Юлии. Но даже если в глубине души он все понимал, супруги желали одного и того же: чтобы им принадлежала безраздельная, неоспоримая власть над всей Римской империей. Севера надо было лишь слегка подтолкнуть к правильным действиям. Именно такой толчок дала Юлия – и Север окончательно и бесповоротно встал на этот путь. Если память не подводит меня, это случилось на пиру в честь начала нового года, после возвращения Нисибиса.

LIV. Новый Цезарь

Лаодикея, Келесирия Январь 196 г.

– У тебя все еще есть враги в Сенате, – заметила Юлия под конец пышного пира, устроенного в императорском дворце для отдыха, что стоял в срединной части Лаодикеи.

– Знаю… Поэтому я и решил переустроить весь этот край, а не вершить кровавую месть. В том числе благодаря твоим советам.

– Да, но ты не спрашивал меня, когда провозгласил себя приемным сыном божественного Марка Аврелия. Думаешь, без этого было не обойтись?

И она взяла своими тонкими пальцами кусок сыра со стола, поставленного возле ее ложа.

Остальные уже ушли. Во время ужина Юлия едва прикасалась к пище, слушая других, участвуя в разговорах, оценивая, взвешивая, наблюдая за легатами мужа, Летом, Алексианом, своей родной сестрой, с которой они воссоединились в Лаодикее после месопотамского похода. Теперь, когда все покинули триклиний, она поняла, что голодна.

– Называясь сыном Марка Аврелия, я упрочиваю свое положение в войске, в Сенате – везде, – без обиняков заявил Север. Он действительно не посоветовался с Юлией, но был уверен, что она не станет возражать. – Я понимаю, что сам назначил себя приемным сыном, что божественный Марк Аврелий не делал этого при жизни. Но, поступая так, я еще больше укрепляю свой авторитет. Заодно я смогу выяснить, осмелится ли кто-нибудь открыто выступить против меня. Если так, я сочту это святотатством.

– Легионы семижды провозглашали тебя императором. Вряд ли найдется много таких, кто возвысит голос против тебя, – сказала она, подыгрывая мужу. Ей хотелось сменить предмет разговора, но надо было дождаться подходящей минуты. – Ты уже распорядился о чеканке монет, которые отражают новую связь между божественным Марком Аврелием и тобой?

– Да, – кивнул император. – Все должны об этом знать. Отсюда до Британии. И конечно, в Риме.

– Ты сказал «в Риме». Когда мы туда возвратимся?

Он улыбнулся:

– Твой вопрос удивляет меня.

– Почему? – спросила Юлия с неподдельным любопытством.

– Мне казалось, тебе хорошо здесь, на родине. Мы всего в нескольких десятках миль от Эмесы, города, где ты жила. Я не думал, что ты хочешь вернуться в столицу империи.

– Все не так, муж мой. Даже совсем наоборот. Хочу знать, сколько времени мне еще предстоит наслаждаться пребыванием в родных местах.

– А-а, понимаю. По правде говоря, от меня это не зависит.

– Во имя Элагабала! – воскликнула пораженная императрица. – Неожиданно! Кто-то принимает решения за императора?

– Никто – отрезал он с суровым видом. – Такого никогда не будет. Мы задерживаемся здесь из-за наших врагов.

– Но ведь с ними, кажется, покончено…

– Да, со многими. Но Византий все еще сопротивляется. По-моему, будет неосмотрительно, если я покину Восток, не взяв все города, которые в свое время поддержали Нигера, и не покарав их должным образом. Византий уже сопротивляется слабо, но я не уйду из этих краев, пока он не будет покорен. Осаду ведут мой брат Гета и Цилон. Уже более года назад они при помощи катапульты забросили в город голову Нигера. И все равно Византий не сдается. Затем надо решить, что делать с Вологезом Парфянским.

– Ты хочешь с ним воевать?

– Парфия – давняя заноза. Если бы Адриан в свое время не пошел на попятную и завершил то, что начал Траян, нам, возможно, не пришлось бы вести все эти бесконечные войны. Луций Вер задал им трепку, но вопрос так и остался нерешенным, и Вологез решил поддержать Нигера. Да, он не сделал этого прямо, лишь настраивал против меня осроенцев и адиабенцев. И все же его следует покарать. Но ясно также, что нам следует как можно скорее отправиться в Рим – убедиться, что мы держим в руках столицу и всю империю, прежде чем предпринимать большой поход против этих проклятых парфян. Стало быть, после падения Византия мы вернемся в Рим. Судя по известиям от Цилона, город откроет свои ворота в считаные недели. Осада длится почти два года, многие ослабли от голода. Мой брат Гета тоже уверен, что победа близка.

Выслушав объяснения мужа, Юлия ничего не сказала. Оба сидели посреди тихого атриума, снабженного полотняной крышей для защиты от ночных холодов, и потягивали вино – в полумраке, при неверном свете масляных ламп. Север смотрел на полотно, колыхаемое вечерним ветром. Что, если выйти наружу, думал он, и по положению звезд попытаться определить будущее, уготованное ему в ближайшие годы?

– Полагаю, тебе следует сделать кое-что еще в ожидании сдачи Византия, – решилась произнести Юлия.

Север посмотрел на нее в упор. Она не отвела глаз. В ее взгляде не было вызова – лишь увлеченность и страсть. Так горят глаза у человека, думающего о чем-то и твердо верящего, что его надежды сбудутся.

– Что же? – спросил император.

– Провозгласить Бассиана цезарем.

Он помолчал, обдумывая ответ и по-прежнему глядя на супругу.

– Цезарем? Моим преемником, моим наследником?

– Да, – коротко ответила Юлия.

– Но ему всего восемь лет.

– Однажды ему исполнится четырнадцать и он наденет мужскую тогу. Шесть лет пролетят как одно мгновение.

– Все так… – Император устремил взгляд на дно своего опустевшего кубка. – Напомню, однако, что цезарь уже есть. Мой законный наследник.

– Клодий Альбин, наместник Британии? С несчастными тремя легионами, наводящими страх на весь мир? – тут же отозвалась она.

– Само собой. Эти несчастные три легиона, как ты их называешь, – Второй Августов, Двадцатый Победоносный Валериев и Шестой Победоносный. Они прекрасно обучены и постоянно сражаются с племенами, обитающими в срединных и северных областях Британии. Но дело не только в них. Главное в другом: если Альбин выступит против меня, он способен заручиться сильной поддержкой.

– Твои легионы сокрушили Нигера, а затем осроенцев и адиабенцев, – сказала Юлия, делая вид, что пропустила мимо ушей последние слова супруга.

– Это другое, – отрезал Север. – Нигер – ничтожество и трус. Только такой глупец, как он, мог потерпеть поражение при Иссе. Если бы он бросил против нас всадников под конец боя, война все еще продолжалась бы, и я, видя, как потрепаны мои войска, пошел бы на соглашение с ним. Альбин куда способнее его. А Осроена и Адиабена… Там у нас было громадное численное превосходство. Да, это славные победы, но было ясно, что по-другому закончиться не может. Кроме того, Альбин может перетянуть на свою сторону ренские легионы и Седьмой легион «Близнецы», стоящий в Испании, – с тамошним наместником он дружит уже много лет. Неизвестно, кто еще присоединится к нему. Он может собрать грозное войско за небольшое время. Мы еще не закончили сражаться, Византий близок к падению, но пока держится. И ты предлагаешь мне начать новую войну? Ты хочешь этого? И вдобавок, если ты хочешь видеть наследником нашего сына, то почему просила объявить Альбина цезарем?

– Чтобы обеспечить твой тыл, пока ты подавлял мятежи – Юлиана, а затем Нигера. И это сработало, Альбин не шелохнулся.

– Да… – тихо, задумчиво проговорил Север. – Но отобрать титул цезаря куда сложнее, чем вручить.

Императрица посмотрела на потолок, зная, что взгляд ее супруга устремлен туда же. Она выждала несколько месяцев после их счастливого примирения в Нисибисе, прежде чем высказать свою просьбу. Ей не хотелось новых трений, как было в Риме, когда она настаивала, снова и снова, что должна сопровождать мужа в восточном походе – против его желания. Но теперь ее провозгласили матерью лагерей – знак того, что чутье ее не подвело. И у нее был замысел – такой обширный и сложный, что его навряд ли постиг бы даже Север. Настало ли время открыться супругу? Ей хотелось все рассказать, но в глубине души она знала: он не поймет, как велики ставки. Хороший муж, великий полководец, искусный правитель, он не умел заглядывать слишком далеко. Как, впрочем, и любой мужчина. Нет, она не станет делиться с ним своим замыслом. Пока не станет. Удивительно, что он не видит того, что видит она, но что поделаешь. Значит, следует изложить все по-другому, не вступая в открытое противостояние.

– Я не хочу сказать, что надо отнимать титул у Альбина. Назначь второго цезаря. Ты почему-то уверен, что Клодий Альбин поднимется против тебя, если ты сделаешь преемником своего старшего сына, – сказала она, вновь направляя взгляд на императора.

– Он сочтет это вызовом, решит, что я посмеялся над ним. Что я заключил соглашение лишь для того, чтобы обрушиться на Юлиана и Нигера, не опасаясь удара в спину. Как ты только что и сказала.

– Но ведь ты можешь послать гонцов. Пусть они разъяснят, в чем суть этого решения. Властелины Рима не раз назначали второго цезаря: если единственный наследник скончается, возникнет вопрос о передаче трона, замаячит призрак гражданской войны. Сам Август поступил именно так. Ничего нового. Подобное случалось и раньше. Альбин тоже об этом знает. Как и сенаторы.

– Сенаторы предпочтут мне Альбина, как некогда предпочли Нигера. Оба они – выходцы из знатных семейств, патриции. А я – грубый вояка, который всего добился сам. Я не обладаю благородным происхождением, которое так любезно сенаторам. Мои естественные союзники в Риме – это всадники.

– Знаю. Но мы сейчас говорим не о Сенате, а о присвоении титула Бассиану, твоему сыну, нашему первенцу, – настаивала Юлия, заметив, что ее муж вместо одной причины приводит сразу несколько.

– Но почему же сейчас? – колебался Север. – Как подать это Альбину именно сейчас?

Обстановка заметно накалилась. Оба говорили громко. Правда, между ними не было никаких трений. Всего лишь спор, который ведут от чистого сердца. Это придавало Юлии сил.

– Ты победил, ты в одиночку одолел Юлиана и Нигера и заслуживаешь награды за эти великие труды. Смотри: Альбин договаривается с тобой, соглашается стать наследником, цезарем, а взамен обещает хранить верность тебе и не нападать, пока ты идешь на Рим против Юлиана и на Восток, чтобы покончить с угрозой в лице Нигера, который еще и вступил в союз с чужеземными царями. Разве не видишь? Нет, правда не видишь?

– Что я должен увидеть, женщина?

– Ты сделал всю грязную работу. Вопреки закону, перешел через Рубикон со своими легионами, чтобы убрать растленного Юлиана. Затем проявил чудеса хитрости, разоружив и распустив преторианскую гвардию, восставшую против Пертинакса. Ты переустраиваешь Рим и всю Италию – и ты же самолично идешь в бой против войск Нигера. Во имя Элагабала! Кто подвергал свою жизнь опасности, сражаясь при Иссе против Нигера? Ты или Альбин? Проклятый наместник Британии не сделал ничего, ты сделал все. Будет справедливо, если ты наградишь себя, сделав старшего сына цезарем, равным Альбину. Не разрывай с ним соглашения. Не бросай ему вызов. Бассиан еще ребенок. Он не угрожает Альбину прямо сейчас. У нас есть несколько лет, чтобы спокойно обсудить все с Альбином и укрепить ваш союз. Возможно, они станут править вместе. И это уже было: Марк Аврелий несколько лет делил власть с Луцием Вером, и успешно.

Юлия замолкла. Сказать еще что-нибудь означало утратить доверие супруга. Во второй раз. Этого она не могла себе позволить. Или сказанного достаточно, чтобы его убедить, или придется ждать другого случая.

– Ты права во всем, – признал Север, медленно выговаривая слова. Он снова устремил взгляд на жену и улыбнулся. – Вижу, ты об этом давно размышляешь. Так?

Она тоже улыбнулась:

– Так. Ты был занят, сокрушая врагов. Одна битва за другой. И поскольку ты не позволял мне сражаться, я принялась размышлять.

Север закинул голову и звонко расхохотался.

– Лучше было бы бросить тебя в бой. В обозе ты слишком много думаешь, – сказал он, отсмеявшись.

– Зато не докучаю тебе. Я боялась, что ты вновь перестанешь говорить со мной. На много месяцев.

Он вздохнул:

– Ты мне не докучаешь. То, что случилось несколько месяцев назад… мне совсем не хотелось этого делать и, уж конечно, не хочется повторять. Ты говоришь разумно, очень разумно. Думаешь, я не размышлял, не раз и не два, о том, что этот негодяй Альбин удобно устроился у себя в Британии, а мне, как ты говоришь, пришлось воевать с Юлианом, преторианцами и Нигером? Конечно размышлял. И приходил в ярость. Но я хочу защитить тебя и детей. Борьба с Альбином будет нелегкой. – Он не без труда проговорил последние слова: – Я не уверен, что сумею одержать победу.

Оба помолчали.

В тишине была слышна возня рабов, которые под руководством Каллидия убирали подносы с остатками еды и время от времени показывались на глаза императору и его супруге: не хотят ли те чего-нибудь? Но ни Север, ни Юлия не отдавали никаких распоряжений. Оба были поглощены другим.

– Так что же, ты объявишь Бассиана цезарем? – шепотом спросила она.

– Пока не знаю.

– Непонятно, почему мятеж Альбина кажется тебе неизбежным. Вспомни, о чем мы говорили. В прошлом случалось так, что цезарей было двое. И даже императоров…

Север поднял руку, прерывая ее речь:

– Клодий Альбин, любезная моя, – не Марк Аврелий. Он не отличается ни широтой взглядов, ни терпением. И кроме того, ты знаешь его жену… как ее там?

– Салинатрикс.

– Да, именно так. Ты говоришь со мной, и точно так же она станет говорить с ним. Что она скажет ему? Что он должен доверять мне, нам обоим? Ты сама не раз жаловалась, что она ненавидит тебя, потому что ты не римлянка.

Юлия ничего не ответила. Ее супруг был прав. Именно это Салинатрикс, скорее всего, скажет Альбину.

Она переменила тему разговора.

– Пойдем? – предложила она.

Север улыбнулся. После примирения в Нисибисе это слово в ее устах неизменно означало приглашение в постель. Он знал по опыту, что на ложе, между поцелуями, Юлия станет настаивать на титуле для Бассиана. В сущности, ему нравилось, что жена просит, умоляет, требует чего-то, когда они возлежат вместе. Тогда она становилась страстной, как никакая другая женщина: с ней не могли сравниться ни его первая жена, ни рабыни, ни восточные гетеры, которых он посещал когда-то.

– Да, действительно, пойдем…

Септимий встал и направился в спальню лаодикейского императорского дворца. Юлия последовала за ним.

Рабы во главе с Каллидием поспешили в атриум, чтобы убрать столы. Какое-то время Каллидий стоял и смотрел вслед императорской чете. У него была просьба к хозяевам, но рабу, даже атриенсию, много лет служившему семье, было очень нелегко улучить подходящую минуту для такого дела…

Среди колонн, окружавших внутренний двор, показался малыш Бассиан. Он прошел между рабами, не обратившись ни к одному. Те, не исключая и самого Каллидия, конечно же, не осмеливались заговорить с сыном императора и молча продолжили убираться в атриуме.

Бассиан пошел той же дорогой, что и его родители, – в императорскую спальню. Но затем остановился. Нет, он не может за ними подглядывать. Он покрутил головой. Рабы уносили блюда и подносы. Бассиан наморщил свой маленький лоб: сумеет ли мама уговорить отца?

Дуролипонт[41], Британия 196 г.

– Потаскуха, мерзкая потаскуха! – горячо, с едва сдерживаемой яростью говорила Салинатрикс, не повышая голоса: так делает тот, кто намерен воплотить в жизнь свои угрозы. – Юлия не остановится, пока не получит все, пока не расправится со всеми. Ты должен пойти против Севера, разбить его в сражении и покончить с его сирийской шлюхой. Только так мы обретем мир, и двери римского храма Януса можно будет закрыть надолго. Мерзкая потаскуха! – повторила она. – Нужно убить ее, раздавить, как таракана, как презренную паучиху, которая не перестает ткать паутину лжи, чтобы заманить в нее всех нас. Тебе обещали, что ты станешь цезарем, наследником Севера, и вот плата за твою верность!

До Британии дошла новость о том, что Бассиан, восьмилетний первенец Севера, провозглашен цезарем наравне с Альбином. Последний тут же начал перебрасывать войска на юг. Несколько дней назад они с супругой выехали из Эборака к Британскому морю. В этот день они остановились в Дуролипонте, крепостце, охранявшей мост через узкую, но бурную реку.

Клодий Альбин смотрел на жену и внимательно слушал. Наконец он решил дополнить то, что она говорила уже в десятый раз, сведениями из послания Севера:

– Септимий объясняет, причем возвращается к этому не раз, что в Риме порой уживались вместе два цезаря и даже два императора.

Хотя Альбин уже привел в движение свои легионы, его одолевали сомнения. Он искал средства сохранить мир и союз с Севером.

– Думаешь, после этого Север позволит тебе делить власть с его семейством? – Салинатрикс почти что выплюнула эти слова. – Ты веришь тому, что говорится в его письме? Вчера он обещал тебе всю империю, сегодня – только половину. Что будет завтра? Четвертая часть? Или ты, как прежде, будешь управлять этим проклятым островом, где дождь не прекращается ни на миг? Мы сойдем здесь с ума, а эти двое, Север и Юлия, будут наслаждаться в Риме всей полнотой власти. Ты хочешь, чтобы так было всегда? Хочешь быть его прислужником?

– Ты хочешь, чтобы я начал войну.

– Я хочу, чтобы ты поступал со мной по справедливости. Со мной, с нашими детьми, со всем Римом. Неужели империя заслуживает низкородного правителя, на которого большинство patres conscripti будут смотреть высока? Сенаторы предпочли бы тебя, и ты это знаешь. У тебя в Риме куда больше сторонников, чем у Севера. Обопрись на них, используй свои связи в ренских легионах, вспомни о том, что испанский наместник Руф – твой старый знакомец. Ты сможешь собрать грозное войско в считаные месяцы. Север понимает только этот язык, и никакой другой.

– Женщина, Север чувствует себя сильным и могущественным. Он одержал немало побед. Этого у него не отнимешь.

– Да, он одержал немало побед, – подхватила Салинатрикс, – но его воины на грани истощения: поход на Рим, поход в Азию, поход в Месопотамию… Да, они будут истощены. И затем, чтобы привести паннонские и мезийские легионы из Сирии, ему придется пересечь всю империю. Усталые, измученные солдаты мало чего стоят в бою. Сколько еще войн они готовы выдержать, сражаясь за Севера и Юлию?

– Ты права, но… – Альбин засомневался – стоит ли это говорить? – но все же сказал, хотя и знал, что супруга разгневается еще сильнее: – Но ее, Юлию, солдаты провозгласили матерью лагерей.

– Эта колдунья обманывает людей, напускает на них морок. Кажется, она внушает безмерный страх даже тебе. Ты перестал быть тем Клодием, которого я знала, который не останавливался ни перед чем и ни перед кем. Проклятая чужеземная Цирцея, похоже, лишила тебя воли. Но я напомню тебе, кто ты такой, напомню, сколько сторонников у тебя в Сенате, покажу, что законный властелин Рима – ты, а не этот африканец со своей сирийской распутницей. Прошу тебя, ради Юпитера, Лучшего и Величайшего, напиши Руфу в Тарракон и Вирию Лупу в Германию. Вирий полностью распоряжается тамошними легионами. Прошу, начните готовить поход. Если они хотят войны, пусть будет война.

Клодий Альбин знал: хотя супруга временами выражается резко, ее слова всегда справедливы. Он также понимал, что Север не намерен делить власть ни с кем. Изначально его замысел казался удачным: подождать, пока Север не выйдет потрепанным из схватки с Юлианом и Нигером, а может быть, даже падет в бою. Север остался в живых, но, как не раз и не два указывала Салинатрикс, самые преданные ему воины – легионеры из Паннонии и Мезии – утомились после походов на Рим и на Восток. Они явно не придут в восторг, узнав, что вскоре начнется новая война. В отличие от них, те войска, на которые мог рассчитывать Альбин, выглядели куда более свежими: германские и испанские легионы, а также его собственные, британские, хотя их постоянно тревожили пикты, меаты и другие туземные племена. Если собрать все эти силы, можно, с большой вероятностью, одолеть Севера, и тогда Альбин заполучит все Римское государство. По правде говоря, он уже несколько месяцев ждал от Севера какого-нибудь повода, малейшего нарушения договора, чтобы восстать. И вот Север преподнес этот повод – любезно, на серебряном подносе: назначение цезарем малыша Бассиана, который отныне именовался Марком Аврелием Антонином.

– Хорошо, – бросил Клодий Альбин. – Да будет война.

Его жена наконец улыбнулась, поклонилась супругу и вышла из атриума старого дома в Дуролипонте, где они провели ночь. Проходя по коридорам, она шептала слова, почти неслышные для других, но в ее голове звучавшие громко:

– Будь тысячекратно проклята, Юлия. Ты пережила безумного Коммода и немощного Пертинакса, расправилась с Юлианом и Нигером, но в этот раз все будет иначе. В этот раз, Юлия, тебе предстоит сражаться не с мужчиной. Твое колдовство, твои чары не принесут тебе пользы. Женщина против женщины.

Liber quintus[42]. Альбин

IMP CAES D CLO SEP ALB AVG

Imperator Caesar Decimus Clodius Septimius Albinus Augustus

LV. Тайный дневник Галена

Заметки о мятеже Клодия Альбина

Я возобновляю свой рассказ о небывалом восхождении Юлии.

Как и при Августе, Тиберии и Клавдии, в империи теперь было два императорских наследника. Август избрал цезарями двух своих старших внуков, Гая и Луция. Тиберий – Друза и Германика. Клавдий – Британника и Нерона. Правда, из этих шести цезарей только один, Нерон, стал императором – после успешных происков против Британника. И все же Септимий решил повторить этот опыт, провозгласив своего сына Бассиана – отныне звавшегося Антонином – цезарем, равным Клодию Альбину по достоинству и правам на престол. Перед его глазами был также пример императоров-соправителей Марка Аврелия и Луция Вера, царствовавших на началах равноправия и взаимного уважения. А вдруг Альбин не станет возражать?

Шли дни, от гонцов, посланных к Альбину в Британию, не было известий. Никто не осмеливался сказать открыто, но все думали, что продолжительное молчание наместника Британии предвещает отрицательный ответ.

Об этом не говорили ни на пирах, ни на длительных послеобеденных совещаниях у императора, где обсуждали осаду Византия, положение на границах – данубийской, ренской, евфратской, – и прочие предметы, которых было уместно касаться во время напряженного ожидания.

Императрица тоже старалась избегать таких разговоров.

Следует ли понимать, что Юлия действовала простодушно, не предвидя, что наместник Британии придет в ярость? Я так не думаю. В свете событий, случившихся после провозглашения Антонина цезарем, мне с каждым днем становится все яснее, что Юлия считала новую войну неизбежной – и при этом необходимой.

Что до меня, то поездка в Египет, где я рассчитывал получить доступ к запретным трудам Герофила и Эрасистрата (если они все еще были в руках Гераклиана, как сообщил мне Филистион в Пергаме, и если Гераклиан согласился бы показать их мне), не состоялась. В эти дни, когда над государством нависла военная угроза, императорское семейство не могло обойтись без моих услуг. Север страшно боялся, что его отравят, и постоянно требовал давать ему мой лучший териак. Вообще, он хотел, чтобы я был рядом, опасаясь, что на каждого из них – самого императора, Юлию, новоиспеченного цезаря Антонина и его брата Гету – могут совершить покушение. Поэтому моя просьба о путешествии в Александрию сразу же встретила отказ. Я имел в достатке времени и денег, чтобы восстанавливать свои книги, погибшие в пожаре под конец правления Коммода, – как и обещала императрица. Я мог получить все, что захочу. Кроме Египта.

Судьба вновь не давала мне подержать в руках самые потаенные труды по врачебному искусству, создатели которых с невероятной смелостью проникали по ту сторону человеческой кожи. Порой мне казалось, что это чистый вымысел, что ни Эрасистрата, ни Герофила вовсе не существовало. Но мое внутреннее «я» восставало против этих измышлений: если подумать как следует, это было лишь неловкой попыткой разума утешить меня, неспособного добыть таинственные свитки. В любом случае подобные дела следовало отложить. Мои желания никого не волновали.

Всех, кто окружал меня, занимало лишь одно: что станет с кусками громадной мозаики под названием «Римская империя»? Если Альбин взбунтуется против Севера, на чью сторону встанет наместник Испании Новий Руф, сидевший в Тарраконе и начальствовавший над Седьмым легионом «Близнецы»? Если вспыхнет новая гражданская война, кого поддержит малоизвестный в Риме Вирий Луп с его четырьмя легионами, стоявшими на германской границе: Севера или Альбина? А данубийские легионы? Сохранят ли они верность Северу? Или же воины, изможденные после многочисленных сражений – с Юлианом, с Нигером, с осроенцами и адиабенцами, – покинут его, устав от бесконечных войн? Все было шатко, неясно. И самого Севера захлестывали сомнения.

Одна лишь Юлия, как всегда, твердо знала, что следует делать. Убеждая императора провозгласить Антонина цезарем, она понимала, что это вызовет новую войну – может быть, самую жестокую из всех. И не собиралась отступать ни на шаг. Слово «отступление» даже не приходило ей на ум: шла беспощадная борьба за безраздельную власть над Римом, в которой она сделала первый выпад.

LVI. Падение Византия

Походный преторий Севера близ Византия Осень 196 г.

Византий, последний очаг сопротивления Нигера на Востоке, наконец пал после многолетней осады. Начались грабежи. В отсутствие приказов центурионы не считали нужным бороться с алчностью и жестокостью легионеров, которые месяц за месяцем сражались под стенами города и смотрели, как стрелы его защитников ранят и убивают их товарищей.

Увидев, что стены проломлены и легионеры устремляются в сердце города, Север удалился в свою походную палатку и послал гонцов, веля своему брату Гете, трибунам и легатам – Лету, Цилону, Алексиану, Кандиду – и другим военачальникам срочно прибыть на императорский совет. Его мало волновало то, что творилось в Византии: главное – чтобы воины получили за свои труды достойную награду в виде разграбления и полного разрушения вражеского города. Севера, который сидел в курульном кресле, ожидая приближенных, сейчас беспокоили более неотложные дела.

Юлия устроилась позади супруга.

Все входили в палатку радостные: пал последний оплот давно уже покойного Нигера! Только Север, Юлия и Гета оставались мрачными среди всеобщего ликования. Алексиан заметил это первым.

– Что случилось, сиятельный? – спросил он.

Север глубоко вздохнул и сообщил во всеуслышание:

– Клодий Альбин решил, что назначение Бассиана цезарем означает разрыв нашего договора. Он объявил себя августом в Британии. Три легиона, стоящие в этой провинции, провозгласили его императором.

Все мигом поняли, чем это грозит. Новая война казалась неизбежной.

– Я отправил к нему гонцов с посланием, где уверял, что мой сын, став цезарем, не будет представлять для него угрозы, – продолжил Север. Но не смог его образумить. Я позвал вас, чтобы мы вместе решили, как действовать.

Он замолк. Стало понятно, что Север также намерен выяснить, сохранят ли военачальники верность ему и его семейству, если начнется очередная гражданская война.

Лет сделал шаг вперед:

– Сиятельный, полагаю, я выражу всеобщее мнение, если скажу, что мы будем стоять с императором Севером до конца. Сколько бы войн ни было впереди – одна, или семь, или тысяча.

Север улыбнулся:

– Твоя уверенность отрадна, Лет. Но думаю, что каждый должен вновь принести мне клятву верности. Возможно, кто-то из вас не хочет встревать в новые междоусобные дрязги – так пусть он скажет об этом. Вы честно и доблестно служили мне, и я всегда буду о вас самого высокого мнения. Если кто-нибудь хочет отойти в сторону, не делая выбор между мной и Альбином, я пойму, лишь попрошу его, чтобы он не злоумышлял против меня в Сенате, где у Альбина немало сторонников, и не шел с оружием в руках против моих войск. Те же, кто останется со мной, разумеется, получат еще больше денег, должностей и власти, когда я заполучу всю империю, подавив этот бунт. Но каждый должен решать за себя. До вас я сообщил о мятеже Альбина своему брату Гете и своей супруге Юлии. Оба, как и Лет, подтвердили, что будут следовать за мной. Остаются все прочие. Я твердо обещаю тем, кто покинет меня сегодня, что не буду держать на них зла и что их семьи не пострадают. Но пусть каждый хорошенько подумает – в дальнейшем я не потерплю колебаний. Сегодня я великодушен, но начиная с завтрашнего дня буду беспощаден ко всем, кто дрогнет после начала борьбы с Альбином.

Воцарилось долгое, беспокойное молчание. Было слышно, как собравшиеся шумно дышат.

Юлия держала ладони на плечах мужа и теперь невольно стиснула их пальцами. Север вовсе не был раздосадован. Более того, он ничего не заметил. Сейчас императора занимало только одно: как поведут себя его люди.

– Я принадлежу к твоей семье, – сказал Алексиан. – Еще при Иссе, сиятельный, мы решили и впредь хранить семейное единство.

Север кивнул.

– Император может рассчитывать на меня, – заявил Фабий Цилон.

– И на меня, – проговорил Кандид.

Остальные сказали то же самое. Никто не покинул палатку, где шел совет.

Север устремил взгляд на Лета:

– Я был не прав, Лет: твоя уверенность не только отрадна, но и заразительна.

Император расхохотался, а за ним и все его приближенные.

Юлия ослабила хватку и очень медленно убрала руки с плеч супруга, поняв, что он намерен встать. Затем отступила на шаг. Север действительно поднялся на ноги, подошел к столу с картами и принялся раздавать указания.

– Итак, начнем. Дадим нашим легионерам вволю пограбить Византий. Город не заслужил ни малейшего снисхождения. После этого мы двинемся на запад. Цилон и Алексиан отправятся туда первыми, чтобы убедиться в верности данубийских провинций и прочих земель. Ты, Цилон, поедешь в Вифинию, где некогда наместничал, а оттуда переберешься в Верхнюю Мезию. Что до тебя, Алексиан, твой путь лежит прямо в Сингидун[43]. Надо увериться, что Четвертый Счастливый Флавиев легион на нашей стороне. Остальные во главе со мной направятся в Виминаций, где стоит Седьмой Клавдиев легион. Там мы выясним, верны ли нам данубийские войска, и будем наблюдать за действиями Альбина. Поняв, сколько у него сил и сторонников, мы решим, стоит ли идти на него или в Рим. Я велел Плавтиану изучить возможность объявить Альбина врагом народа. Он, конечно, сумеет заполучить в Сенате нужное число голосов, но это вовсе не будет означать, что сенаторы поддерживают меня в борьбе с Альбином. Знаю, что многие из них с радостью увидели бы нас поверженными. Им еще неведомо, что средоточием власти отныне стали вы, а не они. Вы, доблестно защищавшие империю от иноземных захватчиков. Поэтому сейчас для меня главное – убедиться в преданности данубийских легионов. Есть вопросы?

Никто не сказал ни слова. Четыре ренских легиона в соединении с тремя британскими и одним испанским образовали бы грозную силу. Восемь легионов! Все думали только об этом, но ни один не решился высказать свои соображения. Если Север в чем и понимал, так это в военном деле, во всем, что касалось войск, легионов и их передвижений. Его советники твердо знали, что он будет действовать умело, особенно когда дело дойдет до ренских легионов.

– Хорошо. Да будет благословен Юпитер, – заключил император. – За работу!

Совет завершился. Север подарил жене прощальный поцелуй.

– Отправлюсь к войскам, – сказал он. – Легионеры чувствуют себя бодрее, когда император среди них.

– Ты все делаешь правильно.

И Юлия в свою очередь страстно поцеловала его.

– Если так пойдет и дальше, мне придется остаться, – сказал он, отстраняясь.

Она усмехнулась:

– Нет, воины должны видеть, что ты с ними. А вечером – ты знаешь, где моя палатка. Но… – на мгновение она замялась, – но ведь ты не будешь просить вечером, чтобы мы с детьми остались в обозе? Как было уже не раз?

Север, уже готовившийся покинуть палатку, остановился и повернулся к ней:

– Нет, не буду. – Он посерьезнел. – Юлия, эта война, как никакая другая, – твоя. Ты желала ее и наконец получила. И будешь наблюдать, находясь в первых рядах.

Эти слова прозвучали веско и сурово. Затаил ли Септимий гнев или злопамятство за то, что Юлия настояла на провозглашении Антонина цезарем? Она не знала.

– Ты сердишься на меня?

Он покачал головой:

– Нет. Но придется нелегко. Альбин – способный полководец. И вовсе не трус, каким был Нигер. Он понимает толк в военном искусстве и не сбежит с поля боя. С ним будет трудно, как ни с кем другим.

– Я полностью уверена в тебе, – сказала Юлия, постаравшись, чтобы ее слова звучали предельно убедительно.

– Знаю. – Он улыбнулся, всего на секунду, потом склонил голову. – Но не знаю, уверен ли я в себе так же, как уверена во мне ты.

Оба помолчали.

– Ладно. Этой ночью, навестив тебя в палатке, – продолжил он, глядя на нее, – я не попрошу тебя остаться в обозе. Я попрошу кое о чем другом.

Юлия улыбнулась.

– А я буду во всем повиноваться тебе, супруг мой, – ответила она, к его величайшему удовлетворению.

Не сказав больше ни слова, Север удалился. Юлия осталась одна.

«Это война, как никакая другая, – твоя».

Слова мужа, его сомнения относительно исхода дела привели ее в задумчивость. Не сознавая, что делает, она уселась в курульное кресло, предназначенное для римского императора.

Вошел Каллидий, чтобы прибраться в претории. Увидев его, Юлия быстро встала с императорского кресла и подошла к столу, на котором была расстелена карта Римской империи. Ей хотелось кое-что прояснить, прежде чем возвращаться к себе. Ее мужу подчинялось данубийское войско – несомненно, куда более сильное, чем британское. Но оставались Седьмой легион «Близнецы», размещенный в Испании, и, главное, четыре ренских легиона. Exercitus germanicus[44] внушал страх больше, чем любая другая сила. Он уже не первое столетие охранял границу на Рене, притом успешно. И когда линия укреплений на севере империи была прорвана – когда маркоманы дошли до Внутреннего моря и Марк Аврелий решился на крайние меры, выставив против них восемнадцать легионов, – это случилось на Данубии, а не на Рене.

– Да, ренские легионы – ключ ко всему, – пробормотала она, настолько сосредоточенная, что Каллидий, желавший привлечь ее внимание, был вынужден кашлянуть несколько раз подряд. – Ты что-то хотел мне сказать? – спросила она, не отрываясь от карты.

Каллидий месяцами ждал, когда сможет оказаться наедине с хозяйкой, чтобы изложить ей свою просьбу. Пока хозяйка была в ссоре с императором, это представлялось неуместным. Но теперь Византий пал, внутри императорской четы, похоже, воцарилось согласие. Вот он, вожделенный миг! Каллидий, само собой, ничего не знал о том, что Клодий Альбин взбунтовался и объявил себя императором.

– Мне совестно, что я беспокою госпожу по такому пустяковому делу… но я прошу разрешения жениться.

Юлия все смотрела и смотрела на карту. Моргнув пару раз, она повернулась к атриенсию:

– Жениться? На ком же?

Ей было любопытно. Рабы время от времени вступали в брак, но еще ни разу невольник, прислуживавший ей, не спрашивал на это разрешения.

– Это… непросто, – осторожно продолжил Каллидий. – Рабыня не принадлежит императорскому семейству. У нее другая хозяйка.

Все это начало по-настоящему занимать Юлию. О ком же говорит Каллидий?

– Я хочу жениться на Луции, рабыне, которая присматривает за детьми сестры госпожи. – Он понимал, что в нынешних обстоятельствах это невозможно, и поспешил выложить все целиком. – Я готов внести нужную сумму денег, чтобы госпожа могла выкупить эту рабыню. Мне кажется, тысяча сестерциев будет достойной ценой. Как я посчитал, сестра госпожи только выиграет, ведь когда-то она выложила за эту рабыню четыреста сестерциев. Это хорошая сделка… я думаю. Но я ни в коем случае не хочу докучать госпоже и, если это невозможно, приношу свои извинения. Я только хотел сказать, что никогда ничего не просил. Да, я понимаю, что раб и не может ничего просить. Я не осмелился бы побеспокоить сиятельную, если бы дело не было таким важным для меня. Хотя, конечно, не имеет никакого значения, что для меня важно, а что нет… Я взываю к великодушию госпожи и императора.

Он сделал глубокий поклон и отступил на несколько шагов, к самой двери, готовый мигом удалиться, если хозяйка выкажет малейшее неудовольствие.

Юлию, однако, снедало острое любопытство. Рабы. Она, можно сказать, не замечала их, а ведь они всегда были рядом. И порой доставляли неприятности. Другие римские матроны жаловались на умастительниц, на служанок. Император и его приближенные рассказывали о беглых и мятежных рабах. О рабах, которые оказывались совершенно бестолковыми. Но Каллидий всегда был верным и расторопным – в Риме, в Паннонии, на Востоке. Ее муж время от времени громко хвалил его: «Какое счастье, что он служит нам!» И вот этот раб приходит к ней с необычной просьбой.

– У тебя и вправду есть тысяча сестерциев?

– Да, госпожа. – Каллидий испытал некоторое облегчение: его не прогнали с криком, просьба не была отвергнута с самого начала. – Это все мои сбережения.

– Но как тебе удалось скопить столько монет?

Юлия спросила это без тени подозрения. Было занимательно наблюдать за поведением этого раба.

– Хозяин очень щедр, он нередко одаривал меня деньгами, если был особенно доволен мной, – например, когда я сопровождал госпожу из Рима в Карнунт. Я получил немалое вознаграждение по случаю провозглашения его императором. То был радостный для него день. Госпожа также удостаивала меня своими щедротами, не раз и не два.

Юлия кивнула. Все так и было. И однако, сумма казалась непомерной для раба.

– И ты ничего не тратишь?

– Очень мало. Я откладывал почти все, чтобы когда-нибудь выкупить себя на волю.

– Понимаю… – И все же Каллидий сильно удивил ее, что редко удавалось мужчинам, будь то рабы или свободные граждане. – А теперь ты готов потратить деньги, отложенные, чтобы приобрести свободу, на выкуп этой рабыни и женитьбу?

– Да, госпожа. – Видя, что глаза императрицы расширились, он добавил: – Я сам удивлен, что принял такое решение.

– Но ты ведь больше не сумеешь скопить столько денег. Ты хорошо подумал?

– Да, госпожа. – В ее взгляде, помимо изумления, теперь читалось восхищение. Он счел нужным объясниться начистоту. – Я чувствую себя одиноким, госпожа. Но все меняется, когда она рядом, в одном доме со мной. Иногда мы не видимся по многу дней – каждый выполняет свои обязанности. Но когда императрица и ее сестра воссоединяются, моя жизнь становится совсем другой. И я хочу, чтобы она была такой всегда. Я предлагаю все, что у меня есть. Будь у меня еще, я предложил бы больше. Надеюсь, что не очень побеспокоил императрицу этим пустяком, этим…

– Этим ничтожным делом, – закончила она.

Брак Каллидия не значил ничего по сравнению с ходом истории, борьбой за власть в Риме, другими важными событиями. И все-таки в этой просьбе было нечто величественное: раб отдавал все, что имел, за женщину.

– Да-да, ничтожным, – поддакнул Каллидий. Теперь он понимал, что его просьба будет отвергнута – спокойно, без гнева, но отвергнута.

– Я поговорю с сестрой. Не стоит обращаться со всем этим к императору или Алексиану.

– Конечно не стоит, сиятельная, – тут же подхватил Каллидий, не веривший своим ушам. – Благодарю, госпожа, благодарю. Да благословят императрицу римские боги и ее бог Элагабал, да благословят ее все боги.

Юлия собралась было поднять руку в знак того, что собирается уходить. Но весь этот разговор о рабах и рабынях внезапно напомнил ей о неотложном деле.

– Еще кое что…

– Да, сиятельная, – тут же ответил Каллидий услужливее обычного, если это вообще было возможно: настолько его обрадовало известие о будущем заступничестве императрицы перед Месой.

– Адония…

– Да, сиятельная?

– Продай ее сегодня же, – отрезала Юлия, будто выносила приговор. Так оно, в сущности, и было. – Больше не желаю ее видеть.

Надо было сделать это раньше, но она не хотела, чтобы супруг заметил, как сильно говорят в ней ревность и гнев: Септимий спал с этой умастительницей во время их размолвки. Теперь, когда они помирились, а будущее грозило новой войной, он, скорее всего, и не заметит исчезновения рабыни.

– Да, сиятельная.

Она махнула рукой: «Можешь идти», – и Каллидий мигом покинул палатку. Он получил гораздо больше того, на что рассчитывал.

Юлия подняла брови и вздохнула. Разговор вышел… занятный. Пожалуй, она еще ни разу в жизни не говорила с рабом так долго. Удивительно было сознавать, что и у них есть… как это сказать? Желания, чувства, намерения? Она принялась расхаживать по палатке.

Затем остановилась у карты Римской империи и стала внимательно разглядывать то место, где была обозначена граница с Верхней Германией.

Лагерь паннонских и мезийских легионов близ Византия

Это случилось неожиданно. Легионеры все сделали сами, не нуждаясь в приказах. Они выходили из городских ворот с довольными лицами: разграбление Византия, длившееся несколько часов, подошло к концу. Воины несли золото, серебряные кубки, разную утварь, украшения, перстни… часто залитые кровью предыдущих владельцев. Славная добыча! Ее должно было хватить на всех. И, увидев Севера, шагавшего по лагерю, между палатками, они испустили дружный возглас, подхваченный остальными солдатами:

– Император, император, император!

Итак, легионы, пришедшие с ним из Паннонии и Мезии, провозгласили его императором в восьмой раз.

Север невольно возгордился: восемь раз менее чем за три года! Он одолел Юлиана и Нигера, одержал победы при Кизике, Никее, Иссе и во многих других местах. Покарал адиабенцев и осроенцев, вызволил Нисибис, совершил переход через пустыню со своим войском, несмотря на песчаные бури, нехватку воды и изнурительную жару, – и, наконец, овладел Византием. Но тут он вспомнил о Клодии Альбине и слегка нахмурился. Восемь раз, да… но будет ли девятый?

Палатка императорских рабов близ Византия

Луция и Каллидий разговаривали шепотом, чтобы другие рабы не слышали.

– Почему же ты не обратился прямо к императору? – спросила Луция, пребывавшая в замешательстве.

– В этом семействе все решает императрица. Они сами этого не сознают, но так и есть.

– Кто «они»? – с любопытством спросила Луция.

– Все: легаты, центурионы и опционы, сенаторы, сам император, его друзья и недруги. Они не сознают, но за всем стоит она. Все вертится вокруг хозяйки. Вот почему я обратился к ней. Решил действовать наверняка.

– А теперь… что нам делать теперь?

В голосе Луции смешивались восхищение и нетерпение.

– Теперь станем ждать. Похоже, хозяевам придется вести еще одну войну. Надо подождать.

– Но если наши хозяйки отправятся в разные концы империи, мы снова будем в разлуке.

– Да. Но нам остается только ждать. Хозяйка занята другими делами, но непременно вспомнит об этом, вот увидишь. Она ничего не забывает, как может показаться иногда. Держит все в голове.

Каллидий размышлял о судьбе Адонии. Он сам начал думать, что императрица позабыла о юной умастительнице, спавшей с ее мужем. Оказалось, что нет. У хозяйки – Юлии – была невероятно цепкая память, удерживавшая и хорошее, и плохое.

Походный преторий близ Византия

Юлия Домна по-прежнему стояла в палатке, из которой ее муж отдавал приказы войскам. Ее взгляд был прикован к карте Римской империи с обозначением местоположения всех тридцати четырех легионов.

– Ренские легионы, – негромко повторила она.

LVII. Mare Britannicum[45]

Южное побережье Британии Осень 196 г.

– Есть ли известия с того берега? – осведомилась Салинатрикс у супруга.

Оба смотрели на воду, разделявшую юг Британии и север Галлии.

Клодий Альбин перебросил на южное побережье острова почти все свои войска. Здесь был собран большой флот. Три легиона – Второй Августов, Двадцатый Победоносный Валериев и Шестой Победоносный – готовились погрузиться на корабли и совершить прыжок к континентальным провинциям империи.

Альбин выглядел озабоченным. Он все еще держал в руке письма, полученные утром, – те самые, о содержании которых так хотела узнать его жена. Ему никак не удавалось сообщить ей о последних событиях: наместник Британии был всецело поглощен передвижениями войск.

– Новий Руф сдержал слово, – начал он. – Он уже на юге Галлии и вскоре достигнет Лугдуна, как мы и договаривались. Там он наладит оборону и будет ждать нас с Шестым легионом «Близнецы», который привел из Испании.

– Прекрасные новости! Отчего же ты так мрачен?

Альбин вздохнул очень глубоко и только потом ответил:

– Наместник Германии Вирий Луп соблаговолил известить меня, что остается верен Северу. Мы не можем рассчитывать на него. А без ренских легионов все становится намного сложнее.

– Поэтому ты решил переместить три британские легиона на юг, оголив границу у Адрианова вала?

– Так и есть. Мне нужно все, что есть под рукой. Если меаты и пикты захватят Британию, мы ее отвоюем. Но сейчас главное – расправиться с Севером.

Жена кивнула. Альбин правильно расставил дела в порядке срочности.

– Луп объявил, что остается верен Северу, и мы не можем рассчитывать на него. Выходит, он собирается бросить в бой свои войска, чтобы они сражались бок о бок с данубийскими легионами? Теми самыми, которые, как мы знаем полностью подчиняются Северу? – спросила Салинатрикс, размышляя о том, существует ли хоть какая-нибудь возможность выйти из этого тупика.

– Не знаю. Полагаю, Север заставит его сражаться против нас. Скорее всего, ренские легионы выступят, чтобы преградить мне дорогу к Лугдуну, где я намерен соединиться с Руфом, который привел с собой один легион и наверняка наберет в Галлии дополнительные войска. На месте Севера я бы поступил именно так.

Салинатрикс вновь кивнула. Север отличался большой расчетливостью в военных делах и был хорошим полководцем. Это было бы самым разумным ходом: преградить ее супругу путь из Британии в Лугдун. Из Лугдуна путь вел к Риму, но сперва надо было разделаться с Севером… и его женой.

– Луп относится к числу друзей Севера? – спросила Салинатрикс.

– Насколько я знаю, нет.

– И их родственники тоже не дружат между собой.

– Не дружат.

– Это означает, что в верности Лупа нет ничего личного, просто он думает, что Север выйдет победителем из этой схватки, так?

– Бесспорно так, – согласился Альбин.

Салинатрикс показалось, что в его голосе прозвучала горечь от предчувствия грядущего поражения. Очевидно, супруг был готов дрогнуть. Следовало решить вопрос с ренскими легионами – любым способом.

– Можно воздействовать на Вирия Лупа при помощи золота, – предложила она.

Ее муж невесело рассмеялся.

– Вряд ли у меня хватит золота, чтобы склонить Лупа на свою сторону, – отозвался он с некоторой едкостью.

Как можно не понимать, что мечты о верховной власти в Риме, лелеемые ими с давних пор, вскоре разобьются о суровую действительность? Правда, перед его глазами были три легиона и внушительный флот… но это могло означать лишь то, что его постигнет циклопическое по размерам бедствие.

– Не стоит уговаривать Лупа сражаться на нашей стороне, – продолжила Салинатрикс. – Нам нужно лишь, чтобы он не бился против нас с тем рвением, на которое рассчитывает Север.

Альбин посмотрел на супругу. Посмотрел внимательно – впервые за все время разговора.

– Не очень понимаю, что ты хочешь сказать, но это любопытно.

– Пусть у нас недостаточно золота, чтобы купить безусловную верность Лупа, пусть у нас не хватает сестерциев, чтобы четыре ренских легиона присоединились к нам. Пусть так! Но мы, несомненно, располагаем изрядной суммой, способной сделать так, чтобы Луп не слишком рьяно выполнял указания Севера. К примеру, ему велят остановить тебя в Галлии, а он вдруг потерпит поражение.

– Да, можно попытаться. – Альбин сдвинул брови в раздумье. – Луп сможет на словах хранить верность Северу, а на деле – поддерживать меня. Ему не стоит беспокоиться о том, кто одержит верх, ведь он так или иначе получит вознаграждение. Север будет думать, что Луп воевал вместе с ним, я же буду знать, что он помог мне сокрушить Севера – если победа окажется за нами. Пожалуй, Луп сочтет это привлекательным. В любом случае он возьмет от нас деньги за то, что не станет сопротивляться и замедлять наше продвижение. – Альбин посмотрел на супругу. – Мне по душе твой замысел.

– Есть еще кое-что, – продолжила Салинатрикс, воодушевившись оттого, что ее муж считается с ней, замышляя военные действия. – Даже если Луп будет разгромлен, Север позовет его на решающую битву, которая, вероятно, состоится близ Лугдуна. Он захочет собрать против тебя все силы. Как ты думаешь?

– Полагаю, да. Так он и сделает. Если он не узнает о том, что Луп подкуплен, то, конечно, позовет его.

– А перед битвой ты сможешь предложить Лупу еще денег. Кто продался один раз, так и останется продажным. Представь себе: ренские легионы покидают поле боя в разгар сражения или понемногу отходят, как было условлено заранее. Можно ли обсудить с Лупом и это?

– Надо действовать постепенно, шаг за шагом. Но попробовать стоит. Этот дополнительный замысел кажется мне очень и очень привлекательным. Все, что ослабляет связь между ренскими и данубийскими легионами, повышает вероятность нашего успеха. Я сейчас же отправлю Лупу послание.

– Нет! – резко и властно возразила Салинатрикс. Альбин застыл на месте. – Ты не будешь сноситься с Лупом посредством писем. Исписанный папирус – это улика, которую можно обратить как против отправителя, так и против получателя. Направь к Лупу Лентула, твоего самого доверенного трибуна, пусть они все обговорят. Не должно остаться ни одного клочка папируса, ни одного записанного слова. Это намного безопаснее для Лупа. Его будет труднее очернить в глазах Севера.

Клодий Альбин смотрел на супругу с удивлением и гордостью. Он женился на Салинатрикс из-за денег, и та прекрасно это понимала. То был брак, удобный для обоих: аристократы по рождению, они свысока взирали на нижестоящих. Салинатрикс никогда не была красивой, а с годами подурнела еще больше. Время ее не пощадило, она рано состарилась. Зато теперь, в эти решающие дни, когда надвигалась беспощадная война с Севером, она проявила чудеса изобретательности. Альбину оставалось только восхищаться ею.

– Пошлю Лентула, – объявил он, и, не зная, как проститься с женой – они уже давно не обменивались поцелуями, – положил руку ей на плечо.

Затем отправился на поиски Лентула, которому предстояло пересечь Британское море первым, раньше всех остальных воинов.

Салинатрикс осталась смотреть на море, мысленно упиваясь своим замыслом, который уже начал приводиться в исполнение: ослабить союз между Лупом и Севером. Злобно улыбнувшись, она напоследок вспомнила о Юлии.

– Попробуй решить эту задачу, проклятая сирийская шлюха, – пробормотала она. – Попробуй.

LVIII. Решение задачи

Виминаций, Верхняя Мезия, по дороге в Рим. Осень 196 г.

Что-то ускользало от Юлии, и она понимала это, но не могла определить, что именно. Пока она лишь отметила про себя, что охвачена беспокойством. Может быть, из него и родился ее окончательный замысел. Резать по живому. Выяснить, откуда взялись все ее тревоги, и вырвать их с корнем.

Ее супруг лежал рядом, полуприкрытый простыней. Испытав высшее наслаждение, он был готов заснуть, но Юлия знала: чтобы в чем-нибудь убедить мужа, нет лучшего времени, чем эти минуты после соития. После удовольствия, которое они испытали вместе. Ей даже не приходилось притворяться. Оба испытывали страсть друг к другу. Оба преследовали одну и ту же цель. Их объединяло многое, очень многое. Из этого союза рождалась сила.

Юлия, совершенно обнаженная, лежала на боку, закинув бронзовокожую гладкую ногу на бедро супруга.

– Мне пришла одна мысль… – шепнула она.

Септимий, погруженный в сладостное забытье, всегда наступающее после близости, не стал открывать глаза. Но все же переспросил:

– Мысль?

Казалось, его голос донесся из отдаленного царства, где правит Морфей.

Она приблизила к его уху свои мягкие, чувственные губы:

– Окончательный замысел.

Он ответил, по-прежнему с закрытыми глазами:

– Я слушаю тебя.

Юлия облизнула верхнюю губу и принялась говорить, тихо, но безостановочно, излагая свой замысел:

– Ты все время твердишь, что Альбин – способный полководец, что он намного лучше Нигера, что ты не хочешь встречаться с ним на поле боя. А я знаю, что ты – великий воин и несравненный император, предводитель легионов. Поэтому твои соображения, по всей видимости, совершенно верны. Я боюсь за тебя. За нас. И считаю, что разумнее всего будет избежать сражения с Альбином.

Север отозвался, не поднимая век:

– Ты хочешь, чтобы мы начали переговоры с ним, после того как по твоей же просьбе назначили сына цезарем, восстановив Альбина против нас? Поздновато, тебе так не кажется?

– Нет, я не хочу переговоров с Альбином… – Она замолкла и про себя закончила фразу: «И с этой мерзавкой Салинатрикс».

– Но если ты не хочешь переговоров, – Север не открывал глаза, чувствуя исходящее от жены тепло, – мы никак не избежим решающей битвы с ним.

– Можно послать кого-нибудь с приказом убить Альбина.

Север открыл глаза.

– Юлиан попытался убить меня, и у него ничего не вышло, – возразил император.

По правде говоря, он не знал, как можно это осуществить.

– Да, но подготовкой того убийства руководила не я. Этим занимался безмозглый Юлиан, – отрезала Юлия. – Напомню, я мигом распознала лазутчика в его посланце. Остановить выбор на Аквилии Феликсе было величайшей глупостью.

Север вздохнул и тоже повернулся на бок. Ноги их были переплетены, к удовольствию обоих.

– Наш посланец отправится на верную смерть, – заметил он. – Найти добровольца не так-то просто. Можно, конечно, воздействовать через заложников… Но человек, стоящий у последней черты, ведет себя непредсказуемо. И потом, в таком великом деле исполнителем должна двигать сила убеждения, а не что-либо иное.

– Я не предполагаю, что его непременно ждет смерть, – возразила Юлия, – но, конечно же, нам нужен отважный, верный и решительный человек. И честолюбивый. Может быть, тот, кто не достиг высот, к которым стремился. Наш замысел станет для него надеждой на продвижение и признание. Ведь если ему все удастся, ты будешь с ним щедр?

– Очень щедр, – подтвердил Север. Ему не терпелось узнать, что еще задумала его драгоценная супруга, хоть он и был уверен, что из этого ничего не выйдет. Так или иначе, любопытство прогнало последние остатки сна. – Но как мы покончим с Альбином? Думаешь, я смогу подослать к нему своего человека и тот вонзит в него кинжал? Альбин окружен легионерами, составляющими его личную гвардию.

– При помощи яда. Смертельного, но действующего не сразу. Ты отправишь посланника, якобы для переговоров. Тот успеет вернуться в Рим, прежде чем яд начнет убивать.

Север заморгал.

– Да разве ты разбираешься в ядах? – спросил он. – Такой отравы не существует. Нельзя точно рассчитать, когда яд станет действовать.

– Я не разбираюсь в ядах, но я знаю нужного человека. Того, кто предохраняет тебя от этой же угрозы.

– Гален? Думаешь, он возьмется нам помогать? Он великий целитель, и я допускаю, что он сумел бы составить потребное нам зелье. Но при этом он своенравен и со времен Коммода держится в стороне от дворцовых дел, от всяческих происков. Да, Гален верен нам, но вряд ли захочет впутываться во что-нибудь подобное. Разумеется, можно его заставить…

– Нет, – мгновенно отрезала Юлия. – Ты верно подметил: помощник, которого принуждают, перестает быть помощником и становится слабым звеном в цепи сложного замысла. Мы не станем его заставлять – и все-таки Гален нам поможет. Каждый из нас имеет свою цену. Посмотрим, какова его цена. А тебе надо лишь подыскать того, кто решится выполнить такое поручение. Смелого, способного, честолюбивого. Повторяю, ты можешь пообещать ему, что он вернется живым.

– Если все пойдет по плану.

Юлия улыбнулась и нежно поцеловала его в губы. Потом, лишь слегка отстранившись от его лица, сказала свои последние слова, прежде чем вновь предаться любви:

– Супруг мой, все неизменно идет по плану. И это началось даже раньше, чем тебе представляется.

LIX. Переговоры

Колония Клавдия и Алтарь Агриппины[46], Нижняя Германия Осень 196 г.

Лентул направлялся в город под названием Колония Клавдия и Алтарь Агриппины, скача без передышки, меняя лошадей на заставах. Он получал все нужное, представляясь военным трибуном и приближенным Клодия Альбина, посланный к наместнику Нижней Германии, чтобы обсудить будущее соглашение с императором Септимием Севером. Никто не препятствовал ему. Начальники пограничных застав – и на побережье Британского моря, и на Рене, – рассуждали так: один гонец не представляет собой угрозы, если же с его посланием что-то не так, пусть с этим разберется наместник Нижней Германии – отрубит ему голову или умертвит каким-нибудь другим способом. Вирий Луп, с которым предстояло говорить Северу, славился своей твердостью и беспощадностью, когда имел дело с врагами империи. Если же Альбин с Севером и вправду достигнут согласия благодаря этому посланцу, думали стражники, это предотвратит новую гражданскую войну. Последнее, чего хотел любой легионер, – драться с другими легионерами. Так Лентул продвигался – от поста к посту, от заставы к заставе.

Точно так же и солдаты Тридцатого Победоносного Ульпиева легиона, размещенного в лагере Ветера[47], без лишних слов выдали ему пропуск до Колонии, столицы провинции. То был оживленный город с двадцатью тысячами обитателей, давно ставший римской колонией.

По пути к дому наместника Лентул окинул взглядом внушительные здания форума, вспоминая события римской истории. Отравила ли Агриппина императора Клавдия? Трудно сказать. Как бы то ни было, она родилась именно здесь – Агриппина Младшая, дочь Германика, сестра Калигулы, четвертая жена императора Клавдия и мать Нерона, последнего в череде императоров первой династии. Беспредельно честолюбивая, она все время требовала от Клавдия, чтобы тот включил ее родной город в состав империи. Таким образом, Колония с давних пор имела связь с правящим семейством. Подходящее место для всяческих происков, связанных с передачей власти внутри империи – власти, которая почти двести лет переходила от очередного августа к очередному цезарю.

Лентул ехал, глядя по сторонам и размышляя. Войск внутри города почти не было видно. Тридцатый Победоносный Ульпиев легион располагался севернее Колонии; Первый легион Минервы – южнее, в крепости Бонна[48]. Еще южнее, в соседней Верхней Германии, стояли Восьмой Августов и Двадцать второй Первородный, легаты которых краем глаза, но очень внимательно следили за тем, что делает наместник Луп. Именно он, самый высокопоставленный и самый опытный из здешних военачальников, в смутные времена получал высшую власть над «германским войском» Рима. Хотя в самой Колонии почти не было солдат, она являлась местопребыванием legatus augusti pro praetore – легата-пропретора, который распоряжался всеми силами, расквартированными в Германии.

Ожидая приема у наместника, Лентул нахмурил лоб. Как никому не известный Луп, почти не имея cursus honorum, получил такую важную должность? Неужели в последние годы жизни Коммод, озабоченный своеволием троих главнейших наместников, забыл, что правитель Нижней Германии имеет немалую власть и в Верхней, что под его началом теперь находятся не три, а четыре легиона? Но, возможно, Коммод не был так уж беспечен. Наместники Британии, Верхней Паннонии и Сирии – Альбин, Север и Нигер – были видными государственными мужами и полководцами, за которыми следовало приглядывать. Луп не был ни тем ни другим и не имел поддержки в Сенате.

Лентул молча кивнул, разговаривая сам с собой. Да, Коммод знал, что делает, когда посылал Лупа в Германию. Но он не мог предвидеть, что после убийства сына Марка Аврелия серый, незаметный Луп по воле истории окажется замешан в борьбу за верховную власть, которая разгорелась между двумя наместниками, выжившими в первой гражданской войне. Сейчас именно от Лупа зависело, кто из двух самопровозглашенных августов – Север или Альбин – станет победителем в новой войне.

– Можешь войти, – сказал один из гвардейцев.

Луп принял Лентула, сидя на большой кафедре, украшенной золотыми и серебряными накладками, что выглядело совершенно нескромно. Посланец Альбина сделал верный вывод: несмотря на небогатое прошлое, наместник Нижней Германии весьма честолюбив. Он объявил о своей верности Северу, но не принадлежал к числу его родственников или друзей. А значит, оставалась надежда на соглашение.

Лентул изложил замысел сиятельного Клодия Альбина.

– Итак, он не требует от меня перехода в другой лагерь? – осведомился Луп, выгибая брови, словно не был уверен, что понял все правильно.

– Нет, – подтвердил Лентул. – Достаточно, если заслон, поставленный тобой на пути наших легионов, движущихся в сердце Галлии, будет… э-э… не слишком прочным.

Не ожидая от наместника окончательного ответа, Лентул принялся доставать из-под своего одеяния множество мешочков с золотом и драгоценными камнями, кладя их к ногам Вирия Лупа, и при этом не забывая развязывать и открывать. Тот внимательно осматривал блестящее содержимое.

Наместник Нижней Германии помолчал, два или три раза обведя взглядом помещение. Здесь были только самые надежные, преданные гвардейцы. Преданные, конечно, не ему лично, а золоту – но, похоже, Луп теперь имел его в достатке.

– Это все? – спросил Луп.

– Если мы пройдем на юг Галлии, ты получишь еще две такие посылки.

– Еще два платежа. Ясно, – пробормотал Луп, проводя ладонью левой руки по потному лицу. Затем ему в голову пришла мысль. – Я могу забрать деньги и убить тебя, оставшись в союзе с Севером.

Лентул сглотнул слюну, но тем не менее смело ответил:

– Да, но если победит Альбин, как долго твоя голова будет держаться на плечах? После свержения Севера ренское войско будет уничтожено: на него обрушатся три британских легиона и один испанский, части, набранные в Галлии, и другие силы, которые по призыву Сената присоединятся к победоносному Альбину. Это лишь вопрос времени. Напомню, что сенаторы стоят за Альбина, а не за Севера. А Сенат по-прежнему влиятелен, во многом именно он решит исход борьбы за власть. И напротив, если ты примешь деньги и согласишься с тем, что предлагает сиятельный Альбин, то с достоинством выйдешь из положения, кто бы ни взял верх. Сиятельный Альбин вспомнит, что ты помогал ему, пусть и тайно, и отблагодарит тебя. Север не узнает, о чем говорили мы с тобой, и будет считать, что ты сражался на его стороне, хоть и не сумел одержать безусловной победы. Ты останешься наместником Германии на долгие годы или, по крайней мере, получишь равноценную должность. Приняв предложение, ты обеспечишь себе спокойное будущее и состояние, чем бы ни закончилась война. Многие, очень многие, хотели бы оказаться на месте легата-пропретора в Колонии.

В зале опять повисло долгое, напряженное молчание. Вирий Луп тер ладонью левой руки наморщенный лоб, лицо, подбородок.

– Хорошо, ради всех богов, – наконец сказал он решительным голосом. – Скажи Альбину… сиятельному Альбину, – тут же поправился он, – что Тридцатый Победоносный Ульпиев легион и Первый легион Минервы выдвинутся навстречу британскому войску, когда оно окажется в нескольких милях от Колонии. Сражение будет недолгим. Начнем утром. Triplex acies. Я не буду сколь-нибудь ощутимо сопротивляться, а в полдень начну упорядоченное отступление. И хочу получить вторую выплату вечером того же дня. Разумеется, я уведомлю о своем поражении Севера и прибавлю, что выделю для борьбы с Альбином еще два легиона из Верхней Германии. А сам сосредоточу войска в Августе Треверорум[49]. Во время второй битвы я отступлю упорядоченно, как и в первый раз, и отправлю очередное послание Северу – о том, что подвергся осаде. Вечером я буду ждать остаток денег. Альбин сможет достичь Лугдуна; но если Север потребует объединить наши силы, я буду вынужден подчиниться.

Лентул кивнул. Все шло именно так, как он рассчитывал.

– Если это случится, я, по поручению сиятельного Альбина, извещаю тебя о том, что ты получишь и четвертую выплату, более крупную, чем три предыдущие, но для этого тебе придется покинуть поле боя в разгар решающего сражения.

Вирий Луп не удержался от улыбки и даже издал беспокойный смешок.

– Это будет занятно, – сказал он, после чего долго хохотал.

Лентул решил, что будет уместно последовать его примеру, хотя и не видел в сказанном ничего забавного. Так или иначе, Вирий Луп, странный, безвестный человек, хохотавший над тем, что вовсе не казалось смешным, честолюбивый и одновременно лукавый, согласился в точности следовать замыслу Альбина. Это главное. Лентул ясно сознавал: дни Севера как римского императора подходят к концу, хотя бывший правитель Верхней Паннонии еще не представлял себе, что станет жертвой предательства и через несколько месяцев погибнет – вместе с женой Юлией и детьми – где-нибудь в сердце Галлии.

LX. Окончательный замысел

Поэтовий, Верхняя Паннония Осень 196 г.

Квинт Меций, окруженный часовыми, стоял у походного претория императора Севера, ожидая, когда тот его примет. Меций стал наместником Азии, когда ему было всего двадцать пять, но с тех пор прошло больше десяти лет. И хотя в Азии не стояло ни одного легиона – и вообще не располагалось значительных военных сил, – то было впечатляющее достижение для молодого человека, которое, несомненно, украсило его cursus honorum. С той поры, однако, не произошло больше ничего. Меций не хотел участвовать в купле-продаже государственных и военных должностей, устроенной Коммодом и его префектами претория: для этого он был слишком брезглив, а к тому же не имел поддержки среди сенаторов. Вечный трибун, переходящий из легиона в легион, пусть и с безупречным послужным списком. Став зрелым человеком, Меций чувствовал, что топчется на месте, что ему не суждено достичь высот.

Между тем в претории говорили про него.

– Но он сохранил честолюбие, сиятельный, как, впрочем, и все мы, – уверял Лет, предложивший, чтобы именно Меций отравил Альбина. – Он сумеет справиться с…

– Из этого не выйдет ничего хорошего, – прервал его Плавтиан, недавно прибывший из Рима.

Он присутствовал на совещании вместе с Летом, Цилоном, Алексианом и самим Севером. Император пожелал, чтобы в этой тайной встрече участвовало только пять человек. Любопытный и хитроумный замысел. Но само по себе намерение убить главного противника Севера – особенно если бы оно осуществилось – выглядело низким, неблагородным. Правда, это помогло бы спасти жизни тысяч легионеров с той и другой стороны и – если бы гибель Альбина положила конец гражданской войне – сохранить саму империю, которая в противном случае была бы обескровлена.

Увидев, что ее супруг вызвал Плавтиана из Рима, чтобы поинтересоваться его мнением, Юлия тут же покинула палатку, сославшись на сильную головную боль. Север знал, что это лишь предлог, но не стал возражать, надеясь тем самым предотвратить новое столкновение между его женой и префектом претория. Как только Север изложил свой замысел, Плавтиан объявил себя его противником.

Какое-то время император хранил молчание. Плавтиан утверждал, что замысел обречен на неудачу, Юлия же была полна решимости довести дело до конца. Кто из них двоих прав? Но замысел был бесконечно привлекателен тем, что позволял избежать решающего сражения с Альбином. Север знал, что при Иссе ему сопутствовала удача… а может, он снискал благосклонность римских богов, или Элагабала, или всех их сразу. Он не хотел в очередной раз просить богиню Фортуну о заступничестве.

– Замысел будет приведен в исполнение, – изрек он. – Этот трибун… как его, Меций? Пусть войдет.

В палатку ввели Меция. По суровым лицам пяти мужчин он понял, что речь идет о чрезвычайно важном деле. Север объяснил, чего от него хотят. Меций несколько раз моргнул, но не сказал ни слова, пока не выслушал все до конца. Следовало бы отказаться от предложения, но как сказать «нет» императору? К тому же его обещали снабдить ядом замедленного действия, что давало надежду на успех предприятия и на то, что он сам останется в живых. И потом, как иначе выглядело бы его будущее? Постоянные скитания из одного легиона в другой…

– Я согласен, сиятельный.

Север улыбнулся.

Трибун попрощался со всеми и вышел из палатки. За ним последовали Лет, Цилон и Алексиан. Плавтиан остался наедине с императором.

– Яда, который ты пообещал этому несчастному, не существует, – сказал он.

– Как уверяет Юлия, у Галена найдется что-нибудь в этом роде.

– Ничего хорошего не выйдет, – повторил Плавтиан, сомневавшийся в способностях грека, но не имевший веских доводов.

– Если так, ты вернешься в Рим и созовешь Сенат, чтобы тот наконец объявил Альбина врагом народа. Хочу, чтобы у меня были законные основания бросить против него все войска, какие я смогу собрать.

Плавтиан облизнул пересохшие губы, кивнул и покинул палатку.

Валетудинарий, Поэтовий, Верхняя Паннония

Гален внимательно слушал императрицу Юлию. Когда она закончила, он заявил, что отказывается, – вежливо, но твердо.

– Я предан сиятельному Септимию Северу и, думается мне, не раз доказывал это в последние годы, оказывая услуги императорскому семейству. Но я держусь в стороне от борьбы за власть и происков, которыми она сопровождается.

– Настало время выбирать, врач: если ты не с нами, ты против нас, – проговорила Юлия необычайно холодно и сурово, к удивлению Галена. Затем, однако, она смягчилась, ее голос вновь стал просительным и чувственным. – Прости меня. В последние месяцы мы не знали передышки: война с Нигером, освобождение Нисибиса – все это измотало нас. Полагаю, великий Гален поймет, что в это время, когда нам грозит новая гражданская война, каждый вновь обязан доказать свою верность – как бы тяжело и неприятно это ни было. Мой супруг, император, подозревает всех и вся, хотя я заверила его, что Гален, величайший из целителей империи, всецело предан нашему делу. Я также заверила его, что, если нам понадобится от него какая-нибудь услуга, Гален без колебаний встанет на нашу сторону. А я не привыкла ошибаться.

Гален молчал. Было видно, как императрица незаметно и упорно, наподобие паучихи, оплетает его своей сетью. Он сознавал, что ему оставляют все меньше и меньше свободы. Юлия Домна вежливо и уважительно, но при этом неумолимо давала понять, что от него не просят, а требуют помощи, более того – что это считается решенным делом. Но тут же, словно желая показать свое великодушие, она сделала истинно царское предложение:

– Мой супруг, как ты хорошо знаешь, ибо уже убеждался в этом, чрезвычайно щедр с теми, кто стоит на его стороне. Мы предоставили тебе время и деньги, чтобы ты мог восстановить – полностью или хотя бы частично, – утраченное в пожаре, который уничтожил твою библиотеку в последний год правления Коммода. Я прекрасно понимаю, сколь многого мы просим от тебя сегодня. Будет справедливо, если ты скажешь, чего хочешь взамен. Ты получишь все, что пожелаешь.

Мысли Галена метались как птицы, воображение разыгралось. Две неотложные надобности: доступ к запретным книгам и разрешение на вскрытие мертвецов. Последнее казалось чем-то немыслимым, невзирая на всю щедрость императрицы. Но получить запретные книги было вполне возможно, ведь ни императрица, ни ее сиятельный супруг не могли до конца осознать их важность.

– Есть нужные мне книги, но хранитель Александрийской библиотеки не хочет, чтобы я получил к ним доступ.

– Александрия – это Египет, Египет – римская провинция, в римской провинции все делают то, что велит император, – ответила Юлия. – Ты получишь императорскую грамоту, позволяющую отправиться в этот город и читать любую книгу в великой библиотеке. И не только в ней. Любую книгу в империи.

Гален мысленно улыбнулся, сделав над собой усилие, чтобы радость не отразилась на его лице. О, если бы Филистион был рядом! Он услышал бы слова императрицы, а Гален сказал бы ему: «Видишь? Гераклиан больше не откажет мне в просмотре запретных книг». Но Филистиона рядом не было, а от сочинений Эрасистрата и Герофила его отделяло еще одно небольшое препятствие.

– Что именно я должен сделать? – спросил Гален. Пока что императрица говорила только об отравлении, ничего не уточняя, не называя имен. – Не хотелось бы становиться новой Локустой. – (Эта молодая рабыня Агриппины, жены императора Клавдия и матери Нерона, отравила божественного Клавдия, чтобы сын Агриппины унаследовал императорскую порфиру.) – Я врач, мое ремесло – спасать жизни, исцелять людей по заветам Гиппократа, под покровительством Асклепия. А не убивать их.

– Не беспокойся ни о чем, – проговорила Юлия своим чувственным голосом, подходя к старому врачу и кладя ладонь ему на руку. Это благословенное мгновение было совсем кратким; секунда – и она отстранилась. – Дай нам отраву, больше от тебя ничего не нужно. Исполнителя подыщет мой супруг.

«Для кого же она предназначается?» – подумал Гален и едва не спросил это вслух. Впрочем, ответ был очевиден: теперешним врагом Севера являлся наместник Британии, поднявший открытый мятеж. Вместо этого грек задал другой вопрос, имевший отношение только к самой отраве:

– Тебе известно, какой яд вам нужен?

Ответ Юлии был невероятно точным:

– Смертельный, такой, против которого бессильны териак, митридат и прочие обычные противоядия. И еще: он должен действовать не сразу, а лишь через некоторое время после того, как поразит человека.

– Смертельный яд, действующий через… сколько часов?

– Разве можно добиться такой точности? – спросила удивленная Юлия.

Гален гордо улыбнулся:

– Другим врачам это недоступно, рабыне Локусте тоже. Но я, Элий Гален, могу обеспечить требуемую точность.

– Понимаю. Наилучший срок – два дня. Наш человек успеет скрыться.

– Как следует вводить яд?

– Со съестным. Думаю, это проще всего.

Гален задумался:

– Это сделает бесполезным пробователя пищи, который должен быть… который будет отравлен.

– Совершенно верно. Как все сенаторы и наместники, Клодий Альбин – яд предназначается для него, не буду отрицать очевидного – держит при себе пробователя пищи. Это помогает против ядов быстрого действия; но если ты дашь мне такой, который проявляет себя лишь через несколько часов или дней, мы добьемся желаемого.

Гален медленно кивнул – раз, другой, третий, – восхищаясь отвагой и решимостью этой женщины, беспощадной к своим врагам. В этот миг его радовало, что он оказался на ее стороне, а не на противоположной.

– У меня есть яд, который нужен императрице.

– Превосходно. Когда все закончится, ты получишь вожделенный пропуск. Что это за яд?

Врач улыбнулся и ответил загадкой:

– Тот, который мне известен и будет выдан человеку, отправленному с этим поручением.

Поклонившись императрице, он удалился.

Юлия понимала, что могла бы узнать у него состав бесценного яда, но она уважала тайны старика, знавшего столько всего о растениях, животных, недугах, способах их лечения, о жизни и смерти. Врач согласился помочь. Только это и имело значение. Его содействие – в обмен на доступ к некоей книге. Что это за редкий трактат? Юлия погрузилась в раздумья. Но вскоре ее мысли обратились к насущному: Плавтиан не должен переубедить ее мужа, окончательный замысел следует исполнить.

Валетудинарий, Поэтовий, Верхняя Паннония Двумя часами позднее

Квинту Мецию было не по себе среди полок, где стояли склянки с мазями и диковинными жидкостями. Как этот врач умудрялся таскать с собой так много сосудов с разнообразным содержимым? Ведь он сопровождал императора от самого Рима, останавливаясь по пути в отдаленных данубийских гарнизонах.

– Вот в этой склянке содержится искомое, – сказал Гален, даже не подняв взгляда от папируса, на котором что-то писал. Он прервался всего на секунду, указав пальцем на пузырек.

Меций не сказал в ответ ни слова. Подойдя к столу, он взял склянку и бережно положил в заранее припасенную сумку. Он был известен своей предусмотрительностью.

– Это смертоносный яд, – добавил старый врач, оторвавшись наконец от папируса, чтобы уделить немного внимания вошедшему. – Будь с ним осторожен.

– Само собой, – ответил Меций, слегка раздраженный этим замечанием.

Старик думает, что разговаривает с каким-нибудь молокососом? Да, cursus honorum Меция не блестящ, но все же он заслуживает чуть больше уважения со стороны тщеславного и самодовольного врачевателя. Это и понятно – скольким императорам он служил…

Повернувшись, трибун собрался покинуть походный валетудинарий, но Гален окликнул его:

– Подожди.

Это было сказано властным голосом, к которому Гален прибегал в случае необходимости. Меций остановился и вновь повернулся к врачу, не веря, однако, что тот способен сказать что-нибудь важное для него.

– Тебе уже поведали о природе этого яда, так ведь? – спросил Гален.

– Мне сказали, что он не поражает немедленно. И объяснили, что у меня есть около двух дней, прежде чем Альбин ощутит его действие. За это время я должен сбежать.

– Кроме «около», все верно, – заметил Гален, желавший быть в высшей степени точным.

– Так что же, мы закончили разговор? – спросил Квинт Меций с легким раздражением – высокомерие врача было ему неприятно.

– Нет.

Меций замолчал.

Врач и трибун буравили друг друга вызывающими взглядами.

– Что осталось сказать? – осведомился наконец Меций, не выдержавший молчаливого поединка: ему хотелось поскорее пуститься в путь. Чем скорее он отправится к северному побережью Галлии и сделает то, что должен сделать, тем скорее вернется. Склянка с ядом, казалось, жгла ему бедро, которого касалась сумка.

– Надо понять, хочешь ли ты вернуться живым, выполнив это задание.

Меций вздохнул:

– Ты и вправду хочешь от меня ответа, лекарь?

– Нет, не думаю, что хочу. – Гален встал. – То, что ты думаешь обо всем этом, не имеет никакого значения. Но императрица Юлия пожелала, чтобы ты вернулся живым. Думаю, она хочет узнать, довел ли ты дело до конца. Я не вижу других причин, учитывая твой нрав и твое поведение. – Он взял склянку с одной из полок возле стола и снова сел. – Возьми и это тоже. Ты видишь, что жидкость в сосуде – зеленая, а не бесцветная, как яд. Это для того, чтобы ты не спутал одно с другим. Склянка содержит противоядие. Делай по маленькому глотку каждый день, начиная с сегодняшнего. Тебе станет плохо, но ты, по крайней мере, выглядишь достаточно сильным, чтобы справиться с недомоганием. Чем дольше ты будешь пить противоядие, тем слабее на тебя станет действовать яд из прозрачной бутылочки.

Меций растерянно моргнул, потом еще и еще раз.

– Не понимаю, к чему все это. Я ведь не собираюсь глотать яд.

– Ну конечно! – Впервые за все время разговора на губах Галена появилась едкая усмешка. – Видишь ли, трибун, тот, кто начинает игру с ядом, никогда не знает, чем она закончится. Доверься мне и ежедневно отпивай из склянки. Будет неприятно, но, полагаю, рано или поздно ты мысленно поблагодаришь меня. На твоем месте я бы сделал первый глоток прямо сейчас.

Квинт Меций опять посмотрел на него с вызовом, но все же подошел к столу, взял бутылочку с зеленой жидкостью, открыл, поднес к губам и осторожно отхлебнул.

– Тьфу! – с отвращением завопил он. – Вкус как у протухшего мяса.

Гален расхохотался:

– Клянусь Асклепием, трибун, я врач, а не повар! Моя обязанность – сохранить тебе жизнь. Если хочешь мяса с изысканным запахом, выполни поручение, и император Север пригласит тебя к столу.

Смех врача только больше раздосадовал Меция. Он закрыл склянку с противоядием и, ощущая странное покалывание в животе, вышел из палатки, где царствовал тщеславный, дерзкий, невыносимый лекарь. Раскаты его смеха все еще звучали в голове у Меция, когда тот пробирался по лагерю данубийских легионов.

LXI. Пища, способная изменить мир

Северное побережье Галлии Конец осени 196 г.

Салинатрикс не знала, что и думать. Она встретила супруга по дороге в большой зал, где они собрались отужинать. В Британии с ее вечными дождями и коротким летом принимать пищу в атриуме было настоящей роскошью, доступной лишь несколько дней в году. На севере Галлии погода была почти такой же скверной. Солнце превратилось в смутное воспоминание. От этого Салинатрикс бесилась еще больше: они с мужем должны быть не здесь, а в Риме – более того, должны править империей. Они, а не этот самозванец Север и заморская потаскуха, взятая им в жены. Ей было тошно от Британии, от Галлии, от всего вокруг. Хотелось вернуться на теплый, благоустроенный Италийский полуостров.

А теперь еще этот гонец и сомнения, одолевшие ее супруга.

– Ты принимаешь это предложение за чистую монету? – накинулась она на мужа, как только столкнулась с ним в коридоре.

Некий Квинт Меций, посланец самозванца Севера, предлагал от его имени поделить высшую власть в империи.

– Я над ним размышляю. Справиться с Севером будет нелегко.

– Но мы купили ренские легионы! – воскликнула она, почти не сдерживая ярость.

– И все-таки Север расправился с Нигером. Конечно, тот был никудышным полководцем, но располагал грозной силой. Прежде чем пойти против Севера, следует хорошенько поразмыслить.

– Эта подстилка… все это придумала она!

Супруги шагали по коридорам римской виллы, в которой укрывались от бесконечного дождя. Ее предоставил местный аристократ, вставший на сторону Альбина.

– Все, что тебе не нравится, ты считаешь делом рук жены Севера.

– Не все. Лишь то, что заставляет тебя отступать от главной цели – полной и безраздельной власти над империей.

– Давай на этом прервемся и поужинаем мирно. Гонец будет нашим гостем. Я еще не решил, стоит ли принимать предложение, так что мы всегда можем отрубить ему голову… или сказать, что мы согласны. А пока что будем обращаться с ним почтительно, как с посланцем моего соимператора.

– Делай как хочешь. Однако Север сперва пообещал, что ты станешь цезарем, а потом назначил вторым наследником своего сына, – прошептала она ему на ухо. – Как думаешь, много ли времени пройдет, прежде чем он сделается новым августом, этот Бассиан… или Антонин, как его теперь называют? Три императора, правящие совместно?

Клодий Альбин помотал головой и вошел в обширный зал, служивший триклинием. Салинатрикс же остановилась на пороге, потом резко развернулась и увидела подходившего к ней Лентула.

– Ты разузнал что-нибудь? – тихо спросила она его.

– Нет, сиятельная.

Салинатрикс велела ему пристально следить за посланцем Севера. При виде бездействия и – как ей казалось – излишней доверчивости супруга она решила обратиться к верному Лентулу, чтобы тот присматривал за Мецием. Приближенный Севера мог сделать попытку связаться с легатами и трибунами Альбина – насколько они преданы ему, есть ли надежда их подкупить? – так же, как они сами связались с Вирием Лупом. Лентул охотно согласился, ибо и сам подозревал посланника. Следить за ним не означало нарушить приказаний Альбина. Но, похоже, этот Меций ничего не скрывал.

– Посланец, сиятельная, не говорил ни с кем из важных особ, – прошептал Лентул. – Ни с легатами, ни с трибунами. Он очень замкнут и, кажется, не перекинулся ни с кем даже парой слов.

– Необычно… – пробормотала она, не покидая коридора и удерживая Лентула подле себя: тот не осмеливался уходить, пока императрица не даст понять, что беседа окончена. – Ведь должен же он был поговорить хоть с кем-нибудь? Иначе выходит, что Север поступает вполне искренне и… Нет, не понимаю, не верю…

– Ни с одним человеком, – повторил Лентул, надеясь, что теперь императрица его отпустит. Ему очень хотелось есть. – Разве что с каким-то рабом, но ведь рабы – не люди.

Салинатрикс кивнула. Рабы – не люди.

– Хорошо.

Сказав это, она отошла к стене, показывая, что больше ничего не хочет прибавить. Правда, ее по-прежнему мучили сомнения. Лентул вздохнул и направился в триклиний.

– С каким рабом или рабами говорил посланец? – спросила она, уже без прежнего пыла, скорее по инерции, лишь для того, чтобы знать все о действиях этого странного человека, отправленного Севером.

– С одним из кухонных прислужников, как тот сам рассказал мне. Посланец проголодался и попросил еды. Вот и все, как уверяют мои люди.

Салинатрикс вновь кивнула. Попросил еды: в этом не было ничего подозрительного.

Войдя следом за Лентулом в триклиний, она быстро прошла между столами и устроилась на ложе рядом с тем, которое занимал ее муж. Рабы стали разносить еду. Подносы с блюдами, предназначавшимися для Альбина, складывали на стол позади его ложа, за которым стоял пробователь. Он зачерпывал ложкой соус, клал в рот куски мяса и рыбы. Возле него стоял другой раб, внимательно следивший за ним: нет ли признаков того, что еда имеет странный вкус, не ощущает ли пробователь жжения в животе? Если ничего такого нет, значит пища не отравлена и пригодна к употреблению. Конечно, между снятием проб и подачей блюд императору должно было проходить больше времени, но тогда все попадало бы к властителю остывшим. Поэтому нашли золотую середину: недолгое ожидание, чтобы пробователь успел прислушаться к своим ощущениям, а кушанья не успели остыть.

– Годится, – сказал пробователь, глядя на раба, который терпеливо ждал его приговора.

Тот взял поднос и, стараясь не пролить ни капли сочного соуса, поставил его на стол рядом с императором.

Клодий Альбин беседовал с Лентулом, возлежавшим на соседнем ложе, о воинском наборе, который Новий Руф проводил в срединной Галлии: если бы они все-таки решили начать войну с Севером, войск, перевезенных из Британии, и Седьмого легиона «Близнецы», пришедшего из Испании, было бы недостаточно. Новости выглядели обнадеживающими: многие жители окрестностей Лугдуна записались во вспомогательные войска. Тем не менее Альбин находил привлекательной мысль о новом договоре с Севером. Но Сенат и супруга побуждали его вступить в противостояние, и он колебался.

Салинатрикс, задумчиво смотревшая в пол, рассеянно взяла кусок свинины с другого подноса, не того, который был у пробователя, положила в рот и начала рассеянно жевать. Вкусно! Повара на вилле были не хуже тех, которых они привезли из Эборака.

Повара.

Рабы-повара.

Она перестала жевать и повернулась к мужу, оживленно беседовавшему с Лентулом. Тот сообщал ободряющие новости о войсках, которые набирал Руф.

Салинатрикс перевела взгляд на поднос, стоявший возле Альбина, потом на пробователя. Тот уже брал еду с другого подноса и, похоже, пребывал в добром здравии, сосредоточившись на своем занятии. Однако раб, который стоял рядом с ним и подавал кушанья императору, обильно потел.

Что с ним такое?

В триклинии было нежарко.

Скорее даже прохладно.

Снаружи шел вечный дождь. Салинатрикс огляделась: никто больше не покрылся потом. Посланец, возлежавший неподалеку, тоже поглощал пищу со спокойным видом. Но было ясно, что для этой задачи выбрали хладнокровного человека. Иное дело – раб, неподготовленный, не наученный выдерживать жестокое напряжение. Он-то и дал слабину.

Она взглянула на супруга. Тот уже замолк. Лентул тоже. Оба протянули руки, чтобы взять мясо с подносов, стоявших перед ними. Альбин открыл рот.

– Погоди, – сказала ему Салинатрикс, не повышая голоса, но так, что император замер с вытянутой рукой, не успев донести кусок до рта. Медленно встав, она дошла до его ложа и встала рядом с рабом, ожидавшим, когда пробователь закончит со вторым блюдом. – Отчего ты вспотел? – (Кухонный прислужник молчал.) – Как тебя зовут, раб?

– Гай, сиятельная. Мое имя Гай.

– Хорошо, Гай. А теперь скажи мне, отчего ты вспотел? Здесь нежарко.

Наблюдавший за ними Альбин медленно положил кусок мяса обратно на поднос.

– Не знаю, сиятельная. Верно, у меня жар… – дрожащим голосом проговорил раб.

– Выходит, ты болен? – продолжила расспросы императрица, зайдя ему за спину.

Квинт Меций внимательно прислушивался к этому разговору, хотя и не мог разобрать отдельных слов: в триклинии велось сразу несколько разговоров. Движения рук императрицы, однако, были достаточно красноречивыми. Вскоре все заметили, что супруга Альбина стоит с суровым лицом, и замолкли. Меций перестал жевать, предвидя близкую беду.

Кухонный прислужник не открывал рта, и Салинатрикс обратилась к Лентулу:

– Не тот ли это раб, с которым говорил человек Севера?

Лентул не следил за посланцем самолично, а потому поискал взглядом одного из центурионов, стоявшего в углу зала: тот вместе с солдатами своей центурии был призван охранять императора и его гостей. Именно ему было поручено наблюдать за Мецием.

Центурион кивнул.

– Да, сиятельная, – подтвердил Лентул.

В голове у Салинатрикс все разом сложилось. Но именно раб был слабым звеном, и она сосредоточила свое внимание на нем.

– О чем ты говорил с посланцем Септимия Севера, раб?

Тот тупо молчал, что было равносильно признанию в предательстве.

– Пробователь, ты хорошо себя чувствуешь? – осведомилась императрица, не отводя взгляда от кухонного прислужника.

– Да, сиятельная. Я не обнаружил ничего тревожного или странного, пробуя пищу.

– Но это не означает, что она не отравлена, так ведь, кухонный раб? – Салинатрикс перешла к главному. – Есть яды, которые действуют не сразу. Они доступны не каждому, но, конечно же, Север может достать что-нибудь подобное.

Прислужник задрожал всем телом.

Меций вздохнул. Проклятая супруга Альбина с ее прозорливостью! Из-за нее рушился весь замысел. Впрочем, надвигавшаяся война его не заботила: он знал, что не доживет до ее начала. Раб, казалось, готов был рухнуть на пол – так настойчиво допрашивала его императрица.

– Что тебе предложил посланец Севера, раб? Свободу, деньги, то и другое?

– Простите! Простите! – воскликнул Гай, упавший на колени и затем простершийся на полу в знак полного подчинения.

Но императрица больше не обращала на него внимания. От предателя ей нужно было только признание, и она его получила. А вместе с признанием – подтверждение того, что от посланца Севера не следовало ждать ничего хорошего. Как и от самого Севера – то есть от Юлии. За всем этим грязным, подлым делом, плодом жажды мести и коварства, чувствовалась рука сирийки. Только эта проклятая чужестранка могла замыслить такое.

Посланец Севера.

Салинатрикс повернулась в его сторону, прошла между двумя ложами правой рукой взяла поднос с отравленными кушаньями, остановилась перед Мецием, присела на корточки и левой рукой смахнула все с его стола. Серебряные тарелки, кубки, глиняные миски полетели на пол. Послышались звон и грохот, – казалось, все букцинаторы британских легионов одновременно призвали ринуться на врага, не давая ему пощады. Очистив стол от посуды, Салинатрикс поставила на него поднос с отравленной едой. Затем встала, посмотрела на Меция сверху вниз и обратилась к нему – решительная, неумолимая, беспощадная – все тем же тихим голосом:

– Ешь.

Меций сглотнул слюну, чтобы промочить пересохшее горло.

– Ешь! – Она повысила голос, затем снова понизила его почти до шепота. – Я не стану повторять в третий раз.

Выбора не было – приходилось повиноваться. Десятки прибывших из Британии легионеров, вооруженных до зубов, охраняли каждый выход с мечами наголо, готовые вонзить клинки в того, на кого укажет сиятельный Альбин… или, вполне возможно, его супруга.

Протянув правую руку, Меций пальцами взял первый кусок свиного мяса, политый сочным, липким соусом. Сейчас этот соус казался ему таким же отвратительным, как телятина, десять дней пролежавшая на жаре. Он почти не жевал. Судя по взгляду, который устремила на него Салинатрикс, она не удовлетворилась бы поеданием двух или трех кусков, наподобие того, как делал пробователь. Мецию пришлось съесть почти все мясо с подноса. Он знал, что через два дня отправится в царство мертвых.

Клодий Альбин, как и все остальные, застыл в оцепенении, наблюдая за этой сценой. Он ожидал, что Север попытается воспрепятствовать набору войск в Галлии или заставит сенаторов объявить его врагом народа. Но этот подлый поступок – подослать человека с предложением договора, снабдив его смертельным ядом… У Альбина не было слов. Зато они были у Салинатрикс:

– Убейте этого раба и всех кухонных рабов! – велела она, не отводя взгляда от Меция.

– Не-е-ет! Не-е-ет! Пощады, госпожа, пощады! – завыл Гай.

Легионеры потащили его прочь из триклиния, чтобы тут же умертвить.

Пробователь, бледный, как луна в безоблачную ночь, вдруг почувствовал себя плохо и начал извергать съеденное.

У сообразительного Меция тут же мелькнула мысль, даже не одна. Яд не мог подействовать на пробователя так быстро, значит тот просто почувствовал недомогание из-за всего, что случилось. А значит, Меций мог…

– А-а-а-а! – завопил он, схватившись за живот и принявшись кататься по ложу, потом по мозаичному полу триклиния. Он знал, что супруга Альбина неотступно следит за ним.

Его уже окружили солдаты с обнаженными мечами.

– Прикончить его сейчас? – спросил центурион.

– Нет, – ответила Салинатрикс. – Пусть умрет от своей отравы.

Ее супруг кивнул – так тому и быть. Всем показалось, что это справедливо.

Схватив Меция за плечи, легионеры повели его прочь из обширного зала. Снаружи все еще слышались завывания пронзенного мечами Гая. Пробователь со слезами на глазах, скорчившись, вопиял о своей несчастной участи:

– Умираю… Умираю…

Он был уверен, что его смерть близка.

Салинатрикс подошла к Альбину и приблизила губы к его уху, не желая унижать мужа перед легатами и трибунами британских легионов:

– От Севера, супруг мой, можно ждать только яда и смерти, ничего больше. А теперь делай то, что сочтешь нужным.

LXII. Печальное возвращение

Лагерь Септимия Севера, Поэтовий, Верхняя Паннония Конец осени 196 г.

Квинт Меций корчился от боли, лежа на постели. Гален проверял его пульс на запястьях и биение сердца в груди. Как только он встал, император Септимий Север задал ему прямой вопрос:

– Он может говорить?

– Может, – заверил его грек.

Север посмотрел на Меция, который лежал на боку, в позе зародыша – пожалуй, не самой уместной, когда рядом с тобой находится император. Но только она хоть как-то умеряла боль, разрывавшую ему внутренности.

Подойдя к Галену, Юлия шепотом спросила его:

– Он выживет?

Тот выглядел растерянным.

– Не знаю, сиятельная. Он поступил умно – несколько дней принимал полученное от меня противоядие. Это смягчило действие яда. Еще он сообразил, что надо вызвать у себя рвоту, и сделал это, когда стражники ненадолго ослабили бдительность. Возможно, в итоге он будет спасен. Но все-таки его заставили съесть целый поднос отравленной еды. Все будет зависеть от его телесной крепости.

– Неужели ты не можешь ничем ему помочь? – настаивала императрица, чувствовавшая за собой вину, ведь это она заставила дать такое поручение верному слуге своего мужа.

– Я заставил его выпить много воды – он измотан тошнотой и рвотой. Есть ему пока рано, и я не могу дать ему противоядие. Я сделаю все, что смогу, но сейчас его судьба скорее в руках богов, чем в моих.

Юлия кивнула. Север снова заговорил с несчастным. Ей очень хотелось знать, что скажет Меций, и она старалась не отходить от мужа. Позади них стоял Плавтиан, также желавший выяснить подробности неудавшегося убийства Альбина. Его присутствие злило Юлию сверх всякой меры, но она не знала, под каким предлогом можно отделаться от префекта претория, назначенного ее супругом.

– Итак, Альбин не проглотил ни одного отравленного куска? – спросил Север.

– Нет… сиятельный… – запинаясь, проговорил Меций, превозмогая боль, терзавшую его изнутри. – Его супруга… Салинатрикс… вмешалась… она каким-то образом поняла, что его хотят отравить… Кухонный раб, которого я подкупил… пришел в сильное волнение, вспотел и выдал себя… и… супруга Альбина… насторожилась…

– Салинатрикс, – сквозь зубы произнесла Юлия.

А ее супруг задал новый вопрос:

– Как ты вырвался? Я не представляю себе.

– Да, это странно, – вставил Плавтиан, не ожидавший, что Меций возвратится.

Тот повернулся и лег на спину, не отрывая ладоней от живота.

– Я понял, что супруга Альбина велит… казнить меня… прямо там… в триклинии… но увидел, что пробователю стало плохо… этого не могло быть, ведь яд действует через два дня… я притворился, что он начал меня убивать… Видя, как я извиваюсь от мнимой боли, супруга Альбина… решила дать мне умереть медленно…

Юлия, Север, Гален и Плавтиан внимательно слушали его.

– Тогда… – продолжил Меций. Его голос то и дело прерывался судорогами – такими же, что терзали его живот. – Меня оставили в палатке, охраняемой двумя легионерами… я вызвал рвоту… чтобы извергнуть побольше яда… Но все равно я знал, что обречен страдать так, как страдаю сейчас, или умереть через день-другой…

– Через два дня, – уточнил Гален, не любивший, когда его расчеты подвергали сомнению.

– Через два… – повторил больной. – Но я был полон сил. А с наступлением ночи принялся выть от боли, опять же мнимой, вошли стражники… уверенные, что это предсмертные муки… Я кинулся на них, выхватил у одного солдата меч и прикончил обоих, прежде чем они успели поднять тревогу… Незаметно прокравшись в темноте, я нашел коня и скакал до первой военной заставы… Там я представился как гонец, посланный Альбином к сиятельному Северу, и мне дали новых лошадей. На второй день начались эти боли, которые уже не отпускали меня…

Плавтиан покрутил головой в знак отрицания.

– Как узнать, не лжешь ли ты, не прикидываешься ли? – набросился на Меция префект претория. – Вдруг ты перешел на сторону врага и корчишься от несуществующих болей, чтобы разжалобить императора Севера? Он будет считать, что ты предан ему, а ты тем временем попытаешься проткнуть его кинжалом или отравить, как согласился отравить Альбина.

– Он не прикидывается, он и вправду болен, – решительно возразил Гален. – Крики могут быть сколь угодно притворными, но пот, жар, желудочные спазмы… все это неподдельно. Именно так действует составленный мной яд. Меций поглотил его в большом количестве. На чьей он стороне? Не знаю. Но его страдания подлинны.

Повисло неловкое молчание.

– Думаю, этот человек доказал свою верность, возвратившись и поведав нам о случившемся, – объявила Юлия, вступаясь за посланца. – Супруг мой, отплатить ему сомнениями будет несправедливо. Если он поправится, пошли его в сражение, пусть война покажет, чего он стоит.

Север кивнул.

Плавтиан хранил молчание. Ему не хотелось, чтобы у императора появился новый доверенный человек. Плавтиану и так приходилось соперничать с Летом, Цилоном, даже с Алексианом. Еще один приближенный Севера – это уж слишком. Сверх того, он питал неприязнь к Мецию.

– Да, война решит многое, – согласился Север. – Посмотрим, из какого теста он сделан.

– Если он не скончается от яда, – заметил Гален.

Не сказав больше ни слова, Север покинул валетудинарий. Юлия и Плавтиан последовали за ним.

– Замысел обернулся против нас, – заговорил префект претория. – Ты не должен был давать согласия на эти… происки.

Септимий остановился. Слова Плавтиана прозвучали слишком уж неприятно. Не стоило так откровенно подчеркивать постигший их оглушительный провал.

– Я хочу сказать, сиятельный, – продолжил Плавтиан спокойнее и употребляя уважительное обращение, подобающее при разговоре с повелителем, – что Альбин теперь вложит в борьбу с императором еще больше ярости и гнева.

– Он уже бросил против меня три британских легиона, Седьмой легион «Близнецы» из Испании, когорты, набранные в Лугдуне, и неизвестно сколько галлов, которых привлек на свою сторону. Куда уж больше ярости и гнева? Как по-твоему, выдающийся муж?

Север также обратился к префекту претория подобающим образом, в голосе его ясно звучал гнев: не только из-за неудачной попытки покончить с врагом и избежать новой войны, но и из-за того, что Плавтиан, можно сказать, утер ему нос.

Император и начальник преторианцев обменялись жгучими взглядами. Так они стояли несколько мгновений. Юлия смотрела на них. Между императором и вторым лицом в империи явно обозначились разногласия. В любое другое время она бы этому обрадовалась, так как по-прежнему недолюбливала Плавтиана, но в эти дни внутренний раскол был совсем некстати. Не сейчас, когда Альбин, живой и в добром здравии, идет на них со многими легионами. Возможно, как предупредил Плавтиан, Альбин пришел в ярость и жаждет мщения. Эти настроения в нем поддерживает Салинатрикс, безумная и до крайности злопамятная. Ни Север, ни Плавтиан не замечали этого обстоятельства, для Юлии же оно было ключом ко всему. И в конце концов, именно Салинатрикс не дала убить Альбина.

– Гнев нашего врага, – сказала Юлия, встав между мужем и префектом претория, – может обратиться против него самого. В своем ослеплении он начнет совершать ошибки, и мой супруг, выдающийся муж, воспользуется этими ошибками на поле боя.

Плавтиан покачал головой, но не осмелился ничего сказать: это выглядело бы как сомнение в полководческом даровании Севера. Похоже, император не потерпел бы нового выпада.

– Возможно, императрица права, – заговорил Север, пользуясь воцарившимся молчанием. – Время покажет. Теперь же, Плавтиан, если ты хочешь принести пользу, перестань оплакивать неудачу, отправляйся в Рим и сделай так, чтобы Сенат объявил мятежного наместника Британии врагом народа. Я хочу уничтожить его на поле боя в полном соответствии с законом. Вырви у сенаторов согласие любой ценой. И приглядывай за теми, кто готов переметнуться к Альбину. Мне нужны имена. За работу! Я же, со своей стороны, постараюсь сделать все, чтобы его продвижение в Галлии не напоминало триумфальное шествие. Мои указания ясны?

– Да, сиятельный, – ответил Плавтиан без всякого воодушевления. По-военному попрощавшись с императором, он развернулся и покинул царственную чету. Супруги остались одни.

Север вздохнул и опустил глаза. Спорить с Плавтианом всегда было утомительно и неприятно.

– Мы победим, – сказала Юлия, беря его за руку.

Он посмотрел ей в глаза. Во взгляде Юлии ясно читалось: «Победа».

Император слегка улыбнулся.

– Мы победим. Так и будет, клянусь всеми богами, – заключил он.

Искусный полководец, умелый властитель, отважный боец и превосходный любовник, он, однако, не обладал достаточной проницательностью, чтобы как следует улавливать самые потаенные мысли своей молодой супруги. А она скрывала их, идя бок о бок с мужем и нежно лаская обнимавшую ее мускулистую руку. Выражая на словах уверенность в победе, Юлия в глубине души – впервые за все время – усомнилась в том, что сможет привести в исполнение свой великий замысел: разбить Альбина и сделать так, чтобы Север остался единственным императором, а затем передать власть своим сыновьям. Чего-то недоставало. Но колесо Фортуны уже завертелось, никто не мог остановить его – и, несмотря на неудачную попытку покончить с Альбином, сама Юлия не желала его останавливать.

Ключом ко всему была Салинатрикс. Случившееся показало это отчетливо. Ни Север, ни Плавтиан не брали ее в расчет. Но Юлия понимала, как важно ее уничтожить. Надо было опередить Салинатрикс. Как – Юлия не знала, и это вызывало у нее неимоверную досаду. Обычно она хорошо понимала, как следует действовать сегодня, завтра, послезавтра. Сейчас следовало успокоиться. Гнев мог привести в замешательство Альбина, но не Салинатрикс. Она, Юлия Домна, должна превзойти ее в сообразительности, хитрости и, главное, в беспощадности. Новая ошибка была бы слишком большой роскошью. С Альбином еще ладно, с Салинатрикс – нет. Хуже всего было то, что ее уже несколько недель преследовало одно и то же чувство: она что-то упускает.

– Я поговорю с Летом и другими высшими начальниками, – сказал Север. Казалось, слова мужа ворвались в ее мысли откуда-то издалека. – Надо понять, сколько войск мы имеем в наличии. И послать гонцов к Вирию Лупу, чтобы он бросил против Альбина свои легионы и перехватил его, двинувшись с Рена на юг. Он хочет войны – что ж, он ее получит. Сперва он столкнется с ренским войском, а если этого окажется недостаточно – с моими данубийскими легионами. Мы победим, Юлия. Все будет, как ты говоришь.

Север запечатлел на ее устах страстный, мужественный поцелуй, и они расстались у входа претория. Наверное, стоило пойти с ним в спальную палатку и отдохнуть. Но Юлии хотелось кое-что проверить. Она без колебаний вошла в преторий. Ей даже не пришлось самой касаться занавесей: легионеры при виде императрицы поспешно их раздвинули.

Медленно пройдя по преторию, она остановилась у стола в центре. Там, как обычно, была расстелена карта Римской империи, за которую они боролись так ожесточенно, – империи, простиравшейся от Каледонии до ее родной Сирии, от Данубия и Рена до африканских песков. Рен… Она остановила взгляд на синей линии, обозначавшей великую германскую реку. Вдоль нее, до самого моря, виднелись значки – места расположения пограничных легионов, размещенных в Верхней и Нижней Германии. Уже в Византии ей стало понятно, что исход борьбы, возможно, будет зависеть от них. Но ведь Вирий Луп объявил о свой верности Северу. Здесь не должно было встретиться никаких трудностей… и все же чутье заставляло разглядывать синюю линию, снова и снова. За многие годы она привыкла доверять своему чутью. Покончить с Альбином не удалось, война шла своим чередом, как и ее мысли: Септимий бросит ренские легионы против Альбина. Что случится, когда Луп и Альбин столкнутся друг с другом на поле сражения?

Юлия вышла из претория. Охранявшие ее солдаты ждали, что императрица удалится в свою палатку, но она, к их удивлению, вновь направилась в сторону валетудинария. Там она отыскала комнату, в которой выздоравливал Квинт Меций. Обернувшись, Юлия знаком велела преторианцам подождать снаружи. Затем вошла и села на табурет у кровати.

Меций увидел чьи-то очертания в тусклом свете масляных ламп, горевших в коридоре, широко открыл глаза – и увидел прелестное лицо императрицы, словно он был моряком, а она – сиреной, собиравшейся его зачаровать.

– Ты должен поправиться, – властно сказала Юлия.

– Да, моя госпожа… сиятельная, – ответил Меций, смущенный ее посещением и не знавший толком, как обращаются к супруге императора.

Она улыбнулась – и помещение будто осветилось.

– Я говорила с тобой резко, а ты все еще болен, – продолжила Юлия уже мягче, на грани обольщения, однако грань эту не переступая. – Я хотела сказать, что моему мужу понадобятся все преданные люди, которых он сможет собрать. И желала бы, чтобы он мог рассчитывать на тебя.

– Кажется, боль уходит, сиятельная.

– Хорошая новость, – снова улыбнулась она и поднялась. – Теперь тебе нужно отдохнуть.

– Да, сиятельная.

Она повернулась и вышла, поняв, что и ей нужно немного покоя и уединения. В своей палатке она собиралась поразмышлять о множестве вещей.

Квинт Меций лежал на боку с открытыми глазами, сознавая, что он околдован, что он не сможет испытывать ни к одной женщине в мире тех чувств, что пробудил в нем этот короткий разговор. Он закрыл глаза, мудро решив: лучше всего думать, что этот разговор был всего лишь сном. Прекрасным сном.

LXIII. Враг Рима

Атеней Адриана, Рим Зима 196–197 г.

Сенат собрался вновь – в Атенее, воздвигнутом Адрианом. На заседание должны были явиться все и, как не раз случалось в недавнем прошлом, преторианцы под началом Плавтиана, правой руки Севера в Риме, стали обходить дома сенаторов, требуя от них направиться в Атеней. Только старику Клавдию Помпеяну, по личному распоряжению Севера, разрешили остаться на загородной вилле, из уважения к его возрасту и, как считалось, слабому здоровью. Север восхищался человеком, который трижды отклонял предложение стать императором, отказав сначала Марку Аврелию, затем сенаторам, вознамерившимся поставить его вместо убитого Коммода, и, наконец, продажному Юлиану. В последнее время Рим видел многих самопровозглашенных императоров – Нигера, Альбина и самого Севера; Помпеян же решил не участвовать в борьбе за верховную власть.

Все это, однако, мало трогало префекта претория, не понимавшего, почему Помпеян ведет себя так. Безумец, думал Плавтиан, или, хуже того, слабоумный. Так или иначе, в Сенате это древнее семейство, состоявшее в родстве с самим Марком Аврелием, должен был представлять сын Помпеяна, Аврелий. Плавтиан удовлетворился этим признаком покорности воле сиятельного Севера.

Он наблюдал за тем, как в Атеней входят Дион Кассий, Тит Флавий Сульпициан, Аврелий Помпеян и Гельвий Пертинакс, сын императора, убитого преторианцами всего три года назад. На повестке дня стоял один вопрос: объявить Клодия Альбина, наместника Британии, самопровозглашенного императора, врагом народа.

Голосование было открытым, Атеней заполнили преторианцы – новые гвардейцы, набранные Севером и возглавляемые Плавтианом. Как и следовало ожидать, Альбин единогласно был провозглашен врагом Римского государства. Никто не высказал возражений, никто не подал голоса «против».

– Собрание окончено! – объявил Плавтиан.

Сенаторы потянулись к выходу, шагая мимо префекта претория. Тот внимательно наблюдал за ними, точно силился прочесть их мысли. Плавтиан не был простаком и хорошо понимал: единодушие сенаторов не значит, что среди них нет – как предупреждал Север – противников этого решения, навязанного им.

– В наши дни сенаторы спорят не слишком горячо, – прошептал Дион Кассий, обращаясь к своему старому другу Сульпициану, когда оба были еще далеко от префекта претория.

– Да уж… – согласился тот, не сказав больше не слова: они приближались к Плавтиану. Сульпициан, давний приятель Альбина, чувствовал, как глава преторианцев пронзает его взглядом.

И действительно, Плавтиан внимательно следил за Сульпицианом, который, сам того не сознавая, склонил голову после поражения и покидал Атенеум с огорченным видом. Это насторожило префекта претория, но пока Плавтиан предпочитал смотреть и молчать.

LXIV. Тайная сила Севера

Вилла Клавдия Помпеяна в десяти милях к югу от Рима Зима 196–197 г.

– Враг народа? – не раз и не два переспрашивал Клавдий Помпеян, выслушав рассказ Аврелия о последнем заседании Сената. – Что ж, следовало ожидать. Как еще должен был поступить Север? Альбин поднял вооруженный мятеж, десятки кораблей высадили его солдат в Галлии, на побережье Британского моря.

– Во всяком случае, отец, Альбину не занимать храбрости, – возразил сын. В его голосе сквозила неприязнь: почему, несмотря на все происходящее, pater familias так бездеятелен? – Во всяком случае, он делает хоть что-нибудь, стараясь не дать Северу стать пожизненным диктатором.

Настало долгое молчание. Клавдий Помпеян давно взял за обыкновение не объяснять и не оправдывать своих решений в разговоре с сыном. Тот, юный и горячий, заключил, в свою очередь, что отец – трус, и стыдился родства с ним.

– Известно ли, чью сторону принял наместник Нижней Германии?

– Судя по всему, Вирий Луп во всеуслышание объявил, что поддерживает Севера. Но может и перейти в стан Альбина. Отец, ты даже не представляешь, сколько людей готовы выступить против Севера.

Клавдий Помпеян слабо улыбнулся:

– Мне кажется, тому, кто распоряжается ренскими легионами, будет нелегко перекинуться в другой лагерь. Я называю Лупа «наместником», кем он в сущности и является, но официально это легат-пропретор: по сути, – посланник императора, действующий как претор. Это означает, что узы, связывающие его с Севером, единственным императором, которого признал Сенат, очень и очень крепки. Он хранит верность именно этому императору. Взбунтоваться против него – преступление, которого Север не простит никогда.

– В наше время, отец, не до официальных названий.

– Здесь ты прав, сын мой. Главное – с кем будет Луп под конец войны, а не в ее начале.

Новое молчание.

– Я говорил с Сульпицианом, – возобновил беседу Аврелий. – Некоторые полагают, что Луп, как и ты, предпочтет держаться в стороне от схватки.

– Он не сможет, – отрезал Клавдий Помпеян.

– Да неужели? Забавно, отец: ты можешь заявлять, что не берешь ничью сторону и три раза отказываться от императорского престола. Но отказываешь в этом праве наместнику Нижней Германии.

– Между нами есть большая разница, – заявил Клавдий Помпеян все так же решительно.

– Какая же, отец?

– Я не начальствую над легионами. А у него их два: Тридцатый Победоносный Ульпиев и Первый легион Минервы. Легаты двух легионов Верхней Германии посматривают на него и поступят так же, как он. Все ренские легионы давно составляют одно большое войско. Без сомнения, Коммод назначил Лупа по той причине, что он – посредственный военачальник и не имеет поддержки в Сенате. Но тот, кто повелевает четырьмя легионами, солдаты которых ждут его решения, не может позволить себе неучастия в военных действиях. Если он все же решится на такую игру, то потерпит неудачу. Может, он даже выживет… что в наши времена уже немало. Не знаю, насколько изворотлив этот Луп…

– Луп в любом случае пойдет за Альбином, – настаивал молодой Аврелий. – Это сказал мне Сульпициан, который переписывается с Альбином.

Клавдий Помпеян вздохнул. Не посоветовать ли сыну – в который уж раз! – держаться подальше от Сульпициана? Но он знал, что из этого ничего не выйдет, и промолчал. Вскоре сами обстоятельства, богиня Фортуна и остальные боги изрекут свой приговор. Сенатор чувствовал неимоверную усталость. Пожалуй, он не доживет до развязки этой трагедии. Так или иначе, он уже выбрал для себя победителя и решил поделиться своими соображениями. Может быть, его неистовый сын проявит больше осмотрительности в выборе друзей-сенаторов.

– Мне жаль разрушать твои надежды, мой мальчик, но, боюсь, Альбин не одержит верх в новой войне, которая надвигается на всех нас. Я совершенно убежден, что победа останется за Севером. У него есть тайное оружие, которого никто не замечает.

– Тайное оружие? – Впервые за все время разговора слова отца возбудили любопытство Аврелия – так загадочно они звучали. Возможно, старик поделится важными сведениями; он, Аврелий, сообщит их Сульпициану, а тот передаст все Альбину, и это поможет ему одолеть проклятого главу семейства Северов? – Что же это такое, отец, и почему его не принимают во внимание?

– Это Юлия. Правда, будет неверно говорить, что все так уж слепы и глухи. Поверженный Юлиан, помнится, был о супруге Севера того же мнения, что и я. Но он не сумел вовремя обезвредить ее, она бежала из Рима, и вот Юлиан мертв.

Аврелий сперва посмотрел на отца с изумлением, несколько раз мотнув головой, потом с разочарованием.

– Женщина? – презрительно бросил он.

– А почему бы и нет? При Клеопатре Египет был сильнейшей державой на всем побережье Внутреннего моря, и так продолжалось все ее царствование. Она знала, как поставить себе на службу самых могущественных римлян того времени: сначала Юлия Цезаря, затем Марка Антония.

Аврелий вновь принял презрительный вид:

– Даже если все так и было, отец, Клеопатра совершила ошибку: при Акции Октавиан разбил Марка Аврелия, и это ознаменовало конец ее власти.

– Ты прав. Юлия Домна не может позволить себе ошибки, иначе она не выживет в этом военном противостоянии. Она знает это и убеждена, что ее супруг поборет противника. Если бы мы были в Большом цирке, я бы поставил на ту же квадригу, что и Юлия.

Его сын опять покачал головой. Видимо, отец совсем потерял рассудок. Разговор казался пустым и никчемным.

– Отец, я считаю, что в твоих словах нет смысла, но скажи, отчего ты решил, что жена Севера так много значит?

– Однажды я говорил с ней, покидая Сенат. Юлия ждала супруга. Мы поприветствовали друг друга любезно, как подобает сенатору и супруге другого сенатора. Какое-то время мы шли вместе: Север, Юлия и я. Я заметил, что она не только невероятно красива, но и очень умна. Большинство знакомых с ней мужчин так не думают. Мой почтенный возраст и моя несклонность к плотским удовольствиям позволили мне наблюдать за ней более отстраненно, чем это свойственно мужчинам помоложе. Я увидел, что, помимо женского очарования, она обладает острой сообразительностью и безмерным честолюбием. Далее, она замужем за мужчиной, который любит ее, и в этом, мой мальчик, ключ ко всему. Давай-ка вспомним всех римских императоров. Скажи, знаешь ли ты хоть одного, который был бы искренне влюблен в свою супругу? Юлия и Север – единственные в своем роде. Это само по себе – источник силы, но еще оказывает неведомое нам воздействие на них… на нее.

Аврелий почти невольно втянулся в игру, предложенную отцом, хотя и считал ее почти детской забавой. Он машинально принялся перечислять вслух имена римских императоров:

– Август уважал Ливию…

– Уважал, бесспорно, но это не любовь, – перебил его отец. – Ливии к тому же было нужно лишь одно: чтобы Август провозгласил цезарем одного из двух сыновей от ее предыдущего брака, Тиберия, сделал его своим наследником. Север искренне любит Юлию Домну, а она – его. Такой царственной четы еще не было. А любовь, сын мой, – великая сила, способная в случае надобности уничтожить сразу несколько легионов.

– Но, отец, Тиберий был без ума от своей первой жены, Випсании Агриппины, – заметил Аврелий, обрадовавшись тому, что может опровергнуть рассуждения отца, не спускаясь далеко вниз по списку императоров.

– Ты сам сказал: «первой жены». Да, он очень любил ее, безумно любил. Но Август заставил Тиберия развестись с ней ради брака с Юлией Старшей, своей дочерью. К этому Тиберия подталкивала и его мать, ибо такой союз открывал дорогу к верховной власти. И с этого момента он перестал быть прежним Тиберием. Он не был императором, женатым на женщине, которую любил: ему навязали супругу. Я не признаю твоего довода. Но главное сейчас – то, что Север, нынешний император, единственный, которого утвердил покорный ему Сенат, женат на женщине, которую любит, причем эти чувства взаимны.

Аврелий посерьезнел, но тем не менее продолжил перечислять императоров. Их было немало. Если бы найти хоть одного, состоявшего с женой в таких же отношениях, как Север с Юлией! Тогда он опровергнет слова отца: этот случай перестанет быть единственным и неповторимым.

– Калигула… ах да, у него было несколько жен. Первая, как ее… Юния?

– Юния Клавдия, – уточнил его отец. – Умерла при родах до провозглашения Калигулы императором.

– Хорошо… – Аврелия охватили сомнения. – Я не помню остальных жен Калигулы.

– Вторая – Ливия Орестилла, тогда он уже стал императором. Первым ее мужем был Кальпурний Пизон. Калигула заставил его развестись с супругой ради забавы. Позже Калигула сам отверг ее. Это была не любовь, а лишь желание показать всем свое могущество, которое породил извращенный ум Калигулы. То же самое было с двумя его следующими женами, Лоллией Паулиной и Милонией Цезонией. Лоллию он отобрал у Регула, ее первого мужа, в знак того, что его власть безгранична, что он может жениться на ком угодно. Затем он бросил ее, так как ей не удавалось зачать ребенка, – сколько помню, через считаные месяцы. Не очень-то похоже на любовь, как мне кажется. Да, с Цезонией все было необычно – немолодая, непривлекательная женщина… Последняя прихоть окончательно поврежденного разума. Цезония участвовала в сладострастных, развратных играх, которые обожал император. Но и это не любовь, дитя мое. Она была в ужасе и подыгрывала ему. Похоть, безумие? Не знаю, но Калигула не подходит.

– У божественного Клавдия тоже было несколько жен…

Аврелий прервался, ибо снова не смог вспомнить имен. Однако его отец, который, несомненно, провел немало времени, изучая список императриц Рима, назвал каждую и рассказал об отношениях императора с ними:

– Верно. Да, у него также было четыре супруги, сын мой: от первых двух, Плавтии Ургуланиллы и Элии Петины, он отказался. Так что и там не было особой любви, правда? Его связь с Мессалиной, третьей женой, была очень бурной, в итоге она стала злоумышлять против него, что привело к его падению. И наконец, Агриппина, сестра Калигулы и мать Нерона, была с Клавдием только для того, чтобы сделать своего сына наследником, поставив его выше сына самого Клавдия, как Ливия сделала это с Августом и Тиберием. Видишь? Между императорами и императрицами не бывает взаимной любви. Никогда не было – до наших дней. Продолжим?

Вновь наступила тишина. Спор казался малосущественным, но Аврелию нравилось думать, что, если отец признает свою неправоту в этом вопросе, который он так хорошо изучил, согласится с тем, что горячая любовь между императором и императрицей не есть ключ к нынешней борьбе за власть, он, Аврелий, сможет добиться своего, решить главную для себя задачу: присоединиться к Сульпициану и тайно поддерживать Альбина, чтобы в конце концов свергнуть Севера.

Внезапно его лицо озарилось.

– Следующий в списке – Гальба, отец.

– Ты прав.

Аврелий возликовал:

– Гальба, отец, попросту обожал свою супругу Эмилию Лепиду. И когда она умерла молодой, не стал жениться снова.

– И в этом ты прав. Но в том-то и дело, что Лепида скончалась в юности, до провозглашения Гальбы императором. Все те несколько месяцев, что Гальба носил порфиру, он был вдовцом. Говорю тебе, не было еще царственных супругов, которые бы любили друг друга.

Аврелий замолк и опять погрузился в раздумья. За Гальбой был Отон, который тоже не продержался долго. На ком был женат Отон? Да, на Поппее Сабине. Но Отон отрекся от нее, потому что Нерон захотел жениться на ней, и дал согласие на этот брак. Плохой пример любви. Нерон, похоже, убил Поппею, и Отон облекся в порфиру, будучи вдовцом, как и Гальба. Не годится. Аврелий вздохнул. За Отоном пришел Вителлий. Но он не знал имени его жены… или жен.

– Вителлий? – вопросительно произнес он.

Его отец улыбнулся:

– Вителлий, сын мой, женился сперва на Петронии, о которой, надо сказать, я почти ничего не знаю, кроме того, что она умерла. Вителлий взял себе вторую жену, Галерию Фундану, ставшую императрицей, но обращался с ней чудовищно. Похоже, она была добродетельной женщиной, он же предался всевозможным излишествам. Обо всем этом есть у Тацита. Никакой любви, если мы говорим о Вителлии. Но пойдем дальше, если хочешь: Веспасиан, одержавший победу в гражданской войне, разразившейся после смерти Нерона. Он основал династию Флавиев, которая сменила династию Августов. Жена Веспасиана, Флавия Домитилла, также умерла до его восшествия на престол. Еще один вдовый принцепс. Веспасиана сменил его сын Тит, женатый на Аррецине Тертуле, но она скончалась, и император женился на Марции Фурнилле, с которой развелся, по-видимому, из-за участия ее родственников в заговоре против Нерона. Впоследствии Тит воспылал сильнейшей страстью к Беренике, но то была его сожительница, прекрасная царевна, родом с Востока, как и Юлия, только иудейка; в отличие от Севера, Тит так и не решился сделать ее своей супругой. Любопытно, мой мальчик, что Беренику также звали Юлией, Юлией Береникой. Но Север бросил вызов знати, найдя себе жену в Сирии, – многие в Риме считают ее чужеземкой, как Беренику или Клеопатру, в которую влюбились Цезарь и Марк Антоний. Тит же, напротив, изгнал свою Юлию Беренику, когда счел нужным вернуть себе расположение римского народа. Не думаю, что Север изгонит свою жену из Рима, даже если все плебеи в Большом цирке единодушно решат ее освистать. Скорее, прикажет новонабранной преторианской гвардии напасть на сброд, осмелившийся оскорбить его жену-сирийку. Как видишь, не так-то просто найти императора и императрицу, пребывающих у власти и любящих друг друга.

– Титу наследовал его брат, – напомнил Аврелий.

– Да, Домициан, память о котором было велено стереть. Как мы знаем, он жестоко обращался со своей женой Домицией Лонгиной, и та в отместку примкнула к заговорщикам, которые умертвили ее супруга.

– И тогда Сенат избрал Нерву…

– Который, подобно многим другим, взошел на престол зрелым мужем и к тому же вдовым. Поэтому он назначил наследником Траяна. Дальновидный шаг, но…

Клавдий Помпеян вздохнул, как человек, долго доказывающий то, что ему кажется более чем очевидным.

– Но… что?

– Но опять же, Траян не был влюблен в свою жену. Он уважал императрицу Плотину, возвел ее в сан августы и присвоил другие отличия, но это был брак, заключенный для того, чтобы избежать раскола между сенаторами от Галлии, родины Плотины, и от Бетики, родины Траяна. Ловкий ход отца Траяна, позволивший императору безраздельно распоряжаться в Сенате. Но всем известно, что сына Траяна, впоследствии обожествленного, в любви притягивали только мужчины, будь то актеры или чужестранные царевичи. Еще один великий император, не пылавший страстью к жене. Божественного Траяна сменил Адриан, тоже любитель мужчин, но, в отличие от него, не уважавший свою жену-императрицу. Он дурно обращался с Вибией Сабиной, унижал ее. Совсем не похоже на близкие отношения между Севером и Юлией.

– Божественный Антонин и Фаустина Старшая! – торжествующе воскликнул Аврелий. – Ты не можешь сказать, что их союз был неудачным. И это не был брак по расчету, как между Траяном и Плотиной: Антонин Пий боготворил свою жену. Это общеизвестно.

– Да, это правда, – согласился Клавдий Помпеян. – Это лучший пример из всех, рассмотренных нами, и единственный случай, который можно сравнить с нынешним. Но все равно они не сравнимы по длительности: божественный Антонин правил Римом двадцать три года, но Фаустина умерла через два года после начала его правления. Случится ли это с Юлией? Со дня провозглашения Севера императором в Карнунте прошло уже три года. Если Юлия умрет, то, конечно, перестанет оказывать влияние на Севера, как некогда Фаустина – на Антонина. Однако нам неизвестно, что будет дальше. А вдруг Юлия, напротив, переживет супруга? Еще один любопытный вопрос на будущее. Есть и еще одно большое различие между той и другой четой: у Антонина и Фаустины было два сына, но оба умерли еще детьми, только дочь достигла взрослых лет. Юлия также родила супругу двух малышей, и один уже провозглашен цезарем. Итак, она обеспечила мужу преемственность власти, даже если он сам не сознает, насколько это важно.

– Согласен, отец, различия есть. Но как насчет дочери божественного Антонина? Фаустина Младшая вышла за Марка Аврелия, одного из двух приемных сыновей великого Антонина. Ты же не станешь утверждать, что Марк Аврелий не любил свою жену? Она сопровождала его в походах.

– Ты прав. Она первой из императорских жен была возведена в достоинство матери лагерей – именно по той причине, что всюду следовала за супругом. Но неясно, любила ли она Марка Аврелия так же сильно, как он – ее. Фаустина была склонна к проискам; Юлия, готов это признать, – тоже, но очень многие задаются вопросом о том, хранила ли Фаустина верность супругу. Как ты прекрасно знаешь, безумный Коммод, вполне вероятно, стал плодом связи Фаустины не с властителем, а с неким гладиатором. Немало людей думает, что именно так и было. И я, помня о том, как злосчастный Коммод в своем помешательстве изображал гладиатора в амфитеатре Флавиев, склонен считать это правдой, а не ложью. Что же до Юлии, никто не видел, чтобы она бросала страстные взгляды на кого-нибудь, кроме Севера. И затем, в эти три года, что прошли после объявления Севера императором, она стала матерью лагерей, притом что до меня ни дошло ни одного слуха о ее неверности. Есть и другие различия. Фаустина Младшая принялась строить козни против своего супруга, самого Марка Аврелия, когда он слег во время одного из походов. Она потом оправдывалась, что искала поддержки у Авидия, наместника Египта, поскольку Коммод, наследник, был еще очень юн, достигнув всего лишь тринадцати лет, а я, как ей казалось, мог притязать на престол. Забавно, ты не находишь? И ты, сын, всю свою жизнь обвинял меня в том, что я не стремлюсь к верховной власти. Я трижды отказывался от императорской тоги. Действительно ли Фаустина Младшая страшилась меня, или это был предлог для захвата верховной власти на тот случай, если ее супруг не выкарабкается? Следует признать, что в истории Фаустины Младшей и Марка Аврелия есть много неясного. Мы твердо знаем лишь то, что он простил ее, обожествил и упокоил в громадном Адриановом мавзолее вместе с другими видными членами династии. Но я бы не стал говорить о взаимной любви, одинаково сильной с обеих сторон. А у Севера с Юлией все именно так.

Снова повисло молчание.

Осталась лишь одна императрица, но, когда очередь дошла до нее, молодой Аврелий не произнес ни слова.

– А теперь, конечно же, твоя мать, – тихо проговорил Помпеян. Разговор принимал непростой оборот.

– Моя мать, да, – повторил Аврелий, тоже понизив голос до шепота. – Дочь Марка Аврелия и Фаустины Младшей.

– Да. Луцилла вышла замуж за Луция Вера, соправителя Марка Аврелия, второго приемного сына Антонина. Но твоя мать вступила в этот брак еще ребенком, тринадцатилетней. Она сделала все, что от нее требовалось, произведя на свет детей, хотя не все они остались в живых. Но она не отправилась с мужем в долгий парфянский поход. И снова это был брак по расчету. После смерти Вера та, что должна была стать твоей матерью, вышла замуж за меня. И тогда родился ты. – Помпеян надолго прервался, сын тоже ничего не говорил. – Я не хочу отзываться плохо о твоей матери. Не сейчас. Но, возвращаясь к предмету нашей беседы, скажу лишь, что Луцилла и любовь были несовместимы друг с другом. Остановимся на этом. Твоя мать была сестрой Коммода, ей пришлось всячески изворачиваться, чтобы выжить. Но, как ты знаешь, брат обрек ее на смерть, а я не смог этому помешать. В твоих жилах течет кровь божественного Марка Аврелия. Я понимаю твое нетерпение. Ты считаешь, что наша семья может законно притязать на престол. Но повторю еще раз: это путь в никуда, и большинство избравших его погибают.

Сын молчал. Клавдий знал, что в этот миг Аврелий думает не об отказе от императорской тоги, а о другом его поступке, который сын всегда порицал. Настало время объясниться, выложить все начистоту.

– Знаю, ты думаешь, что я должен был защитить твою мать от Коммода, – продолжил Помпеян голосом человека, делающего самое тяжкое признание в жизни, – и считаешь меня трусом за то, что я этого не сделал. Пора тебе узнать причину моего бездействия: твоя собственная мать просила меня не вступаться за нее перед ее братом, императором Коммодом. «Если ты не станешь меня защищать, он оставит тебя и нашего сына в покое; если ты вмешаешься, он убьет нас всех, и ребенка тоже. Не делай ничего. Повинуйся мне не ради меня, а ради нашего сына. Молчи. Всегда спасай и защищай Аврелия». Так сказала твоя мать, так я и поступил. И поступил правильно. Именно для того, чтобы защитить тебя, я трижды отказывался от императорской тоги. Я всегда говорил «нет». И каждый отказ, даже если тебе это не по нраву, сохранял жизнь не мне, а тебе. А главное, каждый раз, когда я говорил «нет», я держал слово, данное твоей матери. Пусть я трус, но я держу свое слово.

– Так сказала моя мать? – спросил Аврелий.

– Так и сказала.

– Почему ты не открыл мне этого раньше?

– Это самый продолжительный наш разговор после ее смерти. Ты ведь всегда слушал меня с неохотой.

Сын кивнул, но потом мотнул головой:

– Возможно, ты был прав, не согласившись стать цезарем при жизни Коммода, но все же, думаю, тебе не стоило отказывать Сенату и Юлиану.

Теперь головой покачал уже Клавдий Помпеян. Итак, сын простил ему один отказ, но не остальные два. Он решил вернуться к тому, с чего начиналась их беседа.

– Как бы то ни было, ты видишь, что ни один союз между императорами и их женами не был так крепок, так пронизан взаимным пылом, как брак между Севером и Юлией. Последняя императрица в нашем списке – Бруттия Криспина, жена Коммода. Как ты хорошо помнишь, она жила в постоянном страхе и злоумышляла против супруга, надеясь защитить себя, а когда все обнаружилось, была изгнана и, наконец, казнена. Рассмотрим также отношения между Альбином и его супругой Салинатрикс, ведь он объявил себя императором, а ее – августой. Общеизвестно, что он женился на ней из-за денег, они терпят друг друга и действуют заодно, стараясь осуществить свои многочисленные честолюбивые помыслы. Но я уверен, что они не провели ни одной ночи в страстных объятиях. Север же, несомненно, возлежит со своей женой, и они, по всей вероятности, безумно наслаждаются друг другом. Перед нами – императорская чета. И никто не берет это в расчет. Вот что привлекло мое внимание. Юлию и нынешнего римского императора связывает нечто особое, прочное, невиданное ранее. Впервые за несколько веков мы оказываемся в неведомых краях.

– Я вижу, – вставил наконец Аврелий, – что Юлия нравится тебе, потому что она тоже родом из Сирии.

Помпеян улыбнулся.

– Может быть, – согласился он. – Так или иначе, над Юлией, при всем ее уме, сгущаются тучи.

– Расскажи об этом, отец.

– Я так и думал, что тебе будет любопытно.

Аврелий продолжал настаивать, но Помпеян не говорил ни слова.

– Какие же тучи могут собраться над Юлией Домной, отец?

Он по-прежнему надеялся заполучить сведения, которые можно было бы передать Сульпициану и через него – Альбину, чтобы навсегда избавиться от Севера и его жены.

– Если власть ослепит ее, она станет требовать от супруга гораздо больше, чем тот может ей дать.

– Она уже попросила у него империю. Чего уж больше, отец? – возразил Аврелий, поняв, что не выудит из старика ничего полезного для себя.

– Для тебя и меня – ничего, для Альбина и Севера – тоже. Но, сын мой, кто может проникнуть в помыслы женщины?

– Ты почти всегда говоришь загадками, отец. И я все еще не вижу, какая опасность грозит Северу с Юлией. Разве что легионы Альбина, которые двигаются по Галлии…

– Да, есть то, что может погубить обоих, Севера и его супругу. Однажды днем или, скорее, однажды ночью она попросит у него нечто большее, чем империя, то, чего не представляем себе ни ты, ни я. И Север сделает то, что сделал бы всякий влюбленный.

– Что же?

– Он постарается дать своей возлюбленной то, что она просит. И это будет концом для них. Когда Юлия выйдет за пределы разумного или, лучше сказать, за пределы воображаемого.

– Нелепые предположения, отец!

Аврелия начал утомлять этот долгий разговор.

– Может, и так…

Клавдий Помпеян опустил глаза, размышляя над тем, что́ может попросить Юлия после того, как получит империю.

LXV. Друзья Альбина

Императорский дворец, Рим Зима 196–197 г.

Плавтиан с тем же успехом мог устроить это собрание в казармах преторианцев. Это было бы уместнее, ведь он занимал должность префекта претория. Но он нередко встречался с преторианскими начальниками, сенаторами и префектами города в главном приемном зале императорского дворца.

– Пусть все видят, что здесь, в Риме, сидит представитель императора Севера, – объяснял он, когда улавливал во взгляде собеседника непонимание или сомнение.

Конечно же, Плавтиан не садился на императорский трон. Нет, его подмывало, и в глубине души он считал, что ему бы сошло с рук и такое. В конце концов, он был правой рукой Севера в Риме, а значит, мог занять этот трон на короткое время. Но он опасался, что слухи дойдут до Севера и старый друг, как бы это сказать, поймет его неправильно. И, что хуже, его неправильно поймет Юлия.

Юлия.

Плавтиан сглотнул слюну, точно ощутил неприятный вкус во рту. Юлия постоянно отравляла разум императора, его друга с детских лет. Этот союз был ошибкой с самого начала. Раньше он считал, что речь идет о простом капризе Севера: ему было около сорока, ей не исполнилось и двадцати. И вдобавок Юлия была прекрасна собою… если, конечно, вам нравились стройные, очень смуглые, длинноволосые женщины с небольшой грудью. Да, она была красива, очень красива. Знай он, что Юлия получит такое безграничное влияние на Севера, он яростно сопротивлялся бы этому браку. Но теперь было поздно.

Он вздохнул.

Устремил взгляд на пустой трон.

Огляделся.

В зале не было никого. Преторианцы, неукоснительно выполняя приказ префекта, ждали его у входа в зал. Почему бы не сейчас?

Гай Фульвий Плавтиан медленно взошел по ступеням императорского трона, остановился, затем повернулся и уселся на эту грандиозную кафедру.

Сидеть было неудобно.

Безмолвное послание, передаваемое троном, не доходило до него. Он знал лишь одно: с высоты этого кресла все кажется таким крошечным, послушным и приятным.

Он улыбнулся.

Послышались шаги.

Плавтиан тут же вскочил и сбежал по ступеням. В зал вошел человек, которому он назначил встречу: старый Аквилий Феликс, согнувшийся под тяжестью лет и невидимым, но крайне обременительным грузом тайн.

Плавтиана стали грызть сомнения: видел ли бывший начальник фрументариев, как он встает с трона?

– Центурион сказал, что меня желает видеть префект претория, – сказал Аквилий, не поприветствовав его, не назвав всех титулов, которых требовало достоинство Плавтиана. – Потом прибавил, что встреча будет, как всегда, тайной. И вот я здесь.

Слово «здесь» было произнесено не без едкости, словно Аквилий Феликс указывал на неуместность таких свиданий в зале, отведенном для императорских приемов. Но Плавтиан решил не обращать внимания на вызов, звучавший в голосе бывшего начальника тайной стражи.

Север решил дать Аквилию Феликсу еще одну возможность, так как его сведения о тайных соглашениях Песценния Нигера с парфянским царем и другими восточными властителями оказались верными. Благодаря им Север смог как следует подготовить свой поход против поверженного ныне наместника Сирии. Более того, он восстановил Аквилия в должности: в конце концов, старик был единственным, кто знал всех тайных осведомителей в Риме и остальных частях империи. Можно было бы выведать у него все имена под пыткой, но Северу показалось, что гораздо проще заставить его работать на новую власть.

Плавтиан, со своей стороны, обращался к нему за услугами в мелких делах, связанных с управлением Римом, два или три раза. И снова оказалось, что Аквилий очень полезен. Теперь предстояло выяснить, сумеет ли он помочь им в большом начинании, сравнимом с борьбой против Нигера.

– Клодий Альбин, – кратко сказал Плавтиан.

Аквилий Феликс не очень понимал, чего от него хотят, и стал перечислять всем известные сведения, надеясь получить ясные указания.

– Клодий Альбин, наместник Британии, мятежник, самопровозглашенный император, – сказал глава фрументариев. – Пересекает Британское море, взяв с собой почти все войско. Собирается выступить против Севера.

– Все это мне известно, – ответил Плауциан не без презрения. – Я ожидал, что глава тайной стражи расскажет мне больше. Расскажет больше нам. Мне и императору Северу, который, помнится, сохранил тебе жизнь.

– Я благодарен ему за это. – Аквилий Феликс принялся расхаживать по обширному залу. – Альбин направляется в Лугдун, чтобы встретиться с Новием Руфом, легатом-пропретором Тарраконской Испании. Либо он засядет там и будет налаживать оборону, либо пойдет прямо на сиятельного Севера. Полагаю, все будет зависеть от того, что решит Вирий Луп, ведь он распоряжается четырьмя легионами, стоящими на Рене.

– Луп заверил императора Севера в своей преданности.

– Я это слышал.

В голосе Аквилия не было уверенности.

– Но ты сомневаешься. – (Аквилий ничего не ответил.) – Итак, ты не убежден в верности наместника Нижней Германии, – уточнил префект претория.

– Луп всегда вел себя независимо. Пока что мы слышали лишь его публичное заявление о том, что он поддерживает императора Севера. Это знают и император, и мятежник Альбин. И только это мы можем брать в расчет.

Плавтиан был не слишком удовлетворен этими словами.

– Вижу, ты не слишком осведомлен об Альбине и его союзах, если таковые есть. С Нигером все было совершенно по-другому.

– Я соберу все сведения, если потребуется. Мне лишь нужные точные распоряжения, – ответил Аквилий с некоторым неудовольствием.

Самодовольный префект претория не желал оценивать по достоинству его работу и способности, хотя его навыки пригождались, и не раз, предыдущим императорам. А то, что они не смогли воспользоваться полученными сведениями и теперь мертвы, – не его вина.

– Хорошо, клянусь Марсом. Ты хочешь точных распоряжений, и ты их получишь. Я подозреваю, что сенаторы замышляют заговор против Севера.

– Выдающийся муж хотел сказать: «Против сиятельного Севера»? – осмелился поправить его Аквилий.

– Да, именно это я и хотел сказать. Я признаю «сиятельным» только его. Если ты не станешь меня перебивать, я отдам тебе распоряжения. – (Аквилий Феликс вытянулся, отвесил легкий поклон и молча подождал распоряжений.) – Я хочу, чтобы ты читал переписку всех сенаторов, которые имеют сношения с Альбином. Я хочу знать, кто они, сколько их, что они задумали. Предупреждаю: их немало. Тебе придется следить за шестьюстами сенаторами. За работу! Ты хотел точных распоряжений? Вот они. Отныне я буду ждать от тебя подробных отчетов о проделанном. Никаких неясностей. Мне нужно полное имя каждого сенатора, поддерживающего Альбина: преномен, номен и когномен.

– Хорошо.

– Встреча закончена. Можешь идти.

Аквилий Феликс кивнул, повернулся, побрел по роскошному залу с высокими потолками и наконец оказался за дверью. Дворцовые сады, как всегда, кишели преторианцами. Он уже начал прикидывать, как будет действовать. Конечно, он и не думал следить за шестьюстами сенаторами: у него не хватило бы осведомителей, чтобы надзирать за целым войском patres conscripti. Все было намного проще: требовалось лишь перехватывать письма, посылаемые и получаемые Клодием Альбином. Это была посильная задача. Все, что напишет Альбин, начиная с этой минуты, попадет к императору Северу. А он, Аквилий Феликс, сохранит свою должность. И жизнь. В прошлом он спасся благодаря тому, что сообщил о союзе Нигера с парфянами. Сейчас он сохранит себе жизнь, получив сведения о том, кто из сенаторов приятельствует с Альбином. Аквилий Феликс улыбнулся. Да, он стар, но у него есть свои маленькие радости: доброе вино, красивая юная рабыня, обнажающая свое тело, и возбуждение оттого, что он владеет знанием, которое недоступно остальным.

LXVI. Princeps iuventutis[50]

Императорская ложа Большого цирка, Рим Зима 196–197 г.

Юлия смотрела на собравшихся. В Большом цирке не осталось свободных мест – она видела такое всего раз или два в жизни. Она не раз приходила сюда, чтобы посмотреть на состязания колесниц, но в этот день, казалось, народ до отказа заполнил огромное пространство. И все же преторианцы пропускали на арену все новых и новых людей. Чем больше, тем лучше, сказал император Север. Сколько же народу здесь собралось? Двести пятьдесят тысяч? Триста? Трудно сказать. Юлия посмотрела на супруга, стоявшего посередине пульвинара, места, отведенного для императорского семейства, и вытянувшего правую руку в знак приветствия. Рядом в новенькой, сверкающей мужской тоге стоял юный Бассиан Антонин – он тоже приветствовал публику. Народ то и дело испускал хвалебные возгласы: перед ним были Император Цезарь Август и его наследник-цезарь, только что получивший новый титул – princeps iuventutis. Это еще больше возвышало его по сравнению с Альбином – но тот, поднявший открытый мятеж, уже был объявлен врагом народа.

Юлия наблюдала за всем этим с полным удовлетворением. Помимо прочего, ее супруг принял мудрое решение: нанять ради такого случая лучших в империи возничих, не считаясь с расходами.

Римляне, конечно же, были на седьмом небе: они уже привязались к новому императору, несмотря на распри внутри государства и происки сенаторов. Север, сильный вождь, держал границы империи в неприкосновенности, подобно Марку Аврелию, устраивал развлечения, подобно Коммоду, постоянно, без задержек раздавал зерно и хлеб, так же, как недавно делал Пертинакс. Чего еще хотеть? Свободы?..

Первое состязание началось. Похоже, никого из собравшихся не заботили высокие соображения умственного или нравственного свойства – и даже второстепенные, но не совсем малозначительные вопросы, такие, как появление Бассиана Антонина, нового «предводителя молодежи», в мужской тоге, хотя ему было только девять лет: слишком рано для одежды, которую носят взрослые римляне.

Юлия улыбнулась. Она сделала главное – показала всем, что ее первенец Антонин здесь и готов в случае надобности занять место отца. Теперь она испытывала даже не удовлетворение, а настоящее блаженство. Но тут же обнаружились два источника беспокойства, которые грозили разорвать безупречно задуманную цепочку событий, призванных доставить ее семейству полную власть в Риме. Во-первых, Гета смотрел на старшего брата с некоторой завистью, зародившейся еще в Виминации, когда Бассиана представили легионерам, и усилившейся теперь, когда на цезаря смотрел весь народ – младший за это время не получил ни одного титула. Во-вторых, в ложу прибыл императорский гонец, который отыскал Плавтиана и что-то зашептал ему на ухо.

Юлия понимала, что должна вмешаться и там и там. Но тут к ней подошла Меса:

– Скажи, все это и вправду так необходимо?

– О чем ты говоришь? – спросила Юлия, неотрывно глядя на старшего сына, которого приветствовали как цезаря и предводителя молодежи:

– Цезарь, Цезарь, Цезарь!

При этом она не теряла из виду насупившегося Гету и Плавтиана с гонцом, которые продолжали что-то обсуждать. Долгие разговоры всегда были предвестниками дурных новостей. В случае победы приходило краткое известие: враг разбит. Продолжительная беседа означала извинения и объяснения, которые сопровождают неудачу. Ее супруг двинул ренские легионы под началом наместника Вирия Лупа, чтобы сдержать продвижение Альбина в Галлии. Чем же закончилась битва?

Меса, видя, что сестра не отвечает, не унималась:

– Разве надо было назначать Бассиана цезарем, наследником – совершать этот выпад против Альбина и вызывать новую войну?

– Никто не совершал выпада. – Юлия наконец повернулась к сестре. – Ты ошибаешься.

– Ошибаюсь? – В голосе Месы звучало открытое недоверие. – Но именно так это воспринял Альбин, который взбунтовался и объявил себя императором. Или я не права?

– Да, Альбин воспринял это так, соглашусь с тобой. Но назначение Антонина цезарем не есть выпад.

– Неужели? Тогда скажи, что же это такое.

Юлия устремила на нее пристальный взгляд, прежде чем ответить. Ее всегда изумляло, почему другие не видят того, что для нее совершенно ясно.

– Назначение Антонина – это самозащита, сестра.

– Теперь уже я ничего не понимаю.

– Меса, нас в этом городе ненавидят. Не обольщайся приветственными криками. А может, народ искренне ликует, но сенаторы все равно ненавидят нас, чужестранок. Тебя и меня. Мы родом с Востока, и, хотя я замужем за одним из них, меня не считают своей. Меня ненавидят, как ненавидели Клеопатру и затем Беренику, возлюбленную Тита. Рано или поздно Клодий Альбин, поддерживаемый большинством сенаторов, поднял бы мятеж, несмотря ни на что. Но, имея Антонина цезарем, мы смогли добиться объявления Альбина врагом народа в Сенате. Теперь Септимий имеет полное право с ним разделаться.

– Не верю, что Альбин, как ты говоришь, восстал бы против Севера, – возразила Меса, которую не убеждали доводы сестры.

– Непременно восстал бы. И дело не в Альбине, а в его жене Салинатрикс. Меса, ты не видела, как она смотрела на меня в амфитеатре Флавиев несколько лет назад, еще в царствование Коммода. Она желала смерти мне и всем нам – и не остановилась бы, пока не добилась бы своего. Но я сделала свой ход первой, и это дало нам преимущество.

– Мне казалось, его сделал Север…

– Именно это я и хотела сказать. Септимий начал действовать раньше Альбина и получил превосходство в этом противостоянии.

Обе помолчали, слушая, как народ безудержно чествует Антонина, новоназначенного юного цезаря.

– Да, пожалуй, ты права насчет Салинатрикс, – согласилась Меса. – Она смертельно ненавидит нас с тобой и, наверное, ежедневно льет Альбину в уши яд, настраивая его против Септимия и нас.

– Будь уверена.

– А сможет ли Север одолеть Альбина?.. Я имею в виду, на поле боя.

– Он сомневается в своих силах, но это хорошо – нельзя недооценивать противника. Я слепо полагаюсь на своего мужа. Он великий полководец и разгромит Альбина. Будет непросто, ибо наместник Британии также не лишен способностей, но Септимий победит. Я в этом убеждена.

– Даже несмотря на козни Салинатрикс? А справится ли он с кознями Салинатрикс?

Юлия посмотрела на своего старшего сына, которого народ приветствовал в очередной раз, и улыбнулась:

– Происками этой потаскухи займусь я. Салинатрикс послала мне гнусную улыбку, полную презрения, я не забуду этого и не прощу. – Она вспомнила, как эта же самая Салинатрикс сорвала ее замысел убийства Альбина, но не стала ничего говорить сестре и делиться с ней сомнениями, которые породила эта неудача. – Не забуду и не прощу…

Плавтиан, выслушав гонца, направился к императору, чтобы сообщить известие ему. Юлия на миг нежно сжала руку сестры, как бы извиняясь, что вынуждена расстаться с ней, и тоже пошла к супругу. С ним уже говорил префект претория.

Рука Севера, как и прежде, была вытянута в знак приветствия. Рука юного Бассиана Антонина – тоже. Юлия изобразила притворную, но невероятно убедительную улыбку.

– Случилось то, чего мы опасались, – произнес Плавтиан и замолк, увидев подошедшую Юлию.

Но Север настаивал на продолжении разговора:

– Что именно произошло? Прошу тебя, рассказывай все начистоту.

Плавтиан кивнул и наконец пересказал послание, доставленное гонцом:

– Альбин нанес поражение Вирию Лупу, тот укрылся в Могонциаке[51], где подвергся осаде. Все остальное – оправдания по этому случаю.

Север все так же стоял с вытянутой рукой, но лицо его, как заметила Юлия, сделалось суровым, а потом мрачным. По крайней мере, он был готов и дальше выказывать решимость и силу.

– Хорошо, – сказал император. – Теперь дело за нами.

Он опустил руку, сын сделал то же самое. Впрочем, гонки уже начались, и собравшиеся переключили внимание на квадриги. Не стоило принуждать народ к выбору, кого приветствовать – императора или возничих. Настало время удалиться вглубь императорской ложи.

Плавтиан с Юлией последовали за ним. Юный цезарь Бассиан Антонин остался у края ложи, восхищаясь тем, как искусно правят возничие своими быстрыми квадригами. Его младший брат стоял чуть позади, в углу, тоже наблюдая за бегом колесниц, но без улыбки. Он был не в духе, и гонки его не интересовали.

Юлия вновь отметила про себя, что ее сыновья явились на состязания в совершенно разном настроении. Но времени размышлять об этом не было. Ее муж обратился к Плавтиану:

– Пусть Пакациан, который верен нам и знает горы Гельвеции, возьмет Второй Парфянский легион и запрет все альпийские перевалы. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы этот негодяй Альбин приблизился к Риму, перебравшись через хребты, и стал новым Ганнибалом. Я же соберу все паннонские и мезийские войска и, пройдя вдоль подножий гор, достигну Лугдуна, где Руф приготовляет для Альбина большой общий лагерь. Пошли гонца к Лупу, пусть он идет на Лугдун с севера. Чтобы соединиться с Руфом в ближайшие недели, Альбин будет вынужден снять осаду. Объединившись, легионы с Рена и Данубия одержат верх над британскими и испанскими силами при Лугдуне. Ты пойдешь на войну со мной, как и бо́льшая часть преторианцев, а также воины из моей личной охраны. Алексиан останется в Риме, чтобы держать Сенат и город в повиновении.

Плавтиан не стал спорить. Сказанное показалось ему разумным. Хороший замысел. Приложив кулак к груди, он повернулся и отправился передавать приказы императора.

Север остался наедине с Юлией. Приблизился раб с подносом, на котором стояли кубки с вином. Юлия взяла оба и, когда раб удалился, протянула один мужу.

– Народ не должен видеть, что известие, доставленное посыльным, тебя обеспокоило. И тем более этого не должны видеть сенатские крысы, которые сидят неподалеку и пожирают нас глазами.

Север повернулся. Сульпициан, окруженный единомышленниками – которые одновременно были сторонниками Альбина, хотя прямых доказательств и не было, – смотрели на них так же озабоченно, как они сами смотрели на публику.

– Хорошо. – Север взял протянутый кубок. – За что будем пить?

– За победу.

Каждый сделал по глотку. Юлия улыбалась непринужденно, ее супруг – с некоторой натянутостью. Но все же ему удалось принять беззаботный вид, что, без сомнения, должно было разозлить Сульпициана и его приятелей.

– Думаешь, им уже известно о поражении Лупа? – спросил Север.

– Не знаю. Но они могут прийти к такому заключению, глядя на наши печальные лица, согласись.

– Ты права. Как обычно.

И он улыбнулся, слегка успокоившись – то ли под действием вина, то ли зараженный уверенностью Юлии, как это случалось с ним всегда.

– Как обычно, – повторила она и посмотрела на раба, принесшего новый поднос с кубками.

Взяв из рук мужа полупустой сосуд, она поставила его вместе со своим на поднос и взяла две чаши, до краев наполненные соком Вакха.

Север отпил из своей.

– Полагаю, бессмысленно уговаривать тебя остаться в Риме.

– Нет, к этому ты меня не склонишь, сколько бы ни старался. Подумай хорошенько: ты берешь с собой Второй Парфянский легион и почти всех преторианцев. Здесь останется горстка верных людей – слишком мало, чтобы меня защитить. И если Сульпициан со своими прихвостнями поднимет мятеж, я могу оказаться заложницей друзей Альбина. Ты хочешь этого?

Север покачал головой:

– Ты же знаешь, что не хочу. – Он сделал небольшой глоток. – Все, что ты говоришь, в высшей степени разумно.

– Мы сделаем это, как делали все остальное, мой супруг, – вместе. И вместе победим.

Народ неистовствовал. На втором круге третьего заезда столкнулись две квадриги. Песок арены окрасился кровью. Все были в восторге.

– Кроме разгрома врагов, – произнес Север, – я хотел бы сделать вместе с тобой кое-что еще.

– Знаю. – Она выдала самую обольстительную улыбку, на какую была способна. – Этой ночью приходи в мою спальню, когда захочешь, и проси все, что захочешь. – Она наклонилась и прошептала ему на ухо: – Император владеет мной, император повелевает мной.

Отстранившись от него, она направилась к Гете: тот, по-прежнему хмурый, глядел в пол, не обращая внимания на гонки. Север остался стоять посреди императорской ложи, с кубком в руке, наблюдая за тем, как его прекрасная, стройная, молодая супруга шагает чувственной и одновременно властной поступью по мраморным плитам пульвинара. Его пожирало желание. Он собрался было сделать новый глоток, но остановился, подумав о последствиях. С возрастом Север понял, что вино несовместимо с наслаждениями определенного рода, а ему хотелось быть ночью во всеоружии.

Меж тем Юлия подошла к Гете:

– С тобой все хорошо?

– Да, мама.

В голосе мальчика, однако, слышалась горькая обида, и это расхождение между словами и его надутым видом казалось почти забавным. Юлия не стала смеяться – склонившись над младшим сыном, она тихо пообещала:

– Ты тоже будешь цезарем. Не только твой брат.

Глаза Геты загорелись.

– Правда?

– Конечно. Но сперва твой отец должен расправиться с мятежным Альбином. Тогда он объявит тебя цезарем, в империи будет один август и два цезаря… равные друг другу. Не все сразу.

– Да, мама, – ответил Гета, теперь уже с явным удовлетворением.

– Встань подле своего брата и смотри на эти удивительные гонки.

Мальчик побежал к краю ложи, где стоял Антонин; мальчик пожирал арену глазами. Только что произошло новое столкновение.

Юлия вздохнула – теперь уже с облегчением. Надо было не упускать из виду одного, другого, третьего… И ей все удавалось. Все? Она отпила вина из второго по счету кубка. Ночью ей не придется ни о чем беспокоиться: она просто ляжет и позволит Септимию делать что угодно. Ему нравилось, когда она лежит смирно, словно объятая страхом при виде его силы. Нет, она не боялась мужа, но охотно вовлекалась в игру, чтобы ему было хорошо. Септимий должен чувствовать себя самым сильным человеком в империи. И Юлия превосходно знала, как этого достичь.

Да, она управляла всем и, однако, была уверена, что от нее кое-что ускользает… а потому оставалась настороже.

LXVII. Expeditio Gallica

По пути к Лугдуну Зима 196–197 г.

Сопровождая императора Севера, Юлия с сыновьями проехали через Пизы[52] и Геную и наконец прибыли в Сегуст[53] у южного подножия Альп, место сбора легионов из приданубийских провинций. С севера поступали неутешительные новости. Вирий Луп двинулся навстречу Альбину с чрезмерной поспешностью, и тот решил вступить с ним в бой до подхода войска Севера. В жестоком сражении при Тинурции[54], в каких-нибудь пятидесяти милях от Лугдуна, Луп снова был разбит и отступил.

– Я должен был это предвидеть! – восклицал Север в походном претории.

– Уже третье поражение подряд, – заметил Плавтиан. – Сперва при Колонии, затем при Августе Треверорум и вот теперь при Тинурции.

– Император умеет считать, – резко сказала Юлия.

Плавтиан метнул на нее яростный взгляд, но сдержался и ничего не ответил. Север, в свою очередь, сурово посмотрел на супругу. Юлия опустила глаза.

– Клянусь Юпитером! – прогремел император. – Так или иначе, это ничего не меняет. Пошли к Лупу нового гонца с приказом отойти и ждать дальнейших указаний. А мы будем двигаться с юга на север. Я сообщу ему, когда можно будет снова идти на Лугдун. Мы возьмем Альбина в клещи и покончим с его войском.

Легаты – Лет, Цилон и сам Плавтиан – знаками и кивками выразили свое согласие. Север поднял руку, и все вышли. Осталась одна Юлия, которая принялась медленно расхаживать вокруг стола с картами.

– Нет, это меняет все, – осмелилась возразить она.

Теперь, наедине с мужем, она могла открыто объявить, что ей не нравится замысел, который Север изложил Плавтиану.

– Что ты имеешь в виду? – не без досады спросил Север. – Я не желаю ломать голову над загадками. Если хочешь сказать что-нибудь, скажи сейчас и прямо.

– Хорошо. – Голос Юлии звучал так, словно она принимала вызов. – Плавтиан прав. Я в кои-то веки с ним соглашусь. Луп терпит уже третье поражение от Альбина. Происходит что-то непостижимое: ренское войско никогда не бывало повержено в приграничных сражениях, меж тем как британские легионы, да что там – даже данубийские неоднократно уступали натиску варварских народов. Силы, подвластные Лупу, безукоризненно защищали границы империи, а теперь выглядят жалко в битве с равным по силе противником, который прежде бывал побежден варварами. Очень странно.

– На что ты намекаешь, женщина? Называй все своими именами, если хочешь обвинить кого-нибудь.

– Измена, – без обиняков заявила Юлия. – Альбин подкупил Вирия Лупа. Только этим могут объясняться его неуспехи в боях с Альбином.

– У нас нет времени выяснять, так ли это. И даже если бы времени хватало, я не вижу способа это проверить. Нам нужны свидетели из окружения Лупа или чье-нибудь письмо.

– Да, ты прав. Но есть еще один выход.

Север шумно дышал. Было хорошо слышно, как он втягивает воздух носом и затем выдыхает.

– Что за выход? – наконец спросил император.

Юлия пошла к нему с другого конца стола и остановилась в паре шагов:

– Сделай так, чтобы наместник Германии не участвовал в главных событиях этой войны. Вели ему направиться на север, скажи, что предпочитаешь видеть его силы запасными или охраняющими берега Британского моря – на тот случай, если Альбин решит отступить туда из Лугдуна. – Юлия говорила очень быстро и, видимо, даже не думала об ином исходе, кроме победы ее супруга. – Луп прилюдно клялся в верности тебе, но, когда дело дошло до сражений, стал действовать неумело и уступает врагу. Предполагалось, что войска Альбина будут потрепаны после столкновения с ренскими легионами. А вместо этого Луп терпит поражения, которые порождают сомнения и страх в тебе и твоих легатах. Об этих сомнениях уже знают данубийские солдаты, все до последнего. Твое же войско всякий раз побеждает: сперва Юлиана, затем Нигера и, наконец, царей Осроены и Адиабены. Трижды победоносное! Но сейчас боевой дух солдат отравлен сомнениями и трепетом, охватывающими их при виде неспособности, а то и предательства Лупа. Я уверена, что он ведет двойную игру. Послушай моего совета, удали германские легионы из Лугдуна. Они ненадежны.

– Но мне требуется как можно больше войск – столько, сколько я могу собрать. Пришлось оставить немало вексилляций на данубийской границе, чтобы там был заслон против набегов маркоманов и роксоланов. Кроме того, несколько легионов разбросаны по всему Востоку, на случай нападения парфян. Альбин же привел из Британии всех своих солдат, оставив провинцию на произвол судьбы и не заботясь о том, что в ней творится. Мне нужны ренские легионы.

– Пока эти легионы возглавляет Луп, их верность будет… вызывать подозрения, – с нажимом ответила Юлия.

– Я не могу сместить его прямо сейчас. Подчиненные ему начальники с этим не смирятся.

– А значит, единственное, что тебе остается, – не дать ему участвовать в приближающейся битве, – с горячностью настаивала она. – Последнее, чего хочет Луп, – сражаться на твоей стороне. Если ты велишь ему направиться к северному побережью Галлии, он с радостью исполнит приказ.

– Но тогда я брошу в бой лишь те данубийские легионы, которые смогу привести. Это очень опасно.

– Поверь мне, ради Элагабала: еще опаснее ввязываться в битву с легионами, которые в любой миг могут развернуться и отступить без твоего приказа. А твои солдаты из Паннонии и Мезии будут повиноваться тебе, как хорошо натасканные собаки. Они верны тебе, надежны и всегда доставляли тебе победы – с тобой во главе. Ты не нуждаешься в Лупе. Послушай меня, удали его из Лугдуна и сражайся с одним лишь данубийским войском.

Север вздохнул и потер лицо обеими ладонями:

– Внутреннее чувство подсказывает мне, что ты права.

– Так и есть, – решительно подтвердила Юлия.

Септимий Север, римский император, кивнул, потом еще и еще раз:

– Я последую твоему совету. Но силы, которые столкнутся при Лугдуне, будут приблизительно равны. Нас ждет бойня, какой Рим не знал уже несколько веков.

– Может, и так, супруг мой, но эта бойня принесет тебе победу над последним врагом. – В голосе Юлии не слышалось ни тени сомнений, сожалений или предостережений. – Все или ничего. Но только без германских легионов.

LXVIII. Битва при Лугдуне

Лугдун, Срединная Галлия 19 февраля 197 г., на рассвете Замыкающий отряд войска Альбина

Легионы выстроились друг против друга.

Клодий Альбин, сидевший на коне, окинул поле сражения удовлетворенным взглядом. Он не был чрезмерно самоуверен – он знал, что Север могущественный противник. Но британские легионы уже не единожды разбивали войска, посланные по велению Севера из Германии. Они становились грозной силой. Несколько побед, одержанных одна за другой, подняли боевой дух воинов: они не знали, что все дело в подкупе Лупа Альбином, которому было обещано что германские легионы не будут выкладываться до конца. Легионеры страстно желали одержать верх над своими сотоварищами из Паннонии и Мезии. Последние составляли бо́льшую часть войска, приведенного Севером: ренские легионы были отправлены к берегам Британского моря, якобы для того, чтобы помешать Альбину достичь Британии в случае поражения. Но сам Альбин понимал, что, скорее всего, Север – проявив величайшее благоразумие, этого нельзя было отрицать – отослал эти войска подальше, так как сомневался в верности Лупа после его неудач при Колонии, при Августе Треверорум и, наконец, при Тинурции. Без этих частей войско Севера оказывалось не таким уж многочисленным, ведь он был вынужден оставить заслоны на беспокойной данубийской границе и гарнизоны на Востоке, где после войны с Нигером приходилось опасаться парфян. Следовало признать, что подкуп Лупа – ход, подсказанный Альбину его супругой Салинатрикс, – принес даже больше пользы, нежели предполагалось изначально. Но сама Салинатрикс тревожилась из-за того, что Север удалил германские легионы с места будущей битвы. Альбин, однако, считал, что ее страхи преувеличены.

Он улыбнулся. В отличие от Севера, он взял с собой почти все британское войско, основу которого составляли три легиона – Второй Августов, Двадцатый Победоносный Валериев и Шестой Победоносный. Пришлось оставить несколько отрядов для защиты Адрианова вала, но то была простая условность. Британия уже не важна. Главное – завоевать империю. Обретя Рим со всеми его владениями, Альбин вернет себе этот проклятый остров на краю света.

Сделав глубокий вдох, Альбин оглянулся. У него за спиной стояли пять тысяч сарматских всадников, посланных в Британию Марком Аврелием, чтобы усилить exercitus britannicus. Теперь они составляли запасной отряд конницы. Альбин вновь посмотрел перед собой: когорты Шестого легиона «Близнецы», приведенные Новием Руфом, строились на равнине, образуя третью шеренгу пехоты. Он намеревался сперва бросить на врага вспомогательные части, а затем уже двинуть выстроившихся в triplex acies легионеров, оставляя промежутки между частями, чтобы когорты из второй и третьей шеренги могли без труда заменить передовые части, когда в этом возникнет необходимость. В двух первых шеренгах пехоты стояли солдаты из Британии, в третьем – легионеры из Испании, позади располагались лучники. К этому следовало прибавить когорту, набранную в Лугдуне, и многочисленных добровольцев, явившихся со всех концов Галлии. Всего около пятидесяти тысяч человек, многие из которых были опытными бойцами. Альбин, трижды разбивавший войска, посылаемые Севером, решил сразиться с ним здесь, на этой равнине, имея за спиной город, чтобы укрыться в нем, если дела пойдут плохо. Он чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы дать врагу большое полевое сражение.

– Север выбрал то же построение, что и мы, – заметил Лентул, сидевший на коне рядом с Альбином. Здесь же находился и Руф.

– Да, мы используем одинаковые боевые порядки, – подтвердил Альбин. – Посмотрим, кто будет сражаться яростнее. Его люди прошли через две утомительные войны, с Нигером и восточными властителями, и знают, что мы недавно одержали несколько побед над ренским войском. Усталость вражеских воинов вкупе с нашими успехами окажут воздействие на их боевой дух.

Успокоенные, Руф и Лентул кивнули и, не дожидаясь дальнейших указаний, натянули поводья своих коней. Руф поскакал к правому крылу войска, Лентул – к левому, в соответствии с замыслом, составленным предыдущей ночью, когда они обсуждали ход будущей битвы, назначенной на этот холодный февральский день.

Альбин смотрел, как они удаляются, прямо сидя в седле.

Его военачальники не сомневались в победе.

Это было главное: им предстояло передать свою уверенность трибунам и центурионам.

Вера в победу – как опиум: стоит изведать ее всего раз – и она мгновенно входит в привычку.

Замыкающий отряд данубийского войска

Север произвел мысленные подсчеты: сколько у него войск? Три легиона из Верхней Паннонии – Десятый «Близнецы», Четырнадцатый «Близнецы» и Первый вспомогательный. Два из Верхней Мезии: Четвертый Счастливый Флавиев и Седьмой Клавдиев из Виминация. Кое-какие подразделения этих легионов пришлось оставить на берегах Данубия. Из войск, размещенных в Дакии, Нижней Мезии и Фракии, Север смог взять лишь несколько вексилляций, боясь оголить протяженную данубийскую границу, – иначе после победы при Лугдуне варвары вторглись бы в пределы империи сразу в тысяче мест. Память о набеге маркоманов семнадцатилетней давности была еще слишком свежа. Маркоманы дошли тогда до Внутреннего моря. Нельзя было допустить, чтобы это повторилось. С Востока удалось привести лишь несколько конных частей и когорт – несмотря на недавние победы над осроенцами и адиабенцами, на парфянской границе по-прежнему было тревожно. Этим Север собирался заняться после разгрома Альбина – раз и навсегда устранить угрозу со стороны Парфии. Множество солдат остались возле альпийских перевалов, чтобы не дать Альбину после сражения бежать в сторону Рима. Лупу велели отрезать другой путь к отступлению. Север был озабочен: он устроил все в высшей степени осторожно и разумно, но можно ли заполучить империю только с помощью благоразумия, не проявляя смелости, даже безрассудства? После принятия всех этих мер предосторожности его войско насчитывало шестьдесят пять тысяч человек[55]. Север имел численное превосходство над противником – но не подавляющее. Он надеялся, что обладание Римом и победы на Востоке позволят его воинам сражаться доблестно и решительно. Многое зависело от того, как покажут себя легионы той и другой стороны в первом столкновении.

Север поглядел налево, затем направо.

Его войска были построены так же, как у Альбина: впереди – вспомогательные части, наносящие первый удар, далее – когорты легионеров в три шеренги, сзади – лучники, по краям – конные турмы, преторианская гвардия, возглавляемая им самим, и основная часть конницы под началом Лета и Плавтиана – в запасе. В замыкающем отряде правого крыла сразу бросался в глаза его брат Гета, отдававший своим людям последние распоряжения. Среди когорт левого крыла Север разглядел Фабия Цилона: сидя на коне, тот проверял, все ли готово к бою.

Север не стал оглядываться, но знал, что там, в нескольких милях от него, Юлия и дети, охраняемые преторианцами, ждут новостей о ходе сражения.

Он возвел глаза к небу: пошлют ли боги бурю наподобие той, что смешала строй его врагов при Иссе?

Потом испустил вздох.

Нет, он вовсе не отказался бы от помощи богов. Но почему-то был убежден, что на этот раз те не станут вмешиваться. Все зависело от силы римских легионов. Рим был разделен. Расколот. Ранен. Намеренно? Кто бы ни взял верх, ему предстояло многое восстановить после победы.

Главный лагерь Севера В трех милях к северу

Кто-то из детей дернул ее за тунику.

– Отец победит?

Императрица посмотрела вниз. Бассиан Антонин.

– Да, твой отец победит. Он всегда побеждает. Он добудет для тебя целую империю, – добавила Юлия без тени сомнения в голосе.

Бассиан, наполненный гордостью, выпрямился и отошел, уверенный, что все окончится благополучно. Около матери оказался Гета:

– Империя будет для нас двоих, да, мама? Ты мне обещала в Большом цирке. Да?

Юлия Домна кивнула:

– Для вас двоих. Когда мы расправимся с Альбином, вся империя будет вашей.

Малышу, как и его старшему брату, было приятно, что мать так уверенно говорит об исходе новой войны. Она никогда не ошибалась. И Гета не сомневался, что ее предсказание сбудется, как сбылись все прочие.

Но что думала императрица на самом деле?

Посмотрев на горизонт, Юлия сделала глубокий вдох, чтобы наполнить легкие воздухом. Настало время молитвы, но они были слишком далеко от Сирии, чтобы Север мог рассчитывать на помощь Элагабала, как случилось при Иссе. Итак, все зависело от него самого. Только от него.

Замыкающий отряд войска Альбина

– Приказываю вспомогательным начинать, – распорядился император, прибывший из Британии.

Гигантская военная машина – exercitus britannicus – пришла в движение.

Замыкающий отряд войска Севера

Септимий Север поднял руку; Гета этого ждал.

Затем резко опустил.

Воины вспомогательных частей данубийского войска устремились на врага.

Главный очаг сражения

Столкновение солдат двух войск в центре поля боя, расположенного в нескольких милях от Лугдуна, было ожесточенным, свирепым, кровавым. Ни одна сторона, однако, не добилась решающего перевеса – по крайней мере, в эти первые минуты.

Замыкающий отряд войска Альбина

– Пусть в бой вступит первая шеренга пехоты, – повелел император.

Он не хотел, чтобы легионеры любой шеренги сражались слишком долго и оказались изнуренными. Когда уступаешь в числе, нужно уметь распределять свои силы с величайшей точностью.

Замыкающий отряд войска Севера

Септимий понаблюдал за передвижениями вражеских воинов, быстро посмотрел направо и налево, поднял обе руки. И его брат Гета, и легат Цилон поняли, что нужно делать. Первая шеренга паннонских легионов вступила в бой, заменив «вспомогательных», – так же, как у противника.

Обычно лучшие части приберегали для завершающей части сражения, но Север решил, что в этой битве чашу весов может склонить что угодно, и тот, кто будет определять ее ход, получит преимущество. Поэтому лучшие, самые верные войска – верхнепаннонские легионы – образовали первую и вторую шеренгу, а мезийские, над которыми начальствовал Гета, – третью.

Север не мог знать, что Альбин принял точно такое же решение. Против них были брошены лучшие британские силы. Испанскому легиону Руфа предстояло ждать до конца боя.

Главный очаг сражения

«Вспомогательные» быстро покинули поле боя. Воины были счастливы выйти из схватки, которая по своей жестокости напоминала самые тяжелые приграничные сражения. Это оказалось для них неожиданностью. И все же британские легионеры знали, что враги будут драться безжалостно. Им было понятно, что идет гражданская война, в которой решается судьба империи, и что император Клодий Альбин – как и вражеский император Север – будут беспощадны к проигравшим. Одержать верх в этом сражении значило гораздо больше, чем победить в любой из стычек с варварами, которые случались у них в прошлом. Потерпев поражение на границах империи, можно было отступить на земли, подвластные Риму, сделать передышку и вновь перейти в наступление. Здесь же отходить было некуда. За побежденными, знали солдаты, будут гнаться, пока не настигнут в самом отдаленном уголке империи. И даже вид крепких стен Лугдуна не очень-то утешал людей Альбина. А людей Севера не успокаивало знание того, что Рим у них в руках.

Столкновение между легионами сопровождалось дождем из стрел, обильно пускаемых лучниками с той и другой стороны.

– Черепаха, черепаха! – кричали центурионы обоих войск. Альбин и Север применяли одни и те же приемы и в нападении, и в обороне.

И вот они, первые потери.

С обеих сторон.

Но ни одна когорта не замедлила своего продвижения. Гигантские черепахи, казалось, получали ранения – легионеры, настигнутые стрелами, падали на землю вместе со своими щитами, и небольшой участок построения оставался открытым, – но все же неумолимо шли на врага.

Послышался звон щитов: в схватку вступили легионеры первой шеренги. Солдаты теснили друг друга при помощи умбонов; между щитами засверкали тысячи острых гладиев – легионеры неистово орудовали ими, чтобы колоть, чтобы ранить, чтобы убивать.

Грохот боя поднимался от земли к ясному, безоблачному небу. Боги – высокопоставленные зрители – могли свободно наблюдать за бешеной сшибкой. Но в тот день боги не обращали внимания на людские несчастья. С каждой минутой к ним летело все меньше молитв. Появился еще один бог, который отбирал у них верующих. Римские небожители чувствовали себя униженными, и их мало волновали превратности жизни людей, которых они считали неблагодарными.

Накал сражения усиливался.

Замыкающий отряд войска Альбина

– Второй шеренге вступить в бой! – приказал император, явившийся из Британии, вновь перестраивая свое войско с большой осторожностью.

Борьба была равной, а следовательно, грозила затянуться далеко за полдень. Чтобы воины не дрогнули в смертельной схватке, их надо было постоянно менять.

Главный очаг сражения

Вторая шеренга британских легионов вступила в бой со второй шеренгой паннонских легионов: казалось, Север собирается повторять все ходы своего противника. Мечи и щиты вновь принялись яростно ударяться друг о друга посреди равнины, и все это для того, чтобы потеснить врага на каких-нибудь несколько шагов. Но это не удавалось сделать ни одним, ни другим. Ряды оставались сомкнутыми. Были раненые, но тех, кто уже не мог держать меч, заменяли свежие солдаты.

Альбин бросил на врага воинов третьей шеренги – Седьмой легион «Близнецы» из Испании вместе с частями, набранными в Лугдуне, и добровольцами со всей Галлии. Против них сражалась третья шеренга Севера – легионеры из Мезии.

Тучи стрел и копий, одна за другой, обрушивались на тысячи щитов с обеих сторон, порой пробивая их и раня бойцов, порой вонзаясь в дерево.

Ни тем ни другим не удавалось продвинуться вперед.

Повсюду была кровь, она собиралась в вязкие липкие лужи.

Был уже шестой час дня, и в бой вступили воины вспомогательных частей. Им выделили достаточно времени, они успели отдохнуть, набраться сил, выпить воды, некоторым даже удалось поесть вяленого мяса и соленых галет. Они безудержно ринулись на врага, не желая уступать в доблести легионерам обоих войск. Никто не хотел, чтобы начальники упрекали их в недостатке боевого пыла.

Море крови, множество убитых и раненых, беспощадная схватка без единой передышки… и все это пока ни привело ни к чему.

Воинов из передних рядов уже не раз и не два сменяли запасные, битва не прекращалась.

Седьмой час.

Рим, весь Рим обескровливался – минута за минутой.

Восьмой, девятый, десятый…

На западе мира закатывалось солнце.

Британские и паннонские легионы пошли друг на друга в который уже раз за день.

Ни Альбин, ни Север не отваживались отдать конным частям, образовывавшим крылья их войск и стоявшим в запасе, приказ двинуться с места. Если бы строй пехоты оказался прорван в каком-нибудь месте, потребовались бы все всадники, чтобы заткнуть брешь. Иначе она могла расшириться – тогда боевой порядок непоправимо смешается.

Одиннадцатый час.

Солнце скрылось, только его лучи еще освещали покрасневшее поле битвы, где трава из зеленой сделалась темной, почти черной.

Замыкающий отряд войска Альбина

Альбин сделал глубокий вдох.

– Ради Юпитера! Отступать! Всем! – закричал он, и букцинаторы задули в свои трубы, передавая распоряжение всем легионам.

Замыкающий отряд войска Севера

– Отходим! – велел Септимий.

Отступление Альбина было предельно упорядоченным, оно не давало Северу возможности что-либо предпринять, особенно в ночную пору. Разумно, весьма разумно…

Завтра будет другой день.

Север сглотнул слюну. Он не рассчитывал на то, что воинам придется биться целый день без роздыха. Сражение оказалось необычным, и это смущало полководца. Впервые за много лет он не знал, что делать, кроме как отдать приказ о планомерном отходе. Надо было посоветоваться с Плавтианом, Гетой, Цилоном, Летом, со всеми военачальниками, оценить их боевой дух. А главное – узнать о настроениях солдат и подсчитать потери, свои и вражеские. После этого он примет решение. Север не исключал ничего, даже соглашения с Альбином: ведь раньше они заодно выступали против Юлиана и Нигера. Что бы ни думала Юлия. Она вынудила его к этой войне. А ведь он знал, что британские легионы – совсем не то, что восточные.

– Боги! – воззвал Север.

Но римские боги спали.

Мириады звезд в чистейшем небе сверкали над равниной, заваленной трупами.

LXIX. Самая долгая ночь

В нескольких милях от Лугдуна Ночь на 20 февраля 197 г.

Юлия ждала в походном претории, расхаживая по палатке, словно заточенный в клетку леопард. Детей увели спать в другую палатку, охраняемую гвардейцами. Сперва она подумала, что Бассиан Антонин и Гета не должны спать до возвращения отца, но сражение затянулось до ночи, а поступавшие известия не успокаивали. Нельзя было предугадать развязку, нельзя было сказать, в каком настроении явится ее супруг. Поэтому она отослала сыновей прочь.

– Но, мама, как цезарь, как наследник своего отца, я обязан ждать императора здесь, – возразил Антонин, услышав, что мать велит уйти в другую палатку.

Гета хотел одного – делать то же самое, что его брат. И если Бассиан оставался, он не собирался уходить.

Юлия была неумолима:

– Когда ваш отец вернется, ему понадобится отдых. Что бы ни случилось к рассвету, вы должны быть начеку и готовы ко всему.

– Я ничего и не сказал, мама, – тут же отозвался Гета, не упускавший случая показать, насколько они разные – он и старший брат.

У Юлии не было никакого желания разбираться в этих тонкостях.

– Прочь отсюда, ради Элагабала!

Дети повиновались.

Сейчас, пребывая в напряженном ожидании, она жалела, что накричала на них. Но эти вечные склоки так выводили ее из себя… «Я этого не говорил», «Это он так думает», «Я ведь это заслужил», «Я заслужил другое»… Вскоре Гета станет цезарем, оба будут олицетворять будущее империи, им придется расстаться с детством, чтобы…

В палатку вошел Септимий Север.

Юлия мгновенно остановилась. Пурпурный палудаментум супруга был сверху донизу забрызган кровью. Неужели случилось самое страшное?

– Я цел. Я не вступал в бой лично, но посетил полевой валетудинарий. Там все в крови. У старика Галена и других врачей будет много работы, – проговорил он, пока Каллидий возился с застежкой запачканного плаща.

Голос императора звучал до крайности сурово.

– Ты цел, и это главное, – сказала Юлия, подойдя к нему. Ей хотелось обнять мужа, но Каллидий никак не мог расстегнуть плащ. – Оставь! Уйди! Я займусь сама.

Атриенсий понял, что хозяйка готова взорваться. Оставалось лишь подчиниться, и он тут же покинул палатку.

Юлия коснулась пальцами золотой фибулы, удерживавшей палудаментум на туловище ее супруга. Они стояли так близко друг к другу, что можно было говорить на ухо.

– Ты цел, ты цел… – повторяла она своим нежным, опьяняющим голосом.

Закрыв глаза, он втянул в себя запах жены и на краткий миг ощутил прилив счастья. Затем вернулись сомнения, подозрения и недовольство, лицо его снова омрачилось.

– Это и вправду для тебя главное? – спросил император.

Юлии наконец удалось справиться с застежкой. Она хотела расцеловать супруга, но этот вопрос, жесткость в голосе и горечь, написанная на лице мужа, заставили ее отступить на шаг, потом еще на шаг. Складывая пурпурный плащ, она проговорила:

– Не понимаю, что ты хочешь сказать и откуда этот упрек в твоем голосе.

– Ты понимала, что, узнав о провозглашении Антонина цезарем, Альбин пойдет на меня с оружием, – гневно бросил он. – И все же настаивала. Я уступил тебе и твоему… – Он прервался, но все же закончил: – И твоему безумию. И теперь мы ведем это проклятое сражение, из которого можем не выйти живыми. Ты этого хотела?

Пусть и не прямо, он назвал ее безумной, но Юлия решила оставить это без внимания и сменить предмет разговора. Кроме того, ей нужно было больше сведений, чтобы понять, насколько велики трудности. Грозит ли им полный разгром? Или Север отдался во власть сомнений, как делал всегда, если хоть что-нибудь не шло на лад?

– Битва приняла дурной оборот, – сказала она спокойно и невозмутимо, продолжая складывать плащ так бережно, словно держала в руках саму империю.

Пальцы Юлии покрылись кровью, но она, казалось, вовсе не беспокоилась на этот счет. То была кровь легионеров, преданно сражавшихся за ее супруга. Можно ли питать отвращение к этой липкой на ощупь жидкости?

– Да, она приняла дурной оборот. Я же говорил: британским легионам присуща величайшая стойкость. Они годами сражались с меатами, отадинами, неизвестно какими еще племенами, а также со сборищами пиктов, что обитают на этом нечестивом острове. И это не все. Двадцать лет назад Марк Аврелий отправил в провинцию тысячи сарматских всадников, чтобы покончить с мятежами, и Альбин привел их всех. А кроме них, есть Седьмой легион «Близнецы» во главе с этим предателем Руфом. Все дерутся с остервенением. Они знают, что поражение означает для них смерть или суровую кару от моей руки. Поле усеяно тысячами тел. Мы потеряли несчетное число легионеров. Превосходных легионеров из Паннонии, Мезии и других верных мне провинций…

Все это не было новостью для Юлии. Она хотела узнать кое-что еще…

– Но и противник, верно, потерял немало людей, – прервала она мужа, не выпуская пурпурную мантию из своих изящных ладоней.

– Да, – согласился Север, – но мои легионеры истощены многочасовым сражением, и начальники ни в чем не уверены.

– Плавтиан, Лет, кто-нибудь еще?

– Ни Плавтиан, ни Лет, ни другие не говорят ничего, но я читаю это в их глазах. Не помню боя, который продолжался бы больше одного дня. Последним, насколько я знаю, было сражение при Филиппах, когда Марк Антоний и Октавиан победили Брута и Кассия, убийц Юлия Цезаря, – тому уже более двух веков.

– Мир тогда изменился: Август заполучил империю, и… – Она замолкла, поняв, что должна сказать другое, не то, что хотела. – Эта битва, как и та, наверняка изменит мир.

Север покачал головой, его губы изогнулись в странной улыбке.

– Ты невероятно упряма, даже когда видно, что мы достигли пределов возможного и невозможного. Хочу сообщить тебе, что, подсчитав наши потери убитыми и ранеными, я намерен заключить новое соглашение с Альбином.

Юлия ничего не ответила и медленно опустилась на одно из стоявших в претории лож. Вошел Плавтиан. Императрица заметила, что на его одеянии вовсе нет пятен. Ни единой капли крови. Как префект претория ухитрился остаться чистым? Видимо, он держался вдали от передних рядов и от раненых, которых не навестил ни разу, в отличие от Септимия.

– Альбин отправил наместника Новия Руфа с посланием и ожидает от нас ответа, – объявил Плавтиан.

От Юлии не ускользнуло то обстоятельство, что в частной беседе с императором Плавтиан, как обычно, не прибавлял титула «сиятельный». Но это было не так уж важно. Хуже, что Септимий начал действовать, не посоветовавшись с ней.

– Альбин предлагает разделить империю, сиятельный, – закончил свою речь префект претория.

Юлия по-прежнему молчала, но почти невольно прижала к животу пурпурный плащ, который до того бережно сложила.

– Соимператоры? – осведомился Север.

Это казалось невероятным, но Руф был одним из ближайших сподвижников Альбина, и, значит, тот не шутил.

– Соимператоры, – подтвердил начальник преторианцев.

Ничего не говоря, Север повернул голову – медленно, очень медленно – и устремил взгляд на супругу. Та сидела совершенно неподвижно, комкая мужнин палудаментум. В словах не было надобности: ее глаза сказали все.

– Оставь нас одних. Я должен поговорить с супругой.

Плавтиан привык время от времени оспаривать сказанное императором, слегка изменять его распоряжения, выдвигать свои доводы, если считал, что тот поступает неправильно. Ему совсем не хотелось, чтобы император принял решение после разговора с Юлией, вездесущей Юлией, женой, которую он взял в Сирии и которая, похоже, вершила все государственные дела. Но по холодному, резкому, острому как клинок голосу императора было ясно: Плавтиан, его друг детства, назначенный префектом гвардии, тем не менее обязан удалиться. Поклонившись, Плавтиан вышел из палатки. Было еще рано уничтожать то, что привязывало императора к этой женщине. Цепь, сковывавшая их, еще не вполне проржавела. Всему свое время. Закрыв за собой полог, Плавтиан отправился восвояси.

Север повернулся к супруге.

– Нет, – сказала Юлия, прижимая к телу пурпурный палудаментум.

Император знал: разговор будет нелегким. Да, он мог распорядиться о чем угодно и пренебречь мнением Юлии. Но по какой-то неведомой причине, которую он не мог для себя определить, он всегда принимал в расчет ее чутье. Даже несмотря на то, что сам поставил ей в вину смертельное столкновение с Альбином, которое только что назвал безумием.

– Мы можем умереть. Ты, я, дети – все мы, – сказал он. – Даже борьба за империю не стоит таких жертв.

Юлия гладила обеими ладонями мягкую шелковую ткань императорского плаща, сложенного на ее лоне.

– Мы сражаемся не за империю, – сказала она.

– Мы сражаемся не за империю?! – воскликнул Север, схватившись руками за голову. Он повторял эти слова вновь и вновь, меря шагами преторий и бросая на жену короткие, быстрые взгляды. – Мы сражаемся не за империю?! Мы сражаемся не за империю?! – Остановившись возле Юлии, он склонил голову и пристально посмотрел на супругу. – Раз так, скажи мне, сиятельная Юлия Домна, мать лагерей, за что же мы сражаемся в этой адской войне, начавшейся из-за того, что мы оскорбили Альбина, по твоему наущению назначив нашего сына Антонина цезарем? Если мы сражаемся не за империю, выходит, я что-то упустил. Растолкуй мне, прошу тебя.

Юлия сделала долгий вдох. По-прежнему сидя на ложе, она выпрямилась и начала говорить, словно греческий педагог на уроке, – медленно, отчетливо произнося каждое слово, но без тени презрения или чувства собственного превосходства. Наподобие учителя, старающегося все объяснить и уверенного, что ученик его поймет, а затем применит полученные знания так, как сам он не сумеет. Юлия не могла совершить всего необходимого, чтобы эта битва обернулась тем, чем она могла обернуться. Это было задачей ее мужа – но сначала следовало его убедить.

– Мы сражаемся за то, что больше империи.

Север помотал головой, разочарованный таким туманным ответом, и снова встал перед ней в полный рост:

– Можно ли узнать, за что именно мы сражаемся?

Юлия поняла: настало время открыть ему все. «Мы достигли пределов возможного и невозможного», – изрек он. Два войска, равные по силе и одинаково истощенные, тысячи погибших, неясный исход боя, военачальники, обуреваемые сомнениями, легионеры, ужасающиеся при мысли о продолжении битвы, северные провинции от Британии до Данубия, лишенные защиты – в одних солдат не было вовсе, в других осталась только горстка – и отданные на милость варваров. На кону стояло все, а ее супруг не знал, что́ решается в этой смертельной схватке. Не зная этого, он не мог найти в себе достаточно отваги и веры.

– Мы сражаемся не за империю, супруг мой, а за династию. И не потому, что наша семья связана с династией, которая началась с Нервы и Траяна, а затем продолжилась божественным Антонином и божественным Марком Аврелием, хоть мы и назвали старшего сына Антонином. Нет, одно это не стоит тех усилий, тех войн, тех противостояний, на которые мы себя обрекли. Моя цель… наша цель, – тут же поправилась она, – заключается в том, чтобы основать новую императорскую династию. Нашу династию. Род Нервы и Траяна угас с нечестивым Коммодом. Настало время создать собственную династию. Ты станешь ее основоположником, а Антонин и его брат, который в должное время также получит титул цезаря, – твоими преемниками. Новый род, новая кровь, семейство, которое вечно пребудет у власти: сперва сыновья, потом сыновья сыновей. Вот за что мы ведем борьбу сейчас, на этом поле боя. И если она продлится два дня, неделю, месяц – так тому и быть. Соимператоры? Только не вы с Альбином, который предаст тебя при первом удобном случае. Ты это прекрасно знаешь и именно поэтому слушаешь меня сейчас. Соимператорами будут наши дети.

Готово.

Она это сказала.

Юлия вздохнула, затем слегка расслабила спину и плечи. Теперь все зависело от ее супруга. Сама она не могла встать и отправиться на поле сражения. Она бы с радостью так и сделала, но легионеры за ней не пойдут. Солдаты могли последовать только за Септимием – Септимием, полностью убежденным в истинности ее слов.

Север сел на солиум у стола с картами и уставился в землю: одна рука на листе бумаги с очертаниями империи, другая уперта в колени.

– И давно ты все это обдумала?

– Когда мы впервые встретились в Эмесе, я, тогда еще девочка, сказала, что рождена быть царицей. А у цариц всегда есть дети, которые становятся царями. Вот с тех пор.

– С тех пор? Еще до нашей свадьбы?

– Со дня нашего знакомства. Ты был женат на другой, но я знала, что ты вернешься ко мне, – уверенно проговорила Юлия. – Женщина, даже если она еще ребенок, знает, когда мужчина вспыхивает к ней страстью.

Север вновь улыбнулся, уже не так сурово, но все еще не поднимая взгляда:

– Тебе мало империи.

– Да. Наши сыновья должны наследовать тебе. Альбин никогда этого не позволит, и ты в глубине души это знаешь. Вы оба понимали, что ваше соглашение, направленное против Юлиана, а затем против Нигера, не просуществует долго.

Север посмотрел на нее, не двигаясь с места:

– И ты хочешь всего сразу.

– Всего сразу. Империю целиком и династию.

Оба долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Наконец, не отрывая взгляда от супруги, Север выкрикнул:

– Плавтиан!

Префект претория тут же вошел в палатку. Юлии показалось, что он слишком уж быстро откликнулся на зов. Видимо, он стоял совсем близко к пологу… Так близко, что мог подслушать разговор? Что он услышал? Все? Или какую-то часть?

– Да, сиятельный?

– Пусть Руф передаст этому изменнику Альбину, что завтра мы встретимся на поле боя. И если он хочет стать императором, то сперва должен прикончить меня и перебить всех моих воинов.

Плавтиан сглотнул, но не сказал ничего. Ответ ему не понравился, но тон Севера не допускал возражений. Префект претория поклонился и покинул палатку.

Юлия с Севером снова остались одни.

– Благодарю, – сказала она и одарила его заговорщической улыбкой.

– Еще рано, – с суровым видом ответил он. – Я надеюсь войти в твою палатку живым и торжествующим, но не знаю, случится ли это. Ты убедила меня в том, что нужно сражаться и побеждать, но не в том, что победа близка. Альбин хитер, он что-нибудь придумает. Это единственное, в чем я уверен.

Покои Клодия Альбина в Лугдуне

– Это наместник Тарраконской провинции, сиятельный, – пояснил Лентул.

С тех пор как Альбин провозгласил себя императором, он исполнял обязанности начальника его личной охраны.

– Пусть войдет, – сказал Альбин и посмотрел на супругу, которая сидела рядом с ним в просторном атриуме. Альбин решил провести ночь в своем лугдунском доме. – Он вернулся с ответом Севера.

Руф выглядел обеспокоенным. Слов не требовалось, но он все же сказал то, что было очевидно для всех:

– Он отказывается от соглашения. Не хочет делить власть и империю, сиятельный.

– Это все Юлия, проклятая потаскуха. Снова она! Я уверена, – вставила Салинатрикс, чей взгляд был полон ярости. – Чужестранка, которая желает править нами всеми и подзуживает своего мужа! Тот готов идти на поводу у сирийской шлюхи, лишь бы не заключать соглашения с патрицием и одним из старейших сенаторов.

– Не так уж важно, кто решает, она или он. Его ответ таков, и это все, что следует знать, – сказал Альбин, кивнув несколько раз. Он расхаживал по атриуму, не отводя глаз от пола. Но вот он остановился и поглядел на Руфа, потом на Лентула и, наконец, на супругу. – В сущности, я рад. Не сомневаюсь, что мы его разобьем. Убежден, что мы одержим верх. – Он внимательно посмотрел на Лентула. – Готовьте ловушку. Работы должны быть закончены до утра. Все лилии. Завтрашний рассвет станет последним для Севера.

Преторий в лагере Севера Ночь на 20 февраля 197 г. Конец первой стражи

– Хочешь отдохнуть или побыть со мной? – спросила Юлия.

Север, сидевший на другом конце палатки, у стола с картами, окинул взглядом свою жену, распростертую на ложе.

– Я должен отдохнуть, но хочу побыть с тобой.

Юлия не двинулась с ложа:

– Приходи. – И она протянула руку ладонью вверх, в знак приглашения.

– Здесь?

– Думаю, сегодня преторий – как никогда подходящее место. – Она улыбнулась. – Мы ведь уже делали это в претории.

Он послал ей ответную улыбку:

– Да, и не раз…

– Ну так что же?..

Север медленно встал, подошел к ложу, сел рядом с женой, поцеловал ее в щеку, затем в губы, одновременно снимая свое окровавленное одеяние. Юлию нисколько не смущали эти красные, местами не высохшие пятна. То была кровь паннонских и мезийских легионеров. Кровь, на которой возводятся династии.

– Ложись, супруг мой. Этой ночью я буду неистовствовать. Ради тебя.

Так она и поступила.

Юлия отдавалась Северу с былой страстью, с прежним пылом, как в первую брачную ночь. От мужчины, бравшего ее, она родила двоих детей, потом прошла с ним через две войны, заполучила высшую власть. Но этого ей было мало. Этот мир должен был принадлежать ее семейству, из поколения в поколение. И если понадобится новый бой, даже новая война, – что ж, они будут биться до конца. В ту ночь она сражалась с Альбином внутри претория, точно самый отважный из воинов: до последней капли пота, до последнего вздоха, до последнего стона.

Север испытал высшее наслаждение.

Раз, другой, третий…

Несколько раз.

И она тоже.

Они лежали рядом, обнаженные; Юлия ласкала его крепкий торс, закаленный во многих сражениях.

– Смерть или победа, так? – спросил Север, но без гнева, успокоенный, умиротворенный, переставший спорить сам с собой.

– Так! Здесь, в Лугдуне, мы впервые соединились. Здесь родился наш первый сын. Здесь мы не имеем права потерпеть поражение.

– Все или ничего, – тихим голосом добавил Север.

Закрыв глаза, он провалился в объятия Морфея.

Юлия подождала, затем медленно, очень медленно повернулась под простыней, приблизила свои пухлые губы к уху спящего супруга, чувствуя его спокойное, мерное дыхание и прошептала так, словно хотела, чтобы это слово заслонило все остальные образы и воспоминания, которые могли явиться ему во сне:

– Всё.

LXX. Ловушка Альбина

Поле боя, расположение войск Альбина, возле ущелья, служащего выходом из долины. Ночь на 20 февраля 197 г., вторая стража

Легионеры копали землю, как простые крестьяне, собиравшиеся засеять целое поле «лилиями».

Лентул следил за тем, чтобы они вскопали всю – до последнего клочка – равнину на правой оконечности боевого порядка войск Альбина. Солдаты работали почти всю ночь без передышки. Зато им предстояло последними вступить в бой, который должен был возобновиться с первыми лучами солнца.

– Не оставляйте нетронутой земли! – приказывал Лентул, осторожно пробираясь на своем коне между торчащих кольев.

Многочисленные ямы были почти незаметны в скудном свете звезд, но, конечно, стали бы хорошо видны в ярких лучах Аполлона. Поэтому следовало хорошенько прикрыть их ветками, срезанными с деревьев и кустов, свежесорванной травой. Когда-то такие ловушки засыпали цветами, откуда произошло их название – «лилии»[56]. Одну из них устроил Цезарь своим противникам-галлам. Но этим холодным февральским днем, в сердце Галлии, солдаты не сумели отыскать цветов и взяли то, что было под рукой.

Ямы, вырытые легионерами Цезаря были не слишком глубокими – пять футов, не более того. Однако солдаты под руководством Лентула, выполняя приказ Альбина, выкопали десятифутовые ямы и вбили колья. Острия кольев, смотревшие вверх, ждали того мига, когда они смогут вонзиться в плоть вражеских солдат и лошадей.

Работа шла споро.

Лентул неукоснительно следил за тем, чтобы легионеры закончили рыть ямы до начала четвертой стражи. Им даже удалось немного отдохнуть перед рассветом. Новый день – и последний, который предстояло встретить Северу. Лентул представлял, как тот валится со своего коня в одно из этих смертоносных углублений. А дальше – путешествие в царство мертвых, без погребальной церемонии, без монеты, которую требовал Харон, лодочник загробной страны, за перевоз души усопшего на тот берег Стикса. Император был обречен на протяжении более века бесцельно скитаться вместе с женой и детьми по берегам темноводной реки, протекающей через Аид.

В окрестностях Лугдуна Ночь на 20 февраля 197 г.

Юлия открыла глаза. Ее муж поспешно облачался в военное одеяние. Каллидий готовился подать ему доспехи. Императрица встала, как и была, полуобнаженная; раб благоразумно удалился вглубь палатки.

– Я велел Гете, Плавтиану, Лету, Цилону и остальным явиться сюда с рассветом, – пояснил Север, проверяя, хорошо ли сидит на нем посеребренный панцирь.

Тот должен был плотно прилегать к телу в течение всей битвы, даже если бы император пустил коня в галоп. Север решил, что в этот день он бросит в бой конницу и лично поведет ее на врага.

Юлия приблизилась и поцеловала его в губы, держа в руках пурпурный палудаментум. Затем умело развернула его и накинула на плечи мужа, быстро застегнула фибулу и отошла на шаг, любуясь им и его плащом без единой складки: властелин Рима, властелин мира. Ее властелин. Ее мира.

– Я останусь с детьми, – сказала она.

– Ты не хочешь узнать, какую атаку я задумал? – не без удивления спросил он.

– Это сражение. Ты хороший полководец. Превосходный. Уверена, что задуманное тобой принесет свои плоды. А я буду ждать позади, с твоими детьми, надеясь встретить тебя как единственного императора Рима, супруг мой, когда завершится эта схватка.

Септимий Север был поражен тем, как искусно она одела его, хотя ей не помогали рабыни и умастительницы. Было ясно, что, если Юлия спешит с важным делом, она способна работать руками быстро и ловко.

– Клянусь Юпитером, твоя уверенность придает мне сил, – сказал он, когда жена приготовилась наградить его последним поцелуем.

– Это нам и нужно, – улыбнулась она и покинула преторий.

Полдюжины преторианцев препроводили ее в детскую палатку. Сыновья мирно спали, хотя неподалеку от них через час должно было начаться сражение, призванное определить их ближайшее будущее, а в случае победы Севера – и отдаленное.

В преторий вошли Гета, потом Плавтиан, за ним Лет, Цилон, прочие легаты и трибуны. У всех были суровые лица.

Император понял, что ожесточенная битва, длившаяся целый день и не давшая перевеса ни одной стороне, по-прежнему тяготеет над умами его военачальников. Надо было вдохнуть в них силу, которую сообщила ему Юлия. Если лучшие его люди не будут уверены в победе, сомнения одолеют центурионов и всех легионеров в первой шеренге.

– Мы изменим ход сражения прямо сейчас, – заявил Север без обиняков. Как он и предполагал, все принялись жадно слушать. Прекрасно. То, чего он хочет; то, что нужно. Но это лишь начало. – Этой ночью Альбин предложил мне разделить империю. Я отказался. Мы одолели презренного Юлиана и мятежного Нигера, завоевали Осроену и Адиабену не для того, чтобы делить что-либо с тем, кто составляет заговоры против нас. Альбина ждет тот же конец, что и Нигера. Вскоре моему взгляду предстанет его голова, отделенная от тела. Но это произойдет не потому, что я так говорю, а потому, что сегодня мы изменим ход сражения в свою пользу. – Север повернулся к столу, где лежала карта равнины, недавно составленная разведчиками данубийского войска, и продолжил свою речь, указывая пальцем то на одно, то на другое место. – Альбин хочет, чтобы мы оба истощили свои силы в длительной схватке. Он чувствует себя уверенно, ведь позади него – Лугдун с запасами, позволяющими продержаться несколько месяцев. Он укроется там, если задуманное им не удастся. Но мы не только сорвем его замысел, мы истребим его войско. Альбин наверняка построит своих воинов в triplex acies, как вчера, мы – с виду – сделаем то же самое, но с одним заметным изменением: большинство наших сил будет сосредоточено на правом крыле, над которым начальствует Гета. – Он поглядел на брата, тот решительно кивнул, полный, как и Север, желания сделать нечто необычное, способное застать противника врасплох. – Гета должен обойти левое крыло Альбина. Мы будем сдерживать противника в середине боевого порядка, как и вчера, что потребует от нас величайших усилий, ведь мы располагаем меньшим числом свежих воинов. Поэтому натиск Геты должен быть убийственным с самого начала. Преторианскую гвардию под началом Плавтиана и Лета я буду держать в запасе, на тот случай, если потребуется послать подкрепление в середину боевого порядка или в любое другое место на передовой. Ее вмешательство может стать решающим. Я рассчитываю на вас.

Он посмотрел на Плавтиана и Лета, те кивнули.

– Хорошо, очень хорошо. Цилон будет сражаться в центре. Я, с большей частью конницы из состава легионов, двинусь на врага в левой части поля боя, в надежде обойти его правое крыло. Надеюсь, мы с Гетой справимся, так что противник будет окружен и уничтожен. Если кто-нибудь из нас завязнет или станет испытывать нужду в подкреплении, ему на помощь придут Плавтиан и Лет с преторианцами. Вряд ли Гета столкнется с трудностями – мы дадим ему немало когорт. Скорее неприятностей следует ждать в центре и на нашем левом крыле, где буду я. Плавтиан и Лет должны внимательно следить за тем, что там происходит. Все это сопряжено с опасностью, но победу добывают только смельчаки. – Он помолчал, не отрывая взгляда от карты. – Есть вопросы?

Никто не сказал ни слова. Замысел понравился всем. Он совсем не походил на то, что они делали накануне. Было радостно думать о том, что теперь им предстоит действовать по собственному разумению, а не повторять ходы противника, словно они бились сами с собой, стоя перед гигантским зеркалом, отражавшим не только передвижения войск, но также кровь, убитых и раненых. При Иссе император тоже решил дерзнуть – и, хотя сражение вышло тяжелым, они одержали победу. Всем казалось, что в этот день случится что-то подобное. Окрыленные военачальники вышли из претория. Север знал, что бодрость, которой напитала его Юлия, передалась его сподвижникам.

Он улыбнулся. Все начиналось с Юлии. Всегда. И этот долгий день, предвидел он, закончится ею: он вернется к ней победителем и возляжет с самой прекрасной в мире женщиной. И самой отважной.

Левое крыло войска Севера 20 февраля 197 г., час первый

Квинт Меций оглянулся, сидя на коне. Император Север вывел часть когорт с этого крыла в другое место. Так и предполагалось, судя по тому, что сказал ему и другим начальникам легат Цилон. Меция не было на совещании, где император разъяснил легатам и префекту гвардии, как им предстоит действовать против врага.

Он вздохнул.

Прошло всего несколько недель, как он оправился после отравления. Он не смог выполнить полученного задания, навлек на всех беду и едва не расстался с жизнью. Сиятельный Север дал ему еще одну возможность проявить себя. Сможет ли он искупить вину на поле боя?

Он снова вздохнул.

Император, неизвестно почему, назначил его помощником начальника постоянной конницы. Надлежало доказать, что он, Квинт Меций, – из породы героев.

Замыкающий отряд войска Альбина

Альбин пытливо изучал поле боя, стараясь понять, что означают передвижения частей противника. Рядом с ним были Лентул и Руф, ждавшие новых указаний, перед тем как отправиться на вверенные им крылья войска.

– Север перемещает основные силы направо, – заметил Лентул.

– Похоже, так, – согласился Альбин. – Но это не важно. Пусть он получит там перевес. Главное, чтобы он оказался на своем левом крыле… где его ждет ловушка. Если он сгинет, его войско сгинет вместе с ним. – Он нахмурился. – Любопытно… Поменяйся Север местами со своим братом, все было бы иначе.

– Мы одержим верх благодаря случайности, – закончил его мысль Лентул.

– Нет. Мы одержим верх по милости богов, которые оставили Севера и перешли на нашу сторону. – Альбин взглянул в небо. – Ни облачка. – Он опустил взгляд, вспомнив о буре, которая помогла Северу разбить Нигера при Иссе. – На этот раз дождя не будет. Он одинок и идет навстречу своей смерти.

Правое крыло войска Севера

– Ради Юпитера, за Рим, за Севера! Вперед, на врага! – закричал Гета во весь голос, обращаясь к своим трибунам и центурионам. – Император ждет от нас блестящей победы на этом крыле. Не подведите!

Букцинаторы затрубили, призывая солдат идти в наступление.

Солнце только-только показалось из-за горизонта. Им предстояло ударить по врагу, опередив его. Накануне первым в наступление пошел Альбин, но в этот день Север велел выдвигаться, как только покажутся солнечные лучи. Гета испытывал нескрываемую радость.

– Мы раздавим их, – пробормотал он сквозь зубы. Без всякого хвастовства и зазнайства. С глубокой убежденностью.

Выхватив меч из ножен, он поправил шлем, пришпорил коня и поскакал между двумя когортами, решительно устремившимися вперед.

Центр и левое крыло войска Севера

Видя, что Гета отдает приказ о наступлении, Фабий Цилон также привел в движение свои когорты, чтобы они, по возможности, шли вперед, не отставая от правого крыла под началом Геты.

– Вспомогательные, вперед! Ради Юпитера, ради Марса, за императора! – прокричал он.

Замыкающий отряд левого крыла войска Севера

Север подскакал к Квинту Мецию, как раз когда Гета и Цилон отдавали распоряжения своим воинам.

– Всадники готовы? – осведомился он.

– Да, сиятельный.

– Хорошо.

Император помолчал, глядя, как шагают вперед легионеры Геты и Цилона: стремительно, без оглядки, забыв об осторожности… особенно те, что на правом крыле. Нет, его брат не подведет. Такого еще не случалось. А вот что произойдет в центре и на левом крыле, сказать было трудно. Проявят ли солдаты достаточную стойкость? И главное, сумеет ли он, находясь во главе постоянной конницы, обойти войско Альбина на этом крыле?

Север оглянулся. Плавтиан и Лет наблюдали за тем, что делается на поле сражения, всадники-преторианцы только и ждали приказа, готовые вступить в бой, если дела пойдут плохо. Разумная мера предосторожности. Но сейчас настало время проявить отвагу. События покажут, какой замысел породил он, Север, – смелый или безрассудный.

– Туда, – сказал он Мецию.

Тихо, будто страшился собственных слов. Но все же сказал.

Меций с должной решительностью передал приказ своим воинам, и турмы, пришедшие с Данубия, пустились в долгий путь, обходя левое крыло собственного войска, чтобы встретиться с врагом. Для этого следовало пройти через ущелье на краю поля боя, за которым виднелась бескрайняя зеленая равнина.

Замыкающий отряд войска Альбина

– Лентул, отправляйся на наше левое крыло и постарайся любой ценой сдержать продвижение Северова брата, – быстро проговорил Альбин, после чего обратился к наместнику Испании. – А ты, Руф, возглавишь конницу и двинешься прямо на Севера. Но не забывай о том, что мы задумали.

– Я хорошо все помню, сиятельный.

– Пять тысяч пятьсот сарматских всадников останутся в запасе. А теперь – на Севера!

Новий Руф стремительно отошел и поскакал в ту сторону, где стояла прибывшая из Британии конница.

Правое крыло войска Севера

– Первой шеренге легионеров вступить в бой вместо вспомогательных! – распорядился Гета.

Одни воины быстро сменили других. Гета заметил, что и британский легат Лентул сделал то же самое. Итак, он хочет, чтобы повторились события предыдущего дня. Но этого не будет. Ни в коем случае.

Гета ждал терпеливо – но недолго, намного меньше обычного. Как только стало видно, что легионеры выказывают первые признаки усталости, он приступил к новой замене:

– Вторая шеренга легионов! Ради Юпитера, за императора Севера!

Противник опять сделал то же самое, но Гета тут же велел совершить третью замену в первой шеренге. У Лентула, вражеского легата, было намного меньше войск в запасе, и он не мог отвечать тем же с такой же быстротой. Ему пришлось оставить в первой шеренге тех солдат, которые уже сражались какое-то время. А Гета бросил в бой свежие подкрепления. Так продолжалось и дальше: Гета молниеносно производил замены, и в первой шеренге у него неизменно бились отдохнувшие воины. Наконец, спустя два часа, цель – прорвать вражеский строй на этом крыле – была достигнута. В нескольких местах были видны бреши. Гета велел своим людям не ослаблять натиска. Следовало полностью окружить противостоявшее им войско.

Центр и левое крыло войска Севера

Цилон разъезжал между вверенными ему когортами. Он не мог делать замены с такой же скоростью, как Гета, – большая часть сил Севера сосредоточилась на правом крыле, чтобы Гета мог зайти в тыл противнику. Воины, подчиненные Цилону, один за другим выбывали из жестокой схватки: надо было изо всех сил сдерживать врага в центре и на левом крыле. Как бы то ни было, они сражались доблестно и пока еще держали строй, хотя и с большим трудом. Это было единственной целью: не допустить прорех в боевом порядке, пока Гета и сам Север стараются повернуть ход битвы в их пользу. Только бы им это удалось… и, если можно, поскорее. Цилон не был уверен, что сможет сохранять строй еще несколько часов. Без подкреплений уж точно не сможет.

Постоянная конница паннонских и мезийских легионов, оконечность левого крыла войска Севера

Когорты Цилона стойко выдерживали натиск вражеских сил, но Север знал, что нужно совершить нечто большее, пойти в решающий прорыв, как сделал его брат на правом крыле.

– Теперь наша очередь, – сказал Север, обращаясь к Квинту Мецию. Ударив шпорами коня, он пустил его в галоп. – На врага!

И они стремительно начали – Север впереди, за ним Меций, далее все остальные – обходить вражеские порядки. На этом крыле им встретились последние британские когорты, которые имелись у Альбина.

Правое крыло войска Альбина

Новий Руф наблюдал за тем, как вражеские конники, во главе с Севером, скача во весь дух, приближаются к ним.

– Помни мои распоряжения, – не раз и не два говорил ему Альбин в это утро.

По указанию Руфа, несколько когорт сместились из центра вправо, чтобы сдержать натиск неприятельской конницы. Легионеры бежали сломя голову, но все же опоздали: Север с большей частью всадников уже окружали британские когорты.

– Конницу в бой! – приказал наместник Испании.

Всадники из Седьмого легиона «Близнецы», усиленные постоянной конницей британских легионов, кинулись на людей Севера. Люди и лошади схлестнулись; казалось, сам Вулкан наносит яростные удары где-то далеко во чреве мироздания. Земля сотрясалась, кровь омыла все вокруг – людей, животных, почву и траву.

Натиск конных воинов Севера был таким неистовым, что Руф не колебался ни минуты: он знал, что должен делать. «Помни мои распоряжения… Мои распоряжения».

Он с силой втянул в себя воздух и объявил общее отступление.

– Отходим! Все! Ради Геркулеса! – заорал он что есть мочи.

Его людям не нужно было повторять дважды: они с радостью поскакали прочь рысью, а некоторые даже галопом, оголив этот участок поля боя. Главное – спасти свою жизнь, остальное потом. Но что, если их бегство приведет к поражению всего войска? Об этом они предпочитали не думать.

Левое крыло войска Севера, конные отряды

– Они отступают! – прокричал император.

– Именно так, сиятельный! – подтвердил Квинт Меций, слегка раздосадованный тем, как легко дался этот успех. Да, немало всадников из его турм полегло, и все же…

Север не колебался ни мгновения: впереди было ущелье, обозначавшее выход из долины, а вдоль его края тянулся обширный зеленый луг, по которому мчались, быстро удаляясь, неприятельские всадники. Прекрасный кусок земли, поросший травой и отделявший их от замыкающего отряда противника. Он увидел и самого Альбина в окружении охранников. Дальше – пять с чем-то тысяч конных сарматов, обозревавших горизонт.

– Скачем на него! – проревел Север, обращаясь к Мецию и другим начальникам; видя, что между ними и Альбином никого нет, они воодушевились так же, как сам император. – Скачем на него! – повторил он, уже предвкушая близкую победу.

Паннонские и мезийские всадники, перестроившись должным образом и достигнув расположения британских когорт, обратили в бегство постоянную конницу противника и продолжали двигаться вперед. Для Севера все было совершенно ясно: зеленый луг, который расстелили перед ним сами боги, словно пышный праздничный ковер, ведущий к единоличной власти над империей.

Правое крыло войска Севера

– Остановитесь, чтоб вас, остановитесь! Остановитесь! – безостановочно взывал Гета.

Его легионеры обратили врагов в бегство и теперь преследовали тех, кто искал спасения в тыловом лагере, что было вполне объяснимо, но опасно для хода боя. Гета пытался исправить эту ошибку. Не преследовать бегущих, а устремиться в центр поля боя, чтобы ударить в спину британским легионам, которые сражались с воинами Цилона и угрожали прорвать его строй: такова была первоочередная задача.

– Остановитесь, чтоб вас, ради всех богов, или я самолично прикончу каждого после битвы!

Неизвестно, что́ в конце концов подействовало – мощь его голоса, недвусмысленные угрозы или усилия центурионов, старавшихся довести этот приказ до всех солдат, – но легионеры из Паннонии и Мезии прекратили преследование и стали перестраиваться, выполняя распоряжения брата императора. Гета улыбнулся и махнул рукой трубачам, чтобы те объявили всем когортам о необходимости повернуть и броситься на британские легионы. Казалось, что замысел должен вот-вот исполниться – но тут земля задрожала…

Замыкающий отряд войска Альбина

Клодий Альбин с суровым лицом наблюдал за поражением своего войска, за тем, как рушатся его мечты о властвовании над римским миром. Однако этот закаленный воин все так же твердо держал поводья своего коня, а его сердцебиение почти не участилось. До полного разгрома было еще далеко. Да, ряды его солдат смешались на радость врагу, но все шло так, как он и задумал.

Альбин не был вторым Нигером. Он не собирался бежать с поля боя: исход противостояния не был предопределен и он использовал еще не все средства, которые имелись в его распоряжении.

Посмотрев на сарматских предводителей, он указал им на когорты Геты, поворачивавшие, чтобы ударить по легионам, сражавшимся в центре. Те кивнули и пришпорили своих коней, защищенных латами и казавшихся могучими чудовищами. Кони пошли ровной, тяжелой рысью, от которой дрожали корни редких деревьев, росших кое-где на равнине, а к небу поднимался ужасающий грохот.

После этого Альбин повернулся, проверяя, что делается на другом крыле. Север несся прямо к нему через необозримый зеленый луг.

Он не двинулся ни на дюйм. Всадники – последние воины, что оставались в запасе, – были посланы против Геты. Его охраняли лишь две сотни гвардейцев: отряд, который паннонские и мезийские воины, ведомые Севером, уничтожили бы в считаные минуты.

Альбин бросил взгляд на Новия Руфа, который понемногу наводил порядок, препятствуя беспорядочному бегству британской постоянной конницы. Всадники перестраивались в какой-нибудь тысяче шагов от Альбина.

Он улыбнулся.

Эта победа будет намного слаще обычной, ведь враг слепо мчится навстречу собственной гибели.

Чудесный бескрайний луг! И конь Севера только что ступил на него!

Правое крыло войска Севера

Гета имел полное преимущество на своем крыле, но его солдаты, не став окружать британские легионы, продолжали наступление, тесня замыкающий отряд врага. Все же брат императора добился того, чтобы они повернули влево и ударили в спину неприятелю, который бился против когорт Цилона посередине равнины. Этот ход, хотя и запоздалый, мог бы стать смертельным для противника, но тут земля заходила ходуном.

Гета посмотрел туда, где располагались задние ряды британского войска. Пять с половиной тысяч сарматов, в панцирях, на лошадях, которых защищали тяжелые латы, могучей рысью мчались прямо на них. Он провел тыльной стороной ладони по губам, потом по лбу, который весь покрылся потом.

– Проклятье! – сказал он тихо, затем повторил во весь голос: – Проклятье!

Но даже так его услышали лишь несколько начальников, находившихся неподалеку, – до того оглушительно грохотали копыта двадцати двух тысяч закованных в броню коней.

Он знал, что сарматские всадники стоят в тылу у врага, ожидая своего часа, но подумал, что Альбин бросит их против конницы Севера и брат сдержит сарматов при помощи своих преторианцев. Однако Альбин не стал никого выставлять против Севера, который несся вперед на другой оконечности поля боя. Что за нелепость?! Впрочем, ему следовало думать не об этом, а о том, как встретить тяжеловооруженных всадников неприятеля.

– Мечите копья! Ради всех богов, мечите копья, все, что есть! – завопил он. – Лучникам изготовиться!

Он намеревался нанести сарматам как можно больше потерь, прежде чем они врежутся в его передовые когорты. Легионеры и воины из вспомогательных частей принялись осыпать врагов пилумами и камнями из пращей. Железная стена, приближавшаяся к ним, столкнулась с тучей метательных снарядов. Сто с лишним всадников пали, но более пяти тысяч продолжали наступать.

– Лучники! Стреляйте! – велел Гета.

Те выпустили сотни стрел. Еще около сотни сарматов распростерлись на покрасневшей от крови – еще вчерашней крови – траве. Остальные неумолимо двигались вперед.

Оставалось лишь одно средство, способное их остановить.

Будет много погибших. Очень много. Но иначе – отступление. Гета был не из тех, кого легко запугать, и он не собирался подводить брата.

– Щиты к земле! Никто не отходит ни на шаг!

Перед противником вырос заслон из щитов шириной свыше тысячи шагов. Сарматы летели прямо на эту преграду, словно ее не существовало, словно там ничего не было. Топот копыт заглушил все остальные звуки. Кое-кто из солдат Геты покрылся потом; кое-кто закрыл глаза, подпирая свой щит плечами. Были и такие, которые плакали. Но все стояли как вкопанные – ведь сам Гета был с ними, обводя их взглядом, и никто не хотел и не смел пускаться в бегство в присутствии брата императора.

Раздался громоподобный стук – железные наконечники копий и латы столкнулись с деревянными щитами и бронзовыми умбонами. Некоторые сарматы попробовали пустить своих коней поверх щитов, но это удалось лишь некоторым, самым ловким – слишком тяжелым было боевое облачение животных и людей. На это и рассчитывал Гета. Однако многим все же удалось пробраться между легионерами, орудуя копьями и мечами. Воины Геты, ослепленные страстным желанием остаться в живых, рубили все без разбора, часто не видя, с кем они сражаются, посреди месива из лошадей, панцирей и крови. Наконечники копий протыкали руки и ноги сарматов, конские животы. Но из-за брони цели достигал лишь один удар из трех. Сарматы не останавливались, топча окровавленных воинов, раненых и убитых, проникая сквозь строй паннонских и мезийских когорт. Гета по-прежнему восседал на своем коне, отдавая приказы.

– Запасные когорты, вперед!

Север в изобилии снабдил его запасными силами, и Гета решил бросить в бой всех воинов до единого, но не отступать. Сарматы, хорошо защищенные, яростные, неистовые, прорвали triplex acies, но в то утро у Геты было не три шеренги солдат, как обычно, а пять. В конце концов всадникам стало ясно: сколько бы врагов они ни положили, им не удастся пробиться черед бесконечные ряды когорт, которые предстали их глазам. Что же делать?

Гета испытывал сложную смесь чувств, разочарование пополам с удовлетворением: он так и не смог окружить противника и ударить по нему сзади, но зато не дал озверелым сарматам одолеть свое войско. Хватит ли этого для победы? Или нет?

Левое крыло войска Севера

Север наконец увидел, как нелегко приходится его брату, но отправка пяти с половиной тысяч сарматов на это крыло давала возможность подобраться к Альбину. Это были две главные задачи: во-первых, схватить вражеского вождя, во-вторых, окружить неприятеля и налететь на британские легионы в центре поля боя, чтобы Цилон тоже мог перейти в наступление. Выполняя их, следовало сокрушить и истребить войско, приведенное Альбином из Британии и Испании.

Самопровозглашенный император, надевший пурпурную тогу в Карнунте, предводитель данубийских легионов, которого солдаты восемь раз объявляли императором, разделавшийся с Юлианом и Нигером, покорившим для Рима два царства, Адиабенское и Осроенское, скакал, уверенный в своей победе, по обширной зеленой равнине – и внезапно заметил, что его всадники стали десятками пропадать в земле, поглощаемые ею как по волшебству. Он продолжил двигаться вперед среди всеобщего замешательства, пока его собственный конь не споткнулся и не полетел вниз, увлекая за собой всадника.

– А-а-а-а!

Север с конем угодили в одну из ям, вырытых ночью людьми Лентула. Хорошо наточенный кол принял их на свое смертельное острие, пронзая кожу, мышцы, кости, забрызгивая кровью и закидывая кусочками плоти влажное чрево смертоносной ловушки. Император Септимий Север исчез с поверхности земли, как исчезают сны: одним махом, в один миг, в мгновение ока. Так перед глазами пробуждающегося человека тают последние остатки воображаемого ночного мира.

– Боги! – только и успел воскликнуть он, перед тем как все стало темным, беззвучным и бессловесным.

Замыкающий отряд войска Севера

Юлия вышла из походного претория. Она уже много часов ждала каких-нибудь определенных известий о ходе сражения, но все сообщения, которые до нее доходили, были путаными и противоречивыми. Похоже, Гете удалось расправиться с врагами на своем крыле, но теперь он сдерживал жесточайший натиск сарматской конницы. Цилон ценой больших потерь держал оборону в центре поля боя, и имевшиеся у него силы постоянно уменьшались. Север с постоянной конницей решил прорваться на другом крыле. Однако уже какое-то время – недолгое, но казавшееся ей вечностью – с переднего края не поступало никаких вестей, хотя она велела Лету сообщать о сколь-нибудь важных событиях. Лету. Не Плавтиану. Для чего связываться с Плавтианом? Взаимная неприязнь между ними нисколько не уменьшилась. Но все это сейчас не имело значения.

При Иссе рядом с ней была Меса, но затем она уехала в Рим с Алексианом и осталась там. Юлия все понимала, но очень скучала по сестре, которой могла поверять свои сомнения, страхи, свою растущую неуверенность. Она обвела взглядом горизонт, надеясь понять, как идет сражение. Нет, далеко, слишком далеко… Битва и равнина, где эта битва протекала, казались какой-то беспорядочной мешаниной из пехотинцев, всадников и отдаленного гула – неясного и в то же время грозного. Юлия остро чувствовала боль, которую испытывали люди и животные всего в трех милях от нее. Но ее слух не улавливал ничего определенного.

Юлия замерла.

У нее возникло дурное предчувствие. При Иссе такого не было.

– Коня, – велела она одному из стражников, стоявших возле палатки.

Негромко. Ей не требовалось повышать голос, чтобы отдать приказание.

Преторианцы переглянулись, и один из них мигом выполнил повеление императрицы. Император велел как следует охранять свою супругу, но не сказал, что ее следует удерживать силой в лагере, позади боевых порядков. Конечно, ему и в голову не пришло, что такое распоряжение может оказаться необходимым.

Юлии подвели коня.

Гвардейцы пребывали в замешательстве.

Умеет ли императрица ездить верхом?

Да, умеет.

Она выучилась этому еще ребенком, в доме своего отца.

Юлия тут же пустила лошадь рысью. Вслед за ней поскакали около десятка преторианцев, ошарашенные не меньше, чем стражники у палатки: докуда отважится добраться императрица?

Замыкающий отряд преторианской конницы Севера

Наконец они добрались до задних рядов данубийского войска, где располагался отряд преторианской конницы, вверенной Плавтиану и Лету. Сидя в седле, Юлия хорошо различала поле боя. Она принялась искать глазами то, что хотела увидеть. И на кратчайший миг ее сердце вдруг перестало биться: там, на равнине, должны были восседать на конях двое в пурпурных мантиях – два монарха, оспаривающие друг у друга верховную власть. Но императорский палудаментум был на плечах лишь у одного человека, и этот человек находился во вражеском стане. Альбин.

Юлия продолжала обшаривать взглядом поле: ни ее супруга, ни его пурпурного плаща. Худшие предположения обернулись ужасающей действительностью…

Передовой отряд преторианской конницы Севера

Лет тоже не мог отыскать взглядом императора. Север куда-то делся – как и предводительствуемые им десятки, нет, сотни всадников.

– Они устроили ловушки, «лилии», ямы! – воскликнул он, глядя туда, где оставшиеся в живых легионеры, объятые смятением, двигались с предельной осторожностью, стараясь не попасть в смертоносные углубления. – Идем на выручку императору!

Но у Плавтиана были другие намерения, которые он вынашивал издавна. То, чего он втайне желал, еще никогда не казалось таким близким…

– Кроме нас, других запасных отрядов нет, – сказал префект претория. – Гета еще не закончил обходить противника, выполняя распоряжение императора. Когорты Цилона в центре сильно ослаблены и могут дрогнуть под натиском врага. Мы должны ждать: вдруг наше присутствие понадобится там?

Лет не верил своим ушам.

– Но император сбит с коня! – воскликнул он.

Замыслы Плавтиана с каждой секундой делались все смелее.

Все грандиознее.

– Подождем, – снова возразил он. – Возможно, Севера не видно за всадниками; и если мы устремимся туда, все рухнет…

Он прикидывал с невероятной быстротой: если император пал, но все же они одержат верх и Альбин погибнет… кто окажется в самом выгодном положении, чтобы притязать на престол? Конечно же он сам! Ему послушны все гвардейцы. А легионеры… Что ж, если Север назначил его префектом претория, именно к нему должно перейти начальствование над всем войском. Достаточно объявить, что он станет защищать права наследника Севера, юного Антонина: тот еще ребенок и не может предводительствовать легионами. Присягнув на верность маленькому Антонину, солдаты получат все мыслимые знаки отличия и выплаты. А править будет он, Плавтиан. Он заручится преданностью гвардейцев – каждый получит круглую сумму по случаю воцарения нового императора. Расправившись со своими недоброжелателями, он устранит сперва Антонина, затем его младшего брата и, наконец, Юлию. Или все-таки начать с нее? Так будет разумнее и спокойнее. Все складывается просто превосходно…

Лет что-то говорил, но Плавтиан не слушал.

Зачем?

Он не станет ничего предпринимать. Так правильнее.

Замыкающий отряд преторианской конницы Севера

Сердце Юлии то билось сильнее, то слегка утихало. Конница Лета и Плавтиана не двигалась с места уже много часов и не меняла своего построения. Кровь Юлии кипела в жилах.

– Вперед, вперед… – бормотала она, словно разговаривала с конем, пришпоривая его, чтобы он перешел с шага на быструю рысь, близкую к галопу. То же самое немедленно сделали сопровождавшие ее всадники.

Надо было добраться до задних рядов преторианской конницы и распорядиться, чтобы Плавтиан с Летом двинулись на врага.

В яме

Колья пронзили туловище коня в нескольких местах: разъяренный, смертельно раненый, он вертелся и брыкался в тщетной попытке избавиться от воткнувшихся в него острых, убийственных пик. Север чудом остался цел, защищенный от смертоносных орудий разодранным, кровоточащим брюхом животного: ушибы рук и ног – вот и все. Но надо выбраться из ямы, иначе умирающий, обезумевший от боли конь может до смерти забить его копытами, нанося удары наудачу, не видя никого и ничего, в попытке – увы, безнадежной – положить конец своим страданиям.

Но как выбраться? Яма была глубокая, конь бился как сумасшедший. Никакого способа спастись из смертельной ловушки. Север хотел выяснить, что случилось с остальными всадниками, однако для начала должен был выбраться из ямы сам.

– Ко мне, гвардейцы! – прокричал он, но тут же осознал, как это нелепо. Преторианцы остались в запасе, слишком далеко, и на помощь не придут. – Ко мне, конники! – поправился он.

Как ни удивительно, над краем ямы показалось знакомое лицо. Квинт Меций.

– Сиятельный, держи! – воскликнул тот, встав на колени и протянув ему руку.

Север ухватился за нее не раздумывая. Меций потянул изо всех сил, император помогал ему, упираясь ногами в стенку ямы, хватаясь пальцами за корни и стебли. Вдвоем они управились быстро, и вскоре Север выбрался из западни, приготовленной Альбином для него и его конницы.

Радость освобождения длилась недолго. Окинув взглядом поле, Север увидел лишь половину своих всадников. Было ясно, что остальные, как и он, угодили в сотни ям, вырытых на этом проклятом лугу.

– Как я мог быть таким глупцом? – вырвалось у Севера, пока Меций поздравлял его со счастливым избавлением.

– Сиятельный, к нам подходят британские и испанские когорты, а также конница Руфа! И все они хотят схватить императора! – сказал Меций, указывая на пурпурную тогу, безошибочно указывавшую на императорское достоинство Севера. – Наша конница рассеяна… я говорю о тех, кто не попал в ловушку. Нам следует бежать, сиятельный, отступать и… – Он снова показал на пурпурный плащ, не решаясь произнести эти слова, но все-таки произнес: – Я слышал приказ, отданный вражескими начальниками: всем искать человека в пурпурном плаще, а когда он будет найден – убить его. Так распорядился Альбин. Умертвить императора Севера как можно скорее и доставить его голову к нему. Сиятельному следует избавиться от императорского палудаментума, иначе нас будут преследовать все неприятельские пехотинцы и всадники. Есть надежда, что император останется в живых, но для этого его не должны узнать среди всеобщего смятения.

Север устремил взгляд на середину поля. Десятки когорт во главе с Новием Руфом, вражеские конники… Все они приближались к ним. В войске Севера царил хаос – сотни воинов попа́дали в ямы. А Меций – кто он такой: умный хитрец или трус? Выход, который предлагал трибун, выглядел совсем не героическим.

Времени думать или спорить не было.

Внезапно в потоке мыслей всплыла одна: за то короткое время, что он, Север, имел дело с Мецием, тот выказал, по крайней мере, одно качество: поразительную способность к выживанию.

С трудом, мысленно осыпая себя тысячами упреков, Север расстегнул застежку пурпурного плаща – того самого, который Юлия так бережно сложила накануне вечером, когда они говорили об основании новой династии, того самого, который она помогла ему надеть наутро, – и бросил на землю.

– Идем! – проговорил наконец Север.

И оба они, не имея лошадей, побежали со всех ног к замыкающему отряду своего войска.

Передовой отряд преторианской конницы Севера

Плавтиан и Лет, которых обуревали совершенно разные чувства, внимательно осматривали поле сражения, ища глазами пурпурный палудаментум Севера, но нигде не находили. Единственным человеком, облаченным в пурпурное одеяние, был Альбин на противоположном краю равнины.

– Надо идти на врага, – настаивал Лет, не повышая голоса.

Не стоило показывать всем, что два начальника преторианской гвардии несогласны между собой. Это нанесло бы ущерб боевому духу. Он решил, что в случае надобности отдаст приказ перейти в наступление сам.

Плавтиан еле сдерживал улыбку. Чем дольше они не видят Севера, тем больше вероятность, что тот пал в бою. Перед Плавтианом предстал целый мир, полный возможностей. Следовало лишь до последнего придерживать гвардию, не бросать ее в бой. Нет, конечно, хорошо одержать победу… но лучше всего, если Север будет при этом мертв.

Все складывалось безупречно. Слишком уж безупречно. Один из трибунов подошел к нему и указал на замыкающий отряд. Плавтиан медленно обернулся.

И не поверил своим глазам: к ним подъезжала, сидя на коне, Юлия Домна. Проклятая супруга Севера – здесь? Как эти бестолковые преторианцы, охраняющие ее и детей, позволили ей покинуть обоз?

Мысли лихорадочно сменяли друг друга. В присутствии Лета он мог вести себя как прежде, во всяком случае до поры до времени, но в присутствии императрицы – нет. Как ему ни противно, какую бы ненависть он к ней ни питал, он не мог и дальше праздно стоять в тылу, когда Севера нигде не видно: императрица могла стать свидетельницей его бездействия… его предательства. Север мог не послушать Лета, не поверить ему, не одобрить его приказа идти вперед. При Иссе Лет прибыл со своей конницей слишком поздно, и Плавтиан знал, что это всегда можно поставить ему в вину. Но Юлия… Если император жив, он будет слушать ее каждый день, каждую ночь. Поверит ли он ей? Трудно предвидеть будущее. Но Плавтиан не чувствовал себя побежденным – он твердо верил, что Север погиб. Главное – не создать у его жены впечатления, будто он, Плавтиан, намеренно бездействует. Но он придерживает гвардию, это очевидно. Юлия уже подъехала… Как вывернуться?

– Лет, ради всех богов, я не стану больше ждать! – выкрикнул он так, чтобы слышали все, кто находился вблизи, включая, разумеется, императрицу. – Говори что хочешь, но мы идем на приступ! – Он оглянулся. – Гвардия, ко мне! Идем спасать императора!

Ничего не понявший Лет, не успев ответить, пустил коня в галоп. Преторианцы направились туда, где по полю разъезжали конники постоянных частей – смятенные, разгромленные, без предводителя. В эту минуту Лет знал и понимал только одно: они спешат на выручку к своему повелителю.

Замыкающий отряд преторианской конницы Севера

Юлия Домна остановилась там, где считаные мгновения назад стояли кони Плавтиана и Лета. Слова префекта дали надежду, но одновременно заставили ее затрепетать от страха: спасать императора? Так что же, Север ранен… мертв?

Она почувствовала, как увлажнились щеки, и посмотрела на небо. Дождя не было.

Проведя тыльной стороной ладони по лицу, она поняла: это слезы.

Неизвестно как, неизвестно из-за чего, но все, за что она боролась, вдруг стало неважным. Впервые за долгое время, впервые после гибели Коммода, ничто не казалось ей важным: ни империя, ни династии. Она бросила взгляд на поле боя и не увидела императорского плаща. Это она вынуждала его сражаться снова и снова, не делая передышки между войнами, сражаться против всех и вся – и вот теперь его нет. Септимий исчез.

Тылом ладоней она вытерла щеки.

От слез стало видно еще хуже.

Надо успокоиться.

Прийти в себя.

Но где же Септимий? Где?

– Меса, что, если я его потеряла? – вопросила Юлия сестру, словно та была рядом. – Что, если он пал в бою?

Постоянная конница паннонских и мезийских легионов, левое крыло войска Севера

Квинт Меций и Север нашли двух коней, лишившихся всадников, и тут же пустились вскачь, но теперь они уже не шли на противника, а бежали от него. Впрочем, очень скоро Север остановился и повернул назад. Меций последовал его примеру.

Император наблюдал за ходом боя: его брат, по-прежнему противостоявший всем сарматам, сумел их остановить. Цилон, против всех ожиданий, не допустил ни одного прорыва, хотя и не мог перейти в наступление. Боевой порядок посыпался только слева, там, где всем распоряжался сам Север: ловушки-«лилии» поглотили немалую часть постоянной конницы, но многие всадники, подобно ему и Мецию, остались целы и теперь отходили.

– Будем наступать, Меций, – сказал император. – Соберем конницу и пройдем тем же путем, что Руф, избегая ям. – Он указал на вражеского повелителя. – С Альбином всего двести всадников. Идем на него!

Гнев и ярость в его голосе подействовали так заразительно, что Меций не колебался ни мгновения и громко обратился ко всем конным воинам:

– Сиятельный Север здесь! Император велит переходить в наступление!

Север выхватил спату из ножен, висевших на боку у коня, и стал потрясать ею в воздухе, привлекая внимание к себе. Многие сразу узнали его. Север всегда был рядом со своими солдатами, жил в лагере, навещал раненых после боя, и все узнавали его даже без пурпурного плаща, утраченного в пылу сражения или, как сейчас, сброшенного во избежание погони. Впрочем, об этом знал только Меций. Всадники из паннонских и мезийских легионов начали подтягиваться к императору.

– Преторианская гвардия с нами! – добавил Север, видя, что к ним галопом скачут Плавтиан и Лет. – Ради Юпитера! За Рим!

И он пришпорил коня, устремляясь на неприятеля.

Ничто еще не решилось. Все подвисло в воздухе. Изменилось лишь одно: теперь Север намеревался отрубить Альбину голову не из государственных, а из личных соображений.

Правое крыло войска Севера

Гета разделил свои силы надвое. Часть когорт осталась сдерживать сарматов, чтобы те не обратились против второго отряда: его Гета решил использовать для удара сзади по британским легионам в центре поля боя.

Центр войска Севера

Цилон увидел, что Гете наконец удалось зайти в тыл британским когортам и ударить. Вражеские воины пришли в смятение.

– Вперед! Вперед! – зарычал Цилон и встал в первую шеренгу.

Надо было прорвать неприятельский строй в самом центре. Его люди были измучены от чрезмерного напряжения, но, видя, что легат идет в первой шеренге, воодушевились и вновь обрели силы.

Левое крыло войска Севера

Север и его всадники пересекли равнину, старательно избегая ям-«лилий». Никто больше не попался в ловушку: все держались близ ущелья, в которое уже вошла часть войска.

У выхода из ущелья их встретил Новий Руф с постоянной конницей британских и испанских легионов. Но то ли из-за бешеной жажды мщения, обуявшей людей Севера, то ли из-за их численного превосходства – к ним присоединились всадники-преторианцы – он потерпел неудачу. Тарраконский наместник понял, что борьба – по крайней мере, в этой части поля боя – проиграна, но не стал отдавать никаких приказов. Он натянул поводья, без единого слова повернул лошадь и пустился в сторону Лугдуна, даже не поинтересовавшись, что велит делать Альбин. Оглянувшись, он увидел, что Цилон прорвал строй британских легионов в центре, а брат Севера обрушился на них с тыла. Только сарматы продолжали биться. Но дело, со всей очевидностью, оборачивалось скверно. Отныне для Руфа существовало только одно: Лугдун с его крепкими стенами.

Замыкающий отряд войска Альбина

Клодий Альбин наблюдал то же самое, что и Руф, и быстро пришел к такому же выводу: сражение проиграно. И война тоже? Этого он пока не мог сказать. Для начала следовало спасти основную часть войска.

– Всем отходить к Лугдуну! – распорядился он, и во все места, где его войска еще держали строй, помчались конные гонцы.

Сарматы отступали упорядоченнее всех, и поэтому Альбин решил присоединиться именно к ним, видя, что Север со своими преторианцами начал охоту на него. Закованные в броню всадники с Востока стали его личной охраной.

Нет, Альбин не считал, что война проиграна. Он запрется в Лугдуне и будет сражаться под защитой городских стен. Потом свяжется с Лупом и предложит ему больше денег, предложит все, что тот захочет. Может, ренские легионы все же пойдут за ним. А Сенат по-прежнему благоволит ему. Да, patres conscripti, запуганные Севером, пока молчат, но Сульпициан все время твердит: когда удача повернется к нему лицом, сенаторы встретят его с распростертыми объятиями. Ничто еще не потеряно.

LXXI. Когда все становится неважным

Походная палатка императрицы, лагерь данубийских легионов 20 февраля 197 г.

Не в силах сидеть на месте и спокойно дожидаться Севера, Юлия мерила шагами палатку. Ее супругу предстояло вскоре вернуться, оказаться рядом с ней… вот только живым или мертвым?

Относительно финальной части сражения известия были благоприятными. Войско Альбина отступало, его предводитель нашел убежище за стенами Лугдуна, в то время как поле боя осталось за воинами Севера. И самое важное… нет, единственно важное: с Септимием все обстояло благополучно. Он попал в одну из ловушек с кольями, которые устроили легионеры Альбина, но выжил и теперь лично возглавлял заключительный натиск.

Об этом сообщали одни, другие, третьи – но Юлия уже не верила никому. Вдруг они просто не решаются сказать, как в действительности обстоят дела? Что, если Септимий выжил после падения в яму, но получил ранение, легкое… или тяжелое. Этого не мог сказать никто.

– Я хочу знать, что с моим супругом. Посмотри мне в глаза и скажи правду, – велела она Галену час назад.

В разгар жестокого боя врача вызвали на передний край, чтобы он осмотрел императора.

– Я видел его в добром здравии, сиятельная, – ответил грек, но и это ее не убедило.

Сердце подсказывало ей: что-то случилось, и Септимий…

Но вот он вошел.

Перестав бесцельно бродить по палатке, Юлия кинулась к супругу и принялась беспокойно его ощупывать.

– С тобой все хорошо? – спрашивала она снова и снова, безостановочно скользя ладонями по его телу, покрытому кровью. – С тобой все хорошо? С тобой все хорошо? Ты весь в крови… Поговори со мной, скажи что-нибудь…

Он раскрыл рот, но тут Юлия сползла на пол, прижимаясь к нему – медленно, будто постепенно теряла сознание. Она опустилась на колени и обняла ноги мужа, не переставая твердить:

– С тобой все хорошо? С тобой все хорошо?

Наконец вопрос перешел в долгое рыдание, которому, казалось, не будет конца.

Север нагнулся и взял ее за талию, чтобы помочь встать, но Юлия вцепилась в него с такой силой, что из этого ничего не вышло.

Так они и сидели на полу, обнявшись – нет, слившись друг с другом.

– Прости, прости… – заговорила Юлия со слезами на глазах, перемежая свою речь всхлипами. – Прости. Я все время заставляла тебя сражаться. Без перерыва, без роздыха. Против одного врага, другого, третьего. Прости. Ты мог погибнуть, пропасть без вести, мы могли потерять все, потерять тебя… Ты всегда говорил, что Альбин – самый грозный противник, а я толкнула тебя на борьбу с ним… ты мог погибнуть…

Север был растроган, слыша это признание, сделанное сквозь плач, но еще больше его тронуло то, что жена впервые за долгое время не произнесла ни слова «империя», ни слова «власть».

В конце концов Юлия ослабила хватку. Север поднялся осторожно – он никогда еще не видел свою молодую супругу такой слабой, такой хрупкой, такой беззащитной.

– Со мной все хорошо, – сказал он, когда оба встали и Юлия спрятала лицо у него на груди.

– Прости, о, прости меня… Борьба с Альбином оказалась такой ожесточенной… Прости… Я была… не права.

Север стоял неподвижно, обеими руками обняв содрогавшееся от рыданий тело жены. «Не права». Никогда прежде это слово не срывалось с ее уст.

– Нет, ты не была не права, – шепнул он на ухо жене. – Мы оба были правы. Я – когда сказал, что с Альбином будет труднее, чем со всеми остальными. Ты – когда сказала, что эта схватка должна произойти.

– Все равно… прости, прости… – повторяла Юлия, не размыкая объятий.

– Ты просишь прощения за то, что помогла мне добыть империю и основать династию? – спросил он наконец, и его руки обхватили Юлию даже сильнее ее объятия. – Не стоит. Ведь без тебя я не добился бы ничего.

Юлия безостановочно рыдала: так родник, пересохший много лет назад, внезапно начинает бить с силой, которой в нем не было никогда, буйно, неудержимо. И такой же буйной и неудержимой была ее страсть к супругу, самому доблестному, самому сильному, самому могущественному из людей… тому, кто поставил на кон все, даже свою жизнь, чтобы заполучить империю… и династию. Свою империю, свою династию. Их империю, их династию. Для них двоих. На веки вечные.

LXXII. Голова императора

Главный лагерь Севера, окрестности Лугдуна Конец февраля 197 г.

Север проснулся счастливым. Юлия отдавалась ему всю ночь так, как не бывало со времен ее первой беременности. Они ласкались, целовались, достигали вершин наслаждения. Потом уснули. Или, скорее, погрузились в сладчайшую дремоту. Ту, что следует за великими победами. Он снова принялся ласкать ее, она ответила поцелуями. А затем все повторилось и повторялось еще не раз, пока снаружи царил мрак. До рассвета.

Север был утомлен до предела, но чувственное удовольствие, разделенное с женой, и победа над Альбином на поле боя сообщили ему достаточно сил, чтобы тем утром он выглядел бодро, беседуя со своими советниками.

Гета, Лет, Плавтиан и другие ждали указаний. После разгрома Альбин укрылся в Лугдуне с несколькими легионами и все еще представлял угрозу. Было ясно: если он просидит там сколь-нибудь долго, сенаторы начнут строить козни. Алексиан извещал, что держит Рим в руках, но прибавлял: у него хватит войск лишь на то, чтобы справиться с мятежом сенаторов, поддержанных вигилами и другими вооруженными горожанами. Никто не знал, останутся ли германские легионы на стороне Севера: в верности Вирия Лупа многие сомневались.

Положение выглядело неопределенным, но Север являл собой образец спокойствия, более того – уверенности в будущем. Эту уверенность вдохнула в него Юлия – ночью, в несколько приемов. Увидев ее впервые в жизни хрупкой и беззащитной, он стал еще деятельнее и решительнее. Мысли его приобрели невиданную стройность.

– Пошлите гонцов в город, – начал он, оглядев собравшихся. – Пусть сообщат центурионам британских легионов и Седьмого легиона «Близнецы», что я не стану их карать, если они вернутся в свои лагеря, то есть в Британию и в испанский Легий.

– Никакого наказания? – спросил Плавтиан с легким оттенком сомнения, заявляя тем самым, что с решением императора не согласен.

Остальные промолчали.

– Мы можем устроить децимацию этим частям, – согласился Север. – Но они потеряли много людей, как и наши легионы. Нельзя допустить, чтобы доблестные римские воины гибли и дальше. Они нужны на границах империи и в испанских рудниках. Кроме того, мы тем самым дадим понять всем солдатам, что я законный предводитель всех легионов, великодушный к побежденным и беспощадный к мятежникам.

– Превосходное решение, мой сиятельный брат, – одобрительно проговорил Гета. – Четыре легиона покинут Лугдун, хочет того Альбин или не хочет.

– Да, я имел в виду и это тоже, – отозвался Север с улыбкой.

Его брат понял, что этот поступок преследует и чисто военную цель: оставить Альбина без войска.

На этом и порешили. Спустя день солдаты легионов, стоявших в Лугдуне, взбунтовались против начальников и ушли из города, рассчитывая на прощение императора-победителя. Схватка, призванная определить судьбу империи, продолжалась несколько месяцев, они потерпели поражение, но, несмотря на это, выжили и теперь могли вернуться в места стоянки своих легионов. Такую возможность нельзя было упустить.

В Лугдуне остались лишь конные сарматы и местные ополченцы, не знавшие, распространяется ли на них великодушие Севера. А также, разумеется, чиновники и жители города. Север пообещал, что сохранит всем им жизнь, более того – не станет сравнивать с землей мятежный город, если ему выдадут Альбина с женой, детьми и приближенными.

Альбин, покинутый солдатами, не мог ничего пообещать в ответ. Лугдунцы помнили, что́ Север сделал с Византием, до конца верным его врагу Нигеру. Выдача Альбина и его людей становилась неизбежной. Никто из жителей не хотел, чтобы Лугдун повторил судьбу восточного города.

Лентул и Новий Руф были казнены сразу же. Альбину же пришлось ждать целый день, прежде чем его привели в преторий Севера.

– Что скажешь в свою защиту? – осведомился у него Север.

Альбин стоял перед ним в грязной одежде, исхудавший от скверного питания и тревог последних дней.

– Я прошу лишь оставить в живых мою жену и моих детей, – сказал он твердым голосом, ни о чем не умоляя, полностью отдавшись на милость победителя.

Север хотел что-то сказать, но тут на его плечо легла рука Юлии.

– Не нарушай данное тобой слово перед всеми, – шепнула она.

Он не обернулся, но вместо Альбина посмотрел на Лета. Тот кивнул и обнажил меч. Легат уже казнил одного из врагов Севера – Нигера – и готов был вновь поработать палачом, лишив головы императора, побежденного в бою. И этот тоже просчитался, недооценив стойкость Севера, поддерживаемого женой и данубийскими легионерами, – Севера, чья сила и бодрость возрастали день ото дня.

– Ради Юпитера! – воскликнул Альбин, увидев клинок, занесенный над ним Летом без всяких предупреждений, предисловий и приговоров.

Больше он не успел сказать ничего.

Удар был безжалостным и точным. Голова Альбина полетела вниз и покатилась к ногам Севера.

– Коня, – велел сиятельный победитель.

Конь был покрыт пурпурной попоной, такого же цвета, как императорский палудаментум. Сев в седло, Север дернул поводья и направил коня к обезглавленному телу того, кто еще недавно был его злейшим врагом. На глазах всех военачальников, центурионов и легионеров из Паннонии и Мезии конские копыта стали топтать останки Клодия Альбина.

Затем Север спешился и медленно подошел к Юлии, осторожно обогнув голову Альбина, на чьем лице отобразились последние чувства, испытанные им при жизни, – удивление и боль. Он не хотел уродовать эту голову. Пусть все видят, как выглядел человек, взбунтовавшийся против него.

– Насадите ее на кол и укрепите его над главным воротами Лугдуна, – велел он со вздохом.

Для него все это наконец завершилось. Но когда он собирался войти в преторий, Юлия сказала мужу:

– Ты кое о чем забыл.

– О чем?

– О жене и детях Альбина.

Север помолчал, размышляя. Сперва он хотел проявить милосердие к Салинатрикс и ее отпрыскам, обойтись с ними так же, как с семейством Юлиана. Однако с Нигером он поступил неумолимо, распорядившись предать смерти всех его родных… Он не знал, как быть. Правда, Альбин, как и Нигер, имел многочисленных сторонников в Сенате, чем не мог похвастаться Юлиан. Оставить его потомство в живых… Юлия положила конец его раздумьям.

– Салинатрикс и ее дети станут для нас дамокловым мечом, – сказала она, не повышая голоса: эти слова были предназначены только для ушей мужа. – Сыновья будут расти, она примется настраивать их против тебя. Я бы на ее месте поступила именно так. А еще у них есть друзья среди сенаторов. И немало.

Север уставился в землю:

– Она ведь похожа на тебя, верно?

Ему хотелось услышать, что думает одна женщина о другой.

– Да, она ведет себя так же, как я. В этом мы одинаковы. Но я лучше ее лицом и телом, и вдобавок я взяла верх… Мы взяли верх.

Север позволил себе слегка улыбнуться, не отрывая взгляда от земли. Потом поднял правую руку. К нему подошел Плавтиан.

– Вели умертвить жену и детей Альбина, – изрек император, не поднимая глаз.

– Да… сиятельный, – проговорил глава преторианцев и удалился, чтобы отдать необходимые распоряжения.

Плавтиан больше не собирался оспаривать указания Севера. Он видел, как тот расправился с Юлианом, затем с Нигером и теперь с Альбином. Префект претория склонялся к мысли, что вернее всего будет повиноваться и молчать. Бунт против Севера был чреват роковыми последствиями для зачинщика.

– Мне нужен отдых, – сказал император и, по-прежнему глядя в землю, обратился к Юлии: – Ты идешь?

– Да, супруг мой, Император Цезарь Август.

И они, взявшись за руки, вошли в преторий.

Слезы и страх, похоже, остались позади. Настало время торжеств. Юлии хотелось праздновать, жить вовсю, быть счастливой, наслаждаться окончательной победой. Сперва она решила остаться и посмотреть, как казнят Салинатрикс, но потом передумала: много чести. Безразличие причинит ее противнице больше боли. А кроме того, ей хотелось быть рядом с мужем.

Между тем приговор, объявленный Севером по ее совету, следовало привести в исполнение: необратимое, жестокое, смертельное деяние. Салинатрикс привели к Лету.

– Вами правит чужеземная потаскуха! – выла Салинатрикс, пока солдаты вели ее к доверенному легату Севера. – И однажды вы об этом пожалеете! – Она возвысила голос, изо всех сил выкрикнув имя: – Юлия, Юлия! Где ты, трусливая гадина? Будь проклята тысячу и один раз!

Лет больше не мог этого слышать.

Довольно!

Он посмотрел на одного из солдат, сгрудившихся вокруг супруги Альбина.

Этого взгляда было достаточно.

Легионер выхватил меч и пронзил им Салинатрикс.

– А-а-а! – прокричала она и тихо добавила, согнувшись в предсмертном мучении, зажимая ладонями рану: – Проклинаю вас всех… Вы все умрете… Быстрее, чем думаете.

Больше она не издала ни звука.

– Детей тоже, – проговорил легат.

Солдаты схватили мальчиков. Лет издал глубокий вздох. Казнить женщин и детей всегда было тягостно, но он видел, в какое бешенство пришла жена Альбина перед смертью, и понимал, что оставить в живых кого-нибудь из этого семейства означает получить неприятности в будущем. Он отметил про себя, что некоторые легионеры, похоже, обеспокоены. Все римляне были суеверны, а те, кто служил в войсках, – вдвойне. Никому не хотелось, чтобы над ним тяготело проклятие.

– Мы римские легионеры, – громко сказал Лет. – В этих проклятых пограничных стычках легионеры всегда погибают раньше срока. Такова наша судьба. Клянусь всеми богами, эта женщина не сказала ничего такого, о чем мы не знаем.

На этом все закончилось. Похоже, твердое разъяснение легата несколько успокоило солдат. Проклятие Салинатрикс, поняли они, не изменит уготованной им судьбы. Все вернулись к своим делам. Перед ними стояла ясная цель: сражаться за империю, защищать империю, умирать за империю.

LXXIII. Тайный дневник Галена

Заметки об окончании войны с Альбином и победе Юлии

Мой рассказ подходит к концу.

Мне больше нечего поведать о возвышении Юлии.

Пожалуй, можно говорить о том, что и Север, и сама Юлия в этом последнем случае проявили излишнюю жестокость. Но зато они ясно дали понять, что не потерпят мятежей со стороны наместников, а если кто и взбунтуется, и бунтовщика, и все его семейство ждет смерть.

В Риме и всех провинциях империи его поняли правильно. Но Север все же принял кое-какие меры в отношении наиболее враждебных ему областей. Он поступил с Британией так же, как некогда с Сирией, разделив ее на две провинции: Верхнюю Британию со столицей в Эбораке, где располагался Седьмой Победоносный легион, и Нижнюю Британию со столицей в Лондинии, где стояли два легиона – Второй Августов и Двадцатый Победоносный Валериев. Как и на Востоке, ни один наместник отныне не должен был иметь под своим началом более двух легионов. Пример Сирии говорил о том, что это лучший способ избежать новых мятежей.

Оставалось решить непростой вопрос: как быть с союзниками Альбина в Сенате? Аквилий Феликс вручил Северу все перехваченные им письма – послания, которыми обменивались Альбин и дружественные ему сенаторы. Первым был казнен Сульпициан, за ним остальные. Дион Кассий избежал страшной участи: Аквилий Феликс не обнаружил никаких признаков того, что он связывался с Альбином. Остались в живых также Гельвий, сын Пертинакса, и молодой Аврелий Помпеян: тот благоразумно последовал совету отца и не стал вступать в переписку с друзьями Альбина.

Приблизительно в это же время Клавдий Помпеян скончался от естественных причин: трижды отвергнув императорскую порфиру, он мирно почил на своей старой вилле в окрестностях Рима. Последние его слова были обращены к Аврелию: отец заклинал сына – в который уже раз – держаться от борьбы за власть как можно дальше. Молодой сенатор, которому предстояло стать главой уважаемого семейства Помпеянов, дал такое обещание, но больше из нежелания спорить с отцом в его последние минуты, чем по внутреннему убеждению. Аврелий полагал, что Север и его род недостойны властвовать над Римом. Само собой, он не мог повернуть ход истории и отныне прятал свое недовольство за осторожным молчанием.

А что же Вирий Луп, Лет, Квинт Меций? Император по разным причинам гневался на первых двух, но был доволен третьим. Однако всему свое время. Я не хочу и не должен терять из виду той, о которой веду рассказ, – Юлии.

Итак, возвращусь к императрице. Тот, кто в будущем станет читать мой дневник, наткнется на заглавие этой части: «Заметки об окончании войны с Альбином и победе Юлии». И конечно же, спросит: разве не Север посылал легионы против Юлиана, Нигера, Альбина?

Несомненно, это делал он. Север приводил в исполнение великий замысел: завладеть империей, будущее которой после царствования безумного Коммода выглядело смутным. Но я убежден, что не он этот замысел породил. За всем этим стоял могучий ум, великий стратег – Юлия. Женщина, очаровавшая мужественного римского легата, когда была еще подростком, ослепившая его так, что, овдовев, он сразу же взял ее в жены. Юлия ни за что не согласилась бы стать его любовницей, как Береника для Тита или Клеопатра для Цезаря.

Вскоре после свадьбы Юлия родила двух детей, двоих наследников, двоих будущих цезарей – было видно, что она мыслит на десятилетия вперед. Затем она сумела выбраться из Рима, где правил Юлиан, развязав руки своему мужу, который провозгласил себя императором в Карнунте, до того как это сделали Нигер и Альбин. Это позволило приступить к исполнению самой дерзкой части замысла: пойти на Рим и завладеть городом. Затем Юлия отправилась с Севером на Восток, чтобы вместе с ним сокрушить грозного Песценния Нигера. Юлия провела в походах столько дней, что Северовы легионеры провозгласили ее матерью лагерей. И последний, завершающий удар: уступив ее настойчивым требованиям, Север назначил цезарем маленького Бассиана под именем Антонина, зная, что это вызовет новую гражданскую войну – войну с Альбином. В этой последней схватке Север и Юлия едва не лишились всего, но то ли из-за силы, излучаемой ею и передавшейся ее супругу, то ли из-за несостоятельности самого Альбина они одержали полную победу. Всего за десять лет Юлия превратилась из никому не известной молоденькой девушки с окраины империи в римскую императрицу – единственную, всемогущую, приветствуемую всеми. Не знаю никого другого, кто с такой быстротой проходил бы свой cursus honorum. Порой я задаюсь вопросом: удовлетворена ли императрица или в глубине души желает чего-то еще? Правда, не могу вообразить, о чем еще может мечтать человек, добившийся того, чего добилась она: власти над Римской империей и основания новой династии. Я еще крепок, но, думаю, почтенный возраст не даст мне увидеть, до какого предела простираются устремления Юлии. Если, конечно, ей вообще ведомо слово «предел».

Я помню до мельчайших подробностей величественное шествие войск после победы над Альбином. Для него отвели Большой цирк, где затем, к восторгу простонародья, должны были состояться впечатляющие игры. Все мы были там. Расскажу о том, как завершилось ее восхождение на вершину власти – в Риме и мире.

LXXIV. Окончательная победа

Императорская ложа Большого цирка, Рим Весна 197 г.

Взгляд Септимия Севера был прикован к одной из золотых монет с его собственным изображением, лежавших у него на ладони.

– Луций Септимий Север Пертинакс Август Император Девятый, – пробормотал он сквозь зубы.

Эта надпись шла по краю, окружая изображение. Улыбнувшись, он изо всех сил сжал монеты и бросил солдатам, шагавшим по арене. Многим из них досталось это необычное вознаграждение.

Север стоял в своей ложе. Он уже не раз бросал воинам монеты в этот день. Осталось вручить последнюю – но он хотел сделать это самолично. Особый подарок для того, кого он отличал среди всех.

Взгляды собравшихся были устремлены на императорскую ложу. Сюда явились сенаторы, подчинившиеся воле победителя, изначально благоволившие ему patres conscripti, горожане всех состояний и сословий, вольноотпущенники и рабы; все они изумленно и зачарованно взирали на пульвинар. У самого края ложи стоял Септимий Север, который вытянул правую руку, приветствуя легионеров. Одна когорта шла за другой – бесконечное шествие воинов перед двумястами пятьюдесятью тысячами человек на знаменитом стадионе в самом сердце Рима.

Показывая свое беспредельное могущество, Север давал понять, что солдаты идут за ним, и только за ним, и отныне тот, кто заручился верностью легионеров, кто повелевает ими, правит Римом, не обращая внимания на Сенат, другие магистраты и тысячелетние обычаи. Септимий Север и его семейство намеревались держать власть в своих руках, чтобы изменить весь римский мир. Как и предсказывала его супруга, двухдневная битва за Лугдун стала водоразделом в судьбе империи. Источником власти сделалось войско, а не Сенат или любой другой институт. И он, Север, первым понял это со всей ясностью. Благодаря этому он и победил. Благодаря этому и неизменной поддержке супруги. Он твердо знал: ход событий определила ее дальновидность. И не важно, скажет он об этом публично или нет; главное, что он все понимал и гордился своей женой-союзницей. Он повернулся, не опуская правой руки, и посмотрел туда, где сидела Юлия.

Поймав его взгляд, она ответила нежной улыбкой и обратилась к детям, сидевшим рядом с ней:

– Идите к отцу и поприветствуйте римский народ, который восхваляет вас: вы – цезари, вы – наследники. Будет справедливо, если вы разделите со своим отцом счастье по случаю установления мира и обретения высшей власти.

Бассиан Антоний и его брат Гета, которого уже звали «цезарем» до официального объявления, мигом понеслись к отцу и устроились по бокам от него, радуясь еще и тому, что отсюда открывался намного лучший вид на арену, по которой шествовали войска. Они бежали бок о бок, и Юлия испытала прилив удовлетворения: вот так же, бок о бок, они вместе будут править Римом. Гета перестал завидовать старшему брату. Об этом можно не беспокоиться.

Видя, что сыновья бегут к нему, Север кивнул, не отводя от супруги глаз.

– Император, император, император! – ликовал народ.

Юлия сделала глубокий вдох, смакуя сладкий запах полновластия.

– Ты наконец это получила, – раздался женский голос у нее за спиной.

Юлия обернулась и увидела улыбающуюся Месу. Они с Алексианом, разумеется, присутствовали на празднестве.

– Что получила? – спросила императрица, чуть смешавшись.

– Получила… все: империю и династию.

– Мы получили это вместе, – поправила ее Юлия. – Твой муж очень нам помог. В эти смутные, тревожные времена мне становилось легче, когда я вспоминала, что ты здесь, со мной. Ты всегда была рядом, кроме Лугдуна. Но в эти дни вы с Алексианом прикрывали наши позиции в Риме.

Меса изогнула брови:

– Да, мы провели почти все это время вместе, лелея одни и те же мечты, подвергаясь одним и тем же опасностям. Но внутренний голос подсказывает мне, что ты добилась бы всего и одна… хотя я очень рада, что участвовала. Это правда, что у нас были трудные времена… – прибавила Меса, вспомнив последние года царствования Коммода, бегство из Рима при Пертинаксе, попытку Юлиана убить Севера, и битву при Иссе, когда казалось, что все потеряно, и сражение при Лугдуне, когда, по словам Юлии, все точно так же висело на волоске.

К ним подошел Каллидий с подносом. Юлия и Меса взяли по кубку с вином.

Атриенсий отвел взгляд: встречаться глазами с императрицей или ее сестрой было бы непозволительной вольностью.

– За тебя, сестра, – подняла кубок Меса.

– За нас обеих! – ответствовала Юлия.

Меса улыбнулась, и обе сделали по глотку.

Юлия посмотрела в спину удалявшемуся Каллидию.

– Меса, есть кое-что… – начала она.

– Говори.

– Ничтожное дело, но я должна сказать. Меня попросили, очень вежливо, и я считаю необходимым удовлетворить эту просьбу, если ты не против…

– Что случилось? Я прямо сгораю от любопытства.

– Луция, твоя рабыня.

– А что с ней?

– Я хочу ее купить. Знаю, она заботилась о твоих детях с самого их младенчества, и ты никогда не жаловалась на нее, но мой раб, мой атриенсий, хочет взять ее в жены и, по всей видимости, жить с ней. Он предложил изрядную сумму, чтобы ее купить, и предлагает взять ее на службу в императорский дворец.

Меса заморгала:

– Не думала, что в твоей голове есть место для таких дел… как ты говоришь… ничтожных.

– Каллидий верно служит мне уже много лет и ни разу ничего не просил. Он и не может – он раб. Но он дает деньги и просит меня быть посредницей в этой сделке, ибо, конечно, не смеет обратиться к тебе. Как и полагается.

– Как и полагается, – согласилась Меса.

Сестры помолчали. Меса наблюдала за Каллидием, вручавшим кубки с вином тем, кто сидел в ложе. Вот он подошел к Гете, брату императора. Затем к Алексиану. Слышал ли он их разговор?

– Не вижу ничего плохого, – наконец проговорила она. – Если ты обращаешься ко мне, значит считаешь нужным удовлетворить просьбу своего раба.

– Ты даже не полюбопытствовала, сколько он предложил.

– Не имеет значения. Для меня важно одно: давая согласие, я исполняю твое желание. По твоим словам, сумма изрядная, и я уверена, что так оно и есть.

Юлия улыбнулась.

Каллидий вернулся, на этот раз с едой: сушеными фруктами, круглыми ломтиками сыра, кабаньим мясом в густом и, судя по всему, вкусном соусе.

– Ты слышал, о чем мы говорили, Каллидий? – осведомилась императрица.

– Я делаю все, чтобы не слышать бесед моих хозяев, сиятельная, – благоразумно ответил атриенсий.

– Моя сестра дала согласие на то, чтобы Луция служила во дворце.

Каллидий сглотнул слюну, потом еще раз и лишь тогда ответил, глядя в пол:

– Императрица милостиво согласилась ходатайствовать за меня, а госпожа Меса проявила чрезвычайное великодушие. Я могу только поблагодарить их.

И он слегка поклонился, стараясь при этом ничего не уронить с подноса.

– Ты верный слуга, Каллидий, – сказала императрица, – а верность следует поощрять всегда и везде, особенно сейчас, когда нас уже много лет окружают предатели. Сегодня день торжества. Отличный повод проявить великодушие.

Каллидий так же осторожно отвесил еще один поклон и удалился, чтобы предложить еду императорским легатам.

– Алексиан зовет меня, – заметила Меса и с улыбкой встала.

На несколько минут Юлия осталась одна. Она оглянулась. Вокруг были приближенные ее мужа – Фабий Цилон и другие военачальники, преданно и отважно сражавшиеся под его командованием. Не было только Лета и Квинта Меция. Почему же? Императрица хотела знать – и хотела знать, что сталось с Вирием Лупом, наместником Нижней Германии, который так неудачно действовал против Альбина, трижды уступив ему в бою. Но тут она встретилась взглядом с Галеном.

Старый врач смотрел на нее с уверенностью человека, знающего о своем превосходстве над остальными, но без тени высокомерия или презрения. Более того: ей показалось, что в его взгляде впервые читалось восхищение. Он направился прямо к ней, для чего ему пришлось пересечь всю ложу из угла в угол.

– У нас остался один нерешенный вопрос, – сказала императрица.

Гален слегка наклонил голову:

– Не вполне понимаю, сиятельная.

– Меня удивляет, что такой мудрый человек неспособен прочесть мысли женщины, в которых нет ничего сложного.

– Но, сиятельная, – осмелился возразить старый врач, – мысли женщины, наоборот, всегда сложны, а порой и вовсе оказываются загадкой. Прекрасной загадкой.

Юлия расхохоталась.

– Нам с тобой осталось кое-что решить, – повторила она, отсмеявшись.

Гален наморщил лоб, припоминая, свидетелем чего был в последние годы, состоя при императрице: смерти, цареубийства, безумие Коммода и, само собой, великий римский пожар, в котором он потерял столько книг, хранившихся в императорском дворце. Он неоднократно выполнял повеления императрицы и получал щедрое вознаграждение – время и деньги, которых хватало, чтобы восстановить утраченные руководства по врачеванию и составлению лекарств. Ему приходилось не только принимать роды у сестры Юлии и выхаживать солдат, получивших раны в бою: императрице потребовались его услуги, когда она замыслила отравить Альбина. Попытка оказалась неудачной, но не по его вине.

– Возможно, сиятельная имеет в виду мое участие в… том предприятии… которое предстояло довести до конца Квинту Мецию… но он не преуспел.

– Прекрасно. Благодарю тебя за осмотрительность. Ты находишь мягкие слова для описания жестких действий. Все пошло не так, как было задумано, но ты в этом нисколько не повинен. Напротив, ты очень нам помог. Как помогал всегда. Я в долгу перед тобой. И я никогда не забываю расплачиваться по счетам.

Гален молча поклонился. С его стороны было бы куда учтивее уверить ее, что это не имеет значения, что никакого долга нет. Но он был тщеславен и надеялся получить в награду то, о чем страстно мечтал и от чего был не в силах отказаться. Поклон был приглашением продолжить разговор.

– Да, я всегда расплачиваюсь по счетам. Я обещала выдать письменное разрешение, которое позволит тебе отправиться в Александрию и сверяться со всеми кодексами и папирусами, которые тебе потребны. Ничто не будет стоять между тобой и сочинениями, которые ты хочешь прочесть.

– Все так, – подтвердил Гален. – Именно это было мне обещано.

– Разрешение лежит у Алексиана. Возьми его, когда пожелаешь. На нем стоит печать императора. Ты сможешь ознакомиться с книгами, которые так тебя занимают.

– Эти книги, сиятельная, будучи истолкованы здравомыслящим человеком, то есть мной, изменят искусство врачевания. Изменят навс…

Гален не закончил свою мысль: Юлия, довольная тем, что выполнила свое обещание, пошла прочь, не дожидаясь ответа. Она направилась туда, где были ее супруг и дети, всецело поглощенные невиданным шествием солдат.

Врач замолк. Он не чувствовал себя уязвленным или униженным. Главным для него было другое: теперь никто не может отказать ему в доступе к книгам Эрасистрата и Герофила. Даже Гераклиан. Он вспомнил злопамятного Филистиона из Пергама.

– Мой император взял верх, – радостно пробормотал Гален и зашептал себе под нос: однажды Филистион узнает, что он, великий Гален, ознакомился с этими трудами, которые его сотоварищи столько раз и столько лет отказывались ему выдавать. Хорошо смеется тот, кто смеется последним. И Гален засмеялся про себя, как не смеялся давным-давно, мысленно уже собираясь в Египет, куда рассчитывал отплыть через несколько недель. Как можно раньше. Его снедало нетерпение.

Юлия остановилась на полпути. Септимий Север ненадолго покинул детей, направившись туда, где беседовали Гета, Алексиан и Меса. Юлия посмотрела, как он обнимает брата. Такие поступки укрепляют династию. Безграничная верность Геты своему младшему брату, императору, должна была стать примером для всех.

Затем Север вернулся к детям.

Юлия последовала за ним, но сперва краем глаза посмотрела на префекта претория: Плавтиан следил за великолепным шествием по случаю победы над Альбином, опустив голову. Юлия улыбнулась. Ей нравилось, что это презренное создание стоит в такой позе. Плавтиан всегда недолюбливал ее, она же питала к нему ненависть, нисколько не уменьшившуюся даже в этот радостный день.

Встав между супругом и детьми, которые облокотились на перила ложи, чтобы видеть происходившее на арене Большого цирка во всех подробностях, она сказала:

– Народ на седьмом небе.

– Хочу устроить для него игры, которые будут помнить долго, – отозвался Север. – Случай подходящий, не так ли?

– О да, клянусь Элагабалом и римскими богами.

Собравшиеся вновь одобрительно загудели, восхваляя Севера. Славословие подхватили легионеры, шагавшие по арене:

– Император, император, император!

– Что ты решил относительно Лета, Квинта Меция и Лупа? – прямо спросила Юлия, как делала всегда, разговаривая с супругом.

Тот по-прежнему приветствовал свой народ, подняв правую руку.

– Каждый получит назначение сообразно своей службе, – загадочно ответил Север.

Юлия не настаивала: место и время были неподходящие. Ночью, на императорском ложе, между ласками и поцелуями, она выведает все, что ей нужно. Она понимала, что их связывает не только брачный союз, но и страсть: эта страсть была видна в глазах Севера всякий раз, когда он смотрел на нее, не скрывая вожделения.

Остийский порт В это же время

Юлий Лет стоял у триремы, ожидая кормчего. В руках он держал папирус с указаниями: отправиться на Восток – снова на Восток! – в Нисибис, оплот Рима на краю империи, близ беспокойной парфянской границы.

Лет прекрасно понимал, что это наказание. Он дважды запаздывал со своей конницей: первый раз при Иссе, второй – при Лугдуне. И там и там это произошло из-за сотоварищей, с которыми он делил начало над войском, Валериана и Плавтиана. Но император не желал вникать в эти тонкости. Он, Лет, опоздал дважды, и повелитель возложил вину на него.

Нет, это не было окончательным приговором.

Лета не уволили со службы, он оставался видным военачальником, на которого по-прежнему рассчитывал император, – но это было наказанием.

Беспредельно верный Северу, Лет сделал глубокий вдох и стал подниматься на корабль. Оставалось лишь одно: выполнять приказы.

– Нисибис, – сказал он, шагая по мостику, перекинутому с берега на трирему.

Могло быть и хуже, намного хуже.

Могонциак В это же время

Вирий Луп чуть ли не в сотый раз перечитывал распоряжение, присланное из Рима: император, единственный, оставшийся после трех гражданских войн, назначал его наместником Верхней Британии. Это могло показаться простым перемещением, но на самом деле было очевидным признаком недоверия после поражений, понесенных им в боях с Альбином. Британия оставалась без власти уже несколько месяцев. Немногие римские силы, что там были, сдерживали натиск бриттов и пиктов, которые воспользовались слабостью римлян и осаждали их со всех сторон. Вирию Лупу предстояло отправиться туда и навести порядок, имея в своем распоряжении войска, жестоко разбитые Севером при Лугдуне. Сплошные дожди, солдаты, изведавшие горечь поражения, мятежные племена – вот что ждало его в ближайшие годы. Ко всему прочему ему оставляли лишь один легион: явное понижение.

Но зато он выжил в гражданской войне.

Пожалуй, он неверно оценил расстановку сил. Следовало быть проницательнее и поставить на Севера, стать его верным и надежным помощником с самого начала схватки. Проклятый Альбин поманил его горсткой золотых. Теперь же все ауреусы мира не могли спасти его от изгнания, от пребывания на этом далеком, смертельно холодном острове. Рим делался смутным воспоминанием, не более.

Внутреннее море, напротив Сицилии В это же время

Ветер хлестал в лицо Мецию – счастливому Мецию.

Император Север сделал его префектом Египта: заметное продвижение по службе после многих лет, когда cursus honorum Меция оставался неизменным. Повелитель отблагодарил его за службу, за то, что согласился отправиться к Альбину и выполнил полученный приказ с риском для жизни, хоть и потерпел неудачу, а затем отважно сражался при Лугдуне.

С Египтом римлянам всегда было непросто, но эта провинция имела первостепенное значение для империи: Египет – житница Рима, Египет овеян легендами. Меций чувствовал, что его вознаградили. Вмешалась ли императрица, когда зашла речь о его назначении? А вдруг вмешалась?.. Но он тут же улыбнулся и тряхнул головой, отгоняя вздорную мысль. Если красота императрицы пленила его, это не означало, что он сам привлек ее внимание.

Корабль шел по морю, мерно покачиваясь на волнах.

Квинт Меций вздохнул, вспоминая краткую встречу с Юлией в полумраке валетудинария, когда Гален лечил его после отравления. Императрица пришла и вдохнула в него силы, так что он быстрее пошел на поправку. Они обменялись всего несколькими словами, зато наедине – и до чего же она была красива… и до чего недоступна. Хорошо, что его послали в Египет, подальше от Рима: так будет легче не мечтать о невозможном. Юлия Домна, повелительница Рима, была недосягаема для него: далеко за всеми пределами, за всеми границами.

Итак, Египет: хорошее место, хорошая награда, надежда на лучшее будущее.

Проходы внутри Большого цирка, Рим В это же время

Несколько рабов, подчиненных Каллидию, вошли в ложу, неся подносы с едой и напитками для императора, его родственников и приближенных. Он воспользовался этим, чтобы пробраться между преторианцами и скользнуть в проход, где стоял длинный ряд столов и суетились десятки рабынь – они раскладывали съестное по подносам, которые потом забирали рабы-мужчины.

Найдя Луцию, он неспешно подошел к ней, наклонился к ее уху и что-то зашептал.

Он говорил, и ее лицо светлело.

Небольшой частный дом в Субуре, возле амфитеатра Флавиев, Рим В это же время

Аквилий Феликс, глава тайной стражи, возлежал на ложе. Полуобнаженная рабыня-египтянка налила ему вина, поставила близ ложа поднос с сушеными фруктами и сыром.

Старый начальник фрументариев смаковал хмельной напиток и одобрительно поглядывал на стройное, с плавными изгибами тело служанки, недавно приобретенной на невольничьем рынке. Аквилий Феликс был одним из немногих чиновников, сохранивших должность после гибели Коммода и Пертинакса, после схватки между Юлианом и Севером и, наконец, после двух еще более крупных гражданских войн, на востоке и на западе империи. Теперь он наслаждался вином и сознанием того, что остался жив там, где большинство пали.

Он медленно поставил кубок возле подноса с сыром.

Да, времена менялись: судя по всему, Север надолго утвердился у руля обитаемого мира. Точнее, Север с Юлией. Старик хорошо понимал, что для основания новой династии императрица сделала не меньше, чем ее супруг. Дни смуты и заговоров подошли к концу. К его услугам будут прибегать реже.

Он вздохнул.

Может, оно и к лучшему.

Может, новый император забудет о нем. И никто больше не станет о нем вспоминать. Это самое лучшее: провести последние дни своей жизни в скромном доме посреди самого неприглядного квартала Рима. Никто тебя не беспокоит, никто не бросает любопытных взглядов… Но прелестная рабыня всегда с тобой.

Императорская ложа Большого цирка, Рим Средоточие власти Средоточие времен

– Мне нужно еще раз поговорить с Гетой и Алексианом, – сказал Септимий супруге. – Есть дела, которые следует обсудить. Я должен спросить их совета по поводу важнейших назначений, которых будет много.

– Тогда я уединюсь с Месой.

Север покачал головой и мягко взял ее за запястье, удерживая на месте, у перил ложи, откуда приветствовал народ.

– Нет, останься с детьми. Люди рады тебя видеть.

– Но они славят тебя.

– Нет. Думаю, не только меня. И знаешь что? Я должен кое-что тебе сказать… должен был сделать это много дней, нет, недель назад.

– Что же это? – с любопытством спросила Юлия.

Септимий Север помолчал. С трибун все неслись хвалебные крики.

– Ты была права. Во всем. – Он пристально посмотрел на нее и стал что-то нашаривать под своей тогой – видимо, что-то небольшое. – Сделай мне одолжение, останься здесь. Разумеется, это есть и всегда будет твое законное место. – Он вынул из-под тоги блестящую золотую монету. – Держи.

Септимий воздел обе руки, показал ладони, имея в виду, что не ждет ответа, и направился к Гете и Алексиану.

На этот раз – редкий случай – Юлия повиновалась мужу и осталась с детьми, сжимая в руке золотой. Затем опустила взгляд и посмотрела на блестящий диск. И, как ни странно, не увидела императорского лика: на ауреусе был отчеканен ее собственный профиль, окруженный словами: «IVLIA AVGUSTA».

И тут – казалось, все подстроил сам властелин Рима, хотя это было лишь стихийным проявлением чувств шагавших по арене легионеров, – раздались новые крики, которых не слышалось раньше. Все началось с нижних трибун и пошло вверх, вплоть до последних, самых дальних рядов. Собравшиеся повторяли одно и то же слово, одно и то же имя:

– Юлия, Юлия, Юлия!

Она улыбнулась и повернулась к мужу. Тот поднял кубок в ее честь и сделал глоток, а между тем зрители на трибунах и солдаты не переставали восклицать:

– Юлия, Юлия, Юлия!

Больше она не отворачивалась – стояла неподвижно, как самое совершенное из греческих изваяний, как прекраснейшая нимфа, высеченная из мрамора телесного цвета, крепко сжав в кулаке свежеотчеканенную монету, и наслаждалась этой минутой.

Ее минутой.

Север все смотрел на нее без зависти или досады: взгляд того, кто поклоняется богине, взгляд влюбленного, готового отдать что угодно за ночь с обожаемой женщиной. Словно Юлия была лучшим трофеем, добытым благодаря величайшей из побед.

– Юлия, Юлия, Юлия!

Гай Фульвий Плавтиан, префект претория, в один прекрасный день возмечтавший разлучить эту женщину с императором, лишить ее власти, стать влиятельнейшим из приближенных властителя, а затем – если бы обстоятельства сложились благоприятно – свергнуть Севера и возвыситься до императора самому, вновь опустил голову. Противостояние с Юлией Домной закончилось для него полным провалом. Он ясно сознавал, что возможность изменить ход истории испарилась под Лугдуном. Плавтиан умел признать свое поражение, когда оно было очевидным. В тот день, хоть Север этого и не знал, именно Плавтиан был главным побежденным.

Юлия гордо стояла, прямая как струна, давая народу и воинам славословить ее, слушая, как десятки, тысячи глоток выкликают ее имя. Малыши Бассиан Антонин и Гета с улыбкой глядели на мать, которую приветствовали все.

Юлия Домна Сирийская.

Больше не будет улыбок Скантиллы, Мерулы и, главное, Салинатрикс. Все враги повержены. Теперь она правит миром.

Она, Юлия, переставшая быть чужестранкой.

Ставшая римлянкой.

– Юлия, Юлия, Юлия!

Победа была окончательной.

Приложения

Историческая справка

В период поздней империи Римом правили четыре династии. Первая – династия Юлиев-Клавдиев, основанная Августом, первым императором, и закончившаяся на Нероне; она прекрасно изображена в романах Роберта Грейвса «Я, Клавдий» и «Божественный Клавдий». После гибели Нерона началась кровавая гражданская война. За считаные месяцы сменилось несколько императоров – Гальба, Оттон, Вителлий и, наконец, Веспасиан, положивший начало династии Флавиев, последним представителем которой стал Домициан.

После смерти Домициана сенаторы избрали императором Нерву, который проявил достаточно ловкости, чтобы в короткий срок назначить себе преемника и тем избавить страну от новой гражданской войны. Так к власти пришел Траян, первый император испанского происхождения, блестящий военачальник и государственный деятель. С него началась третья великая династия времен поздней империи – Ульпии-Элии, если брать ее первых представителей (Траяна и Адриана), или Антонины, по имени Антонина Пия, последнего императора, принадлежавшего к ней. Злосчастный Коммод, сын Марка Аврелия, не назначил никого цезарем и, таким образом, не оставил наследника.

Остановив свой выбор на Пертинаксе, сенаторы рассчитывали повторить удачный ход с Нервой, быстро подыскавшим себе преемника. Но, как рассказывается в романе «Я, Юлия», Пертинакс был убит прежде, чем успел переустроить империю. Началась жестокая борьба между Юлианом, Севером, Нигером и Альбином. Как читатель уже знает, победителем вышел Север, основавший четвертую и последнюю династию эпохи поздней империи – династию Северов. После того как я закончил роман, меня одолели сомнения: можно ли называть ее так? Или лучше говорить «династия Юлии», поскольку она сделала очень много для утверждения этого семейства на престоле? Возможно, если бы рядом не было деятельной супруги, Север не осмелился бы бросить вызов стольким соперникам почти одновременно, вложив в него так много силы и убеждения.

Но, как мы знаем, история – по крайней мере до последнего времени – была историей мужчин. Историки-мужчины, а за ними и романисты-мужчины веками рассказывали о судьбах представителей сильного пола, так или иначе прославившихся. Глубоко погрузившись в историю Древнего Рима, я пришел к выводу: с учетом патриархальных отношений, царивших в Риме, на виду оказывались прежде всего мужчины, но ясно также, что историк-мужчина и романист-мужчина могут не обращать внимания на известных деятельниц прошлого только из-за их принадлежности к женскому полу. Думаю, моя книга – первый исторический роман, в котором перечисляются все императрицы первых двух веков существования империи (устами сенатора Клавдия Помпеяна – см. главу LXIV). Разве повелительницы Рима не были заметными фигурами, не пользовались влиянием, не обладали огромной властью? Наверное, большинство читателей вспомнят Ливию, жену Августа, как ее изобразил Роберт Грейвс. И будут правы – но заметим, что Ливия интриговала, устраняя и даже убивая цезарей, то есть наследников престола, назначавшихся Августом, чтобы единственным преемником стал Тиберий, сын самой Ливии от прошлого брака. Эта война с врагами, развязанная Ливией, безусловно, вошла в историю, но я считаю ее – да простят мне это выражение – ограниченной войной, особенно в сравнении с интригами Юлии Домны. Последняя боролась не с наследниками престола, а с несколькими римскими императорами, что можно назвать полномасштабной войной, заслуживающей, по моему мнению, целого романа. Лучшая и чуть ли не единственная биография Юлии Домны написана, естественно, женщиной – Барбарой Левик – и начинается так:

История Юлии Домны драматична, впечатляюща и, более того, трагична. Как ни удивительно, ей не посвящен ни один роман, фильм или телесериал, несмотря на то что фоном ее биографии служат жаркие батальные сцены, развертывающиеся в болотах Йоркшира и горах Тавра, среди роскошных пейзажей Северной Африки и Египта.

Левик идет еще дальше, называя Юлию историческим персонажем, достойным пера Толстого. Того, кто пишет эти строки, увы, нельзя сравнивать с великим русским писателем, но я в меру своих возможностей пользовался толстовским приемом, стараясь, чтобы различные сюжетные линии, эпизоды и персонажи вместе образовывали насыщенное повествование. Я хотел показать со всей экспрессией, на какую способен, силу и мощь Юлии, достойной не только этого романа, но и гораздо большего.

Если говорить о кино и телевидении, то профессор Энтони Бёрли указал Барбаре Левик, что Юлия все-таки появилась однажды на телеэкране – в сериале «Шкала времени» производства Би-би-си, где она, однако, является сугубо второстепенным персонажем. Это, опять же, не соответствует той роли, которую она играла. Позже я позволю себе поправить самого Бёрли, когда мы перейдем к другому вопросу. Пока же обратимся к проблеме отсутствия Юлии в художественной литературе. Барбара Левик права в том, что Юлии Домне не посвящен ни один роман, но забывает о существовании пьесы в стихах, так и называющейся – «Юлия Домна»: она принадлежит перу известного британского драматурга Майкла Филда. Мне удалось найти экземпляр (1903 года издания) в отделе редких книг главной библиотеки Кембриджского университета. Это довольно объемистое сочинение, написанное великолепными стихами. Представьте, как я был удивлен и обрадован, узнав, что Юлией всерьез интересовались и до меня. Но после некоторых разысканий выяснилось еще кое-что: «Майкл Филд» – это псевдоним двух женщин, Кэтрин Харрис Брэдли и Эдит Эммы Купер, приходившихся друг другу теткой и племянницей; вместе они создали более сорока замечательных произведений (до того как засесть за этот роман, я о них не знал, хотя много лет преподавал английскую литературу). Вот еще одно доказательство, что среди женщин есть не только видные государственные деятели вроде Юлии, но и писатели, обладающие прекрасным стилем и талантом сильно действовать на эмоции. Основы гендерного равенства следует закладывать в настоящем с мыслью о будущем; его достижению очень поспособствует не переписывание истории или истории литературы, а добавление в существующие труды имен выдающихся женщин, на которых мы не обращаем внимания, что никому не идет на пользу.

Но почему же не существует – точнее, до сих пор не существовало – романов, посвященных Юлии Домне, равно как сериалов или фильмов; почему ее жизнь послужила сюжетом лишь для одной пьесы? По моему мнению, ей не повезло из-за того, что она была, во-первых, женщиной, а во-вторых, чужестранкой; то и другое сохраняет актуальность до сего дня.

Британский историк Джайлз Тремлетт, выпустивший биографию Изабеллы Католической, справедливо заметил в интервью одной радиостанции: «Женщинам прошлого не прощают насилия, которое они творили наравне с мужчинами». Я цитирую его слова по памяти, но смысл передан точно. Тремлетт прав: историки почти не осуждают жестокости, проявленной Цезарем во время прихода к власти (включая гражданскую войну), и не без восхищения говорят о территориальных приобретениях Наполеона, повлекших за собой столько смертей. Это лишь два примера из многих. Конечно, и у Цезаря, и у Наполеона были такие же властолюбивые враги, мечтавшие расправиться с ними. Но вопрос не в этом. Я хочу подчеркнуть, что женщина, прибегшая к насилию при захвате или удержании власти, порицается куда суровее. Юлию Домну упрекали в том, что, когда ее супруг провозгласил себя императором, она развязала несколько гражданских войн, дабы ее семейство – муж Север, сыновья Бассиан и Гета и, наконец, она сама – получило абсолютную власть в Риме. Но ведь ожесточенная борьба за власть над Римом велась задолго до Юлии – эта последняя лишь стала прилежной ученицей тех, кто участвовал в борьбе. Ее враги проявляли не меньше, а то и больше жестокости: им попросту нечего было противопоставить энергии этой неукротимой женщины, которая, выйдя за одного из претендентов на престол, твердо поддерживала его ради достижения общей для них обоих цели – господства над империей. Единственное серьезное «преступление» Юлии состоит в том, что она была куда умнее большинства своих современников-мужчин.

Кроме того, Юлию Домну неоднократно обвиняли в распутстве, в недобродетельном поведении. Сегодня, однако, представляется, что почти все – если не все – обвинения против Юлии необоснованны. Для начала зададимся вопросом: зачем бы Северу терпеть рядом с собой женщину, унижающую его при всех и наедине? В этом не было никакой необходимости. Совсем никакой. То, как вел себя Север с супругой, показывает, что внутри императорской четы царило полное согласие – во всяком случае, большую часть времени, а главное – по важнейшим вопросам. Юлию обвиняли в неверности по преимуществу ее враги при дворе – например, Плавтиан, префект претория, который долго, но безуспешно пытался подорвать доверие Севера к супруге. Но все это симптоматично – по крайней мере, для меня: нападки на женщину, продолжающиеся уже много столетий. Превосходный исследователь Энтони Бёрли, о котором я упоминал выше, в своей биографии Севера, основанной на множестве источников, допускает, что Юлия была неверна мужу. Давайте рассмотрим текст Бёрли пристальнее, как пример мужских шовинистических предрассудков. Он начинается так:

Юлия также славилась своим распутством. Возможно, у нее были любовники. Дион дает понять, что Плавтиан клеветнически обвинял ее в дурном поведении. Геродиан не проявляет особого интереса к этому предмету. А потому единственное открытое обвинение [в супружеской измене] содержится в позднейшем источнике.

Итак, Бёрли сперва будто бы соглашается с Дионом Кассием, современником Юлии, и с Геродианом, которые считают эти обвинения необоснованными, но затем прибавляет: «Обвинение выглядит довольно веским». В подтверждение он приводит слова Аврелия Виктора и цитату из «Жизнеописаний августов»[57], но Аврелий Виктор писал в IV веке, а «Жизнеописания августов» относятся к концу III столетия. Все это весьма далеко от эпохи, в которую жила Юлия. Неужели эти авторы знали больше современников императрицы или тех, кто не был отделен от ее царствования таким большим временным промежутком?

Можно возразить, что Дион Кассий, живший в эпоху Севера, не осмеливался плохо высказываться о Юлии, но Геродиан работал над своим трудом не только после кончины Юлии, но и после прихода к власти новой династии; он мог свободно говорить о чем угодно и все же не обвинил ее в неверности. Тем не менее Бёрли, пишущий в XXI веке, преспокойно утверждает, что обвинение «выглядит веским». Видно, что мужчины, много лет писавшие историю как мужчин, так и женщин, охотно верили злобным слухам о выдающихся женщинах, не давая себе труда выяснить, на чем эти слухи основаны.

Для меня подобные обвинения, скажем так, «не выглядят вескими», в чем я схожусь с Дионом Кассием и Геродианом. От этого я и отталкивался, когда писал роман. По правде говоря, многие из обвинений против Юлии выдвигались и поддерживались из-за того, что она была чужестранкой. В Древнем Риме на женщин с Востока, которые оказывались слишком близко к кормилу власти, неизменно взирали с подозрением. Так было с Клеопатрой, потом с Береникой, сожительницей императора Тита. Ни Цезарь, ни Тит не осмелились вступить с ними в законный брак, но Септимий Север, имевший возможность выбрать любую римскую гражданку – например, сенаторскую дочь, – женился на сирийке. Это недоверие римского народа к восточным женщинам, не угасавшее веками, стало благодатной почвой для ропота и необоснованных обвинений против Юлии Домны.

О характере Юлии у нас есть только эти противоречивые сведения. Я решил последовать совету Барбары Левик: пора наконец кому-нибудь найти время и силы, чтобы рассказать историю жизни Юлии Домны. Я попытался сделать это, максимально придерживаясь исторических фактов. Большинство реалий романа «Я, Юлия» подлинны: Гален был врачом Марка Аврелия и Коммода, а затем Севера и его семейства; Коммод умер так, как повествуется в романе, совершенно не той смертью, которую мы видим в «Гладиаторе» (при всей внешней эффектности фильма, исторической достоверности в нем мало); смена нескольких императоров за считаные месяцы или годы, от Пертинакса до Севера; гражданская война между Севером и Нигером, а затем между Севером и Альбином; сражения при Иссе и Лугдуне, воссозданные в соответствии с имеющимися у нас данными, и так далее.

Это же касается и персонажей: Юлия, ее сестра Меса, Север, его сыновья Бассиан и Гета, брат Севера (также Гета), Алексиан, Плавтиан, Дион Кассий, Сульпициан, Клавдий Помпеян, вышеупомянутый Гален, большинство других мужчин и женщин известны нам из исторических трудов и делали именно то, что описано в романе. Я счел нужным добавить два имени – Салинатрикс и Мерула: источники не сообщают нам, как звали жен Альбина и Нигера. Это позволило мне рассказать о том, что имело место в действительности, а именно: о неизменно презрительном отношении римских элит к Юлии, сирийке, считавшейся, как уже говорилось, чужестранкой. Римская знать полагала, что Юлия непозволительным образом затесалась в круг людей, вершащих государственные дела.

Вымышленными являются и такие персонажи, как Каллидий и Луция. История почти не сохранила имен рабов и рабынь, но они всегда были, и мне показалось любопытным рассказать хотя бы вкратце о жизни одного мужчины и одной женщины, об их тревогах и мечтах, трудностях и страхах, на фоне тех, с которыми сталкивались их могущественные хозяева. Все, что я написал о рабах (их поведение в присутствии хозяев, обращение со стороны последних, легальная и нелегальная торговля людьми и другое) соответствует действительности.

В общем и целом Юлия Домна вместе с мужем достигла безраздельной власти над империей, как и описывается в романе. При этом она добилась не только этого, но и намного большего: утвердившись на престоле, она стала самой могущественной и влиятельной женщиной за всю историю Римской империи, лелея при этом такую грандиозную мечту, какая может возникнуть только у женщины. Но это уже другая история.

Словарь латинских и прочих иноязычных терминов

Ab urbe condita [от основания города]. Это выражение использовалось для указания на год, так как римляне вели летосчисление с даты основания Рима, традиционно принимаемой за 754 год до н. э. В трилогии о Траяне используется современное летосчисление, но время от времени дата указывается по римскому календарю, чтобы читатель имел представление о том, как римляне относились к течению времени и событиям, связанным с их городом.

Adiutrix [вспомогательный]. Название, которое получали легионы, придававшиеся различным римским соединениям.

Andabata, andabatae [андабат]. Гладиатор, сражавшийся вслепую в шлеме без прорезей; в императорском Риме это было суровым наказанием. Зрители развлекались тем, что пытались сориентировать андабатов или, напротив, еще сильнее сбить с толку.

Anfiteatro Flavio [амфитеатр Флавиев]. Ныне известен как Колизей. Самый большой амфитеатр в мире, возведенный в Риме при Веспасиане, открытый Титом и расширенный Домицианом. В нем устраивали травлю зверей, массовые казни приговоренных к смерти и, возможно, наумахии (морские сражения). Вошел в историю как место, где сражались римские гладиаторы. В романе «Я, Юлия» Коммод безумствует в стенах амфитеатра Флавиев.

Annona [аннона]. Пшеница, которую государство бесплатно раздавало свободным гражданам Рима. Долгое время основная часть зерна привозилась с Сицилии, но в царствование Траяна основным его поставщиком стал Египет.

Ateneo [Атеней]. Большое здание, возведенное императором Адрианом в центре Рима для устройства различных представлений. В нем часто проводили заседания Сената, так как старое здание курии на Форуме не вмещало всех сенаторов.

Atriensis [атриенсий]. Главный, пользовавшийся особым доверием раб в римском доме. Исполнял обязанности мажордома, присматривая за остальными рабами, был достаточно независим в своих действиях.

Audentis Fortuna iuvat [богиня Фортуна помогает отважным]. Иногда употребляется также в форме «audentes Fortuna iuvat». Винительный падеж, которого требует глагол iuvat, может иметь вид либо audentes, либо audentis, но у Вергилия мы находим второй вариант, хотя в наши дни чаще всего используется первый.

Augur [авгур]. Римский священнослужитель, занимавшийся гаданиями и предсказывавший будущее, особенно по полету птиц. Плиний Младший был назначен авгуром по распоряжению императора Марка Ульпия Траяна.

Augusta [Августов]. Название легионов, созданных императором Августом или унаследованных им от его дяди, Юлия Цезаря.

Aula Regia [главный приемный зал]. Большой зал внутри римского императорского дворца, в конце Domus Flavia. Считается, что в его центре стоял массивный императорский трон, с которого император обращался к своим подданным.

Buccinator [букцинатор]. Трубач легиона.

Caedere. Многозначный глагол, здесь используется в значении «резать».

Caesar [Цезарь]. Когномен Гая Юлия Цезаря, который позже, при Империи, стал использоваться как титул для преемника или наследника императора.

Caldarium [кальдарий]. В римских термах – зал, где располагался бассейн с горячей водой.

Carcere [стойло]. Помещение, располагавшееся в крайнем левом углу Большого цирка, со стороны Палатинского холма, откуда выезжала квадрига. Всего стойл было двенадцать, по одному на каждую из квадриг, которые участвовали в гонках на большом римском ипподроме.

Castra praetoria [преторианские казармы]. Казармы, построенные Сеяном, префектом претория при Тиберии, севернее тогдашних границ Рима. В течение I, II и III веков нашей эры являлись средоточием военной власти в столице империи.

Cathedra [кафедра]. Кресло без подлокотников, со слегка изогнутой спинкой. Сначала предназначалось только для женщин, так как считалось излишне роскошным, но вскоре его стали использовать и мужчины. Позже на кафедре восседали судьи во время разбирательств и преподаватели классической риторики – отсюда выражение «говорить ex cathedra».

Cavea. Буквально – «пустота»; слово использовалось для обозначения трибун крупных общественных сооружений Рима – театров, амфитеатров, цирков.

Circus Maximus [Большой цирк]. Крупнейший цирк Античности, располагавшийся между холмами Палатин и Авентин, там, где с незапамятных времен проводились скачки и игры. Служил местом проведения гонок колесниц. После расширения, предпринятого Юлием Цезарем, стал вмещать до ста пятидесяти тысяч зрителей, длина беговой дорожки составила около шестисот метров, а ширина цирка – более двухсот метров. Впоследствии вместимость увеличили еще больше, так что цирк мог принять двести пятьдесят тысяч зрителей.

Clarissimus vir [славнейший муж]. Вежливое обращение к римскому сенатору.

Claudia [Клавдиев]. Название Седьмого легиона, который иногда именовали также «Седьмой Клавдиев легион, верный и преданный». Первоначально назывался «Македонским», был переименован после того, как легионеры остались верны императору Клавдию во время мятежей 42 года н. э. Вместе с остальными легионами, расположенными на Данубии, стал опорой Севера в его борьбе за верховную власть. Существовали и другие легионы с этим же прозвищем, некогда поддержавшие императора Клавдия против мятежников, а также Одиннадцатый Клавдиев легион, стоявший в Нижней Мезии.

Cognomen [когномен]. Третий элемент римского имени, указывающий на род, к которому принадлежал человек. Например, Север – это когномен Луция Септимия Севера, мужа Юлии Домны.

Cohortes vigilum, vigiles [вигилы]. Римская ночная стража, учрежденная императором Августом, в первую очередь для борьбы с пожарами.

Comissatio [трапеза]. Застолье, обычно продолжавшееся после большого римского пира. Могло длиться всю ночь. Слово иногда обозначает также сам пир с музыкой и танцами.

Congiarium [конгиарий, раздача]. Раздача съестного императором римским гражданам по случаю особенно значительного триумфа.

Consilium, consilium augusti [императорский совет]. Род генерального штаба, орган, представлявший императору свои соображения во время похода, или группа императорских советников, обычно вольноотпущенников, которые предоставляли монарху сведения для лучшего управления Римом. В этот совет также могли входить сенаторы и высшие должностные лица.

Corona graminea [травяной венок]. Высшая военная награда в Древнем Риме.

Cubiculum, cubicula [кубикула]. Одна либо несколько комнат или спален, которые обычно располагались вокруг главного атриума римского дома.

Cursus honorum («путь чести»). Наименование политической карьеры в Риме. Гражданин выполнял все более и более серьезные обязанности, занимая различные должности, политические и военные: городского эдила, затем квестора, претора, цензора, проконсула, консула и, в исключительных случаях, диктатора. Эти должности были выборными, хотя степень прозрачности выборов менялась в зависимости от социальных потрясений, которые переживала Римская республика. В эпоху империи cursus honorum во многом зависел от отношений с императором, лично совершавшим назначения на многие должности или влиявшим на эти назначения.

Cyrenaica [Киренаикский]. Название легиона, созданного в Киренаике Марком Антонием.

Damnatio memoriae. «Проклятие, налагаемое на память» применительно к какому-либо человеку. После смерти императора Сенат обычно обожествлял его, за исключением случаев, когда его правление было тираническим: в этом случае сенаторы оставляли за собой право проклясть его память. Все статуи императора уничтожались, его имя стиралось из всех публичных надписей, а изображение – со всех монет, чтобы не оставалось никаких следов существования тирана. Во II веке Сенат распорядился о damnatio memoriae в отношении императора Коммода и нескольких его преемников во время гражданских войн, которые вспыхнули после смерти Коммода.

De facto [на самом деле]. Латинское выражение, противопоставляемое другому – de iure, «согласно закону». Как всем известно, дела и закон, к сожалению, нередко расходились друг с другом.

«De re rustica» [ «О сельском хозяйстве»]. Трактат о жизни и деятельности римских сельских тружеников, написанный Колумеллой около 42 года н. э. Существует труд с таким же названием, созданный Терентием Варроном несколькими десятилетиями ранее, но в романе «Я, Юлия» речь идет о сочинении Колумеллы.

Devotio. Высшая жертва, приносимая полководцем, военачальником или солдатом, который отдавал свою жизнь на поле боя, чтобы спасти честь войска.

Domus [дом, домус]. Типичное жилище зажиточного римского семейства, обычно состоявшее из прихожей и большого атриума, в середине которого располагался имплювий – бассейн. В атриум выходили основные помещения, в глубине дома находился таблинум. В атриуме возвышался небольшой алтарь для подношений ларам и пенатам, охранявшим дом. В самых богатых домах был второй, задний атриум, обычно с портиками и садом, именуемый перистилем.

Domus Flavia [дом Флавиев]. Большой императорский дворец, возведенный в центре Рима представителями династии Флавиев. Домициан, главный его создатель, первым обосновался в нем. В этом дворце произошли многие события, о которых повествуется в романе.

Donativum [пожалования]. Денежные суммы, выдаваемые преторианцам императором по случаю его воцарения.

Equites singulares augusti, singulares [личные телохранители императора]. Отряд всадников, составлявший персональную охрану императора.

Exercitus britannicus [британское войско]. Три легиона, стоявшие в Британии.

Exercitus germanicus [германское войско]. Четыре легиона, стоявшие вдоль Рейна.

Expeditio asiatica [азиатский поход]. Поход, предпринятый Севером, чтобы покончить с мятежом Песценния Нигера на Востоке.

Expeditio gallica [галльский поход]. Поход, предпринятый Севером, чтобы покончить с мятежом Клодия Альбина в Галлии.

Expeditio mesopotamica [месопотамский поход]. Поход, предпринятый Севером для завоевания Осроенского и Адиабенского царств.

Expeditio urbica [поход на Рим]. Поход, предпринятый Севером, чтобы завладеть Римом, где в то время правил Юлиан.

Ferrata [Железный]. Название Шестого легиона, созданного в I веке до н. э. и с I века н. э. стоявшего в Палестине.

Fíbula [застежка, фибула]. Небольшая металлическая застежка, пряжка или зажим, нередко из драгоценного металла, использовавшаяся для застегивания плаща, мантии и другого одеяния, которое накидывалось на плечи.

Flavia, Flavia Felix [Флавиев]. Название Четвертого и Шестнадцатого легионов, созданных императором Веспасианом около 70 года н. э.; Четвертый стоял в Сингидуне, Шестнадцатый – в Сирии.

Forum Boarium [Бычий форум]. Рынок скота, расположенный на берегу Тибра.

Fretensis [Охраняющий пролив]. Название Десятого легиона, сражавшегося под началом Августа против Секста Помпея у Мессинского пролива.

Frumentarii [фрументарии]. Первоначально это были римские солдаты, отвечавшие за поставки пшеницы, которым платили больше, чем обычно. Они также служили гонцами, передавая сообщения между различными легионами. Постепенно их функции менялись, и наконец они превратились в полноценную службу разведки и шпионажа, подчинявшуюся, как правило, префекту претория или самому императору. Роль фрументариев была наибольшей между концом II и концом III века, включая тот период, когда происходит действие романа.

Fulminata [Молниеносный]. Название одного из легендарных легионов Цезаря, существовавшего несколько веков.

Gallica [Галльский]. Название Третьего легиона, созданного Юлием Цезарем для борьбы с Помпеем. Большинство солдат, изначально входивших в его состав, участвовали в войне с галлами, откуда и происходит название подразделения.

Gemina [ «Близнецы»]. Слово употреблялось для обозначения легиона, образовавшегося вследствие слияния двух или более легионов (например, после объединения Седьмого Испанского и Первого Германского легионов). Это же название дали Четырнадцатому легиону, в который влились солдаты из другого, неустановленного легиона и который участвовал в сражении при Алезии.

Gladius [гладий]. Обоюдоострый меч иберийского происхождения, принятый на вооружение римскими легионами в период Второй Пунической войны.

Grammaticus [учитель]. Грамматик, преподаватель.

Hipogeo [гипогей]. Сеть подземных ходов под ареной амфитеатра Флавиев, по которым перемещались звери или бойцы, выходившие затем на поверхность при помощи особых подъемников. Это придавало дополнительную зрелищность гладиаторским играм или травле диких животных. Подъемниками управляли работники амфитеатра; механизм состоял из шкивов и канатов, за которые тянуло множество рабов.

«Historia Naturalis» [ «Естественная история»]. Энциклопедический труд, созданный Плинием Старшим.

Hora prima [первый час]. Первый час римского дня, делившегося на двенадцать часов. Начинался на рассвете.

Hora sexta [шестой час]. Шестой час римского дня, делившегося на двенадцать часов. Соответствует полудню. От латинского названия пошло слово «сиеста».

Horreum, horrea [склад, склады]. Крупные склады, располагавшиеся близ речного порта Рима и других значительных портов, таких как остийский.

Ima cavea. Нижний ярус трибун в римских общественных зданиях, предназначенных для развлечений. Отводился для наиболее высокопоставленных горожан.

Imperator [император]. Римский военачальник, командовавший одним, двумя или более легионами. Консул обычно был императором консульского войска, состоявшего из двух легионов. В эпоху империи этот термин стал обозначать человека, начальствовавшего над всеми легионами, то есть монарха, обладавшего военной властью.

Imperator Caesar Augustus [Император Цезарь Август]. Титул, присваиваемый Сенатом принцепсу, то есть императору. Первый указывал на его власть над войском, второй – на то, что он является наследником престола, последний – на обладание наивысшим достоинством.

Imperium [империй]. Изначально – воплощение божественной власти Юпитера, перешедшей на консулов, которые во время пребывания в должности фактически осуществляли политическую и военную власть в республике. Империй предполагал начальствование над консульским войском, состоящим из двух полных легионов с добавлением вспомогательных войск.

Impluvium [имплювий]. Небольшой бассейн или резервуар в середине атриума, предназначенный для сбора дождевой воды, которую затем можно было использовать в бытовых целях.

In vino veritas [истина в вине]. Фраза, которая подразумевает, что тот, кто пьет вино, в итоге говорит правду. Изречение часто приписывают Плинию Старшему, но стоящее за ним представление гораздо древнее. По сообщению Геродота, персы считали, что если решение было принято в пьяном виде, то разумнее пересмотреть его в трезвом. Та же мысль содержится в стихотворении Алкея; позднее это изречение, тоже на греческом, приводил Эразм Роттердамский в своих «Адагиях». Часто оно приводится в расширенном виде: In vino veritas, in aqua sanitas («Истина в вине, здоровье – в воде»).

Ipso facto. В силу самого факта.

Italica [Италийский]. Название каждого из трех легионов, набранных в Италии. Первый был создан Нероном для вторжения в Армению, однако оно так и не осуществилось, и легион был направлен в Галлию. Второй и Третий были набраны Марком Аврелием для ведения войн на дунайской границе.

Ius italicum [италийское право]. Император мог предоставлять некоторым городам за пределами Италии возможность управлять собой так, как если бы они находились на италийской земле, в соответствии с римским правом. Это давало большую автономию в управлении и повышение ранга, а также другие преимущества.

Kalendae [календы]. Первый день каждого месяца, соответствовавший новолунию.

Legatus [легат]. Представитель или посол с объемом полномочий, который менялся на протяжении долгой истории Рима. Здесь обозначает командующего легионом.

Legatus augusti. Легат, назначавшийся непосредственно императором и имевший в подчинении несколько легионов.

Legatus augusti por praetore. Императорский легат в ранге претора, исполняющий обязанности наместника провинции (назначенный непосредственно императором, а не Сенатом).

Lilia [ «лилия»]. Ловушки в виде ям, которые легионеры Юлия Цезаря устраивали во время Галльских войн, чтобы застать противника врасплох. Название связано с тем, что ловушки прикрывали листьями, ветками и лилиями.

Limes [лимес]. Граница Римской империи. Часто протяженные участки лимеса были хорошо укреплены, например на германской границе, а затем и на британской (Адрианов и Антонинов валы).

Ludi [игры]. Известны игры разных видов: circenses, проводившиеся в Большом цирке, где центральное место занимали гонки на колесницах; ludi scaenici, устраивавшиеся в крупных театрах Рима, таких, как театр Марцелла, где ставились комедии, трагедии или пантомимы, представления, очень популярные в эпоху империи. Устраивалась также травля зверей (venationes). Самые знаменитые игры – гладиаторские бои (ludi gladiatori), во время которых гладиаторы сражались в амфитеатре. Коммод постоянно устраивал venationes и ludi gladiatori. Север отдавал предпочтение гладиаторским боям и гонкам колесниц.

Ludus Magnus. Крупнейшая школа гладиаторов в Риме, располагавшаяся возле амфитеатра Флавиев, с которым соединялась подземным ходом.

Macellum. Один из самых больших рынков Рима, располагавшийся к северу от Форума.

Magnis itineribus. Форсированные марши, совершавшиеся легионами, например в тех случаях, когда предстояло настигнуть врага в кратчайшие сроки.

Manica [наручи]. Кожаные или металлические щитки, которые носили гладиаторы для защиты предплечий во время боя.

Mare Britannicum [Британское море]. Римское название Ла-Манша.

Mare Nostrum, Mare Internum [Наше море, Внутреннее море]. Римское название Средиземного моря.

Mater castrorum [мать лагерей]. Титул, который Север присвоил своей супруге Юлии за то, что она сопровождала его во всех походах и снискала расположение солдат. До нее этот титул имела только Фаустина, жена Марка Аврелия.

Mausoleum Augusti [мавзолей Августа]. Гробница императора Августа, воздвигнутая в Риме в 28 году до н. э. в виде большого круглого пантеона.

Media cavea. Средний ярус трибун в римских общественных зданиях, предназначенных для развлечений. Отводился для горожан среднего положения – всадников, торговцев, крупных чиновников.

Medicus [врач]. Профессиональный врачеватель, высоко ценимое в Риме занятие. Юлий Цезарь предоставил всем врачам римское гражданство. Многие, как Гален, были греками или уроженцами эллинистических государств.

Milla [миля]. Римляне измеряли расстояния в милях. Одна римская миля соответствовала тысяче шагов, каждый шаг равнялся примерно 1,4 или 1,5 метра. Таким образом, одна миля была эквивалентна нынешним 1400–1500 метрам, хотя по поводу ее точного значения существуют разногласия.

Minerva [Минервы]. Название легиона, созданного Домицианом для германских походов. Впоследствии солдаты легиона помогали императору Флавию подавить мятеж наместника Сатурнина, поэтому Домициан переименовал его в Pia Fidelis Domitiana. После объявления damnatio memoriae в отношении Домициана это название вышло из употребления, и соединение снова стало известно как легион Минервы.

Mithridatum [митридат]. Противоядие от множества ядов, предположительно созданное понтийским царем Митридатом в I веке до н. э. Послужило основной для териака – противоядия, составленного Галеном.

Mons Testaceus [Гора Черепков]. Место, куда сваливались обломки амфор, в которых перевозили вино, масло и другие продукты. Амфор скопилось так много, что образовался холм.

Murmillo [мурмиллон]. Гладиатор в большом шлеме с гребнем, похожим на спинной плавник рыбы; слово происходит от названия мифического морского животного mormyr. Из наступательного оружия он имел только большой прямой меч, защищая себя большим изогнутым прямоугольным щитом.

Nomen [номен]. Известен также как nomen gentile или nomen gentilicium, указывает на род или племя, к которому принадлежит человек.

Novus homo [ «новый человек»]. Человек, который первым в своем роду стал сенатором. Те, чьи предки заседали в Сенате на протяжении многих поколений, смотрели на «новых людей» как на сенаторов второго сорта, гораздо менее заслуженных, чем они сами. В семействе Северов было несколько сенаторов, но отец Септимия Севера не заседал в Сенате, поэтому многие patres conscripti считали Севера «новым человеком», поддержку же в этом учреждении, средоточии власти, ему оказывали лишь немногие.

O tempora, o mores! [ «О времена, о нравы!»]. Выражение, использовавшееся Цицероном в различных трудах и речах для обозначения упадка римских нравов.

Optio [опцион]. Один из начальников в легионе, стоявший ниже центуриона.

Ornatrix [умастительница]. Женщина, занимавшая туалетом знатной римлянки.

Paedagogus [педагог]. Наставник, как правило грек по просихождению, преподававший ораторское искусство, историю, литературу и другие предметы молодым римским патрициям.

Palla [плащ]. Накидка, надевавшаяся поверх туники или тоги.

Paludamentum [палудаментум]. Накидка, застегивающаяся на пряжку, похожая на офицерский плащ-сагум, но длиннее и пурпурного цвета. Отличительный знак начальствующего над римским войском, а в эпоху империи – императора.

Parthica [Парфянский]. Название каждого из трех легионов, набранных Септимием Севером для восточного похода против Нигера и его возможных союзников. Одни считают, что легион был сформирован в 197 году, другие – что он существовал уже в 193-м. Эта последняя версия была принята мной при написании романа.

Parthicus adiabenicus [Парфянский и Адиабенский]. Титул, дававшийся римскому легату или императору, покорившему или разгромившему адиабенцев, которые большую часть времени входили в сферу влияния Парфянской империи.

Parthicus arabicus [Парфянский и Арабский]. Титул, дававшийся римскому легату или императору, покорившему или разгромившему арабов, которые большую часть времени входили в сферу влияния Парфянской империи.

Parthicus maximus. Титул, дававшийся римскому легату или императору, покорившему или разгромившему парфянского царя царей и завоевавшему значительную часть коренных земель Парфии.

Pater familias [отец семейства]. Глава семейства как в религиозном, так и в юридическом отношении.

Pater Patriae [Отец Отечества]. Один из титулов, которые Сенат мог присвоить императору. В надписях на памятниках и монетах обычно сокращался до PP.

Patres conscripti [отцы отечества]. Обычное обращение к сенаторам. Термин происходит от древнего patres et conscripti. Первоначально patres – «отцы» – происходили из патрицианских семей, а conscripti – «приписанные» – из других римских сословий, таких как плебеи или всадники.

Peculium [сбережения]. Имущество человека (деньги или вещи).

Pilum [пилум, копье]. Оружие hastati и principes (солдат первой и второй шеренги). Состояло из деревянного древка длиной до полутора метров, которое заканчивалось железным наконечником такой же длины. Вес пилума колебался от 0,7 до 1,2 кг, легионеры метали его в среднем на 25 метров, хотя наиболее опытные забрасывали на расстояние до 40 метров. При падении пилум мог врезаться в деревянную поверхность на глубину до трех сантиметров или даже пробить металлическую пластину.

Porta Trigemina [Тройные ворота]. Ворота в Сервиевой стене, принадлежавшие к числу главных городских ворот Рима. Располагались неподалеку от Бычьего форума.

Portus Traiani Felicis. Морской порт Рима, расширенный Траяном. Остийский порт, перестроенный Клавдием, по-прежнему страдал от бурь и штормов, поэтому Траян приказал построить новый, центром которого стала огромная шестиугольная гавань. Как и многие другие сооружения времен Траяна, она была создана по проекту Аполлодора из Дамаска. Водоем хорошо сохранился и виден с воздуха тем, кто садится во Фьюмичино, международном аэропорту Рима (итальянское слово fiumicino – «речка» – обозначает канал, соединяющий порт с Тибром).

Potestas tribunicia, tribuniciae potestas. Власть трибуна.

PP. Сокращение от Pater Patriae (Отец Отечества), в эпоху империи часто употреблявшееся в надписях на памятниках или монетах.

Praefectus Aegypti. Префект Египта, обычно из сословия всадников, назначавшийся императором.

Praefectus urbi. Префект города [Рима].

Praefectus vehiculorum [префект, отвечающий за дороги и почту]. Должность, имевшая первостепенное значение, поскольку от ее обладателя зависел подвоз хлеба в Рим.

Praegustator [пробователь]. Раб, пробовавший пищу и напитки, которые подавали императору, и определявший по вкусу, отравлены они или нет.

Praenomen [преномен]. Личное имя человека, которое дополнялось родовым именем (номеном) и семейным именем (когноменом).

Praepositus annonae [ответственный за снабжение войск]. Должность, обладатель которой отвечал за раздачу съестных припасов легионерам во время военной кампании.

Praetorium [преторий]. Палатка главноначальствующего над римским войском. Устанавливалась в центре лагеря, между квесторием и форумом. Служила местом проведения военных советов, которые устраивали легат или император, если последний руководил военной кампанией на месте.

Prima vigilia [первая стража]. Первая из четырех частей, на которые делилась ночь в Древнем Риме.

Primigenia [Первородный]. Название легиона, созданного Калигулой для ведения военных действий в Германии. «Первородная» – одно из прозвищ богини Фортуны.

Princeps iuventutis (предводитель молодежи). Так называл себя уже Август, по-видимому желая показать, что он является вождем сословия всадников и рассчитывает стать princeps senatus, когда получит титул imperator.

Princeps senatus. Старейший из сенаторов, имевший многочисленные привилегии, в том числе право выступать первым на любом заседании. В эпоху империи это право обычно присваивал себе император, независимо от его возраста.

Procurator annonae [прокуратор анноны]. Должность, обладатель которой отвечал за раздачу хлеба гражданам Рима. Являлась одной из ключевых в эпоху империи.

Pugio [пугио]. Римский кинжал длиной около 24 сантиметров и шириной около 6 сантиметров у основания. Благодаря наличию срединного ребра, увеличивавшего его толщину, был очень прочным и мог пробить кольчугу.

Pulvinar [пульвинар]. Первоначальное значение слова – «подушка», затем оно стало использоваться для обозначения большой императорской ложи в Большом цирке, расположенной в центре трибун, откуда император и его семейство наблюдали за гонками колесниц и другими состязаниями.

Quadrigae [квадрига]. Колесница, которую влекли четыре лошади.

Quaestor [квестор]. Должность, обладатель которой следил за наличием съестных и других припасов, контролировал расходы, выполнял прочие административные поручения.

Quaestorium [квесторий]. Палатка квестора.

Quarta vigilia [четвертая стража]. Последняя из четырех частей, на которые делилась ночь в Древнем Риме.

Rector orbis. Правитель мира.

Rector urbis. Правитель города.

Repugnatio. Церемония, во время которой высокопоставленной римлянин отказывался от почестей.

Rictus [вид, выражение, ухмылка]. Словарь Королевской испанской академии дает такое определение этого термина: «Постоянный или временный вид лица, связанный с определенным настроением». Академия не добавляет, что обычно это слово имеет негативную коннотацию: как правило, речь идет о гримасе на лице, которая выражает боль, физические или психические страдания, или по крайней мере, серьезное беспокойство по какому-либо поводу.

SC [сенатус-консульт]. Сокращение от выражения senatus consultum, часто встречавшееся на древнеримских монетах и означавшее, что монета отчеканена с одобрения Сената.

Scythica [Скифский]. Легион, созданный Марком Антонием для ведения войны против Парфии. Название заставляет предполагать, что в какой-то момент он участвовал в тяжелых боях против скифов на Востоке.

Secunda vigilia [вторая стража]. Вторая из четырех частей, на которые делилась ночь в Древнем Риме.

Sella. Наиболее простое римское сиденье, соответствует обычному стулу.

Sella curulis [курульное кресло]. Как и у sella, у него отсутствовала спинка, однако это было нарядное кресло с изогнутыми Х-образными ножками из слоновой кости, которое складывалось для удобства транспортировки, поскольку консул брал его с собой во время обычных выездов или военных походов.

Senatus consultum. См. SC.

Solium [солиум]. Строгое, простое деревянное сиденье с прямой спинкой.

Spatha [спата]. Меч немного длиннее гладия, который обычно носили начальники легионов или римские конники.

Stola [стола]. Длинное, свободное одеяние, которое носили римские женщины.

Suffecto [суффект] («заместитель»). Сенатор, который заменял консула, скончавшегося или смещенного.

Summa cavea. Верхний ярус трибун в римских общественных зданиях, предназначенных для развлечений. Отводился для женщин, детей и горожан низкого положения.

Tabernae [таверны]. Обычно располагались на первом этаже инсул или многоэтажных зданий в городах Римской империи.

Theatrum Marcelli [Театр Марцелла]. Театр, сооружение которого началось при Юлии Цезаре, но завершилось только при Августе. Помимо различных представлений, в нем иногда проходили заседания Сената.

Tepidarium [тепидарий]. В римских термах – зал, где располагался бассейн с теплой водой.

Tertia vigilia [третья стража]. Третья из четырех частей, на которые делилась ночь в Древнем Риме.

Testudo [черепаха]. Боевое построение римской пехоты: воины держали щиты так, чтобы защищать подразделение спереди, сзади, с боков и сверху, предохраняя всех легионеров во время битвы от метательных снарядов.

Theriaca [териак]. В романе – противоядие, приготовленное Галеном для императоров, боявшихся отравлений. Состояло из сложной смеси различных ядов и других веществ, которые при правильной дозировке делали человека, принимавшего териак, нечувствительным к отраве.

Tibicines [тибицины]. В обычных обстоятельствах – флейтисты, в войске – легионеры, передававшие во время битвы приказы с помощью звуков флейты.

Toga viril [мужская тога]. Тога, которую надевал римлянин по достижении четырнадцатилетия – возраста, начиная с которого мужчина считался взрослым.

Tribunus laticlavius [трибун латиклавий]. Военная должность, которую получали молодые римские граждане, обычно из числа сенаторов или патрициев, чтобы под началом легата приобрести военный опыт.

Triclinium, triclinia [триклиний; ложе]. Столовая в римском доме, а также ложе, на котором римляне возлежали во время трапезы, особенно ужина. Как правило, ставили три ложа, но при необходимости и больше – например, во время приема гостей.

Triplex acies. Обычное боевое построение римских легионов: когорты образовывали три шеренги, чтобы солдаты могли находиться на передовой по очереди и не уставать во время битвы.

Turma [турма]. Небольшой конный отряд из трех декурий, по десять всадников в каждой; десятая часть алы.

Ulpia Victrix [Победоносный Ульпиев]. Название Тридцатого легиона, созданного Траяном для похода в Дакию. Затем был переведен на рейнскую границу.

Umbo [умбон]. Крупная металлическая бляха-накладка, обычно располагавшаяся в середине римского щита и использовавшаяся во время нападения на вражеские войска.

Valeria Victrix [Победоносный Валериев]. Название Двадцатого легиона, созданного Юлием Цезарем или Августом. Клавдий включил его в состав войска, отправленного на завоевание Британии.

Valetudinarium [валетудинарий]. Римский полевой госпиталь, где оказывали помощь раненым или заболевшим во время нелегких переходов.

Velarium [веларий]. Навес над амфитеатром Флавиев, защищавший зрителей от солнца. Его разворачивали и складывали матросы имперского флота, стоявшего в Мизене.

Venatio [травля]. Публичные травли зверей устраивались в амфитеатре Флавиев и Большом цирке для развлечения римлян или императора (в данном случае Коммода).

Vexillationes [вексилляции]. Временные подразделения, которые создавались специально или перемещались с места на место и служили подкреплениями для основных сил во время той или иной операции либо кампании.

Via Aemilia [Эмилиева дорога]. Древнеримская дорога, соединявшая Плаценцию (Пьяченца) с Аримином (Римини).

Via Flaminia [Фламиниева дорога]. Древнеримская дорога, соединявшая Аримин (Римини) с Римом.

Victrix [Победоносный]. Название Шестого легиона, созданного Августом, стоявшего в различных местах и в конечном счете отправленного в Британию.

Vomitoria [туннели]. Служили для доступа в крупные общественные здания, такие как амфитеатр Флавиев.

Аид. Царство мертвых.

Асклепий. Греческий бог медицины. В Риме ему соответствовал Эскулап.

Геркулес. Божество, соответствующее греческому Гераклу, незаконнорожденному сыну Зевса, зачатому в обманной связи с царицей Алкменой. Соответственно, римляне считали Геркулеса сыном Юпитера и Алкмены. Одним из его многочисленных подвигов было путешествие в царство мертвых и обратно, за которым последовало суровое наказание от бога Харона. Имя Геркулеса часто использовалось как междометие. Император Коммод считался его земным воплощением.

Гетера. Продажная женщина, часто греческого или восточного происхождения.

Кастор. Один из братьев-близнецов Диоскуров, вошедших в римский пантеон. Храм Касторов, или храм Кастора и Поллукса, служил местом, где помещался архив римского сословия всадников. Имена обоих часто использовались как междометие.

Мри. Титул правителей укрепленного города Хатры и правителей других городов, подвластных Парфии. Соответствует наместнику.

Шахиншах [царь царей]. Парфянское слово для обозначения верховного повелителя.

Элагабал. Сирийский бог солнца. Род Юлии происходил от царя-жреца Элагабала.

Юпитер, Лучший и Величайший. Верховный бог, отождествлявшийся с греческим Зевсом. Фламин (жрец) Юпитера имел наибольший вес в жреческой коллегии. Изначально Юпитер был скорее латинским, нежели римским, божеством, но, войдя в римский пантеон, защищал город и обеспечивал империй, поэтому всякий триумф неизменно посвящался Юпитеру.

Схемы и карты

Библиография

Adkins, L., Adkins, R. Introduction to the Romans: The History, Culture and Art of the Roman Empire. Book Sales: 1991. (Эдкинс Л., Эдкинс Р. Римская империя: история, культура и искусство)

Aguado García, P. Caracalla: la configuración de un tirano. Madrid: Aldebarán, 2009. (Агуардо Гарсия П. Каракалла: портрет тирана)

Aguado García, P. Julia Domna, la emperatriz romana. Cuenca: Aldebarán, 2010. (Агуардо Гарсия П. Юлия Домна, римская императрица)

Alfaro, C. El tejido en época romana. Madrid: Arco Libros, 1997. (Альфаро К. Ткачество в римскую эпоху)

Álvarez Martínez, J. M., et al. Guía del Museo Nacional de Arte Romano. Madrid: Ministerio de Cultura, 2008. (Альварес Мартинес Х. М. Гид по Национальному музею римского искусства)

Ando, C. Imperial Rome AD 193 to 284: The Critical Century. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2012. (Андо К. Императорский Рим, 193–284 гг.: важнейшее столетие)

Anglim, S., Jestice, P., Rice, R. S., Rusch, S., Serrati, J. Fighting Techniques of the Ancient World. Cheltenham: The History Press, 2003. (Англим С., Джестис П., Райс Р., Раш С., Серрати Дж. Особенности войны в Древнем мире)

Barreiro Rubín, V. La guerra en el mundo antiguo. Madrid: Almena, 2004. (Баррейро Рубин В. Война в Древнем мире)

Benario, H. W. Julia Domna – mater senatus et patriae. Phoenix, 12: 67–70, 1958. (Бенарио Х. Юлия Домна – Мать Сената и Отечества)

Bendick, J. Galen and the Gateway to Medicine. San Francisco: Bethlehem Books, 2002. (Бендик Дж. Гален и врата медицины)

Biesty, S. Roma vista por dentro. Barcelona: RBA, 2005. (Бисти С. Рим: взгляд изнутри)

Birley, A. Septimius Severus: The African Emperor. Garden City, N.Y.: Doubleday, 1971 (Бёрли А. Септимий Север: император из Африки)

Blázquez, J. M. Agricultura y minería romanas durante el Alto Imperio. Madrid: Akal, 1991. (Бласкес Х. М. Сельское хозяйство и горнодобывающая промышленность в ранней империи)

Blázquez, J. M. Artesanado y comercio durante el Alto Imperio. Madrid: Akal, 1990. (Бласкес Х. М. Ремесла и торговля в Ранней Империи)

Boardman, J., Griffin, J., Murray, O. The Oxford History of the Roman World. Reading, Oxford: Oxford University Press, 2001. (Бордмен Дж., Гриффин Дж., Мёрри О. Оксфордская история Римского мира)

Bowman, A. K., Garnsey, P., Rathbone, D. The Cambridge Ancient History, second edition. Vol. XI: The High Empire 70–192. Cambridge: Cambridge University Press, 2008. (Боумен А. Гарнси Р., Рэтбоун Д. Кембриджская древняя история: Ранняя империя, 70–192)

Bravo, G. Historia de la Roma antigua. Madrid: Alianza Editorial, 2001. (Браво Г. История Древнего Рима)

Carreras Monfort, C. Aprovisionamiento del soldado romano en campaña: la figura del praefectus vehiculorum // Habis. № 35, 2004. (Каррерас Монфор К. Снабжение римского солдата в походе: роль praefectus vehiculorum)

Casson, L. Libraries in the Ancient World. New Haven – London: Yale University Press, 2001. (Кассон Л. Библиотеки античного мира)

Castelló, G. Archienemigos de Roma. Madrid: Book Sapiens, 2015. (Кастельо Г. Заклятые враги Рима)

Castillo, E. Ostia, el principal puerto de Roma // Historia – National Geographic. № 107. 2012. (Кастильо Э. Остия, главный порт Рима)

Chic García, G. El comercio y el Mediterráneo en la Antigüedad. Madrid: Akal, 2009. (Чик Гарсия Х. Торговля и Средиземноморье в Античности)

Chrystal, P. Women in Ancient Rome. The Hill Stroud: Amberley, 2014. (Кристал П. Женщины в Древнем Риме)

Cilliers, L., Retief, F. P. Poison, Poisoning and the Drug Trade in Ancient Rome, <http://akroterion.journals.ac.za/pub/article/view/166>. (Силльерс Л., Ретиф Ф. П. Яды, отравления и торговля лекарствами в Древнем Риме)

Clarke, J. R. Roman Sex, 100 B. C. to A. D. 250. New York: Abrams, 2003. (Кларк Дж. Р. Секс в Риме)

Codoñer, C. (ed.). Historia de la literatura latina. Madrid: Cátedra, 1997. (История латинской литературы. Под ред. К. Кодоньер)

Codoñer, C. y Fernández-Corte, C. Roma y su imperio. Madrid: Anaya, 2004. (Кодоньер К., Фернандес Корте К. Рим и его империя)

Comotti, G. La musica nella cultura greca e romana. Torino: E. D. T., 1976. (Комотти Дж. Музыка в греческой и римской культуре)

Connolly, P. Ancient Rome. Oxford: Oxford University Press, 2001. (Коннолли П. Древний Рим)

Connolly, P. Tiberius Claudius Maximus: The Cavalry Man. Oxford: Oxford University Press, 1988. (Коннолли П. Тиберий Клавдий Максим: Всадник)

Connolly, P. Tiberius Claudius Maximus: The Legionary. Oxford: Oxford University Press, 1988. (Коннолли П. Тиберий Клавдий Максим: Легионер)

Cruse, A. Roman Medicine. Stroud: The History Press, 2006. (Круз О. Римская медицина)

D’Amato, R. Roman Army Units in the Western Provinces (I), 31 BC – AD 195. Oxford: Osprey Publishing, 2016. (Д’Амато Р. Подразделения римской армии в западных провинциях)

Enrique, C., Segarra, M. La civilización romana. Cuadernos de Estudio, 10. Serie Historia Universal. Madrid: Editorial Cincel y Editorial Kapelusz, 1979. (Энрике К., Сегарра М. Римская цивилизация. Учебные тетради, 10)

Escarpa, A. Historia de la ciencia y de la técnica: tecnología romana. Madrid: Akal, 2000. (Эскарпа А. История науки и техники: римские технологии)

Espinós, J., Masià, P., Sánchez, D. y Vilar, M. Así vivían los romanos. Madrid: Anaya, 2003. (Эспинос Дж., Масия П., Санчес Д., Вилар М. Так жили римляне)

Espluga, X., Miró i Vinaixa, M. Vida religiosa en la antigua Roma. Barcelona: Editorial UOC, 2003. (Эсплуга Ш., Миро-и-Винайша М. Религиозная жизнь в Древнем Риме)

Fernández Algaba, M. Vivir en Emérita Augusta. Madrid: La Esfera de los Libros, 2009. (Фернандес Алгаба М. Жить в Эмерите Августе)

Fernández Vega, P. A. La casa romana. Madrid: Akal, 2003. (Фернандес Вега П. А. Римский дом)

Field, M. Julia Domna, A Play. New York: Hacon and Ricketts, 1903. (Филд М. Юлия Домна: пьеса)

Fittschen, K. Two Portraits of Septimius Severus and Julia Domna // Indiana University Art Museum Bulletin, 1.2: 28–43, 1978. (Фиттшен К. Два портрета Септимия Севера и Юлии Домны)

Fox, R. L. The Classical World: An Epic History from Homer to Hadrian. London: Allen Lane, 2005. (Фокс Р. Л. Древний мир: эпическая история от Гомера до Адриана)

García Gual, C. Historia, novela y tragedia. Madrid: Alianza Editorial, 2006. (Гарсия Гуаль К. История, роман и трагедия)

García Sánchez, J. Viajes por el antiguo imperio romano. Madrid: Nowtilus, 2016. (Гарсия Санчес Х. Путешествия по Древнеримской империи)

Gardner, J. F. Roman Myths (The Legendary Past). London: British Museum Press, 1993. (Гарднер Дж. Римские мифы (Легендарное прошлое))

Gargantilla, P. Breve historia de la medicina: Del chamán a la gripe A. Madrid: Nowtilus, 2011. (Гаргантилья П. Краткая история медицины: от шаманов до гриппа А)

Garlan, Y. La guerra en la antigüedad. Madrid: Aldebarán, 2003. (Гарлан И. Война в Древнем мире)

Gasset, C. (dir.). El arte de comer en Roma: alimentos de hombres, manjares de dioses. Mérida: Fundación de Estudios Romanos, 2004. (Искусство еды в Риме: пища людей, лакомства богов. Под ред. К. Гассет)

Ghedini, F. Giulia Domna tra Oriente e Occidente: le fonti archeologiche. Roma: La Fenice, 1984. (Гедини Ф. Юлия Домна между Востоком и Западом: археологические источники)

Giavotto, C. (coord.). Roma. Barcelona: Electa Mondadori, 2006. (Рим. Под ред. К. Джавотто)

Gill, C., Whitmarsh, T., Wilkins, J. (eds.). Galen and the World of Knowledge. Cambridge: Cambridge University Press, 2009. (Гален и мир знаний. Под ред. К. Гилла, Т. Уитмарша, Дж. Уилкинса)

Gilmore Williams, M. Studies in the Lives of Roman Empresses // American Journal of Archaeology, vol. 6, no. 3 (Jul. – Sep. 1902), pp. 259–305. (М. Гилмор Уильямс. О жизни римских императриц)

Goldsworthy, A. K. In the Name of Rome; The Men Who Won the Roman Empire. London: Weidenfeld & Nicolson, 2003 (Голдсуорти Э. К. Во имя Рима: те, кто покорил Римскую империю)

Gómez Pantoja, J. Historia Antigua (Grecia y Roma). Barcelona: Ariel, 2003. (Гомес Пантоха Х. Древняя история [Греция и Рим])

González Bueno, A. Historia de la Ciencia y de la Técnica (vol. 9): India y China. Madrid: Akal, 1991. (Гонсалес Буэно А. История науки и техники. Т. 9: Индия и Китай)

González Serrano, P. Roma, la ciudad del Tíber. Madrid: Ediciones Evohé, 2015. (Гонсалес Серрано П. Рим, город на Тибре)

González Tascón, I. (dir.). Artifex: ingeniería romana en España. Madrid: Ministerio de Cultura, 2002. (Artifex: римское инженерное искусство в Испании. Под ред. И. Гонсалеса Таскона)

Goodman, M. The Roman World: 44 B. C. – A. D. 180. Bristol: Routledge, 2009. (Гудмен М. Римский мир: 44 г. до н. э. – 180 г. н. э.)

Graham, A. J. The Numbers at Lugdunum // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte, <https://www.jstor.org/stable/pdf/4435642.pdf? seq=1#page_scan_tab_contents>. (А. Грэм. Численность войск в битве при Лугдуне)

Grant, M. The Routledge Atlas of Classical History: From 1700 BC to AD 565. London: Routledge, 1994. (Грант М. Атлас классической истории от 1700 г. до н. э. до 565 г. н. э.)

Grimal, P. La vie à Rome dans l’Antiquité. Paris: PUF, 1972. (Грималь П. Жизнь в Древнем Риме)

Guillén, J. Urbs Roma. Vida y costumbres de los romanos. I. La vida privada. Salamanca: Ediciones Sígueme, 1994. (Гильен Х. Urbs Roma. Жизнь и обычаи римлян. I. Частная жизнь)

Guillén, J. Urbs Roma. Vida y costumbres de los romanos. II. La vida pública. Salamanca: Ediciones Sígueme, 1994. (Гильен Х. Urbs Roma. Жизнь и обычаи римлян. II. Общественная жизнь)

Guillén, J. Urbs Roma. Vida y costumbres de los romanos. III. Religión y ejército. Salamanca: Ediciones Sígueme, 1994. (Гильен Х. Urbs Roma. Жизнь и обычаи римлян. III. Религия и армия)

Hacquard, G. Guide romain antique. Paris: Hachette, 1952. (Акар Ж. Путеводитель по Древнему Риму)

Hamey, L. A., Hamey, J. A. The Roman Engineers. Cambridge: Cambridge University Press, 1982. (Хейми Л., Хейми Дж. Римские инженеры)

Haywood, J., Rincón, A. Historia de los grandes Imperios: El desarrollo de las civilizaciones de la antigüedad. Madrid, Libsa, 2012. (Хейвуд Дж., Ринкон А. История великих империй: развитие древних цивилизаций)

Hemelrijk, E. A. Matrona Docta: Educated Women in the Roman Élite From Cornelia to Julia Domna. London: Routledge, 1999. (Хемельрейк Э. А. Matrona Docta: Образованные женщины среди римской элиты от Корнелии до Юлии Домны)

Herrero Llorente, V. J. Diccionario de expresiones y frases latinas. Madrid: Gredos, 1992. (Эрреро Льоренте В. Х. Словарь латинских выражений и фраз)

Hümer, F., Gollmann, K. F., Konechy, A. L., Petznek, B., Radbauer, S.; Rauchenwald, A. Thüry, G. E. The Roman City Quarter in the Open Air Museum Petronell. Petronell – Carnuntum: Kulturabteilung des Landes Niederösterreich and Archäologischer Park Carnuntum BetriebsgesmbH, 2004. (Хюмер Ф., Голльманн К. Ф., Конехи А. Л., Петцнек Б., Радбауэр С., Раухенвальд А., Тюри Г. Э. Римский городской квартал в музее под открытым небом «Петронелль»)

Johnston, H. W. The Private Life of the Romans. <http://www.forumromanum.org/life/johnston.html> (Джонстон Х. В. Частная жизнь римлян)

Khezri, A. R., Rodríguez, J., Blázquez, J. M., Antón, J. A. Persia, cuna de civilización y cultura. Córdoba: Almuzara, 2011. (Хезри А., Родригес Х., Бласкес Х. М., Антон Х. А. Персия, колыбель цивилизации и культуры)

Kumar Ghosh, S. Human cadaveric dissection: a historical account from ancient Greece to the modern era. Anat Cell Biol. 2015. Sep. 48 (3): 153–169. (Кумар Гош С. Рассечение человеческих тел: исторический очерк, от Древней Греции до современности)

Künzl, E. Ancient Rome, Berlín, Tessloff Publishing, 1998. (Кюнцль Э. Древний Рим)

Lacey, M., Davidson, S. Gladiators. London: Usborne, 2006. (Лейси М., Дэвидсон С. Гладиаторы)

Laes, C. Children in the Roman Empire: Outsiders Within. Cambridge: Cambridge University Press, 2011. (Лейс К. Дети в Римской империи)

Langford, J. Maternal Megalomania: Julia Domna and the Imperial Politics of Motherhood. Baltimore: The John Hopkins University Press, 2013. (Лэнгфорд Дж. Великие планы матери: Юлия Домна и имперская политика в отношении материнства)

Le Bohec, Y. El ejército romano. Barcelona: Ariel, 2004. (Ле Боэк И. Римская армия)

Le Gall, J., Le Glay, M. L’empire romain: Le Haut-Empire, de la bataille d’Actium à la mort de Sévère. Paris: PUF, 1987. (Ле Галь Ж., Ле Гле М. Ранняя Империя, от сражения при мысе Акций до кончины Севера)

Leoni, D. Le Monete di Roma: Settimio Severo. Roma: Diele Editore, 2013. (Леони Д. Римские монеты: Септимий Север)

Levick, B. Julia Domna, Syrian Empress, London: Routledge, 2007. (Левик Б. Юлия Домна. Императрица-сирийка)

Lewis, J. E. (ed.). The Mammoth Book of Eyewitness. Ancient Rome: The History of the Rise and Fall of the Roman Empire in the Words of Those Who Were There. New York: Carroll and Graf, 2006. (Великая книга очевидцев. Древний Рим: История взлета и падения Римской империи со слов тех, кто там был. Под ред. Дж. Льюиса)

Macaulay, D. City: A Story of Roman Planning and Construction. Boston: Houghton Mifflin Company, 1974. (Маколей Д. Город: история планирования и строительства Рима)

Macdonald, F. 100 Things You Should Know About Ancient Rome. Thaxted: Miles Kelly Publishing, 2004. (Макдональд Ф. Сто фактов о Древнем Риме, которые вы должны знать)

Malissard, A. Les Romains et l’eau: fontaines, salles de bains, thermes, gouts, aqueducs. Paris: Les Belles Lettres, 1994. (Малиссар А. Римляне и вода: фонтаны, ванные комнаты, термы, канализация, акведуки)

Mangas, J. Historia del mundo antiguo 48. Roma: Los Julio-Claudios y la crisis del 68. Madrid: Akal, 1996. (Мангас Х. История античного мира. 48. Рим: Юлии-Клавдии и кризис 68 г.)

Mangas, J. Historia del mundo antiguo 49. Roma: Los Flavios. Madrid, Akal, 1990. (Мангас Х. История античного мира. (Мангас Х. История античного мира. 49. Рим: Флавии)

Mangas, J. Historia del mundo antiguo 54. Roma: Agricultura y minería romanas durante el Alto Imperio. Madrid, Akal, 1991. (Мангас Х. История античного мира. 54. Сельское хозяйство и горнодобывающая промышленность в ранней империи)

Mangas, J. Historia del mundo antiguo 55. Roma: Artesanado y comercio durante el Alto Imperio. Madrid, Akal, 1990. (Мангас Х. История античного мира. 55. Ремесла и торговля в ранней империи)

Mangas, J. Historia Universal. Edad Antigua. Roma, Barcelona: Vicens Vives, 2004. (Мангас Х. Всеобщая история. Античность)

Mannix, D. P. Breve historia de los gladiadores. Madrid: Nowtilus, 2004. (Мэнникс Д. Краткая история гладиаторов)

Marchesi, M. La novela sobre Roma. Barcelona: Robinbook, 2009. (Маркези М. Повесть о Риме)

Marco Simón, F., Pina Polo, F., Remesal Rodríguez, J. (eds.). Viajeros, peregrinos y aventureros en el mundo antiguo. Barcelona: Publicacions i Edicions de la Universitat de Barcelona, 2010. (Путешественники, паломники и искатели приключений в Древнем мире. Под ред. Ф. Марко Симона, Ф. Пины Поло, Х. Ремесаля Родригеса)

Martín, R. F. Los doce Césares: Del mito a la realidad. Madrid: Aldebarán, 1998. (Мартин Р. Ф. Двенадцать цезарей: От мифа к реальности)

Mattern, S. P. The Prince of Medicine: Galen in the Roman Empire. Oxford: Oxford University Press, 2013. (Мэттерн С. П. Князь врачевания: Гален в Римской империи)

Mattesini, S. Gladiatori. Roma: Archeos, 2009. (Маттезини С. Гладиаторы)

Matyszak, P. Legionary: The Roman Soldier’s (Unofficial) Manual. London: Thames & Hudson, 2009. (Матышак Ф. Легионер: [неофициальное] руководство римского солдата)

Matyszak, P. The Enemies of Rome: From Hannibal to Attila the Hun. London: Thames & Hudson, 2004. (Матышак Ф. Враги Рима: от Ганнибала до Аттилы, вождя гуннов)

McKeown, J. C. A Cabinet of Roman Curiosities: Strange Tales and Surprising Facts From the World’s Greatest Empire. Oxford: Oxford University Press, 2010. (Маккьюэн Дж. Римская кунсткамера: Странные истории и удивительные факты о величайшей империи мира)

Melani, Ch., Fontanella, F., Cecconi, G. A. Storia illustrata di Roma antica. Dalle origini alla caduta dell’impero. Firenze: Giunti Editore, 2000. (Мелани К., Фонтанелла Ф., Чеккони Дж. Иллюстрированная история Древнего Рима: от истоков до падения империи)

Mena Segarra, C. E. La civilización romana. Madrid: Cincel Kapelusz, 1982. (Мена Сегарра C. Э. Римская цивилизация)

Menéndez Argüín, A. R. Pretorianos: la guardia imperial de la antigua Roma. Madrid: Almena, 2006. (Менендес Аргуин А. Р. Преторианцы: императорская гвардия Древнего Рима)

Mielczarek, M. Cataphracti and Clibanarii: Studies on the Heavy Armoured Cavalry of the Ancient World. Polonia: Oficyna Naukowa, 1993. (Мельчарек М. Катафракты и клибанарии: о тяжелой коннице Древнего мира)

Musilová, M., Turčan, V. Roman Monuments on the Middle Danube From Vindobona to Aquíncum. Bratislava: Foundation for Cultural Heritage Preservation, 2011. (Мусилова М., Турчан В. Римские памятники на Среднем Дунае от Виндобоны до Аквинка)

Navarro, F. (ed.). Historia Universal. Atlas Histórico. Madrid: Salvat – El País, 2005. (Всеобщая история. Исторический атлас. Под ред. Ф. Наварро)

Neira, L. (ed.). Representaciones de mujeres en los mosaicos romanos y su impacto en el imaginario de estereotipos femeninos. Madrid: Creaciones Vincent Gabrielle, 2011. (Изображения женщин на римских мозаиках и их влияние на представления о женских стереотипах. Под ред. Л. Нейра)

Nieto, J. A. Historia de Roma: Día a día en la Roma antigua. Madrid: Libsa, 2006. (Ньето Х. История Рима: Древний Рим изо дня в день)

Nogales Basarrate, T. Espectáculos en Augusta Emérita. Badajoz: Ministerio de Educación, Cultura y Deporte; Museo Romano de Mérida, 2000. (Ногалес Бассарате Т. Представления в Эмерите Августе)

Payne, R. Ancient Rome. New York: Horizon, 2005. (Пейн Р. Древний Рим)

Pérez Mínguez, R. Los trabajos y los días de un ciudadano romano. Valencia: Diputación Provincial, 2008. (Перес Мингес Р. Труды и дни римского гражданина)

Piñero, A. Guía para entender el Nuevo Testamento. Madrid: Editorial Trotta, 2008. (Пиньеро А. Введение в Новый Завет)

Pisa Sánchez, J. Breve historia de Hispania. Madrid: Nowtilus, 2009. (Писа Санчес Х. Краткая история Испании)

Pomeroy, S. Goddesses, Whores, Wives, and Slaves: Women in Classical Antiquity. New York: Schocken Books, 1975. (Помрой С. Богини, блудницы, жены и рабыни: Женщины в классической древности)

Posadas, J. L. Los emperadores romanos y el sexo. Madrid: Sílex, 2011. (Посадас Х. Римские императоры и секс)

Potter, D. Emperors of Rome: The Story of Imperial Rome from Julius Caesar to the Last Emperor. London: Quercus, 2011. (Поттер Д. Императоры Рима: история Римской империи от Юлия Цезаря до последнего императора)

Potter, L. G. (ed.). The Persian Gulf in History. New York: Palgrave Macmillan, 2009. (Персидский залив в истории. Под ред. Л. Поттера)

Quesada Sanz, F. Armas de Grecia y Roma. Madrid: La Esfera de los Libros, 2008. (Кесада Санс Ф. Оружие Греции и Рима)

Ramos, J. Eso no estaba en mi libro de historia de Roma. Córdoba: Almuzara, 2017. (Рамос Х. Этого не было в моей книге об истории Рима)

Rankov, B., Hook, R. The Praetorian Guard. Oxford: Osprey Publishing, 1994 (Ранков Б., Хук Р. Преторианская гвардия)

Rodríguez González, J. La dinastía de los Severos. Madrid: Almena Ediciones, 2010. (Родригес Гонсалес Х. Династия Северов)

Rostovtzeff, M. The Social and Economic History of the Hellenistic World. Oxford: Clarendon Press, 1941. (Ростовцев М. Социально-экономическая история эллинистического мира)

Santos Yanguas, N. Textos para la historia antigua de Roma. Madrid: Cátedra, 1980. (Сантос Янгуас Н. Тексты по истории Древнего Рима)

Šašel Kos, M. The Problem of the Border Between Italy, Noricum and Pannonia. Tyche, February 2015, <https://tyche-journal.at/tyche/index.php/tyche/article/view/74>. (Шашель Кос М. Проблема границы между Италией, Нориком и Паннонией)

Scarre, C. Chronicle of the Roman Emperors. London: Thames & Hudson, 2001. (Скарр К. Хроники римских императоров)

Scarre, C. The Penguin Historical Atlas of Ancient Rome. London: Penguin, 1995. (Скарр К. Исторический атлас Древнего Рима)

Segura Munguía, S. El teatro en Grecia y Roma. Bilbao: Zidor Consulting, 2001. (Сегура Мунгуя С. Театр в Греции и Риме)

Skalmowski, W., Van Tongerloo, A. Medioiranica: Proceedings of the International Colloquium Organized by the Katholieke Universiteit Leuven from the 21st to the 23rd of May 1990. Peeters Publishers, 1993. (Скальмовский В., Ван Тонгерло А. Medioiranica: Материалы международного коллоквиума, организованного Католическим университетом Лувена, 21–23 мая 1990 года)

Smith, W. A Dictionary of Greek and Roman Antiquities. London: John Murray, 1875. (Смит У. Словарь греческих и римских древностей)

Toner, J. Sesenta millones de romanos. Barcelona: Crítica, 2012. (Тонер Дж. Шестьдесят миллионов римлян)

Valentí Fiol, E. Sintaxis latina. Barcelona: Bosch, 1984. (Валенти Фиоль Э. Латинский синтаксис)

Veyne, P. Sexe et pouvoir à Rome. Paris: Tallandier, 2005. (Вен П. Секс и власть в Риме)

VV. AA. El Imperio romano de Trajano a Marco Aurelio // Desperta Ferro, № 11, 2012. (Колл. авт. Римская империя от Траяна до Марка Аврелия)

VV. AA. Historia año por año: La guía visual defi nitiva de los hechos históricos que han conformado el mundo. Madrid: Akal, 2012. (Колл. авт. История из года в год: полный визуальный путеводитель по историческим событиям, которые сформировали мир)

VV. AA. Historia de la prostitución // Correas, S. (dir.). Memoria. La Historia de cerca, IX, 2006. (Колл. авт. История проституции)

VV. AA. La legión romana (IV): el auge del Imperio // Desperta Ferro, № XIII (especial), 2017. (Колл. авт. Римский легион [IV]: апогей империи)

VV. AA. Septimio Severo // Desperta Ferro, no. 35, 2016. (Колл. авт. Септимий Север)

Wilkes, J. The Roman Army. Cambridge: Cambridge University Press, 1972. (Уилкс Дж. Римское войско)

Wisdom, S., McBride, A. Gladiators: 100 BC – AD 200. Oxford: Osprey Publishing, 2001. (Уисдом С., Макбрайд А. Гладиаторы: 100 г. до н. э. – 200 г. н. э.)

Азимов А. Ближний Восток. История десяти тысячелетий. М.: Центрполиграф, 2004.

Анджела А. Империя. Путешествие по Римской империи вслед за монетой. М.: Колибри, 2018.

Анджела А. Один день в Древнем Риме: повседневная жизнь, тайны, курьезы. М.: Азбука, 2014.

Аппиан. Римская история: В 2 т. Т. I. М.: Рубежи XXI, 2006.

Бирд М. SPQR. История Древнего Рима. М.: Альпина нон-фикшн, 2017.

Бирд М. Женщины и Власть: Манифест. М.: Альпина нон-фикшн, 2019.

Буссальи М. Рим. Искусство и архитектура. М.: Konemann, 2006.

Властелины Рима: Биографии римских императоров от Адриана до Диоклетиана. М.: Наука, 1992.

Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей. О знаменитых людях (фрагменты). М.: Наука, 1964.

Грималь П. Цивилизация Древнего Рима. М.: У-Фактория – АСТ, 2008.

Гуревич Д., Рапсат-Шарлье М.-Т. Повседневная жизнь женщины в Древнем Риме. М.: Молодая гвардия; Палимпсест, 2006.

Дандо-Коллинз С. Легионы Рима. Полная история всех легионов Римской империи. М.: Центрполиграф, 2023.

Джеймс С. Древний Рим. М.: Ридерз Дайджест, 2011.

Дюпюи Э. Р., Дюпюи Т. Н. Харперская энциклопедия военной истории от 3500 г. до н. э. по настоящее время. М.: Полигон, 1997.

Каркопино Ж. Повседневная жизнь Древнего Рима. Апогей империи. Москва: Молодая гвардия, Палимпсест, 2008.

Матисзак Ф. 24 часа в Древнем Риме. М.: Бомбора, 2018.

Матышак Ф. Древний Рим за пять денариев в день. М.: Вече, 2014.

Монтанелли И. История Рима. М.: Национальное обозрение, 2021.

Напп Р. Скрытая жизнь Древнего Рима. Рабы и гладиаторы, преступники и проститутки, плебеи и легионеры… Жители Вечного города, о которых забыла история. М.: Центрполиграф, 2017.

Носов К. Гладиаторы: История. Вооружение. Организация зрелищ. М.: Яуза – Эксмо, 2019.

Полибий. Всеобщая история. Т. I–III. СПб.: Ювента, 1994–1995.

Тит Ливий. История Рима от основания города. Т. I–III. М.: Наука, 1989–1993.

Фрейзенбрук А. Первые леди Рима: женщины в тени императорского трона. М.: АСТ, 2016.

Элиаде М., Кулиано И. П. Словарь религий, обрядов и верований. М.: Академический проект, 2011.

Сноски

1

С учетом отечественной традиции, «август», когда оно используется в качестве обращения, передается как «сиятельный» (хотя самым близким аналогом будет «августейший»). – Примеч. перев. Далее примеч. автора, кроме отмеченных особо.

2

Действующие лица (лат.).

3

Предисловие (лат.).

4

От основания Рима, т. е. 197 г. н. э. Далее перевод латинских слов и выражений см. Словарь на с. 596.

5

Современный город Хомс в Сирии.

6

Книга первая (лат.).

7

Современный Лион.

8

Дион Кассий. Римская история, LXXIII, 22–23. Здесь и далее цитаты из «Римской истории» Диона Кассия приводятся в переводе А. Махлаюка. – Примеч. перев.

9

Военный лагерь, располагавшийся на Данубии (Дунае), между нынешними деревнями Петронелль и Бад-Дойч-Альтенбург, примерно в 45 километрах к востоку от современной Вены.

10

Современный Йорк.

11

Современная Шотландия.

12

Одно из древнеримских названий Средиземного моря.

13

Книга вторая (лат.).

14

Эти слова, приписываемые Галену, цитируются в книге: Jackson R. Doctors and Diseases in the Roman Empire. University of Oklahoma Press, 1988.

15

Жизнеописания августов, Коммод Антонин, XIX.

16

Современный Римини.

17

Древнеримский город на юге современной Австрии.

18

Древнеримская провинция, включавшая в себя часть современной южной Австрии и современной Словении.

19

Сегодня она известна как династия Юлиев-Клавдиев.

20

Дион Кассий, 74, 10.

21

Книга третья (лат.).

22

Не следует путать его с Юлианом Отступником, который правил Римом намного позднее.

23

Современные Вена (Австрия) и Сень (Венгрия).

24

«Север» в составе полного имени Дидия Юлиана не имеет никакого отношения к семейству Септимия Севера.

25

Современный Птуй в Словении.

26

Современный Шопрон на западе Венгрии, у границы с Австрией, примерно в 60 километрах от Вены.

27

Современный Сомбатхей на западе Венгрии, южнее Шопрона.

28

Нынешняя Любляна в Словении. Во времена Севера Эмона в административном отношении, по-видимому, входила в одну из италийских провинций. О проблеме границ между Нориком, Верхней Паннонией и Италией см.: Šašel Kos, M., The Problem of the Border Between Italy, Noricum and Pannonia (2014).

29

Современный Триест.

30

Монета, равная двадцати сестерциям.

31

Вероятно, современный Терни.

32

Книга четвертая (лат.).

33

Дион Кассий. Римская история, LXXV, 5.

34

Современный Костолац в Сербии.

35

Современная Анкара.

36

Впервые они сделали это в Карнунте.

37

Соответствует центральной части современной Турции.

38

Богиня Фортуна помогает отважным (буквально: тем, кто отваживается). Вергилий, Энеида, X, 284. Часто первое слово цитируется как audentes, что также правильно, но в «Энеиде» стоит именно audentis.

39

«Ты не один. Элагабал поможет тебе» (лат.).

40

Мать лагерей (лат.).

41

Современный Кембридж.

42

Книга пятая (лат.).

43

Современный Белград.

44

Германское войско (лат.).

45

Британское море (лат.).

46

Современный Кёльн.

47

Современный Ксантен на Нижнем Рейне, Германия.

48

Современный Бонн.

49

Современный Трир.

50

Предводитель молодежи (лат.).

51

Современный Майнц.

52

Современная Пиза.

53

По всей вероятности, современная Суза близ Турина.

54

Современный Турню.

55

О спорах относительно численности обеих армий в этом сражении см.: Graham, A. J. The Numbers at Lugdunum.

56

У автора неточность, см.: Цезарь, Записки о Галльской войне: «…Выкапывались косыми рядами в виде пятерки ямы в три фута глубины, постепенно суживавшиеся книзу. В них опускались гладкие стволы толщиной в человеческое бедро, заостренные и обожженные сверху и выдававшиеся над поверхностью не более чем на четыре дюйма. Чтобы придать им полную устойчивость, каждый из них у основания закапывали на один фут землей и утаптывали ее; а остальную, верхнюю часть ямы прикрывали прутьями и хворостом, чтобы скрыть ловушку. Такого рода ям было всюду проведено по пять рядов в трех футах друг от друга. По сходству с цветком их называли „лилиями“» (перев. М. Покровского). – Примеч. перев.

57

Биографии римских императоров, известные в историографической традиции как «Авторы жизнеописаний августов» («Scriptores Historiae Augustae»), выходили на русском языке под названием «Властелины Рима». – Примеч. перев.

Content

Сантьяго Постегильо
Я, Юлия

Благодарности

Информация для читателей

Dramatis personae

Prooemium. Тайный дневник Галена

Liber primus. Коммод

I. Тайный дневник Галена

II. Неистовая Юлия

III. Пепел Рима

IV. Всемирный амфитеатр

V. Наместник

VI. Меткость императора

VII. Никто

VIII. Страх

IX. Всеобщий замысел

Х. Пять кандидатов

Liber secundus. Пертинакс

XI. Тайный дневник Галена

XII. Неожиданное предложение

XIII. Что решил Пертинакс

XIV. Послание Юлии

XV. Забытые

XVI. Мятеж

XVII. Прибытие Цилона

XVIII. Что решил Квинт Эмилий

Liber tertius. Юлиан

XIX. Тайный дневник Галена

XX. Продажа верховной власти

XXI. Встреча

XXII. Святотатственное рассечение кожи

XXIII. Юлиан у власти

XXIV. Рынок рабов

XXV. Второй император

XXVI. Задержание особого рода

XXVII. Сестры

XXVIII. Замысел Юлиана

XXIX. Прощание

XXX. Три императора

XXXI. Что решил Альбин

XXXII. Особенная женщина

XXXIII. Оборона Рима

XXXIV. Гонец от Юлиана

XXXV. Медленное умирание

XXXVI. Териак

XXXVII. Человек особой породы

XXXVIII. Expeditio urbica

XXXIX. Проклятие дома Флавиев

XL. Запах власти

Liber quartus. Нигер

XLI. Тайный дневник Галена

XLII. Что решила Юлия

XLIII. Всеобщая война

XLIV. Встречи

XLV. Битва при Иссе

XLVI. Тщеславие Галена

XLVII. Поражение императора

XLVIII. Заботы Севера

XLIX. Легионы Юлии

L. Северный дождь

LI. Expeditio Mesopotamica

LII. Mater castrorum

LIII. Тайный дневник Галена

LIV. Новый Цезарь

Liber quintus. Альбин

LV. Тайный дневник Галена

LVI. Падение Византия

LVII. Mare Britannicum

LVIII. Решение задачи

LIX. Переговоры

LX. Окончательный замысел

LXI. Пища, способная изменить мир

LXII. Печальное возвращение

LXIII. Враг Рима

LXIV. Тайная сила Севера

LXV. Друзья Альбина

LXVI. Princeps iuventutis

LXVII. Expeditio Gallica

LXVIII. Битва при Лугдуне

LXIX. Самая долгая ночь

LXX. Ловушка Альбина

LXXI. Когда все становится неважным

LXXII. Голова императора

LXXIII. Тайный дневник Галена

LXXIV. Окончательная победа

Приложения

Историческая справка

Словарь латинских и прочих иноязычных терминов

Схемы и карты

Библиография

Сноски