Кондитер Ивана Грозного

Глава 1

Воскресная служба закончилась, и жители Подмосковного городка N потянулись кто на парковку, кто на остановку, а кто – прогуляться по зеленым, залитым ласковым летним солнышком дворам.

Среди последних по потрескавшимся тротуарам направился к дому Петр Степанович Рябов, шестидесятитрехлетний, не шибко верующий, но считающий правильным ходить в церковь бизнесмен. Отучившись в свое время на кондитера, печь торты «для дяди» Петр Степанович почти сразу устал и решил попытать счастья с собственной кондитерской. Теперь, спустя добрых три десятка лет, кондитерская превратилась во всероссийскую сеть «Степаныч» с годовым оборотом в пару миллиардов и планами на экспансию в Китай – там небось тоже булки с пирогами любят.

Придя к успеху, Петр Степанович плотно проникся купеческим этикетом дореволюционного образца и за свою жизнь успел заслужить уважение всего городка, для облагораживания которого не жалел личных денег. Регион, даром что до столицы рукой подать, здесь депрессивный, и только благодаря патриотичному миллиардеру город мог похвастаться отремонтированными поликлиниками с полным комплектом толковых специалистов, симпатичными сквериками, шикарной трехкилометровой набережной и социальными лифтами для молодежи, которым Петр Степанович через оформленный на его жену фонд оплачивал учебу и устраивал на свои предприятия.

Усевшись на лавочку, «булочный король» города N достал из портсигара сигарету, сунул в рот и прикурил от протянутой проходящим мимо земляком зажигалки:

- Спасибо.

- Тебе спасибо, Степаныч, - сверкнул золотыми коронками мужик и пошел дальше.

Откинувшись на спинку, Петр выдохнул в крону клена облачко дыма. Домой идти не хотелось, и причина этого в двух сыновьях. Двух избалованных великовозрастных лодырях, которые никогда ни в чем не нуждались, но почему-то все равно обижены на весь мир.

Даже странно, что с Людкой не развелись – тогда, когда Антона кое-как «выкупить» у полиции после той драки получилось, казалось, что все – пропала семья. Молодец она все-таки – столько лет вместе, а наорала на него она тогда впервые. Он даже разозлиться не смог – только удивлялся, вон как она оказывается умеет.

Докурив до половины, Петр Степанович выбросил окурок в урну – его собственный инновационный способ экономии остатков здоровья! – и все-таки пошел домой. Что есть, то есть – сам виноват, что пацанов из-за работы без выходных и отпусков упустил. Считай – наказание за собственный педагогический провал.

Переходя дорогу, Петр Степанович услышал слева странное жужжание, ожесточенный звук похожего на велосипедный звонка и ощутил резкий удар. Ноги оторвались от земли, и, прежде чем встретить затылком бордюр и умереть, Петр Степанович успел пожалеть о том, что поленился пролоббировать запрет электрических самокатов в городе N.

***

Щеку обожгло, и я открыл глаза, увидев лишь подернутый кровавой пеленой светлый туман, который отозвался чудовищной болью в голове и заставил худо-бедно прийти в сознание. Помню – самокатчик сбил, а я, получается, в больнице. Ой хана ему – Палыч, юрист мой, такого не простит. А если придурок окажется несовершеннолетним, это еще лучше: посидит на «малолетке» годик, и может быть научится жить в обществе, не сшибая добрых людей.

- Этот живой, - словно сквозь толщу воды я услышал мужской голос.

А может и не больница, а прямо там же, на тротуаре лежу с сильным сотрясением.

- И чего в Туле в покое не дождатися? – раздался еще один голос.

Как-то странно звучит: вроде и понятно, но совсем не так, как я привык. Может это из-за сотрясения?

- Государь головы сымет, - раздался третий голос.

На лицо полилась ледяная вода, и, закашлявшись от попавшей в горло струйки, пережив чудовищную вспышку боли в трясущейся от кашля голове, я понял, что мешающая видеть дымка отступает.

Может ли сотрясение мозга нарядить окружающих меня людей в подобные изображаемым на картинах про богатырей кольчуги, шлемы, панцири и сунуть им за пояса мечи? Способно ли сотрясение мозга «перенести» меня в холодную грязь рядом с тихо журчащим ручейком, заслонив небо ветвями берез?

- Ты с лывы-то [*из лужи] его вынь, Василий, - сказал стоящий позади всех «богатырь».

В его наряде больше всего красного. Командир, наверное.

Сидящий слева от меня на корточках «богатырь» по имени Василий аккуратно потянул меня за руки, пытаясь придать сидячее положение. Голова отозвалась новой вспышкой боли, сквозь которую я с трудом разглядел на усатом, бородатом, мокром – в ручье умывался, наверное – лице Василия улыбку и услышал обращенные ко мне слова:

- Недарова [*не зря] ахлипестнул [*дал пощечину], а? Вонный свет [*загробный мир] поди зрел уж. Почитай – вдругоряд на травушку упал [*родился].

- Не понимаю, - простонал я. – Вы кто?

- Государевы люди, - важно ответил Василий, и бережно перетянул меня из грязи на травку. – Ты – повар?

- Кондитер и бизнесмен, - отреагировал я на знакомое слово.

- Тьфу, немец, - почему-то расстроился главный «Богатырь».

Изменившееся поле зрения позволило увидеть страшную картину: в ручье и по обоим его берегам, пачкая жизнерадостно-зеленую травку вытекающей из ран кровью, лежали трупы одетых в грязные лохмотья людей. Отдельно, рядком, лежали утыканные стрелами трупы людей одетых хорошо. Один из них так и вовсе при жизни красовался отороченными мехами рукавами. Несколько «богатырей» спокойно и методично шарили по одеждам и тех, и других.

Василий едва успел увернуться от мощной струи рвоты из моего рта, а вот брюки придется стирать. Стоп, а где брюки? Что это за странные, плетенные невозможными для самого никчемного китайского контрафакта крупными, неровными нитями, широченные серые портки? И что это за красные сапоги с изогнутыми носами на моих ногах? Подняв к глазам дрожащие руки, я неверящими глазами уставился на загорелые, худые руки с длинными пальцами.

ЭТО НЕ МОИ РУКИ!

Это осознание стало последней каплей – выбрав между панической атакой и отключением, мозг милосердно активировал второй вариант, и я погрузился в теплую, дарящую покой, тьму.

***

Это невозможно! Вот эта охапка сена подо мной, скрип ползущей по убитой колеями «грунтовке» телеги, странный, в целом понятный, но наполненный незнакомыми словами и архаизмами разговор возницы-Петра с «богатырем» Василием, эти едущие рядом верхом другие «богатыри» и вторая, нагруженная трупами, телега – всё это попросту не может существовать в двадцать первом веке!

Я был бы счастлив, если бы все это оказалось коматозным бредом, но… Запахи, звуки, колющиеся сквозь мокрую – меня немножко отмыли – одежду соломинки, полный шелеста, хруста и пения птиц лес, через который мы едем и страшная, не отпускающая боль в голове, заставляющая мысли путаться – все это сразу, в полном объеме, человеческий мозг даже в самом горячечном бреду вообразить физически не способен!

Как ни странно, больше звуков и запахов имеющихся, меня напрягали отсутствующие: после целой жизни в окружении автомобилей, поездов, тихо, незаметно из-за привычки гудящей бытовой техники и проводов ЛЭП окружающий мир казался неуютно-тихим и от этого чуждым.

Мне приходилось бредить от высокой температуры, мне случалось напиваться до «отключения», мне прилетало по голове в дурных драках по студенчеству, я от этого терял сознание и потом «наслаждался» тяжелым сотрясением, но никогда ничего подобного мозг не генерировал.

Это невозможно, но это – реальность, которую я в полной мере ощущаю, обоняю и осязаю. Видится, обоняется и осязается, кстати, совсем не так, как раньше. Никогда не чувствовавший вредной заразы-табака нос вычленяет малейшие нотки запахов: мокрая земля, неприятный, тяжелый, «кровавый» запах мертвецов с телеги, когда ветер дует в нашу сторону, аромат лесных цветов, нотки металла от доспехов «богатырей» и даже почти неощутимые миазмы звериных экскрементов.

Глаза видят настолько четко, что моим старым линзам и не снилось, и если бы мне не было так страшно и больно, я бы этому даже порадовался. Изменилось и осязание – переложи привыкшего к ортопедическому матрасу меня на солому раньше, я бы ворочался и материл того, кто придумал такую хрень, а сейчас – ничего, как будто привычно.

После обморока я очнулся прямо вот так – лежа на телеге и ощущая на ноющем, украшенном синяками и разбитой губой лице теплые лучики пробивающегося сквозь листву солнца, под разговоры «богатырей». Они то ли не заметили, что я пришел в себя, то ли решили не лезть, давая возможность осмотреться и прислушаться, но я рад, что эти люди ко мне не лезут.

Страшно. Настолько страшно мне было лишь один раз, когда конкурент решил воспользоваться внерыночными методами, и люди с горным акцентом среди ночи выломали дверь, немножко меня побили и прямо в трусах упаковали в багажник, достав через сорок минут – я считал секунды в голове – посреди леса. Благо август был, а то пришлось бы мерзнуть. Ну и могилу себе копать в мерзлой земле трудно.

Помогла «крыша». Уж не знаю, как бывший майор КГБ и актуальный начальник охранного агентства меня нашел, но такой радости, как тогда, стоя на кромке ямы под направленным на меня «ТТ» услышал рев мегафона и увидел свет фар десятка машин, я никогда больше не испытывал.

Потом, когда я рассказывал эту историю некоторым своим знакомым, все как один заявили, что лучше бы попросили шлёпнуть себя на месте, а не стали «унижаться» копая себе могилу. Ну-ну, знаем мы таких – в уюте ресторана, никогда под такие «молотки» не попадая, легко быть смелым, а на деле…

Страшно мне от того, что я определенно попал в прошлое – это не реконструкторы нифига, а всамделишные «богатыри». Как оно там в учебнике истории было? «Служивые люди». Профессиональные воины, подчиняющиеся не абы кому, а ГОСУДАРЮ!

Забивая на попытки вычленить значения непонятных слов, я жадно ловил обрывки разговоров, в девяти случаях из десяти понимая их смысл. Не так уж и сильно изменился язык, если подумать – как минимум с жителями этого времени худо-бедно изъясняться я смогу.

Смогу, но не хочу. Очень не хочу, но неизбежно придется – к этому самому Государю меня сейчас и везут. В Москву, значит Государь на троне сидит как минимум Иван Калита, как максимум… Кто там был до Петра? Не помню, но бороды у моих сопровождающих завидные, значит такой примерно временной промежуток и есть: от Калиты до первых Романовых.

Везут меня к Государю по простой причине: те трупы на телеге и я были им «выписаны» из Оттоманской Империи – Турции, если по-простому. Главным в нашей группе был вон тот упитанный труп в богатых шмотках, который путешествовал со слугами, сыном-помощником (это я) и малой охраной. Последняя согласно договора проводила нас (хотя каких нафиг «нас»?! Я-то здесь причем?!) до Тулы, где нам надлежало ждать вот этих вот «богатырей».

Как мы… Да какие «мы»?! Как они оказались на лесной дороге в четырех десятках верст от Тулы, «богатырям» было неведомо. Я на всякий случай сложил «легенду»: главному повару Тула настолько не понравилась, что он решил выехать в Москву немедленно. Правда ума не приложу, как ее излагать «богатырям», а тем более – Государю: моя речь сильно отличается от нынешней русской.

Короче – ситуация аховая: вокруг средневековье, а значит люди здесь суровые, и реакция на все странное и непонятное у них предельно логичная: при самом мягком раскладе выгнать нафиг из обжитых мест, как максимум – подвергнуть страшной, долгой и мучительной смерти. В масле сварить, например. Или колесовать. Или чисто ради убийства времени на дыбе порастягивать…

Зажмурившись, я проклял свое слишком живое воображение и начал брать себя в руки. В тонкие, но жилистые и мозолистые, явно привыкшие к труду руки подростка лет пятнадцати. Встать и оценить рост я не могу, но на «выпуклый глаз» где-то метра полтора. «Богатыри», кстати, тоже ростом не отличаются – самого высокого (того самого Василия) я бы оценил примерно на метр шестьдесят пять.

Внезапно я словил озарение, которое заставило померкнуть страх. Я снова молод! Да, сейчас мне больно, тошнит и страшно, но… Это невероятная удача! Кто в старости не мечтает помолодеть? Вставайте вон туда, под табличку «место для врунишек». Что-то как будто зудит в голове. Что-то, что случилось у ручья. Странно – времени всего-ничего прошло, а вспоминается трудно. Объяснимо – шок еще и не такое умеет.

Подняв руки, я загородил пронзительно-синее небо ладонями и внимательно осмотрел их. О, вот здесь и здесь – следы от ожогов. Этот вот, на безымянном пальце, самый свежий, полугодичной примерно давности. Мальчик, в чье тело я по неведомым причинам угодил, много работал с огнем и кипятком, время от времени обжигаясь и обвариваясь. Уверен, на теле я тоже найду немало следов. Старых – мальчик учился на своих ошибках, и ожогов становилось все меньше, вплоть до полного их отсутствия в последние месяцы.

Индукционных плит, блендеров, духовых шкафов и прочего кулинарного «хай-тека» я здесь не найду, придется орудовать котелками, очагами, горшками и печью. Справлюсь? Должен. Не могу не справиться. Ушибленного напавшими на нашу (хрен с ним, пусть будет «наша») группу разбойниками, странно говорящего и не все понимающего поваренка на Государеву кухню не определят, но все-таки я (надеюсь!) прохожу по категории «иностранный специалист малой квалификации».

Вот уж не думал, что буду благодарен маме за то, что когда мне было восемь, она развелась с отцом и вышла замуж за турка с греческим гражданством. Там, в Греции, я и жил до тех пор, пока не получил диплом и шанс вернуться домой. Нормальный мужик мой отчим был, но это я сейчас понимаю, а тогда я его натурально ненавидел. И как он меня вытерпел вообще? Сильно маму любил, видимо. Как бы там ни было, но я знаю греческий и турецкий – подтвердить «басурманское» происхождение хватит. Первый вообще может стать моим козырем, потому что знаю я не только «современный» греческий, но и Цаконский диалект, который на правах факультатива преподавали в моей «шараге» и туда записалось меньше всего греков, которые, если честно, мне не нравятся. В нем много архаики, а значит как-нибудь выгребу. Главное сейчас как-то отбрехаться без попадания в фатальные проблемы, а там кому-нибудь поваренок с зачатками «толмача» сгодится, буду спокойно себе кашеварить, переучивать русский язык на актуальный, а потом…

Даже гордость берет, мать его! Вот оно, главное качество, которое позволило мне стать миллиардером – я не могу спокойно плыть по течению, я все время строю планы и методично воплощаю их в жизнь.

Вызванное осознанием дарованной мне молодости воодушевление начало стремительно уходить, сменившись мыслями о том, что где-то там, в другом времени и возможно пространстве (может Государь здешний вообще не является привычной мне исторической личностью, и весь мир совсем другой), над моим трупом рыдают Люда и сыновья. Последние при этом радуются скорому получению исполинского наследства и мечтают о том, как мощно они лет за десять спустят все нажитое мной в унитаз. А вот о том, что после этого им придется сесть обратно на шею Люде, которая свою половину капиталов не промотает точно, они не думают.

Стало очень-очень горько. Исполинские деньги заработал, а собственных детей нормальными людьми воспитать не смог. Не станет Люды – что будет с моими любимыми пекарнями? Разорят, промотают, продадут алчным конкурентам.

Прости, Людочка. За все прости. За месяцы, безвылазно проведенные в офисе и командировках, когда меня не было рядом с тобой. За сауны с проститутками и кутежи с деловыми партнерами – ну не получается иначе реально большой бизнес построить! И за смерть эту нелепую прости. Одна ты теперь с двумя ни на что не годными придурками. И вот за то, что они выросли вот такими – особое прости.

Прикрыв глаза, я ощутил, как по щекам побежали слезы. Эта боль посильнее той, что в голове.

Глава 2

Три дня и три ночи – срок небольшой, но за это время дикая боль в голове притупилась, унялась тошнота, а мечты о приеме у невропатолога испарились: не таким уж и сильным оказалось мое сотрясение. А может и не сотрясение это было вовсе, а что-то совсем другое, столь же мало поддающееся объяснению, как и моя странная реинкарнация с сохранением памяти и сразу в относительно взрослое тело, но, возможно, именно благодаря этому я с удивительной скоростью обретал этакий «фильтр», в который слова окружающих попадали на пути от ушей к мозгу. Очень, очень, ОЧЕНЬ полезный «фильтр», потому что он будто исправлял актуальную речь людей на привычную мне, «будущую» форму, и с каждым часом делал это все лучше и лучше. К сожалению, «фильтра» настроенного на «выдачу» мне не досталось: окружающим моя речь кажется странной, но для меня это не опасно – я же «иностранный специалист», и никто от меня блестящего владения нынешним русским языком и не ждал. Второй «фильтр» мне достался в наследство – мое новое тело привычно к запахам пота людей и лошадей и страшной вони изо рта всех без исключения собеседников.

Вчера я собрался с силами и забрался на самую высокую точку монастыря, выбранного нами для отдыха и ожидания богатырями дальнейших приказов - на колокольню. Монастырь велик, и, бродя по его дорожкам и постройкам я чисто в силу тесноты и спутанности всего этого даже примерно не представлял масштаба. Беленые стены окружали хаотичную вереницу жилых, хозяйственных и ритуальных построек. На стенах я приметил самые настоящие пушки и самых настоящих мужиков с "карамультуками". Не только собственно монастырь у нас здесь, но и более чем солидная крепость!

Дорога, по которой мы прибыли, неровной линией тянулась по монастырскому посаду - считай, деревне - и уходила в лесочек на Юге. Он же обступал монастырь с Юго-Запада и Юго-Востока. На север - речка, еще одна большая деревня с уходящей за нее (в лес конечно) дорогой, а в промежутке - колосящиеся, зеленые по случаю июля, поля. Пастораль, если не спускаться на грешную землю с высоты, поразительная, и будь я художником, я бы точно попросился посидеть на колокольне с мольбертом, а так придется слазить и идти на обед.

- Грек, значит, - внимательно изучив испачканное кровью письмо, найденное «богатырями» на теле моего начальника, почухал бороду настоятель монастыря.

Четвертый день моего пребывания в этом мире, время близится к полудню. Сидим за столом в обеденном зале монастыря. Я от настоятеля далеко, потому что местничеством увлекаются не только высокородные бояре. От настоятеля далеко, но и не на самом краю длинной лавки и не менее длинного стола: за мной сидит еще десяток человек, которые временно живут в монастыре. «Калики перехожие» (они же – паломники) обладают статусом поменьше, чем подмастерье иностранного специалиста, которого «выписал» сам Государь. Такой же статус у не рукоположенных жителей монастыря: трудников (работают здесь за еду и «во славу Божию», к принятию монашества не стремятся) и послушников (эти к монашеству стремятся, и уже получили благословление носить подрясник, пояс и скуфью). Сейчас все они отсутствуют, занимаясь монастырскими делами – мы собрались здесь потому, что другого настолько же вместительного помещения не нашлось. К тому же обед скоро – его уже начали готовить, и почему бы не сократить лишние перемещения? «Выше» меня по рангу местные монахи, над ними – «богатыри», потому что Государевы люди. Им плюс-минус равны, с «делением» промеж себя по санам, местные сановники: от диаконов до игумена, который, собственно, настоятелем и является.

Лет ему относительно немного, чуть за сорок, но по местным меркам игумен Алексей считается стариком. Вид его и других мужиков средних лет заставляет меня внутренне содрогаться. Во рту Алексея отсутствует половина зубов, а остальные представляют собой крайне печальное зрелище. Мои зубы пока целы, без единой червоточинки (по крайней мере настолько, насколько это можно разглядеть в том безбожно искажающем мутное изображение изделии, которое местные называют «зеркалом»), но я уже с содроганием жду тот день, когда мне придется столкнуться с актуальной времени стоматологией.

- Грек, Ваше Высокопреподобие, - подтвердил я.

- Гелий Бакас, сын Далмата, - продолжил настоятель.

Гелий Далматович Бакас – то еще имечко, но спасибо за то, что я знаю хотя бы его.

- Так, Ваше Высокопреподобие.

- Помолюсь за отца твоего, - пообещал игумен. – Похоронили? – повернулся к десятнику.

- Честь по чести, Ваше Высокопреподобие, - ответил тот чистую правду.

Похоронили на кладбище недалеко от крепостицы, где ночевали в первый день. Тамошний батюшка отпевал.

- Царствия Небесного, - перекрестился настоятель, и мы вместе с ним. – Тяжко без батьки-то придется, - проявил ко мне сомнительное сочувствие.

- Господь в беде не оставит, Ваше Высокопреподобие.

- На Бога надейся, а сам не плошай, - напомнил Алексей.

- Не оплошаю, Ваше Высокопреподобие, - пообещал я. – Отец мой великого таланта повар был, и меня учил на совесть. Кушать все любят, кому-нибудь да пригожусь.

Блин, говорил же себе не выпендриваться, а сам… Тяжело ментально перестраиваться на неотличимый от интерьера, молчаливый предмет – я таким вообще никогда не был, вот и полезло «великого таланта» и прочее, как реакция на нафиг мне не упавшее сочувствие.

- Правильно, - одобрил игумен. – Уныние – грех смертный, нос по ветру держать надобно. Ступай на кухню, найдешь там келаря, Николем звать, он тебя к делу приставит. Потрудись во Славу Божию, труд он от любого горя спасение.

Высунулся? Теперь иди подтверждай ценность своих слов делом – воздух-то гонять любой может. А я и докажу – неприятно мне на краешке стола сидеть, нюхать натуральных средневековых бомжей. В эти времена как никогда важна репутация, и пора начинать ее нарабатывать.

- Спасибо, Ваше Высокопреподобие.

Пройдясь вдоль остатков стола, я свернул в узкий, темный коридорчик, направившись на свет и усердно размышляя.

Сидеть настоятелю было неприятно – судя по тому, как он все время пытался устроиться поудобнее, его беспокоит геморрой, и это – не смешно, а страшно, потому что его лечить в эти времена не умеют. А еще в окружающем мире существуют туберкулезы, оспы, тифы и прочие неизлечимые в этом времени болезни. Да здесь даже такое понятие как «микробы» отсутствует!

Жить в грязи и вони мало кому приятно, но санитарные и гигиенические нормы находятся в зачаточном состоянии. В монастыре чистенько, но мыть руки перед едой никому и в голову не приходит. К счастью, местные знают о том, что нужно стараться пить кипяченую или изначально чистую воду, а не наполнять флягу из ближайшей лужи или речушки, в которую жители обнесенной частоколом крепостицы, в которой мы ночевали два дня назад, сваливают мусор и выливают нечистоты.

Только здесь я понял всю ужасающую правоту аксиомы «здоровье нужно беречь». Оно у меня, судя по тому, как хорошо и быстро заживает рваная рана на моем затылке, рассасывается гематома на лице, спадает опухоль на губе и улучшается самочувствие, близко к идеальному. Интересно, насколько быстро я бы помер, перенесись сюда в своем старом теле, пусть даже омоложенном? Или насколько быстро померли бы все, кого я наделил живительными микробами и вирусами из будущего? Может эпидемии чумы – пока никаких ее признаков я тьфу-тьфу-тьфу не наблюдаю – так и начинаются, со сбоя во временном континууме? Или не сбоя, а напротив – умышленного замысла Господа.

От размышлений о «замысле» у меня кружилась голова. Зачем я здесь? Где список задач? Что будет, если я сделаю то, что от меня требуется? Я в той реальности все-таки умер, или сознание с памятью (душа, чего уж там) скопировались и перенеслись вот сюда, в тело гречонка шестнадцатого века? Было бы очень здорово – Люде не придется тянуть все одной, а у меня «тамошнего» останется достаточно времени, чтобы переписать сеть на совет директоров, выделив сыновьям пособие за бесполезность. И что будет дальше, когда умрет и это тело? А может реальностей бесконечное множество, и после смерти вот так «разбрасывает» по временам и странам вообще всех? Они все равно не расскажут.

Не знаю. Не знаю, но понимаю – нет, не «замысел», а то, что думать о нем смысла нет. Ответы на все вопросы либо придут ко мне сами, либо их попросту нет. Третий вариант – всё и так предельно очевидно: я буду как минимум стараться выжить и обеспечить себе хоть какой-то комфорт. Он в этом мире, как, впрочем, и прежнем, достигается социальным статусом и деньгами. Отличие лишь в технологиях и некоем базовом уровне в виде инфраструктуры, доступности и стоимости товаров и МРОТа. Нищета? Ха, да даже склонный к алкоголизму обитатель деревенской пятистенки из моих прежних времен живет лучше местного боярина: у него ведь есть электричество…

Я сам по себе ходячий кладезь прорывных технологий и идей, только будет нужно поднапрячься и заручиться помощью местных кадров. Предстоит много экспериментов, но об этом – потом, а сейчас важен промежуточный вывод: не собираясь «лежать на печке», я попросту не могу не создать вокруг себя этакую зону опережающего развития, которая постепенно распространится на всю Русь. Если не наживу могущественных врагов, которые тупо меня зарубят, не осознав без ложной скромности исторических перспектив от наличия такого неописуемо ценного кадра.

Времена на дворе, кстати, стоят самые что ни на есть к насильственной гибели располагающие: 1553-й год, и все местные это знают, что меня, признаться, удивило. С другой стороны, им что, по календарю Майя жить? Нормальный календарь Византийского образца, с отсчетом лет от сотворения мира, а не от рождения Христа. Я для себя, для привычности, конвертирую в нормальные года, там несложно: просто отнимаешь от актуального года 5508 лет. Знают местные и месяц с днем: третье июля нынче на Руси, меньше двух месяцев до Нового года, который празднуют в сентябре, а доминирующими темами в разговорах местных являются прошлогоднее взятие Казани и скорый поход на Астрахань. Ну а для меня, где-то там, вдалеке, словно гроза на горизонте, звоном окровавленных мечей слышится страшное слово «СМУТА».

А еще Русь воюет. Сейчас главный противник – Казанское ханство, а ближайшая цель – Астрахань. В эти времена войны вообще не особо останавливаются, представляя собой смехотворные с высоты (или деградации, тут как посмотреть) войн XX века стычки десятков тысяч солдат. Операция по взятию Казани, в которой было задействовано сто пятьдесят (такую цифру я принес в памяти из прошлой жизни) тысяч человек, из которых собственно воины в подавляющем меньшинстве, является выдающейся по концентрации сил, и недаром о ней знает каждый житель России моего времени.

Это – большие сражения, а параллельно идет неприятная возня: совершенно бандитские рейды с целью пограбить и чего-нибудь сжечь. Общий уровень безопасности вообще никчемен – леса кишат разбойниками и стайками представителей кочевых народов, которые не меньше непосредственно врагов в виде граждан, состоящих с Русью в состоянии войны государств любят грабить, убивать, жечь и угонять пленных в рабство.

Сердце мое сжимается от жалости к предкам. Болит душа за Русь – в эти времена ей ох как несладко. Помимо внешних так сказать «факторов воздействия», имеется на Руси и ряд внутренних проблем. Главная из них – нищета. Не потому что русичи ленивые, а в силу объективных причин. Богатство России моего времени – недра – в этом времени используются никудышно. Опять же – не потому что русичи тупые и отсталые, а потому что мир сейчас весь такой.

Климат – вот главный бич. У нас здесь почти везде «зона рискованного земледелия», и в отсутствие удобрений и агротехнологий урожайность скудная даже в хорошие годы. А если засуха? А если наоборот – дожди, дожди и дожди? Урожай гибнет, и приходится голодать.

Коридор закончился, и я оказался в пахнущем вареными овощами и запекающимся хлебом помещении. Но запахи еды меркли на фоне дыма топящихся «по-черному» очагов. Маленькие окна и очаги, над которыми висел здоровенный котел, давали достаточно света, чтобы я скорбно вздохнул внутри себя, но виду, конечно, не подал.

На грязненьких, пропитанных овощными и мясными соками, потемневших от времени, несущих на себе следы многих сотен «соскребаний» ножами самых грязных мест столах, нарезали редьку с репой – они за неимением картошки и простоты выращивания составляют значительную часть рациона – кухонные трудники с послушниками. Другие занимались хлебом: отщипывая куски теста из кадки, они наполняли им железные формочки, чтобы по завершении «партии» поставить запекаться в печь. Процесс, судя по аккуратным рядам готовых румяных «булок» на столе рядом, начался давно.

Вот хлеб на Руси прекрасен. Благодаря статусу Государевых людей моим «богатырям» и соответственно мне на стол подавали только лучшее. Хрусткие, запеченные до идеального состояния благодаря опыту корочки скрывали нежную, серую или черную, но неизменно ароматную и вкусную мякоть. В монастыре хлебушек похуже – добавляют мякину и всяческий «жмых». К счастью, несмотря на войну и исполинские расходы Государя на нее, монастырь живет неплохо, и добавлять в хлеб совсем уж никудышные суррогаты вроде лебеды нет смысла.

Да какой там «неплохо»! Отлично живет – каменные стены с пушками (!), колосящиеся на всю округу поля с работающими на них крестьянами и контроль над несколькими десятками деревень (собственно их жители на полях и работают) превращают монастырь в этакого «коллективного феодала», который может в известной степени слать подальше самого Государя по всем средневековым законам. Может, но едва ли станет – он же Царь, для наследников Византии фигура сакральная. Короче – если Государь попросит, ему дадут денег или «натуральный» их аналог, в виде мешков с условной гречей для питания войск. Дадут столько, сколько посчитают нужным – на реально больших требованиях любая сакральность начинает сбоить.

Монастырей на Руси много, и богатых среди них немало. Помимо прямой, религиозной функции, они служат пристанищем для лишившихся хозяйства из-за разбойников или войны крестьян, сюда в случае нужды складывают ценности, и само собой монастыри играют роль мощных крепостей. Этот, в котором мы находимся, от «фронтира» далеко, поэтому спокойно себе процветает. Игумен в этой связи весьма могущественный человек, и лишь благодаря иностранному происхождению и сопровождению из «богатырей», состоящих в «избранной дворянской тысяче», кстати, что очень элитно, я удостоился чести сидеть с ним за одним столом, пусть и с краешка.

- Грек, ты чего тут? – подошел ко мне мордатый, кареглазый и русоволосый бородатый монах с не очень большим, но все-таки пузом, которое обтягивал украшенный золотом пояс.

Батюшка келарь де-факто является вторым после игумена человеком в монастыре, потому что заведует всей хозяйственной его деятельностью, от банальных продуктов до учета сбора налогов с проживающих на монастырских землях крестьян. В основном взымается «натуральным» способом, но можно и деньгами.

- Его Высокопреподобие велели по кухне помогать, батюшка келарь, - поклонился я.

Очень, надо признать, неуклюже по сравнению с местными кланяюсь – не привык, но народ не обижается, списывая это на мое иноземное происхождение.

- Стол да ночлег отработать богоугодно, - степенно одобрил решение игумена Николай. – Ступай вон морковку чисть, ежели умеешь.

- Умею, батюшка келарь.

Николай потерял ко мне интерес и пошел контролировать засыпание гороха в котел – гороховая каша сегодня основное блюдо – а я, на ходу засучив рукава, добрался до кадки с морковкой, которую тройка послушников чистила, споласкивала в кадке с грязненькой водичкой и складывала в чистый котел. Морковка отличалась от привычной мне – желтая, белая или фиолетовая. Мелкая, кривенькая, вкус бесконечно далек от моркови будущего совсем не в лучшую сторону. Овощи вообще все намного хуже, чем в будущем – они еще не пережили века селекции.

Ножик мне выдали добротный, и я с удовольствием покрутил его в руках, оценив остроту небольшого, сантиметров в семь, клинка и красоту рукояти, «набранной» из березовой коры. Технология чистки морковки выработана и доведена человечеством до совершенства еще много веков назад, и следующие десять минут я добросовестно «чиркал» лезвием по морковкам, слушая тихий разговор послушников:

- Батюшка Тихон сказывал, гречиха добро в этом году уродилась…

- Петух этот, тварь Божия, каждый раз на меня кидается как видит…

- Сказывают, у батюшки Ивана с кельи бокал серебряный пропал.

- Ишь ты! Неужто вор завелся?

Последнее меня немного напрягло. Спальное место в виде крохотной комнатушки с набитым соломой тюфяком мне выдали. Там же стоит сундук, который не запирается из-за отсутствия замка. В сундуке – мое имущество, которое мне честно отдали «Богатыри». Все, что нашлось на трупах «моей» группы: одежда, немного украшений, а главное – мешочек с деньгами. Точнее – с «денгами», убого отчеканенными серебряными монетами. Семьдесят три штуки было изначально, но почти сразу мне вежливо, но без права отказаться – это в тоне «богатырского» десятника хорошо читалось – предложили продать почти все пригодное для воинов добро моих покойных спутников. Три сабли, два лука со стрелами и запасными тетивами, одна кольчуга, две пары наручей, четыре тегиляя (этакий очень плотный и оттого защитный ватник) и одна приглянувшаяся «богатырю» Петру пара сапог. Три полновесных серебряных рубля мне за это заплатили, и я как никогда уверен в том, что меня очень качественно поимели.

Не обижаюсь – времена сейчас тяжелые, а «богатыри» все-таки спасли мою новую жизнь. Могли бы вообще все отжать на самом деле, как они поступили с лошадиной сбруей и двумя похожими по размерам на пони лошадками, которые по идее тоже должны были достаться мне в «наследство». Как бы там ни было, в моем сундуке хранится то, что смело можно назвать «стартовым капиталом», причем немалым. Надо будет сообразить замок, а то как-то тревожно стало.

Морковка закончилось, и мы с послушниками принялись нарезать ее кружочками. У послушников получалось плохо и медленно, а я профессионально шинковал с ритмичным стуком ножа о стол, как положено человеку с кулинарным образованием, закономерно вызвав у окружающих открытые от удивления рты.

- Ишь как ловко! – оценил мои навыки и батюшка келарь. – А ну-ка все також резать учиться! – решил тут же применить новую технологию.

Молодец. Несколько порезов, может быть даже отрезанных пальцев, а потом производительность труда на кухне изрядно вырастет, о чем батюшка келарь с удовольствием доложит игумену.

- А пойди-ка, грек, с рыбой помоги, - велел мне келарь.

- Ай! – получил производственную травму третий слева послушник и сунул порезанный палец в рот.

- У, дуб криворукий! – погрозил ему кулаком батюшка келарь. – К батюшке Юрию ступай, скажи, что я велел тебе епитимью определить.

Сурово здесь у них. А ведь этот порез вполне может убить послушника заражением крови.

- Промой кипяченой водой, - ощутив прилив гуманизма, посоветовал я.

- Это мы и без иноземцев сумеем, - отмахнулся батюшка келарь. – Ты к рыбе ступай.

Я «ступил» и показал мастер-класс потрошения и очистки полагающихся к сегодняшнему обеду речных форелей.

- Хорошо тебя батька учил, - похвалил меня Николай. – Царствие ему небесное, - перекрестился.

- Батюшка келарь, разрешите блюдо новое сготовить, воинов Государевых да Его Высокопреподобие за заботу отблагодарить, - решил я перестать тратить время на первичную обработку продуктов.

Нафиг, я свое еще в «шараге» нарезал до полной потери интереса.

- Попортишь снедь, придется заплатить, - предупредил келарь.

- Спасибо, батюшка-келарь, - поклонился я.

Вот и возможность заняться интересным делом и зарекомендовать себя в качестве толкового повара. Так, рыбка…

Приготовив и нарезав палочками филе форели, я под пристальным взглядом келаря и отложившего ради такого дела личный контроль над приготовлением гороха батюшки Михаила, главного местного повара, посолил рыбку, обвалял в муке и при помощи водруженной на печь сковороды и льняного, что не очень хорошо, но оливкового мне не дали – страшно дорого и дефицитно, аж из Италии привозят – масла обжарил рыбные палочки. Когда они покрылись хрустящей, золотистой корочкой я красиво завернул их в свекольные листья – чтобы брать, не пачкая руки – и приятным глазу, ровным кругом выложил на блюдо, отдельно положив на тарелку «лишние», предусмотрительно отложенные для пробы келарем и поваром.

- Красиво, - признал качество сервировки Николай.

- С выдумкою, - добавил Михаил.

Пробу они сняли синхронно – желтые, с прорехами зубы батюшек со смачным хрустом преодолели сопротивление панировки и вгрызлись в сочную мякоть форели. Жевок, еще один…

- Ай да грек! – совсем другим взглядом посмотрел на меня батюшка келарь. – Опосля обеда не сбегай никуда, потолковать нужно.

Глава 3

- За мной ступай, - велел мне Николай и повел ко второму, «служебному» выходу из столовой.

Я пошел следом, полагая, что батюшка начнет разговор в коридоре, потом подумал, что начнет во время семиминутной проходки по симпатичному, оснащенному клумбами с цветами и выложенными из камня и досок дорожками монастырскому двору, а когда мы вошли в каменное, охраняемое двумя «боевыми монахами» высокое, с бойницами и мощной дверью каменное здание, служащее складом продуктов и начали подниматься по узкой, темной лестнице на второй этаж, я уже понял, что разговора батюшка келарь до прибытия в кабинет (или келью, не знаю куда он меня ведет) начинать не собирается.

А тут вообще никто не торопится за редким исключением. Ну то есть как? Крестьяне впахивают споро и от всей души: с рассветом и немножко даже после заката. Горожане, за исключением богатых бездельников, от них тоже не отличаются – бездельники без капиталов в это время тупо помирают с голоду, потому что и рабочий-то люд регулярно живет впроголодь. Банально не хватает ресурсов на «социалку».

Речь о другом: средневековые русичи и иностранцы размеренны в речах, часто делают паузы на «подумать», стараются вникнуть во все детали прежде чем во что-то ввязываться – и это все прекрасные качества! – и в свободное от работы время стараются тратить поменьше калорий. Полагаю, работает естественный отбор – импульсивные торопыги померли не дожив даже до подросткового возраста.

Вот и Николай решил потратить время пути на обдумывание будущего разговора, а не начинать его на ходу. В ногах правды нет – в этой поговорке заключен великий смысл. Как вести дела с человеком на ходу? Как можно доверять тому, с кем виделся всего пару минут? Нет уж, с человеком нужно посидеть, обстоятельно поговорить, и вот тогда уже решать, стоит он дальнейших усилий или нет.

Шуганув сидящую на подоконнике сороку (окна нормальные, со стеклами, но стекла примитивные, мутные и сильно искажающие картинку), батюшка келарь уселся за заваленный берестяными свитками и примитивной, очень грубой фактуры, желтенькой бумагой стол и кивнул мне на табуретку для посетителей. Вся мебель из мной виденной конечно же является самодельной. Полагаю, у монахов есть работающие на них напрямую или через коммерческие заказы плотники или сами батюшки с послушниками мастерят.

Да что там «полагать» - вон, мы мимо сараюшки сейчас проходили, и из нее доносились стуки молотков, шелест пил и прочие «плотницкие» звуки. В этом времени без хотя бы зачаточных навыков деревообработки приходится туго – толковый плотник, понятное дело, бесплатно работать не станет, а мебель в хозяйстве нужна всегда, вот и строгает себе крестьянин табуретки да лавки сам.

Я опустился на табуретку, и некоторое время мы с батюшкой келарем молча смотрели друг другу в глаза. По идее я от такого должен начать нервничать, но с высоты моего опыта деловых переговоров мне вообще все равно: сидим в тепле, животы полны доброй гороховой каши с рыбкой да овощами, «рыбные палочки» игумену и «богатырям» очень понравились – куда спешить? От чего нервничать?

- Скажи, грек… - начал Николай.

Хорошая возможность реализовать заработанную в его глазах полезность, заодно создав прецедент моей возможности брать переговоры под контроль.

- Простите, батюшка келарь, но греков много, а меня Гелием зовут.

Николай от «перебива» поморщился, пожевал губами и решил не обострять – я потенциально полезный кадр, с которым портить отношения в самом начале не хочется, а еще я извинился, то есть как бы и переживать не о чем.

- Гелий, - признал за мной право на личное имя келарь. – Ты много блюд иноземных знаешь?

Ну не сам же придумал «рыбные палочки» поваренок иностранный, из дальних краев привез вестимо.

- Много, батюшка келарь, - подтвердил я. – Да только приготовить могу только малую толику, для остальных кухня нужна другая и продукты.

- Продукты – то понятно, - важно покивал Николай, откинувшись на спинку стула. – А кухня тебе наша чем плоха? – прищурился в ожидании ответа.

Да всем! Это не «кухня», а кошмар любого технолога!

- Хороша кухня, батюшка келарь, - соврал я ему прямо в глаза. – Да только у отца моего, царствие ему небесное, - перекрестились. – Получше была. Нарезка та же – сейчас ваши люди руку набьют, и овощи резать станут резвее и ровнее. Блюда от этого вкуснее станут – ровный кругляш морковки-то и варится ровно, как положено. А у людей еще и время появится на другие дела.

- То понятно, - то ли сделал вид, то ли и вправду все понял батюшка-келарь. – Ежели резать живее станут, станут больше успевать, - повторил мой тезис. – А ежели одно только это годами длиться станет, то успеют они ого-го! – развил его, проявив навыки стратегического планирования «вдолгую» и оптимизации производства.

Силён.

- Так, батюшка келарь, - согласился я. – У нас говорили – «человеко-час», сиречь один час человеческого труда.

- «Человеко-час», - попробовал он термин на вкус и улыбнулся – понравилось. – У нас на Руси, Гелий, понимания в головах хоть отбавляй, а слова такие ладные придумывать умеем плохо.

- Не греческое оно, - улыбнулся я в ответ.

Наше, но из будущего.

- С Запада далекого, - продолжил врать монаху в глаза, что немного стыдно, но Бог, надеюсь, простит. – У них там, у католиков, всё по-другому: людей много, посему отношение к ним не нашему, Православному, чета – вроде и не раб, а вроде и за человека не держат. Этакий инструмент, как они сами говорят – «средство производства». Все у них там посчитано и учтено, и труд людской – в первую очередь.

- Оттого и «человеко-час», - заинтересованно кивнул батюшка келарь, которому, судя по живо бегающим глазам и позе, разговор очень нравился. – Интересно подметил, - признался в этом напрямую. – Настоятель наш с поручением от Церкви в самый Стокгольм плавал, схожее рассказывал.

Слова келаря меня удивили – ну где монастырь в сотне верст от Москвы и где Стокгольм? С другой стороны, пора перестать воспринимать окружающую реальность через призму учебников: Русь не только воюет, но и активно взаимодействует с «зарубежными партнерами» другими методами: дипломатией, торговлей и культурно-религиозными связями. В самом деле, почему бы уважаемому игумену не сплавать в Швецию на какой-нибудь религиозный симпозиум?

- Я очень рад, что вложенные моим отцом, царствие ему небесное, - перекрестились. – В мою голову мысли способны удостоиться разделения самим Его Высокопреподобием.

Тьфу, блин, совсем запутался в этих любезностях – это ж не фраза, а позор. Батюшка келарь, однако, смысл понял и им удовлетворился, вернув разговор к основной теме:

- Чего еще в нашей кухне исправить можно, чтоб, значит, «человеко-часы» тратились правильнее? - улыбнулся, радуясь удачному применению нового для себя термина.

Клиент готов к выслушиванию условий. Но аккуратно, чтобы не послал меня чисто в наказание за наглость:

- Мы с отцом на Русь работать приехали, батюшка келарь. На самый Двор Государев. Я – тень отца моего, и Государевой кухни недостоин, но знания и умения имею без ложной скромности очень ценные. Похороны отцовские я из наследства его оплатил, а постой в вашем прекрасном монастыре готов отработать простым кухонным трудником.

Хочешь новинок? Нанимай специалиста как положено.

Выслушав, батюшка принялся думать, постукивая пальцами по столу. Сейчас все поймет и начнет торговаться. Если сразу в шею не выгнал, стало быть готов раскошелиться. Денег у меня, слава Богу, «отцу» со спутниками и честным в целом-то «богатырям», самого изрядно имеется, а вот вне-материальных, гораздо более важных в этом времени благ, практически нет.

Если коротко – мне нужна КРЫША, и чем могущественнее, тем лучше. Церковь в этом смысле годится на мой взгляд лучше других феодальных субъектов. Она – один из лучших социальных лифтов в эти времена. Там, где в других местах человек «подлого происхождения» неизбежно упрется в глухую стену «местничества», в Церкви он может сделать великолепную карьеру. Технически – вплоть до Патриарха. Уж не знаю, случалось ли такое, но среди епископов, игуменов и прочих служителей средне-высокого и даже очень высокого ранга хватает простолюдинов, и они не станут плеваться от моей компании.

Не смогу я на боярина ишачить. Год потерплю, два, три, а потом – всё, «работать на дядю» надоест настолько, что я от чистой ярости выкину что-то очень нехорошее. Начальство «коллективное», как например в этом монастыре, предпочтительнее: с каждым из них можно договариваться и торговаться по отдельности, а сама Церковь, прости-Господи, свою выгоду блюдет крепко, иначе не являлась бы одной из доминирующих и богатейших сил на Руси. Буду приносить пользу – очень большую пользу – мне будет позволена некоторая свобода и возможность не гнуть спину перед каждым встречным мужиком рангом повыше. Это уже многого стоит, а еще церковная братия в случае проблем сможет меня «отмазать» даже от солидных проблем. Рук, ног и прочего добра вокруг всегда как грязи, а толковая голова в золотом эквиваленте стоит столько, сколько способна заработать. Моя ушибленная крымско-татарским разбойником голова в этом смысле вообще бесценна.

- Странный ты человек, Гелий, - сказал келарь совсем не то, что я ожидал. – Спину гнуть не привык, говоришь странно, да складно. Но оно и понятно – отец твой, царствие ему небесное, - перекрестились. – Уважаемым человеком был.

- Иного к Государю бы не послали, - кивнул я.

- А ты не больно-то по нему и горюешь, - заметил келарь.

- Горе мое велико, батюшка келарь, да только моё оно, другим без надобности. Когда разбойники всех, кого я любил у меня на глазах перерезали и меня вслед за ними на тот свет отправить попытались, я много понял об этом мире. Слабым быть нельзя.

- Нельзя, - задумчиво посмотрел на меня Николай. – Ладно, - хлопнул по столу ладонью. – Странный – не странный, а дело делать нужно. Стало быть, денег за советы свои просишь?

- Не за советы, а за конкретные, работающие способы улучшения организации труда на кухне, - поправил я. – И не «денег», а возможности крепко встать на ноги. Нужно смотреть правде в глаза: без отца на Государеву кухню меня не возьмут, а работать поваром даже при очень уважаемом боярине я не хочу. Буду честен, батюшка-келарь: мне сейчас, как и в прошлые дни, очень страшно. Впереди – неизвестность, позади… - я вздохнул. – Проделать такой долгий путь, чтобы потерять все и вернуться назад? – развел руками. – Господь ничего не делает просто так, для каждого у него есть план. Ежели ему было угодно лишить меня отца здесь, в далекой Руси, - указал пальцем в дощатый пол. – Значит я не могу просто развернуться и уйти обратно. Я чувствую, что должен что-то сделать. Здесь, в чужой для меня стране.

А вот это уже не ложь – реально так себя чувствую, и страна, даром что кажется до боли знакомой невзирая на технологическую отсталость, все-таки чужая.

Батюшка-келарь думал минут десять. За это время нас успела навестить прогнанная не так давно сорока, удостоившись от Николая классического «сгинь, нечисть», за окном, по двору, кто-то пронес что-то большое (по крикам «расступись» это понял), а потом раздалось довольно противное, очень такое «этническое», сопровождаемое треньканьем гуслей, стуком бубнов и свистом свирели:

- Ой, дид-ладо, ой, дид-ладо!

Веселей ступай, ковыляй нога!

- Опять скоморохов нелегкая принесла, - закатил глаза келарь и закрыл окно.

- А почему не прогнать? – спросил я, с интересом ловя текст доносящейся сквозь закрытое окно песни.

- Боярин толстый шел, надувался,

Со злости на народ ругался,

А на льду поскользнулся,

В лужу грязную скатился!

Да это же настоящая средневековая социальная сатира!

- А чего прогонять? – пожал плечами Николай, вернувшись на свой стул. – Греха в песнях да плясках нет, братии нравится, пущай погостят, все жить веселее.

Он закончил, и мы еще немного помолчали, послушав пение скоморохов. Не давил бы «вокалист» высокие ноты и не добавлял бы «фольклорного» звучания, было бы даже приятно. Музыка, кстати, неплохая – играть мужики умеют, и ноги немножко захотели в пляс.

- Давай так поступим, - приняв решение, сложил руки в замок Николай. – Поможешь с кухней, и я поговорю с Его Высокопреподобием о том, чтобы взять тебя в свои помощники. К постригу стремиться будешь?

- По-другому во славу Божию трудиться хочу, - покачал я головой.

- Так и думал, - не расстроился келарь. – Договор? – протянул руку.

Мутноваты условия, но я еще ничего особо и не сделал для того, чтобы мне предложили больше. Нормально – сейчас батюшка-келарь отведает перемен, похвастается ими игумену, и вот тогда, когда Его Высокопревосходительство мной заинтересуется, начнется настоящий торг.

- Договор, - пожал я мозолистую ладонь Николая.

Не чурается батюшка келарь ручного труда. Полагаю, его не чурается и сам игумен, несмотря на свое положение.

- Только есть один момент, - предупредил я.

- Забрать тебя могут, - понял, о чем я келарь. – Пока о том не думай – Государю нынче не до тебя, а дворяне твои с утра письмо получили, завтрашним утром разбойников гонять выступают. Ты им в этом деле без надобности, поэтому не удивляйся, когда они попросят тебя в нашем монастыре их возвращения или Государева человека дождаться: они о случившемся отписали. Может и вовсе о тебе Государь забудет. То простому человеку обидно может быть, но ты не серчай: Государь на Руси один, людишек вокруг него много, а ты и сам говоришь, мол, не чета отцу твоему, и кухни Государевой не достоин.

Ничего себе новости!

- Спасибо за вести, батюшка келарь, - благодарно поклонился я. – Все одно к одному идет.

- Одно к одному, - согласился Николай. – Ежели монастырю нашему пригодишься, значит и впрямь здесь твое место. Ну что, идем на кухню?

- Без надобности, батюшка келарь, - заявил я. – Ежели бересты да чернил не пожалеешь, прямо здесь начертить кое-чего могу. Понравится – начнем переделывать, нет… - пожал плечами. – Поделюсь другими кухонными хитростями. Но сначала я у тебя замок для сундука моего попросить хотел – послушники промеж себя говорили, будто вор в монастыре завелся.

- Тьфу, балаболы, - приложил подчиненных келарь. – Ты их не слушай, батюшка Филарет в годах великих, порою сам не помнит где он и как, бокал свой сам спрятать куда-то мог да забыть.

Изо всех сил замалчивать проблемы начальство любит уже в эти времена.

- Вам виднее, батюшка келарь, - заверил я Николая. – Да только с замком-то оно спокойнее. Даже ежели вора в монастыре нет, однажды у меня могут завестись враги. Я здесь – грек, иноземец, и ежели в моем сундуке найдут что-то чужое, боюсь, слушать меня да разбираться особо никто не станет.

Хмыкнув, Николай улыбнулся:

- И впрямь при уважаемом дворе рос. Будет тебе замок, будет и береста с чернилами, - протянул мне то и другое. – Пиши, а как закончишь, за замком тебя свожу, самый крепкий себе сам выберешь.

Вроде как аванс, а вроде как и нет. А береста-то какая-то царапанная, с неразборчивыми следами прежних букв. Соскоблили ненужное, видимо, и рачительно пустили в дело по второму кругу. Рационально, логично, и даже уважение внушает такое умение распоряжаться ресурсами, но вы бы, уважаемые древние русичи, о потомках подумали: даже пара слов на полуразложившемся от времени куске бересты могут пролить свет на темное пятно в истории. Эх, никакого уважения к археологам из будущего!

- Значится так… - вооружившись пером, я макнул его в чернила…

- Да ты ж не умеешь! – почему-то возмутился батюшка келарь, споро отобрав у меня перо и чернильницу. – На-ка вот, угольком лучше, - выдал мне маленький, острый кусочек угля, зажатый для удобства в расщепленную палочку.

В целом-то прав: я пером и чернилами по бересте не писал никогда, попортил бы ценные материалы. Нацелившись, я приготовился провести первую линию, и тут Николай положил ладонь на бересту, помешав мне:

- А вообще знаешь, Гелий, - сердечно улыбнулся. – Береста-то у нас заканчивается. Давай лучше палочкою на земле сначала нарисуем, а то ежели на бересте, секреты твои скрасть могут, - придумал оправдание своему жлобству.

- Хорошо, батюшка келарь, - согласился я. – Только за замком зайдем по пути к земле и палочкам.

- Зайдем, - вздохнул келарь так, будто я у него почку для пересадки прошу, а не замок, который после моего отъезда вместе с сундуком в монастыре и останется.

Глава 4

Выполненный палочкой на земле за зданием «склада», чтобы посторонние не видели, план реорганизации кухни вызвал у батюшки келаря и привлеченного им к делу главного повара батюшки Михаила смешанные чувства.

- Как-то оно совсем по-другому получится, - выявил келарь основную «фичу».

- Непривычно оно работникам, запутаются и гору снеди зазря переведут, - развил его мысль Михаил.

Понять можно – в эти времена как никогда не хочется «чинить то, что работает». Монастырю в этом плане еще нормально – ну запорят пару-тройку трапез послушники да трудники, но по миру монастырская братия от этого не пойдет. А крестьянину как новые методы сельского хозяйства пробовать? Не получится – всё, здравствуй, голодная смерть.

Ну и репутации у меня не хватает «протолкнуть» нововведение одной лишь ею. Придется долго и нудно уговаривать вот этих двух деятелей в подрясниках.

Кстати о «подрясниках» - пояс, любой, а не только монаший, в эти времена считается чуть ли не главным атрибутом в одежде. Не подпоясан, значит лох, чмо и скорее всего лиходей, с которым знаться себе дороже. У меня поясок хороший, в виде красной тряпицы, и он хорошо подчеркивает мои дорогие по местным меркам шмотки. Это там, в будущем можно позволить себе поспорить с поговоркой «встречают по одежке», а здесь это смерти подобно: одежда и прочий инвентарь служат сразу и инструментом оказания первого впечатления, и рекомендательным «письмом», и документами, и показателем статуса.

- Непривычно, но в силу толковости сего, - потыкал я палочкой в план. – Работники освоятся быстро, за день-два. В эти дни, спору нет, будут ошибки и пустая трата продуктов, но дальше процесс готовки ускорится, и у монастыря появятся свободные рабочие руки.

- Давай еще разок, Гелий, - решил вникнуть получше батюшка келарь. – Это чего? – носком сапога с кокетливо загнутым носком указал на кусок плана.

Удобно расположились – на скамеечке сидим, солнышко светит, птички поют, со всех сторон шумит работою монастырь, и только мухи, комары да блохи – все мы здесь время от времени почесываемся, к этому тело тоже привычно – мешают идиллии. А так, как говорят в монастыре, очень даже «благостно».

Мы втроем наклонились к плану поближе, и я еще раз, стараясь избегать терминологии будущего, рассказал где, как и чего.

- На словах-то оно гладко выходит, - поморщившись, признал Николай. – Да вот как оно на деле будет… - скептически вздохнул.

- Кухня монастырская веками строилась, и, если она такова, значит другою быть и не может, - заявил Михаил.

«Жизнь такова и больше не какова». Консерватор хренов. Что ж, есть у меня «приём» и на консерваторов: нужно объявить новинку древними, утраченными знаниями. Предков в эти времена уважают все, и уважают сильно – вот им все свои «придумки» приписывать я и буду.

- Опасения ваши, батюшки, я понимаю, - заверил я. – Предки, что у вас, что у нас, великими людьми были, и лишь их трудами имеем мы то, что имеем.

Батюшки покивали.

- Да только отец мой тоже не дурак был. И дед мой, который кухню такую, - указал на план. – В самом Цареграде видал, причем чудом – дед тогда у мясника на побегушках был, стражник поссать уходил, получилось заглянуть внутрь, - предельно «человечная», яркая на контрасте с сияющим ореолом Царьграда деталь добавила выдумке достоверности, - Заглянул дед и обомлел – каждый работник на своем месте, каждое движение в толк идет, никакой лишней суеты и толкотни. Запомнил он тогда увиденное накрепко, а как подрос, научился искусству кулинарному да в услужение уважаемому человеку пошел, сам такую кухню себе и оборудовал. Уважаемый человек через это путем угощения гостей еще уважаемее стал, а кухню сию дед вообще велел в секрете великом держать.

Блин! Я же получается против дедова завета тут распинаюсь! Надо срочно «опомниться» и разыграть сценку, а впредь, когда буду сочинять вранье на ходу, нужно быть внимательнее.

- Ох я дур-р-рак! – на «родном», греческом заклеймил я себя и движением ноги стер план.

- Эй, ты чего? – возмутился батюшка-келарь.

- Отец деду обещал секрет беречь, а я – отцу, царствие ему небесное, - перекрестились. – Получается – клятву нарушил, - соскользнул со скамейки и встал на колени, вытянув руки к удивленным монахам. – Прошу вас, батюшки, позабудьте все, что видели.

Перекрестившись, я сложил руки в молитвенном жесте и торопливо, всем видом показывая, как мне стыдно и страшно, зашептал на греческом молитву о прощении грехов:

- Господь наш, Иисус Христос, прости мне все прегрешения вольные и невольные, ибо я в них раскаиваюсь. Прошу прощения у живых и мёртвых за боль и огорчения, доставленные мной в прошлой жизни и настоящей…

Я и впрямь просил у Господа прощения, но не за самолично придуманную семейную тайну, а за то, что вру Его служителям, а заодно, через молитву эту вот, вовлекаю Его Самого в свои, чисто корыстные, замыслы. Грешен я, во лжи да стяжательстве давно и надежно погряз, но это же не я такой, а сама жизнь. Прости, Господи, раба твоего грешного. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь!

Из уважения к молитве батюшки дали мне закончить, а потом келарь потянул меня за рукав, усадив на лавку. Всё! Обновлению кухни быть – мое нехитрое, предельно циничное вранье было принято служителями Господа за чистую монету, и параллельно жгучему стыду за собственную греховность в голове возникла мысль о том, насколько мощно смог бы в этом времени «подняться» мошенник уровня Остапа Бендера. Слава Богу, я так низко не пал, и за свои привилегии отплачу ощутимым приростом уровня жизни как минимум в отдельно взятом монастыре, а как максимум – на всей Святой Руси.

- Ты погоди каяться, Гелий, - келарь ласково принялся «разводить» меня на «семейную тайну аж из самого Царьграда». – Давай вместе разобраться попробуем.

- Здесь не разбираться надо, - продолжил я изображать величайшее недовольство своей «оплошностью». – А забыть навсегда. Прошу вас, батюшки, дед с отцом с меня на том свете шкуру сдерут!

- Да погоди ты, - еще душевнее попросил келарь, приобняв меня за плечи и дыша мне прямо в лицо страшной вонью, к которой, к счастью, я привык, а потому стоически терпел. – Отец твой, царствие ему небесное, - перекрестились. – На Русь зачем ехал?

- На Государевой кухне работать, - «уныло» повесив голову, буркнул я.

- Во-о-от! – удовлетворенно кивнул Николай, важно подняв палец в воздух. – А работать настолько уважаемый человек как твой отец мог только главным поваром. Так, Михаил? – попросил подтверждения у повара.

Ловко оперирует базовыми манипуляциями средневековый русич, аж гордость за предков берет!

- Так, - конечно же подтвердил тот.

- И неужто отец твой не стал бы ничего менять в ее работе? – спросил батюшка келарь.

В принципе, уже можно соглашаться и идти уже работать, предварительно повесив на сундук лежащий в суме (карманов здесь не существует, все ходят с мешочками на поясе) замок, но для закрепления эффекта лучше еще немного «поуговариваться»

- Не знаю, батюшка, - вздохнул я. – О том мы с ним не толковали.

- Вот теперь видно, что ты молод еще очень, - хлопнул меня ладонью по спине келарь. – Хорошо себя держишь, крепко, но теперича видим, что по отцу ты безмерно тоскуешь и пропасть один в чужих краях боишься.

Я «вздрогнул», как бы убеждая батюшку в его неверных, но выгодных мне суждениях на мой счет.

- Не боись, мы тебя в обиду не дадим. Так, Михаил?

- Так.

- Спасибо, батюшка келарь, - понуро кивнул я.

- Помнишь, что в письме-то сказано? – вернулся Николай к основной теме. – Я подскажу – следует, мол, повар уважаемый, на Двор Государя всея Руси дабы «преумножить ее известную всему миру славу». Сиречь – как раз-таки секретом поделиться на радость Государю.

Процитировал письмо келарь почти дословно.

- Так, - подтвердил я и отстранился от Николая, возмущенно на него посмотрев. – Но это что получается? Что отец мой, царствие ему небесное, - перекрестились. – Клятву деду данную нарушить собирался?!

- Молод ты, Гелий, - снова повторил келарь. – Горяч. А ты не горячись, давай лучше вместе покумекаем. Ты вот как думаешь, Михаил? – применил ту же манипуляцию в новом качестве.

- Я думаю, что клятву твой отец, царствие ему небесное, - перекрестились. – Давал в далекой юности, а когда подрос, дед другую с него стребовал, не такую суровую.

- Не стал бы отец твой, царствие ему небесное, - перекрестились благодаря келарю. – Поперек клятвы деду данной на Русь ехать. Поваров, чай, на Оттоманщине много, нашли бы кого послать.

- Не стал бы, - неуверенным тоном «клюнул» я.

- Давай вместе подумаем, - подсел поближе келарь и принялся «гипнотизировать» меня активной жестикуляцией рук. – Ты вот молод, а ребетня, ты за правду меня прости, язык за зубами держать умеет плохо. Вот и нужно их стращать, пужать, да клятвы брать строгие, чтоб не проболтались. Ты вот, Гелий, уже почти отрочество перерос, а все одно чуть не проболтался.

- Так, - низко склонил я «виноватую» голову.

- Ты себя не кори, - ласково попросил Николай. – Приложило тебя судьбиной так, что и врагу не пожелаешь. Ты себя наоборот, по делам суди: не опустил рук-то, нюни не развесил, в людей и Господа веры не растерял, как иной на твоем месте. Просто молод ты еще.

НЛПшник долбаный – он же не из-за отсутствия фантазии повторяет это свое «молод», он целенаправленно прививает мне эту «истину» прямо в мозг! Но до чего же приятно испытывать гордость за таких хитрожопых предков!

- Молод, батюшка, - признал я, склонив голову еще ниже.

- Вот отец твой потому с тебя строгую клятву и взял, - озвучил вывод келарь. – И сам такую ж в малые годы деду давал. Секрет такой, - он указал на землю. – Простым людям доверять нельзя – испортят, бед натворят, потому как замысла понять в силу скудоумия природного не смогут. А вот Государева или монастырская кухня – это ж совсем другое дело! Вера у нас, Гелий, одна, и Церковь одна. Кухней твоею, ежели справно работать станет, мы со всей Церковью поделимся, и станет секрет твой родовой в самое основание ее блеска и благолепия. А там и Государеву кухню поможем в такой же вид привести. Считай – дело отца своего сам продолжишь. Тебя, прости уж за правду, к Государевому Двору и не подпустят, а служителей Господа, да еще и благую новизну несущих, запросто. Плохо ли? Не богоугодно ли?

Эх, да мне бы в прошлой жизни хоть пару таких «переговорщиков» в штат, я бы сам договариваться вообще бы не ездил! Зачем, если батюшка келарь с этакими талантами есть?

- Как будто хорошо, батюшка, - признал я.

- Ну вот! – одобрительно похлопал он меня по плечу.

- Складно выходит, батюшка, да только клятвы-то отец с меня не снимал, - продолжил я набивать цену «фамильному секрету».

- Но ведь снял бы однажды, - мягко заверил Николай. – Понимаю страх твой, Гелий. Ты не переживай – ежели… - он пожевал губами и исправился. – …Когда кухня твоя себя покажет, мы к Его Высокопреподобию пойдем. Он с тебя грех твой надуманный снимет, ты в этом не сомневайся.

- Не буду, батюшка келарь, - со слабой улыбкой пережившего тяжелую внутреннюю борьбу юноши пообещал я.

- Вот и славно, - одобрил он и поднялся на ноги, взяв меня за руку. – Идем до кабинета моего, на бересте план напишешь – так оно надежнее будет.

Ловок – «подкормил молодого» что твою собаку Павлова, успешно выполнившую задание. Изображаем радость:

- Спасибо, батюшка келарь.

***

Сколь бы огромное впечатление не произвел на батюшек «фамильный секрет», вносить изменения они решили постепенно, начав с простеньких и легко осуществимых. Начав, конечно, после ужина из той же гороховой каши с хлебом, но без мяса и рыбы. На самом деле это правильно – перестраивать систему с нуля дело трудное, поэтому лучше постепенно менять старое вплоть до полной его переделки на длинной дистанции.

По сложившемуся укладу кухонный инвентарь ночью хранится в запертых сундуках. Поутру батюшка келарь открывает сундуки, и ножи, крючки да скребки расходятся по столам и рукам. В последствии что-то теряется, чего-то не хватает, и это провоцирует обиды и лишние движения в виде поисков и споров. Вечером это все собирают и прячут обратно в сундуки, закольцовывая таким образом порочный цикл.

Помимо сундуков, на ночь запирается и сама кухня, а у обеих дверей на всякий случай выставляются посты охраны. Встает вопрос – а зачем инвентарь в сундуки прятать?

Здесь нам на помощь приходит система вертикального хранения: согнав умеющих орудовать молотками монахов, послушников да трудников и опустошив имевшийся в монастыре запас досок (новые уже пилят в подконтрольных монастырю лесопилках), батюшка келарь показал отличные организаторские навыки, и буквально за полчаса кухня обзавелась полками – я едва успевал показывать «молотобойцам» нужные для полок места.

Вертикальная система хранения сама по себе малополезна, поэтому работать будет в спайке с «зонами», раскрывающими ее потенциал в полной мере и сами сильно оптимизирующими процесс готовки.

Вот здесь, рядом с задним входом, откуда в кухню помимо персонала проникают и ингредиенты, зона подготовки. Здесь – столы и полки для сортировки ингредиентов и столы для очистки овощей, мяса, рыбы и птицы. Большие бочки для отходов в наличии. Помечены угольком: отдельно «мясные» отходы, отдельно – перья да шерсть, отдельно – отходы овощные.

Далее – зона готовки. До использования нескольких очагов отдельно для кипячения, тушения, варки и вертела для жарки монахи додумались и без меня, поэтому здесь было просто: обошлись передвиганием одного очага для экономии беготни да прибиванием полок с крючками для инвентаря.

Последняя зона – зона выхода готовых блюд. Столы установлены рядом с выходом в столовую, здесь у нас сервировка и деление на порции. Осмотрев результат, мы провели инструктаж персонала. Вот с персоналом есть проблемка – своеобразные «команды» с разной специализацией монахи сформировали давным-давно. Наиболее опытные повара заняты работой у очагов, но их, блин, многовато. «Разжаловать» кого-то из них в сервировщики или нарезчики келарь не может – нельзя заслуженных людей обижать. Впрочем, это не критичная проблема – система работать будет и так.

По приказу батюшки келаря кухонные работники «порепетировали» процесс готовки без продуктов и огня под очагами. Энтузиазмом и не пахло – пришел тут, понимаешь, малолетний грек, и заставил добрых людей фигней страдать и менять веками складывавшийся уклад.

Тем не менее, дисциплину батюшка келарь и батюшка Михаил на кухне блюли строго: никакого роптания, только ленивое нарезание воздуха и утрированное кряхтенье в моменты, когда нужно тянуться за висящим на крючке половником.

Келарь удовлетворился тремя «прогонами» – это заняло почти три часа, за окном неспешно догорал летний день, и под конец пришлось зажечь лучины. Зрение у большинства возрастных местных не ахти – освещение везде скудное, а очки и тем более линзы не существуют. Щурятся все много, «резкость» поймать пытаются.

Щурятся и по другой причине – очаги, несмотря на наличие некоторой вентиляции в виде окон и дырок под потолком, коптят немилосердно, топясь в полном смысле "по-черному".

Когда имитация готовки закончилась, келарь принялся собирать обратную связь. Жалобы были, но большинство признало – когда инвентарь перед глазами и под рукой, всегда на одном и том же месте, а работники жестко распределены по «зонам», работается как будто лучше. А когда у пытающихся освоить быструю нарезку послушников да трудников порезы на руках заживут так и вовсе хорошо будет.

- С утра на деле попробуем, - решил келарь. – Пораньше начнем, братья. На час целый – работа новая, незнакомая, а завтрак на столах быть должен!

Когда народ разошелся, а батюшка келарь запер кухню и подергал замок, он посмотрел на меня, высказав классику:

- Ну смотри, Гелий, ежели перед Его Высокопреподобием осрамимся… - он погрозил мне кулаком. – Спать иди, да утром прийти не забудь.

- Не забуду, батюшка келарь.

По пути в мою келью меня перехватил какой-то монах:

- Десятник из Избранной тысячи передать велел, что уходят они на рассвете. Тебе остаться велено, ждать покуда Государь не решит, что с тобою делать.

- Спасибо, батюшка, - поблагодарил я и пошел дальше, ощущая шевеление задетой гордости.

Даже не посчитали нужным лично попрощаться, как бы между делом отправили первого попавшегося под руку монаха с посланием. Такой вот мир нынче – где я, и где воины аж из самой Избранной Государевой Тысячи?

Глава 5

Бородка у меня, в силу молодости и расположения волосяных луковиц, такая себе – светлый пушок формирует усы, не имеет возможности распространиться на щеки и даже создать бакенбарды, а потом покрывает подбородок и уходит под него. Получается совершенно «козлиный», монголоидного типа клинышек, который меня сильно раздражает, но сбрить его до воцарения Петра Великого не представляется возможным. Борода для мужчины на Руси ничуть не менее важна, чем пояс. Уважаемые люди бороду, пусть даже такую же как у меня «козлиную» (а таких много), холят, лелеют и стригут у специального человека. Люд простой тоже не любит ходить с бородой «клочною», и ухаживает за ней сам в меру сил. Хотя бы время от времени вычесывая из нее блох частым гребнем. Лично я так делаю каждое утро, сразу после пробежки в два круга по внутреннему периметру стен монастыря. Третий круг пока не получается – территория огромна, и плотно застроена жилыми, «административными» и оккультными зданиями. Храм, куда мы все регулярно ходим, прекрасен: белоснежные стены венчаются сияющими на солнце куполами. Как говорят местные – благостно!

Еще я каждое утро веселю монахов своими «упражнениями» у полной дождевой воды бочки перед жилым корпусом, в котором расположена моя келья. Умываюсь я очень тщательно, не стесняясь даже прилюдно, пусть и прячась между штабелями дров и стенкой соседнего корпуса – здесь меня почти не видно – при помощи деревянного ведра с веревочной ручкой и ковша омывая даже то, что обычно моют в бане, которая здесь раз в неделю. После этого – возвращение к бочке и жалкие попытки почистить зубы при помощи «распушенной» молодой ветки дерева, воды и куска ткани, который я мочу в воде, наматываю на палец и тщательно протираю зубы со всех сторон, усиливая эффект «чистки» веточкой.

В конце забрасываю в рот немного листьев мяты, которая в обилии растет по всей Святой Руси. Антибактериальный эффект и свежесть дыхания гарантированы! Вечером и в середине дня, после обеда, я стараюсь повторять эту процедуру, а если нет возможности – хотя бы полощу рот чистой водой.

Дурной пример, как известно, заразителен, и сегодняшним утром вместе со мной чистил зубы пяток мальчишек – все по возрасту годятся в начальные классы, а здесь – в слабенькие и бестолковые работники формата «подай-принеси».

Грустно – деток в монастыре много, и это не потому, что они с малых лет решили посвятить жизнь Господу, а потому что идет война. Стоящая у ворот и просящая приютить женщина с группой детей (частью свои, частью «прибившиеся» сироты) нередкое зрелище. Братья монахи честно пытаются помогать беженцам – давать временный приют, кормить, вести успокаивающие беседы, но монастырь-то не резиновый. Другое очень печальное зрелище – это когда выбравшие лимит на пребывание в монастыре, сгорбившись от тяжелой доли, бредут из монастыря в неизвестность.

И рады бы монахи вообще всех и навсегда приютить, да физически не могут. «Квота на беженцев» в подконтрольных деревнях давным-давно выбрана, все способные трудиться сейчас или хотя бы через пару лет, когда подрастут, осели там в «приемных» семьях на правах батраков, а в самом монастыре теснятся как могут, давая как можно более длительный приют хотя бы детям.

Учат в меру сил даже – уроки чтения, письма да счета (последнего в основном, это полезнее) не останавливаются весь день. Деток за недостатком оборудованных классов учат в основном на открытом воздухе, на полянках за монастырскими стенами, чтобы не мешать тем, кто трудится внутри.

Ребята, однако, молодцы – зубки беречь надо даже молочные, потому что они потом заражают нехорошим коренные. Когда репутация позволит, начну пытаться приучать к этому и взрослых, а пока раздаем маленьким умницам по мелкой монетке из своих запасов. Они об этом обязательно расскажут всем, кому можно, и завтра утром я смогу оценить эффект.

- Напрасно ты это сделал, грек, - прокомментировал батюшка Никодим, сидящий неподалеку на чурке для колки дров. – Завтра все сбегутся, а когда у тебя монеток на всех не хватит, обделенные начнут требовать – мол, должен ты им. Нехорошо получится, обид будет много.

- Не «грек», а Гелий, батюшка, - вежливо поправил я. – Жалко деток очень.

- Очень, - признал Никодим. – Но то, что ты сделал, это не помощь, а медвежья услуга.

- Спасибо за совет, батюшка, - поблагодарил я. – Ежели плохое случится, это на моей совести будут, и разбираться с последствиями тож мне.

- Да я что, мое дело маленькое, - пожав плечами, он поднялся с чурки. – Я-то не иностранец с мешком денег и расположением батюшки келаря, - отправился куда-то по своим делам.

Ну вот, стоило совсем немного «высунуться», уже появились завистники. Никодим же не один такой – монахов много, и им тоже, полагаю, не очень-то приятно видеть как де-факто второе в монастыре лицо якшается с инородцем. Дело тут, впрочем, не в происхождении – просто я здесь новенький, случайно попавший, а ко мне вот такое внимание. Ну завидно!

Сейчас пойдут по монастырю разные небылицы обо мне, и во всех я буду получаться моральным уродом, тупицей и вообще нехорошим человеком. А там и до заговора недалеко. Нет, травить или убивать другим способом монахи меня не станут, но некоторые проблемы причинить могут. Буду держать это в голове и соблюдать осторожность.

Главная деятельность монахов – это молитва. Службы в храме идут одна за другой, днем и ночью. К счастью, я – не монах, и мне посещать нужно только заутреню с вечерей: первая начинается примерно в четыре часа утра и длится до семи – сейчас туда и отправляюсь. Из-за кухонной суеты лег я вчера поздно, почти в десять вечера, и поэтому ощущаю легкую сонливость. Вместо будильника я припахал послушника, который дежурит ночью в жилом корпусе, иначе хрен бы на зарядку и омовение встать вовремя смог.

Длинная служба привычна и моему телу, и собственно мне – не зря в прошлой жизни в храм ходил. Пение монахов, запах ладана, синхронное наложение крестного знамения – все это погружало в своеобразный транс, по истечении которого я всегда ощущал душевный подъем. Просит русская душа соборности, и это – правильно.

Привычка завтракать существует не во всех монастырях, но в нашем игумен имеет склонность ко греху чревоугодия, поэтому у нас он есть, и мне нужно на кухню, проследить за процессом. Иду не один, а в компании кухонных работников во главе с моими «патронами»: батюшкой келарем и поваром Михаилом. Нервничают:

- Хлеба напечь да яички сварить дело нехитрое, да только управимся ли ко времени?

- Перед обедом нервничать нужно, щас-то ничего, хлеба напечь и вовсе без кухни можно, был бы огонь.

По поводу переоборудования очагов в нормальные печи я с батюшками говорил, но эта новинка в жизнь воплотится еще не скоро: это же, считай, самых опытных поваров переучивать придется, а они с их безбожно коптящими очагами – основа кухни. Блин, а ведь не на батюшку келаря ополчатся, а на меня. Каждое нововведение – это обиженные монахи, чья профессиональная гордость была нещадно попрана инородцем. Ладно, будем надеяться на «крышу» в виде того же келаря, а в перспективе самого игумена. Последний в полном смысле важная фигура, потому что не только управляет монастырем, но и удостаивается почести представлять нашу Церковь за границей.

На самом деле мне даже интересно на что способны обиженные монахи в борьбе с элементом хаоса в своем отлаженном годами быте. Интриг я не боюсь: на примере батюшек келаря и Михаила, подкрепив это воспоминаниями о диалогах между «богатырями» во время моего путешествия на телеге, я убедился в том, что предки далеко не глупы. Да, у них нет системного образования уровня конца XX века, они знают об окружающем мире намного меньше, чем любой подросток из моих времен, но само то, как они говорят, заставляет понять многое.

Их речь медленная, но не потому что они плохо умеют складывать слова в предложения, а потому что взвешивают каждое свое слово и честно обдумывают со всех сторон то, что им говорит собеседник. Привыкшему к высоким скоростям вообще во всех сферах жизни мне очень непросто дается такой ритм. Того же батюшку келаря мне неоднократно хотелось потрясти за плечо с просьбой не залипать и разродиться уже ответом, а то время-то идет.

Время – вот ключ. Окружающий средневековых русичей мир цикличен, строго подчинен смене времен года, и оттого торопиться им нужно только во время работы. Они словно сливаются с самим средневековым русским бытием, «растворяясь» в нем без остатка. Цикличность – это не только про природу, но и про великий круг жизни. Безусловно веря в загробную жизнь, средневековые русичи, пусть и стараются протянуть в земном мире как можно дольше, в целом не торопятся – зачем, если жизнь всего лишь пролог перед Вечностью?

Сказывается и так сказать эволюционный момент: люди со слабым здоровьем в этом времени не выживают совсем. Мозги – другой, требующий дальнейшего изучения вопрос, но в целом можно сделать промежуточный вывод: все взрослые люди в эти времена представляют собой лучший генетический материал, который нашелся в их родителях в момент зачатия. Исключения, конечно, есть – люди с синдромом Дауна например: в нашем монастыре один такой трудится водоносом, здоровенный парень лет семнадцати. Его все любят. Не только из Господом завещанного, исходно-доброго расположения к «юродивым», но и за безобидный характер и открытый, звонкий смех в ответ на нехитрые шутки.

Есть и обыкновенные инвалиды: например, безногий дядька Савелий, который трудится плотником и собрал для себя маленькую деревянную платформу с колесиками, на которой он лихо гоняет по монастырю. Для него даже доски поверх крыльца в «плотницком» жилом крыле, столовой и храме положили, навроде как пандусы.

К сожалению, не все такие как водонос-Юрка и дядька Савелий: на попечении монахов имеются и совсем беспомощные люди. Что тут скажешь? Не повезло, и спасибо тем, кто заботится о ближних. В будущем, когда деньги появятся, приют для таких людей открою, потому что небольшой сбой в генах или несчастный случай, и я легко мог оказаться на их месте.

Из храма до кухни я шел не один, а в компании кухонного персонала, которому было интересно:

- А скажи-ка, грек, - подкатил ко мне монах Андрей, тощий, сутулый из-за легкой степени сколиоза, красующийся жиденькой бородкой и бородавкой на носу мужик лет двадцати семи.

- Гелий, - с улыбкой перебил я.

- Гелий, - согласился тот. – Скажи-ка, Гелий, а не слыхал ли ты вчера ночью чего?

- Я в полночь почти лег, - развел я руками. – Как в яму темную провалился, не то что не слышал чего. А почему ты спрашиваешь, батюшка Андрей? Случилось чего?

- Да ты в голову не бери, - не захотел он делиться инфой. – Это наше дело, маленькое, а тебе своими заниматься должно.

Пренебрежение средневекового монаха задело. Ишь ты, командир нашелся, будет мне тут рассказывать, где я и чем заниматься должен. Но виду подавать не стану – может это вообще простенькая провокация на предмет прощупать мою реакцию и лишний раз напомнить: я здесь чужой.

- Спасибо за добрый совет, батюшка, - благодарно кивнул ему я.

- А скажи-ка, Гелий, - подкатил с другого бока тощий (это почти у всех здешних обитателей общая черта), чернобровый и кучерявый (актуально и для бороды!), обладающий круглым, добродушным лицом монах Павел. – Ты в каких землях бывал?

Это уже нормальный разговор – любопытство, как известно, не порок.

- В оттоманских родился и вырос, батюшка, больше не бывал нигде.

- В Цареграде? – с жадным интересом заглянул Павел мне в лицо.

- В Цареграде, батюшка, - подтвердил я.

Если на этом остановиться, Павел может обидеться, решив, что я не хочу с ним разговаривать. Но поговорить я не против, поэтому идем на контакт:

- Рассказать о нем, батюшка?

- Расскажи, - оживился он.

Не только Павлу интересно – монахи, прислужники и трудники уплотнили строй вокруг меня и отложили собственные разговоры. Даже Андрей уши навострил, хотя он меня не любит. Люди – всегда люди, даже если всю жизнь провели в монастыре. Скучно здесь, и любой иностранец, путешественник или хотя бы врун с богатой фантазией является источником интересностей.

- Оттоманской Империей правит Султан Сулейман-хан, - начал я излагать те немногие обрывки знаний, что помнил из учебников и роликов по истории (очень хорошо, что я был большим любителем последних) и обрывков разговоров местных жителей, что особенно актуально для персоналий, потому что имя турецкого султана я узнал от «богатырей». - Магометане считают его тенью Аллаха на земле, да смилостивится Господь над их заблудшими душами, - перекрестились. – А сам Царьград под магометанским игом стал тенью самого себя, - скорбно вздохнул. – Поэтому я расскажу тебе не о городе, где я вырос, а о том, каким он был во времена моего деда, - я зажмурился и вытянул руки к небу, глубоко и с широкой улыбкой вздохнув. – Царьград – величайший город мира. Древние соборы и храмы, длинные, извилистые улочки, всегда полные народу. Царьград – город торговый. На прилавках торговцев можно найти товары со всего мира: специи из Индии, фарфор и шелк из Китая, оружие и доспехи тончайшей работы французских и испанских мастеров, дивные картины итальянских художников… - открыв глаза, я продолжил, активно жестикулируя. – Сам город – это треугольник, окруженный мощнейшими стенами Феодосия, кои веками обороняли Царьград от врагов. Главное его чудо – Собор Святой Софии. Под его куполом, словно парящим на невидимой силе, кажется будто стоишь в самом центре мироздания. Золото мозаик, мерцание ламп… Я слышал, что Государь Всея Руси строит или уже построил великолепный собор? – исчерпав запас красноречия, решил дать поговорить монаху.

- Государь преумножает наследие своих предков и, будучи человеком набожным и удачливым в битвах, строит храмы в честь побед Русского воинства, - ответил Павел. – Полагаю, ты имеешь ввиду деревянный храм Покрова? Не жди многого – как и все храмы на Руси, благолепие его велико, но построен он из дерева и от этого простоват.

Ясно, Собор Василия Блаженного либо строить еще даже не начали, либо Павел о том не знает.

- Точно не знаю, - признался я.

- В Москве много красивых и величественных храмов, можешь выбрать любой, - подбодрил меня монах.

Окружающие рассмеялись, и я посмеялся вместе со всеми. Сплачиваемся, русичи!

- А что же, Гелий, плохо под султаном-то живется? – спросил другой монах.

Этот молодой, явно недавно постриг принявший.

- Прости, батюшка, имени твоего не знаю.

Молодому монаху такая вежливость понравилась, и он с удовольствием представился:

- Софроний, Димитриев сын.

- Так вот, батюшка Софроний, - начал я ответ. – Султан, даром что магометанин, наследие Византийское старается беречь, и храмы Православные тоже. Двор султана роскошен, но роскошь это чужая, награбленная. Христианам под ним живется несладко – нас считают людьми… - а как заменить слово «второсортный»? - …Низшими, - пойдет. – И относятся соответственно, почти как рабам или слугам. За право жить в Оттоманской империи мы платим особый налог «на веру» деньгами и кровью, отдавая своих детей в услужение султану: они становятся воинами или слугами.

- Помоги им Господь, - сочувственно вздохнул Павел, и мы все вместе перекрестились.

- Мой дед говорил, - продолжил я. – «Первый Рим впал в ересь и был разграблен варварами. Второй Рим – наш Царьград – взят и попран магометанами. Но есть далекая северная страна Русь, хранящая веру в чистоте. Там будет Третий Рим, и четвертому не бывать».

Известная каждому русскому человеку в моем времени формула привела монахов в восторг. Есть у моего народа одна черта – он очень любит, когда его хвалит иностранец. Я вижу в этом некоторые коллективно-бессознательные комплексы: живя по сути на окраинах Европы, русским людям очень хочется, чтобы их перестали считать дикими северными варварами.

А «третий Рим»-то и вправду не пал, как не пытались другие «наследники Рима» его уничтожить. Ежели пережил он страшный XX век, значит и дальше, вплоть до выхода человечества в космос и колонизации либо до самой гибели человечества как такового и подавно дотянет.

На самом деле я могу вообще ничего не делать, а Русь с миром вокруг нее будет жить как жила: Иван Грозный будет крепить вертикаль власти и строить коварных бояр, воевать с Ливонией вплоть до страшного слова «оскудение» и еще более страшного «смута». Будет литься кровь, крестьяне будут сажать хлеб, недобитые царем бояре бороться за трон, а потом, спустя пару столетий, случатся три страшные войны – Первая, Гражданская и Вторая. Затем, к исходу СССР, то же самое «оскудение» примет новую форму, а оставшаяся в глуби веков Семибоярщина сменится Семибанкирщиной, но Русь, та самая, унаследовавшая Православную веру от самой Византии, будет жить!

Воистину – четвертому Риму не бывать, и здесь, в этом времени, в окружении свято верующих в Господа и Русь, не испорченных более сытыми, гуманными, но при этом, как ни странно, более бесчеловечными временами людей, я впервые по-настоящему осознал истинную мощь этой формулы: «Москва – третий Рим, а четвертому не бывать!».

Глава 6

Напечь хлеба – дело нехитрое, поэтому кухонный персонал, несмотря на откровенно нарочитые проволочки одних, «испанскую забастовку» - это когда все делается правильно, но очень медленно – других и недовольное бурчание третьих к завтраку успел с запасом в час. Перебдел все-таки батюшка келарь, а монастырские повара, насколько бы им ни были противны перемены, себе не враги, и откровенно саботировать процесс на глазах Богоданного начальства не стали.

Батюшка келарь в Бога верит крепко, а вот в людей, походу, не очень, потому что на оставшийся час мы с ним и Михаилом осели на табуретках в уголочке с видом на готовый хлеб, отправив соответствующих работников подальше – на другой конец кухни, к обеду приготовления вести – а остальных и вовсе выгнав «до времени».

- Обед смотреть надобно, но покуда работает, - осторожно оценил батюшка келарь.

- Сейчас братья привыкнут, и станет намного лучше чем было, - повторил я то, что уже многократно озвучивалось. – А когда вы добро на другие придумки дадите, станет и вовсе благостно.

- Давай чего-нибудь простое, - не утерпел батюшка келарь. – Чтобы уклад привычный не ломать покуда.

Человек все же, не говорящая функция, а любопытство не только не порок, но и неотъемлемая черта человеческого характера.

- Можно этакую печку сложить, у нас она «тандыр» называется, - выкатил я предложение. – Простая штука: нужно в земле яму вырыть особую, глиною огню не поддающеюся снутри обмазать, тряпицей мокрой накрыть и оставить дней на десять, чтоб высохла. Сейчас лето, тепло, поэтому даже хворост для просушки жечь не придется.

- А дальше? – спросил Николай.

- А дальше можно в ней лепешки печь, - пожал я плечами.

- Как-то оно в земле хлеб выпекать… - пошевелил в воздухе руками батюшка. – Чай не черви. Может иначе можно?

- Можно, - не был я против. – Кирпич нужен навроде того, что в горнах железоделательных пользуют, чтоб жар держал хорошо, да раствор под них такой же, от жара не рушащийся.

- Это у нас есть, - похвастался Николай.

- По вашему слову готов помочь каменщикам сложить, - вызвался я.

- Некуда спешить, - одернул келарь. – И что же, хороши ли с этого «тындыра» лепешки?

- Очень, - не стал скрывать я. – Корка получается хрусткая, румяная, низ – потверже. А запах какой! – втянул носом, зажмурившись от удовольствия.

И без лепешек аромат на кухне, если пренебречь гарью очагов да лучин, прекрасный – свежих хлебушек вам не ароматизатор химический, от его запаха на самой душе теплеет!

- Опосля обеда строить начнем, - решил келарь. – Илюшка, подойди, - повысив голос, вызвал к нам монахов. – Ступай к Ярославу, каменщику, путь готовит раствор да кирпичи кузнечные.

- А арматура? – влез я.

- А зачем тебе арматура? – удивился келарь. – С кем воевать собрался?

Не понял.

- Слово неверное подобрал видать, батюшка. Что на Руси арматурою зовется?

- Сбруя воинская – шелом, доспех, наручи да прочее все вместе арматурою зовется, - пояснил Николай.

Ясно. Стоп, а с чего я решил, что арматура в строительном смысле здесь вообще используется? У них же не такой бетон, мало стали, и вообще – тот раствор, что применялся в моем времени не даром «железобетоном» звался. Эх, мне бы Васильича сюда, он про строительство все знает, недаром самый уважаемый девелопер нашего района.

- Неверное, - покивал я. – Я о другом спрашивал – о том, чем раствор крепят в основании зданий.

- А, деревяшки в фундамент! – поразил меня келарь знанием термина.

С другой стороны, чему удивляться? Обряд у нас тут греческий, но латынь вполне известна – мастера-архитекторы и прочие не первый год на Русь поработать приезжают, вот и принесли.

- Они, батюшка, - подтвердил я.

Нету арматуры, только «деревяшки». Запомним.

- У нас чаще «основанием» или «подошвою» фундамент называют, - продолжил урок древнерусского языка Николай. – Свои-то слова они как-то привычнее да правильнее.

- Запомню. Спасибо, батюшка келарь.

- Батюшка Николай уж тогда, - шутливо приосанился келарь. – А то я-то тебя по имени зову, а ты мне «келарь» да «келарь».

Репутационный левел-ап, как в тех богомерзких японских играх, в которые играл мой горе-сыночек: там девок рисованных на свидания водить нужно, называется – «романсить». Нет бы с живой девушкой уже сойтись, тьфу! Ладно, я сам виноват – надо было воспитывать нормально.

- Спасибо, батюшка Николай, - поблагодарил я келаря за оказанную честь.

Под дальнейшие разговоры про тандыр и его преимущества – дрова экономит, хлебушек запекается быстро и так далее – время до завтрака пролетело быстро, и мы втроем проконтролировали процесс нарезки, сервировки и «подачи» хлебушка на столы. Запивается это все квасом да киселем. Первый плюс-минус такой же, потому что рецепт почти не изменился, а вот второй отличается от привычного мне совсем. Здесь он не сладкий, потому что «квасится» (точнее - "киселится") из злаков. В нашем случае – ржи, но на Руси в большом почете и овсяный с гороховым. А еще он не вязкий, а густой настолько, что его впору резать ножом. Проходит по категории «еда», и насчет «запивать» это я по привычке: кисель можно найти почти в каждом доме, и он составляет изрядную долю рациона средневековых русичей. Монастырь – не исключение, и кисель здесь сопровождает каждый прием пищи. Кисель настолько важен, что я пару раз слышал от окружающих в обоих временах (пусть в XXI веке кисель свои позиции и сильно утратил) поговорку «с ним и в могилу».

Ну а квас столь же повседневен, как и кисель, но является полноценным напитком. По всей Руси его пьют цистернами, гораздо охотнее, чем воду – предки люди наблюдательные и конечно же заметили, что шанс подхватить желудочно-кишечное заболевание от воды куда выше, чем от кваса.

А какое разнообразие! Только в одном нашем монастыре варят хлебные (очевидно), ягодные – сейчас, кстати, сезон ягод, и мы регулярно ими лакомимся – яблочные, грушевые и несколько видов «пряного» кваса: с мятой да хмелем. Отдельные, склонные ко греху послушники да трудники (а еще крестьяне, за которыми никто особо не присматривает) порою перегоняют квас, получая алкогольный его вариант, который так и называют – «крепкий квас». Но это уже, конечно, не ежедневный напиток для всех от мала до велика.

Завтрак прошел как обычно, под чтение «поучений» дежурным монахом. В отсутствие «богатырей» право сидеть за одним столом с самим игуменом я утратил, но батюшка келарь, не забыв своего обещания подтащить меня повыше по социальной лестнице выбил мне местечко за вторым по почету столом, где сидят важные для монастыря ремесленники да опытнейшие повара во главе с Михаилом. С краешка сижу, да, но это лучше, чем коротать трапезы с послушниками. Нет, они отличные, добрые люди, но мне бы к элите, там мне привычнее. Да я самому Президенту на бизнес-форуме руку жал, грамоту от него имею за вклад в развитие района, и это не считая совершенно неприличного количества наград от губернаторов и мэров, а меня с голытьбой в один ряд ставили! Нет уж, мне надо вон туда, «одесную» от самого Его Высокопреподобия, да чтобы он сам мне в тарелку лучшие кусочки подкладывал!

Хотя бы потому, что сам их прожевать не может из-за проблем с зубами – батюшке игумену специально нарезают и трут продукты помельче. Улыбнувшись, я с удовольствием вгрызся в краюху хлеба – есть у меня одна идейка как сильно понравиться Его Высокопреподобию, нужно только с кузнецом потолковать, справится он или нет.

***

К моменту, когда мы уселись обедать, я был мокрый как мышь, привычно-«копченый» от дыма очагов и уставший настолько, что с ужасом думал о том, что завтра этот кошмар повторится.

Хороший запас времени позволил нам не опозориться, заставив Его Высокопреподобие ждать обеда. Но какой ценой! Ладно, «ценой»-то невеликой: так, немного стандартных порезов, парочка закончившихся синяками столкновений между непривыкшими к новой планировке послушниками, обильное бурчание опытных кухонных работников, которым все эти перемены вообще не уперлись и все мои ментальные и физические силы.

Если бы отдельные бородатые личности меня откровенно не стебали, прося помощи в нахождении висящего прямо перед их глазами инвентаря и по другим надуманным поводам, я не вымотался бы так и на треть. Стебут, сволочи, валенками топорно прикидываются, но приходится держать лицо и делать вид, что я этого не замечаю. Батюшка келарь на происходящее взирал отстраненно, то ли как своеобразное испытание меня воспринимая, то ли армейский принцип «инициатива имеет инициатора» зародился нифига не в Красной армии.

Сейчас Мясоед, а батюшка игумен имеет некоторую склонность к чревоугодию (уверен, он очень усердно отмаливает этот грех), поэтому питание сейчас трехразовое. С ужином проблем не будет – там в меню хлебушек с киселем да остатки овощей с обеда. Нормально, жить можно – по паре часиков борьбы с толоконными монашьими лбами в день я легко выдержу.

После обеда обитатели монастыря работают, как, в принципе, и все остальное свободное от Служб, сна и приема пищи время. Наша закадычная троица новаторов и рационализаторов пищевого производства – не исключение. Батюшка келарь привел нас на внутренний двор «столового» здания, где послушники при помощи досок, столбов и жердей огораживали дальний уголок, чтобы никто тандыра не увидел раньше времени. Правильно: дела тишину любят, особенно новые и полезные.

- Ярослав, Ярослава сын, - представил низкорослого, но компенсирующего это завидной широтой плеч и очевидной с первого же взгляда силой волосатых ручищ русоволосого бородача лет тридцати батюшка келарь.

Натуральный дворф!

- Лучшего каменщика во всей округе не сыскать, - отрекомендовал «дворфа» Николай. – Отрока сего, - кивнул на меня. – Гелием зовут, он на «грека» обижается.

Каменщик ухмыльнулся, а я фыркнул – юморист, блин.

- Здрав будь, Гелий, - протянул мне каменщик лапищу.

Не сломал бы.

- И ты здрав будь, Ярослав, - протянул я в ответ.

Каменщик сжатием мою тщедушную ладошку проверять на крепость не стал – полагаю, потому что неспортивно.

Одет Ярослав в классическую одежду послушника – длинный, до пят, наглухо застегнутый подрясник с узкими рукавами и стоячим воротником из некрашеного сукна-сермяги темно-серого цвета. Статус лучшего каменщика, тем не менее, в его одежде подчеркивался: поясом с почти незаметными узорами тонкой золотистой нитью и поршнями на ногах. Это такие современные кожаные ботинки, средняя по стоимости и статусу обувка между лаптями и нормальными сапогами или чоботами.

Как и все остальное в Церкви, одежда послушника имеет символическое значение. Во-первых – демонстрация смирения через согласие носить то, что выдали. Грубость и износостойкость ткани в совокупности с практичным кроем служат «знаком труда», ибо такая одежда трудиться не мешает. Та же грубость ткани еще служит этаким испытанием – ежели способен ее безропотно носить, значит готов к лишениям монашеской жизни. Ну а простые, темные цвета напоминают о тленности земного бытия.

- Гелий из Оттоманских земель к нам прибыл, - продолжил знакомство Николай. – Привез оттуда печку иноземную, сказывает, хлеб в ней изрядный получается.

- А где? – посмотрел по сторонам каменщик.

- Вот сложишь, тогда и найдешь, - хохотнул батюшка келарь.

- А, в голове принес! – догадался Ярослав. – Начертить сможешь? – кивнул на землю.

- А уже, - ответил батюшка келарь и извлек из сумы берестяной свиточек.

В промежутке между суетой «завтрачной» и «обеденной» нацарапал «в разрезе».

- Печка, значит? – одной рукой держа чертеж перед сощуренными – «резкость наводит» - глазами, а другой задумчиво поглаживая бороду, уточнил Ярослав.

Пока мы знакомились между собой и с чертежом, трудники с послушниками успели натаскать в наш уголок кирпичи, доски, деревянные кадки со следами прежде замешанных в них растворов и все остальное из того, что «заказывал» батюшка келарь.

- Печка, - подтвердил я. – Но очень жаркая.

- Долгая работа, батюшка Николай, - выдал заключение Ярослав. – Ежели благословишь, до Вечерни образ из дерева при помощи Василия-плотника справлю, а завтра уж с молитвою за основание примемся.

- Добро, - кивнул келарь. – Гелий тебе в помощь да подсказчики остается, а нам идти пора.

И они с Михаилом покинули продолжающий обрастать изгородью закуток. Следом за ними отправился трудник, которого Ярослав отправил за плотником.

- Подержи-ка, чтоб ветер не скрал, - вручил мне чертеж Ярослав и направился к штабелю досок и брусков, к моему удивлению не став в них копаться, а тупо усевшись сверху. – А ты, стало быть, грек.

- Грек, - не стал скрывать я и уселся рядом.

Устали ноги, чего бы не посидеть.

- И много печей ты этаких видывал? – спросил каменщик.

- Изрядно, - не стал я скрывать. – Да сам не складывал и складывать не помогал. Но с Божьей помощью, даже если поначалу оплошаем, справимся.

- Справимся, тут одна сложность-то всего, - Ярослав отжал бересту обратно и указал красующимся ушибленным, лиловым ногтем пальцем в нужное место. – Тут вот, придется кирпичи хитро класть, чтобы, значит, купол вышел.

- Ежели говоришь так, Ярослав, стало быть так оно и есть, - не стал я сомневаться в квалификации каменщика.

Он же прав.

- А чертежик-то ладный, - похвалил Ярослав Ярославович. – Может и дом какой али крепостицу начертить сможешь?

Такой себе чертежик, выше «трояка» в школе за такой бы не поставили, но несколько веков развития инженерной графики и моя личная прилежность свое дело делают. А вопрос понятен: любопытство не порок, и средневековому мастеру интересны пределы моей компетенции.

- Поваренок я, Ярослав, - признался я. – Делу ни воинскому, ни строительному не учился. Печки, плиты варочные, посуда всякая да хлеба с похлебками – этому только и учился.

- Хорошо, видать, учился, - похвалил меня Ярослав. – Батюшка келарь у нас строгий и с кем попало днями напролет лясы точить не станет.

- Пользу через меня хочет монастырю, а то и самой Церкви принести, - ответил я. – Доверие батюшки келаря мне приятно, и я не подведу.

- Ты уж не подведи, - хохотнул Ярослав. – Нето мигом за ворота выставит.

«За ворота» мне не надо. Точнее – когда-нибудь будет «надо», но только со стартовым капиталом, солидной репутацией, рекомендательными письмами да с четкой целью: зачем мне куда глаза глядят брести? Это не наш метод, мы себе цель достойную выбрали и аккуратно к ней движемся.

- Василий плотник добрый, - добавил Ярослав. – Но норов у него, прямо скажу, поганый, но незлобливый.

- Это как? – заинтересовался я.

- А он обидит кого просто потому что такой вот он козел, - хохотнул каменщик. – А потом сам из-за этого виноватится, епитимьи себе просит да виниться по три раза на день приходит к тому, кого обидел.

- Тяжело с таким норовом жить, - посочувствовал я.

- И не говори, - согласился он.

Тут в проем изгороди вошел высоченный, метр семьдесят пять где-то «на глазок», тощий до безобразия послушник с такой же как у меня, «козлиной» бородкой и очень грустными зелеными глазами.

- Знакомься, Гелий – сей муж великих плотницких дарований Василием зовется, сыном Ивана, - представил новое действующее лицо Ярослав. – Знакомься, Василий, это грек Гелий, сын… - посмотрел на меня.

- Далмата.

- Далматов сын, - закончил каменщик.

- Будем знакомы, - ничем не выдав своего «поганого норова», подвел итог знакомству плотник. – Чего делать будем?

- Помолимся за дело новое, - предложил Ярослав.

Ну что, пора за работу.

Глава 7

У монахов и послушников – Полунощница, а у меня – утренние процедуры перед Заутреней. Ночные звезды еще не покинули неба, прохладный утренний воздух – чистейший, несмотря на легкие нотки нечистот и извечной копоти, от которой в монастыре некуда спрятаться. Ноги быстро промокли – роса легко проникла внутрь моих «беговых» лаптей, купленных у плетущего их трудника за мелкую монетку. Сильно переплатил, кстати, но альтернативой был бартер, а пригодные для него предметы гораздо дороже. Жалею сапоги, они у меня одни, а цены на обувь в этом времени такие, что я собираюсь при первой возможности обзавестись поршнями, чтобы и статус какой-никакой показывать, и нормальные сапоги поменьше «убивать».

Вчерашние мальчишки, которым я заплатил за чистку их собственных зубов, конечно же о случившемся растрепали, поэтому пробежку по периметру стен я совершал в компании двух десятков ребят возраста от пяти до двенадцати примерно лет. Дети молодцы: маленьким на такие дистанции бегать тяжело, поэтому ребята постарше им помогали. На самом деле бегать-то необязательно, впроголодь живут, худющие все, а тут столько калорий впустую, но как-то постеснялся отправить деток к «умывательной бочке». Спорт в любом случае полезный, а ребята, раз уж до своих лет дожили, здоровьем обладают отменным. Не будучи извергом, я изрядно замедлился, на втором «круге» - почти до обыкновенного шага, и это позволило всем преодолеть дистанцию.

Дальше – омовение, и здесь ребята разделились: самые отважные плескались в бочке, а остальные решили, что им и чумазыми неплохо. Зубки, однако, чистили все, и я уверен, что палочки для этого они готовили весь вчерашний день. По завершении процедуры я впервые обратился к ним:

- Зубы, други мои… - «други» расправили плечи. – Господь нам дважды за жизнь дает. Сперва – маленькие, они у вас выпали или скоро выпадут, и вторые, кои на всю жизнь с нами останутся. На зубы грязь не хуже чем на лицо да руки липнет, и от нее зубы начинают портиться и сильно болеть. Чтобы они не болели, нужно вот так хотя бы по утрам и вечерам их чистить. А чтоб наука запомнилась, подходите, я вам по монетке дам.

Ребята не без шипения друг на дружку и как бы незаметных тумаков выстроились в очередь и дружно обогатились под осуждающим взглядом монаха Никодима – Полунощница закончилась, и он приперся проверить, насколько верным оказалось его «зря ты это сделал».

- Ежели кто за зубами и чистотою дальше со мною следить хочет – милости прошу, но монеток и других подарков более не дам, - обломал я ребят. – Ваши зубы, вам с ними ежели чистить не будете маяться, и платить за это вам более не стану.

Смотреть на померкшие рожицы маленьких русичей было грустно, но я помог им как смог. В дальнейшем, когда появятся возможности, будут и приюты, и школы, и ПТУ ремесленные, а пока, надеюсь, хоть кто-то зубки чистить станет.

- Портишь деток Православных привычками оттоманскими, - осудил меня Никодим, когда расстроенные ребята разошлись. – Еще и к деньгам незаработанным приучаешь. Кто из них вырастет? Попрошайки подзаборные?

- Привычка, батюшка Никодим, это для тела и души полезная, ибо сохраняет зубы в целости и приучает к послушанию. Прости мне грубость мою, - поклон. – Да только ежели в оттоманских землях сам не бывал, негоже магометанам чего-то приписывать, это же вранье получается. Грешно.

Не люблю, когда кто-то нихрена в предмете не разобравшись со своими ценными мыслями по его поводу делится. Не зря же в народе говорят – «не знаешь – не лезь».

- А вот приедет через седмицу епископ со смотром архиерейским, он-то на Оттоманщине три года жил, мы у него и спросим, - нагло ухмыльнулся Никодим.

Вот и нажил я первого врага, и даже не знаю, вправду ли он епископа беспокоить таким пустяком посмеет или на «понт» берет. Но мне оно побоку – сейчас по всему миру зубы очень удачно не чистят, разве что богачи да аристократы мяту жуют, чтобы вонять поменьше.

- Спросим, батюшка, - согласился я и пошел переодеваться в сухое перед Заутреней.

Ну его, этого Никодима, дел что ли других нету кроме как до меня докапываться? Вон монастырь какой огромный, в любую точку ткни, и оттуда непочатый край работы вывалится. Мы с мастеровыми, например, сразу после завтрака (на выпечку хлеба мне сегодня можно не ходить) пойдем в наш уголок, еще немного полюбуемся построенной вчера деревянной моделью («образом») и с молитвою начнем готовить фундамент.

По пути с Заутреней ко мне снова подошел батюшка Павел:

- Скажи-ка, Гелий, а правда в ваших краях зверь страшный водится, этакая большая да зубастая ящерица, что в воде живет?

Похоже, у нас тут потихоньку складывается традиция – в свободные минутки слушать про далекие земли. Это для меня хорошо.

- Правда. Зверь этот крокодилом зовется. Занятнейшая тварь – зверьем поменьше да рыбою питается, в воде живет, но при том воздухом земным дышит, а еще яйца откладывает.

- Ишь ты! – восхитился батюшка Софроний. – И вкусны ли те яйца?

- То мне неведомо, батюшка, - признался я. – Но самого крокодила едал, на курицу похож.

Не Нильского, правда, а азиатского, но это неважно.

- Побожись! – потребовал «бородавчатый» батюшка Андрей.

- Вот вам крест, - перекрестился я на храм.

Доверия ко мне Андрею это не шибко прибавило – мошенники в любом времени и месте есть, и тож «божиться» умеют.

- А ежели научно, то зовется этот зверь «крокодил тупорылый».

- Это как Мишка наш! – шутканул какой-то послушник.

По народу пробежала волна сдавленных смешков, и награда нашла своего героя:

- Ступай к батюшке Юрию, он тебе пост строгий положит, - велел батюшка Андрей.

- Спасибо, батюшка, - поблагодарил послушник и покинул наш строй.

Не первый раз при мне кого-то к батюшке Юрию за наказанием отправляют. Должность его называется «благочинный», и я совру, если скажу, что хотел бы с ним познакомиться.

- Сказывают, владыко в гости приедет? – решил я проверить полученный от Никодима «инсайд».

- Так, - подтвердил Павел. – В ночи гонец из Москвы прибыл, - поежился. – Владыку встречать – честь великая, но потрудиться придется от души.

Окружающие согласно покивали. Знамо дело – начальство едет, нужно лихорадочно наводить марафет и строить Потемкинские деревни.

Дальше, по принципу «человек запоминает начало и конец разговора», я рассказал спутникам об удивительном звере слоне, и пришлось их расстроить – с вычленившимися из толпы каменщиком и плотником мы направились на внутренний двор столовой.

- А чего это ты нам ниче такого не рассказывал? – не без обиды в голосе спросил плотник Василий. – До самого заката трудились, а ты молчал аки червь.

- Сам ты червь! – обиделся я. – Скомороха во мне увидал?

- Охолоните, братцы, - встал между нами Ярослав. – Ты, Гелий, на Василия не серчай – говорю ж, не со зла он. А ты… - повернулся к плотнику. – Он тебе чего, чтец? Тебе ежели интересно, ты спрашивай, тебе и ответят. И повинись, не то батюшка келарь с тебя шкуру спустит.

Работает иерархия – Василий буркнул мне извинения, я извинился в ответ (а зачем с мудаком лаяться?), и мы, как и вчера, помолились за новое дело, после этого усевшись на штабель кирпичей и глубокомысленно вперившись взглядами в «образ».

- А ведь ладно получилось, а, Гелий? – улыбнулся мне каменщик.

Продолжает «мирить» меня с Василием. Понятно почему, но лично я с ним и не ссорился:

- Ладно, - честно согласился я. – Ежели бы дерево не сгорало, можно было бы уже лепешки печь.

Плотник приосанился.

- Красоту ломать не будем, - продолжил я. – Тут вот построим, чтобы, значит, образ перед глазами иметь, - указал на метр правее модели.

- Так оно вернее будет, - одобрительно кивнул Ярослав. – Егорка! – кликнул стоящего за изгородью в ожидании приказа паренька лет восьми. – Сбегай-ка до землекопов, пущай двое лопаты берут и к нам шуруют.

Землекопы и их средства производства, как и ожидалось, выглядели не очень – профессия такая, что в землице Русской с ног до головы каждый божий день. Низкоквалифицированный труд здесь ценится мало, поэтому Ярослав с видимым удовольствием стращал копающих небольшую и неглубокую круглую яму, с которой мы бы легко справились и сами, но профессиональная гордость мастеровых этого не позволила:

- Вы здесь не видали ничего, братцы. Дело важное, сам батюшка келарь за ним пригляд держит. Ежели болтать станете ух несладко придется…

- Все равно разболтают, - проявил скепсис Василий.

- Не видели мы тут ничего, батюшка, вот вам крест, - перекрестился землекоп.

- Не о чем болтать, батюшка – ничего не видели, ничего не знаем, - перекрестился второй.

Круглый, двадцатипятисантиметровой глубины и большего, чем будущий тандыр диаметра мини-котлован вырыли быстро, и, выгнав землекопов, Ярослав вызвал пяток своих прямых подчиненных трудников. Те хорошенько потоптались и попрыгали по дну ямы, утрамбовав землю, и насыпали десятисантиметровый слой щебня. Здесь работы пришлось прервать, и мы отправились на короткую службу – Первый час, освящающую наступивший день.

- Могли бы и больше успеть, - сделал я промежуточный вывод.

- Ты, Гелий, не по годам умен, но молод, - запел старую песню Ярослав. – Давай подумаем – вот ежели ты с первого раза и быстро чего-то новое соорудил, тот, кто работу принимать будет, как рассудит?

- Как? – послушно спросил я, уже понимая к чему он ведет.

- Что проста она, как палка! – развел руками каменщик. – Торопиться нельзя – напротив, нужно делать все очень основательно, с молитвами и рассказами батюшке келарю о том, как нам непросто.

А русичи-то как будто почти с этих вот времен до моих и не изменились!

- Понимаю, - хохотнул я. – Спасибо за науку, Ярослав.

В чем не прав?

Отстояв службу, мы пошли еще немного посмотрели на засыпанную щебнем яму под мои, запрошенные Василием рассказы про дальние страны: про людей с совсем черной кожей, но светлой, пусть и языческой, душой, да про непролазные тропические джунгли с тиграми да обезьянами.

- Обезьяна – она как человек почитай, пусть и тварь неразумная: ищет кусок повкуснее да как поспать подольше, - повеселил я напарников по внедрению новых технологий.

- Сказывали, ты мальчишкам поутру деньги раздаешь, - поделился слухами Ярослав.

Этому можно и рассказать все как есть – не секрет же, просто Никодим раздражает.

- Мне помощник нужен. Не такой, чтобы от нищеты голову терял и на быструю выгоду сорокой бросался, а чтоб думать наперед умел. Я один раз монетки раздал чтобы слух разошелся, второй – уже испытание. Третий раз обещался ничего не давать. Считаю, почти все и придут, а ну как передумаю. На четвертый день придет уже меньше. На пятый… - пожал плечами. – Вот кто на пятый день придет, из тех и выберу себе служку. Грамоте научу, к делу приставлю – будет мне помощник добрый, а не хапнул и в бега.

- Как-то оно… - поморщился Василий. – Малые все ж, а ты – вот так, словно щенка пободрее выбираешь.

- Все мы здесь добрые, православные люди, батюшка, - ответил я. – Да только люди-то – они разные, и я здесь плохого не вижу: сам-то поди бестолочей в шею гонишь.

- Да ты не горячись, Гелий, - поморщился Ярослав. – Правильно говоришь все, только… - вздохнув, поводил ладонью в воздухе.

- Молод я еще, - подсказал я.

Василий заржал:

- А умыл он тебя, Ярослав!

- Острый язык и до беды довести может, - с веселой ухмылкой сложил лапищу в могучий кулак каменщик.

- Ценную голову батюшка Келарь лично бережет, - похвастался я «крышей». – Мир, братья.

- Мир, - согласился Василий.

- Мир, - хмыкнул Ярослав.

В связи с подготовкой к обеду мне пришлось покинуть наш уютный закуток, и в столовой, прихлебывая квасок и жуя гречневую кашу с хлебушком, киселем, репою, огурцами да толченою малиной в качестве десерта (Его Высокопреподобие от удовольствия аж жмурится, в чем, уверен, в глубине души очень раскаивается), я сидел настолько же усталый, «копченый» и пропотевший, как и вчера. Воняю, а что поделать? Все здесь воняют, даже, прости-Господи, батюшка игумен.

За оставшийся день мы с мужиками насыпали на щебень пятисантиметровый слой песка. Не сами, конечно, а при помощи приглашенных специалистов с лопатами. Приняв работу и выпроводив «песочников», Ярослав с мощным зевком потянулся, уселся на доски и решил:

- Ну и довольно на сегодня – пущай уляжется, а мы давайте за наш успех по-маленькой, - отработанным жестом достал из-за стройматериалов закупоренный кувшинчик.

Не хочу пить – там себе изредка позволял, но здесь, где нормальной медицины нет и не предвидится…

- Я тебе улягусь! – раздался из-за изгороди гневный окрик батюшки келаря, а следом, через калитку, к нам вошел и он сам. – Я тебе дам «по маленькой»!

Мастеровые подскочили на ноги и покаянно склонили головы. Я остался сидеть, потому что вины не чувствовал.

- Сидят три лодыря, ворон считают да лясы точат! – исчерпывающе описал нашу деятельность келарь. – Владыко почитай через седмицу в гости прибудет, что мы ему покажем? Круг песочный?! – уничижительно указал на плоды трудов.

- Улежаться должно, батюшка, - мощно оправдался Ярослав, стыдливо пряча кувшинчик за спину.

- Я свою работу справил, батюшка, - оправдался Василий. – Таковой образ и самому Владыке показать не стыдно.

- Харю твою пьяную покажем, - зловеще пообещал келарь. – Ну что, сбирались чрево свое ублажить в труды праведные? – этакий оборот мой «фильтр-переводчик» со старорусского на привычный мне даже не решился тронуть.

- Да я ни капли, батюшка, - плотник выпрямился и перекрестился на храм. – Крест даю!

- Не успел – вот и «ни капли», - ухмыльнулся Николай. – А ты чего сидишь? – обратил свой гнев на меня.

- Я здесь чужой, батюшка Николай, - с грустной улыбкой развел я руками. – Уклад у всех свой, и здешнего я покуда не выучил. Ежели уважаемые мастера говорят, что на сегодня довольно, значит так оно поди и есть.

- Не так! – рявкнул он. – У-у-у! – от избытка эмоций погрозил на мастеровых кулаком. – Насели как два коршуна на цыпленка! – сделал полностью правильный вывод с поправкой на то, что делаю я одно, а думаю – другое. – На сироту-то!

- То Ярослав все, батюшка Николай, - сдал подельника Василий. – И потом – мне здесь работы нет, образ-то я сложил.

- А коли здесь работы нет, что ж ты аки пес бездомный на солнышке греешься да в кувшинчик метишь? – ласково спросил его батюшка келарь. – Ступай к батюшке Юрию, скажи как все было, он тебе работу живо найдет.

Поежившись – видимо та еще работка будет – Василий с очевидным сожалением ушел через калитку.

- Изгнан из Рая, - не удержался я.

Ярослав мощно гоготнул и испуганно закрыл рот ладонями.

- Не богохульствуй! – велел мне Николай.

- Простите, батюшка Николай, - виновато поклонился я.

- Больше мальца не порть! – грозно наказал келарь Ярославу. – Сколько там «утрясаться» должно? – посмотрел на меня.

- Раствора вашего не ведаю, батюшка, - признался я. – Смотреть надо, но не менее четырех дней. Но не в таком виде «утрясаться» должно, - честно указал на песочный круг.

- Доделать, и еще три окромя этой соорудить! Времени вам даю до заката!

Батюшка келарь отобрал у каменщика кувшинчик, раздраженно одернул рясу и направился к калитке, обратившись за помощью к начальству:

- Господи, помоги им, лентяям косоруким, и пошли мне терпения…

- Василий надобен, батюшка келарь, - чуть не плача попросил каменщик. – С деревом работать надобно, для основы-то…

- Господи, пошли мне терпения, - едва заметно вздрогнув плечами, взмолился Николай с утроенной силой и ушел.

- Ну что, Ваську отмазали, но придется потрудиться во Славу Божию, - подвел итог Ярослав. – Молодец, Гелий, - неожиданно хлопнул по плечу. – Не робей и дальше, робких ногами топчут.

- Спасибо, Ярослав, я запомню, - пообещал я.

Получив втык от начальства, каменщик преобразился и развил бурную деятельность. «Секретность» была упразднена, и в закуток набились все и сразу. Спустя один выкопанный «круг» к нам пришел Василий, и до самой Вечерни и одновременно до окончания работ по заливке фундаментов (а чего там успевать-то, если не придуриваться?) демонстрировал мне свой поганый характер, и Ярославу стоило немалых усилий сводить время от времени набирающий обороты конфликт на нет: я терпеть не хочу, поэтому охотно огрызался.

Ничего личного – просто молод я еще.

Глава 8

Двенадцатого июля, на девятый день своего пребывания в монастыре я понял, что привык подниматься с соломенного тюфяка до солнышка и ложиться с ним. Привык к размеренной, расписанной по часам жизни монастыря. Привык к населяющим его людям, от начальства до трудников. Привык к запахам, звукам, тесным коридорам, полумраку келий, столовых и храма. Привык к своему нехитрому утреннему «моциону», и даже рискнул покуситься на третий круг. Не спешил – за мной ведь шагал вихрастый, русоволосый, десятилетний кареглазый тощий пацан в многократно латанных и перешитых из переставших годиться взрослым дерюг лохмотьях и убитых до заткнутых травою дырок в лаптях.

Третий день ходит. Сначала мальчишек было трое, потом – двое, а теперь остался один Федор. Приятный момент – это относится только к полному утреннему циклу, а чистить зубы регулярно приходят по пять-восемь мальчишек. Полагаю, просто от нечего делать или потому что нравится.

Никодим псом неприкаянным вокруг меня каждое утро кружит, вынюхать нехорошее пытается. Я не понимаю, чего он на меня взъелся, но мне оно и не надо – ежели наговаривать лишнего станет, батюшка келарь ему живо напомнит о вреде лжесвидетельства.

Закончив «моцион» пораньше, я задал Федору ключевой в его судьбе вопрос:

- Пойдешь ко мне в помощники, Федька?

- Пойду, дядюшка Гелий, - сразу же ответил он, отчего-то помрачнел, отвел глаза и добавил. – Только тебе бы лучше Гришку взять, он и стирать умеет, и четыре буквицы уж выучил, и цифири складывать могет. Да он и старше, почитай мужик уже.

Честный какой. Впрочем, иного от ребенка и ждать было странно – потом, когда подрастет, врать научится, а пока вот так.

- Может и возьму, - пожал я плечами. – Давай так – будешь делать, что велено, а я тебя за это буду кормить, одевать да грамоте учить. Справно работать станешь – в уважаемые люди тебя выведу. Будешь плошать – выгоню и возьму Гришку.

Вот так ценные уроки и получают – вроде бы от чистого сердца Федька мне другого кадра посоветовал, реально как лучше для меня хотел, но теперь отчаянно жалеет: вон рожица какая напуганная. В следующий раз, если судьба подкинет ему похожую возможность, так поступать уже не станет: напротив, будет изо всех сил себя рекомендовать. Дождавшись, пока на смену страху придет решимость не «выгнаться», я велел:

- За мной ступай.

Я в упорстве паренька уверился еще вчера, поэтому загодя договорился с послушниками-ткачами. Дело им предстояло посложнее пареной репы, но именно пятком увесистых корнеплодов, чисто по кулинарной традиции спертых мной с кухни я с отвечающим за не-духовные шмотки послушником Андреем и рассчитался, добавив к ним мелкую «денгу». Изготовить Федьке новую «робу» портной бы физически не успел, потому что ночью здесь спят все кроме «дежурных», но «зайти с утречка» он вчера просил уверенно.

Пнув бросившегося на меня, известного на весь монастырь своей бесполезной отвагой петуха, я проигнорировал его возмущенное квохтанье и продолжил знакомиться с пацаном:

- Ты откуда сам?

- Под Калугою жили, дядька Гелий. В деревне на тридцать дворов. Крымчаки крепостицу ближнюю сожгли, воинов всех перебили, а потом и до нас добрались… - голос Федора затих, и он замолчал.

Такой вот нынче мир вокруг. А ведь когда-то, многие века спустя, потомки вот этих вот кочевых разбойников, убийц и работорговцев будут рассказывать про уникальную культуру и величайшие научно-технические достижения, которые злые колонизаторы-русаки приписали себе, а самих кочевников принялись нагло эксплуатировать, отбирая лошадей и переселяя из юрты в благоустроенные квартиры, да заставляя ходить в школу и получать профессию, которая пригодится на выстроенном за деньги колонизаторов заводе. Ну невыносимый гнёт!

Сейчас немножко помогу, малыш.

- На нас тоже крымчаки напали, - тихо ответил я. – Отца моего убили, друзей… Один я остался. Как ты.

- Батюшка Афанасий говорит – не один, Господь приглядывает. И мамка с батькой, дедом, бабкой, братьями, сестрицей, дядькой Иваном…

Тех, кого у него отняли, Федор перечислял торопливо, жмурясь так, словно больше всего на свете боялся забыть хоть кого-то из них, даже забегающую в деревню по зиме, неуловимую для охотников, ненавидимую всеми за кражу кур лисицу. Забудешь хоть малую толику, и все, рассыплется старый мир словно и не было его никогда, оставив лишь пугающую неизвестность и горечь страшной потери.

Такая судьба легко могла бы лечь в основу истории о последнем выжившем из сожженной деревни, который встал на путь мести. Пережив множество приключений, обретя верных друзей и покрывшись шрамами, ставший героем мальчик конечно же покарал бы обидчиков и может быть даже стал бы королем. Увы, реальность жестока, и всё, что ждало бы Федю в этой жизни, это карьера батрака. И это еще повезти должно.

- …И батюшка Сергий! – закончив, Федор лихорадочно всхлипнул и ожесточенно вытер слезы. – Он нас в церкви прятал, на коленях крымчаков умолял хотя бы нас, маленьких, пощадить, а они его… - всхлипнув снова, пропустил кусок рассказа. – Григорий, сосед наш, почти взрослый был, он половицу у стенки оторвал, а там – яма. Меня туды сунул, еще Ваську с Лёшкой, а Кольку не успел – его тоже зарезали, прямо надо мной. Я лежу, рот себе да Лёшке, он малой совсем был, ладошкой закрываю, глаза зажмурил, чую – капает на меня сверху теплое и тяжелое. Колькой это на меня капало… - немного подумав, посмотрел на меня и спросил. – А на тебя кровью капало, дядька Гелий?

Сглотнув тяжелый ком в горле, я задушил попытавшийся вырваться нервный смешок – ох уж эти дети!

- Не капало, - признался я. – Но забрызгало сильно.

Подумав, пацан кивнул – засчитывается – и спросил:

- А ты как уцелел, дядька Гелий?

- Память у меня, Федька, похуже твоей, - подкормил я пацана добрым словом. – Всё быстро случилось – ехали себе спокойно дорогой лесной, тут вжух-вжух, стрелы полетели, следом – кони, люди…

«И залпы тысячи орудий слились в протяжный вой».

- …Сабли зазвенели, мне лицо крымчак разбил, - указал на почти сошедший синяк и полностью зажившую губу. – Я упал, уснул будто, а потом меня Государевы воины разбудили. Они крымчаков поубивали, жизнь мне спасли.

- Государь крымчаков лютой ненавистью ненавидит! – сжав кулаки, сквозь зубы выдавил Федор чьи-то слова. – За каждую каплю крови русской втрое спросит!

- Спросит, - согласился я.

К этому моменту мы подошли к низенькому, но длинному и в меру широкому бараку. Подойдя ко второму справа от двери, мелкому, лишенному стекол окошку с распахнутыми ставнями, я, как условились, шепнул:

- Андрей.

Изнутри донеслось тихое копошение, и в окошко высунулась рука со свернутой в рулон холстиной. Так себе сервис, но я не обиделся, забрал «заказ» и повел Федьку дальше, к стоящему неподалеку от лесопилки бараку «лапотников» - такое расположение позволяет сократить логистическое плечо подвоза сырья. Остановившись у сформированного «глухими» торцами бараков темного переулочка, я развернул полученной от Андрея рулон. Хлопковая, некрашеная, грубая, но почти новая, чистая и целая рубаха будет выгодно отличать моего подручного от других ребят. Такой же ткани и качества портки и простенький хлопковый пояс дополнят образ. Ого, даже на исподнее Андрей расщедрился. Спасибо ему, а то я про него в «техзадании» упомянуть забыл. Надо будет еще комплект потемнее заказать, а то на этом грязюку и копоть за версту будет видно.

- Переодевайся, - выдал я Федору одежду и указал на переулочек.

Пацан прошмыгнул туда, а я присел на стоящую перед бараком чурочку, направив взгляд на гаснущие от неумолимо наступающего рассвета звезды. Мир – он очень большой, и так уж получается, что каждую секунду кого-то где-то режут. Часто это происходит в пределах родной страны. Пока я сижу здесь, по всему «фронтиру» Руси пускают под нож или ловят арканами для продажи в рабство таких вот Федек. Государство честно старается этого не допускать, формирует разъезды, ощетинивается крепостями, но… Русь уже сейчас большая, и нет числа ее лесам, степям и деревням. Физически нет возможности передушить всех любителей попить русской кровушки, но Иван Васильевич неумолимо следует главному принципу Российской внешней политики: соседи России будут либо нейтрально-дружественными к ней, либо станут ее частью.

- Дядька Гелий, а куды старое девать? – отвлек меня от тяжелых дум о Родине Федор.

В самом деле, мне лохмотья не нужны.

- А ты тихонько в то же окошко закинь, - выдал помощнику его первое поручение, заодно внимательно осмотрев.

Почти в пору все – немножко «на вырост», и это правильно. Ну а старье на заплаты сгодится. Пацан бодрой трусцой отправился утилизировать лохмотья, а я еще немного посидел на чурочке, дыша прохладной, влажной тишиной раннего средневекового утра. Угораздило же.

- Сделал, - прибежал Федька. – Дядька Андрей просил передать, что будет за тебя молиться, дядька Гелий.

Шутник, блин.

- Молодец, - похвалил я помощника, и мы добрались до барака «лапотников».

Здесь – третье окошко слева.

- Евгений.

- Ща, - вместе с тихой суетой раздалось из-за окошка.

Досыпают жители монастыря последние, самые сладкие минутки, и мне немного совестно, что мы тут шумим. Но прямо «немного» - не я же время встречи назначал.

Из барака, аккуратно прикрыв за собой дверь, выбрался одетый в рубаху и портки, опоясанный обычной веревкой, бородатый русый молодой человек лет двадцати пяти. С ним я расплатился караваем хлеба, денег не потребовалось.

- Доброго утречка, - шепотом поздоровался с нами Евгений и шлепнул на землю три пары лаптей. – Примерь, - велел Федору.

- Доброго утра, - вежливо поздоровался помощник и пошел примерять.

- Доброго утра, - поздоровался и я.

- Славный день будет, - решил скоротать время разговором «лапотник».

- Благостный, - поддержал я разговор. – Нечисть пернатая опять лютует.

- Петух-то? – тихонько хохотнул Евгений. – В суп просится, собака, да рука топором махнуть не подымается по этакому храбрецу. Ты про поршни-то надумал? – напомнил про более выгодный заказ.

- Не надумал покуда, - признался я. – Денька три подумаю еще.

- Думай-думай, - одобрил Евгений. – Тебе в лаптях не годится, человек-то ученый, при батюшке келаре состоишь, с мастеровыми вась-вась, а сапоги-то не вечные.

Маркетолог, блин, средневековый.

- Туманно будущее мое, Евгений, - ответил я. – Покуда секрет с мастеровыми не испытаем, а батюшка келарь его не одобрит, не хочу ничего думать: может и вовсе в шею на днях погонят.

- А этого чего ж? С собою возьмешь по лесам бродить? – кивнул «лапотник» на примеряющего третью пару Федьку.

- А это зарок мой, - соврал я.

Евгений все «понял» без лишних объяснений – типа договор с Богом: я сироте жизнь устроить помогаю, а тандыр за это работает как должен. Неплохая импровизация, кстати, возможно стоит взять на вооружение. Федя тем временем закончил и стоял босой около лаптей.

- Какие лучше? – спросил я.

- Эти малы, - указал пацан на крайнюю справа пару. – Эти – впору, но надолго не хватит, - указал на левую. – А эти великоваты, но брать нужно их.

Молодец какой. Мозолей и прочего можно не бояться – ноги у всех здесь такие, что натурально по углям босоногим ходить можно.

- Смышленый, - похвалил моего помощника Евгений, убирая отвергнутые пары. – Старые туды кинь, ежели не нужны, - указал на стоящую неподалеку кадку с отработавшими свое лаптями.

Шесть пар там насчитал, едва дно покрыто – не залеживается «вторсырье» даже с учетом обилия на Руси лыка.

- Вот теперь ты как надо одет, - поведал я Федору по пути к моему жилому зданию. – Сразу видно, при уважаемом человеке служишь. Ты, Федор, теперь не только сам за себя говоришь, но и за меня, потому лишнего не болтай. Ко всем с уважением относись, но в обиду себя не давай. Ежели не будешь знать, как поступить, меня спрашивай. Понял ли?

- Понял, дядька Гелий, - подозрительно быстро ответил пацан.

- Повтори, ежели понял, - попросил я.

- Не болтать, ежели чего к тебе бежать, - в целом справился он.

Мир вокруг тем временем оживал: хрипло кричали петухи, жизнерадостно хрюкали свиньи, мычали требующие дойки и выпаса коровы, на крышах копались в перьях да чирикали воробьи, где-то в лесу настукивали свои ритмы дятлы, а в небе, на секунду заслонив собою лениво встающее из-за деревьев солнце, с пронзительным криком пролетел орлан-белохвост.

Цыплят, курей и даже котов с собаками, тварь Божья, только так ворует!

Новый день встречали и люди: из окошек доносились слившиеся в единую, неразборчивую волну звуков бормотание, шелест соломенных тюфяков, скрипы дверей и половиц, топот десятков ног. На лицо сама собой вылезала улыбка, набирая силу вместе со встающим солнышком. Просыпается Святая Русь, спешит выжать всё из очередного денька такого короткого лета.

Я – не послушник и тем паче не монах, поэтому пропущенная Заутреня мне простительна. А вот «коменданту» нашего жилого здания, батюшке Петру, нельзя, и нам с Федькой пришлось его немного подождать:

- Стал стучаться под избой:

«Эй вы, сонные тетери!

Отпирайте брату двери…», - декламировал я выученного наизусть «Конька-Горбунка».

Удивительная сказка – вроде и не учил никогда специально, пару десятков раз сыновьям маленьким прочитал и сам не заметил, как запомнил целиком. Федор слушал как и положено средневековому ребенку – широко открыв рот и сияя глазами. Моим-то оболтусам в его годы уже телефоны в руки сунули, а после этого ну какие сказки? Они им стали просто неинтересны. Эх, да чего уж там – не телефоны виноваты, а я сам. Да ну его совсем – половина тысячелетия меня здешнего от меня того отделяет, а жить, как известно, нужно настоящим, а планы строить на обозримое будущее.

- …Ночь настала; месяц всходит;

Поле всё Иван обходит…

За углом коридорчика, в котором мы с Федькой стояли перед дверью «коменданта» скрипнула половица и я заглянул туда, обнаружив стоящего тощего низенького монаха с обильно тронутым бурным пубертатным периодом, покрытым щербинками, лицом.

- Батюшка Петр, ты чего тут затаился? – спросил я.

- И чего это «затаился»? – смущенно засуетился «комендант». – И ничего не «затаился». А ты чего тут вирши рассказываешь, Гелий? – перешел в атаку.

- Тебя жду, батюшка, - честно признался я. – Помощника себе нашел, - сделав шаг в сторону, чтобы Петру было видно, указал на Федьку. – Келью бы попросторнее мне, а? – показал пару лежащих на ладошке монеток.

Пошевелив на них бородой, «комендант» с явным сожалением меня обломал:

- Никак, Гелий. Токмо тюфяк да одеяло, пущай у двери поспит.

Две монетки сменились одной, меньшего достоинства.

- Новый тюфяк-то, да одеяло доброе, - принялся торговаться «комендант». – Дать собирался, а теперича даже и не знаю, - вздохнул. – На дурном тюфяке-то да под драным одеялом замерзнет мальчонка, осени не переживет.

- Рачительный ты, батюшка, - вздохнул я и заменил мелкую монетку одной из прежних.

Чуть тяжелее она, а номинал считай одним только весом серебра и определяется. Интересно, как долго стали бы ржать окружающие меня русичи, если бы я рассказал им о бумажных деньгах, а тем паче про безналичные счета? А вот про акции кое-кто может и в курсе быть: эта штука давно изобретена в странах с развитыми финансовыми институтами.

- Скудна жизнь земная, - не обиделся батюшка, деловито убрав монетку в суму. – И не стяжательство сие, а вклад твой в общий дом наш.

Ага, как скажешь.

Поблагодарив Петра за оказавшийся и впрямь новым, чистым и хорошо набитым тюфяк с войлочным одеялом, я повел Федьку заселяться. Подушки в этом времени малопопулярны. Помню, как впервые увидел человека, который буквально подложил полено под голову и выглядел этим вполне довольным. Я-то думал, что это сорт народного мифа, а оно, оказывается, правда. На полене, однако, спят не все. Большая часть не пользуется ни подушкой как таковой, ни ее «суррогатами», а кто-то, кто любит помягче, обходится свернутой в валик одеждой или как я – мешком с соломою, хотя тело мое и на полене поспит нормально, оно же средневековое.

Мебели в келье толком нет – мой тюфяк на каменной, выходящей прямо из стены нише, лучина в специальной «держалке» на маленьком подоконнике мелкого окошка да кривенькая, непонятно зачем здесь нужная табуретка. Меня устраивает на самом деле: все равно я сюда только спать прихожу, а «жилой корпус» вполне престижный – здесь кроме меня только полноценные монахи ночуют, даже послушников не пускают. Не привези меня в свое время «богатыри», а приди я сам, шиш бы мне каменные хоромы обломились – вон, в барак к трудникам пожалуйте, вповалку на сваленной на пол соломе спать.

Вшей, тараканов, крыс да клопов, впрочем, здесь не меньше, чем в других зданиях, но с этим я пока сделать ничего не могу, а значит нужно просто смириться и не обращать внимания. Получается – человек ко всему привыкает.

Сдвинув табуретку к стене под окошко, мы с Федькой уложили его тюфяк на пол у стены напротив моего лежбища. Места осталось на крохотную «тропинку», но придется пока довольствоваться этим.

- Всё, - решил я. – Заселились. Идем теперь к батюшке Михаилу, про твою кормежку поговорим.

Надо увеличивать Федькины порции, а то кожа да кости.

Уважаемый читатель, если Вы добрались до этого момента, значит скорее всего книжка Вам понравилась. Если это так, прошу Вас поставить лайк. Заранее спасибо 🙏

Глава 9

- Да как будто можно строить, - задумчиво вынес вердикт Ярослав, потыкав палкой в фундаменты.

- Давайте так – сегодня строим на одном, завтра – на другом, послезавтра – на третьем, - решил я.

Батюшка келарь под мою команду мастеровых отдал однозначным наказом меня слушаться, поэтому Ярослав с Василием спорить не стали, а нагнали работников и принялись контролировать постройку тандыра номер один. Солнышко уже целиком встало, и я рассчитывал успеть к обеду хотя бы половину – получив живительный нагоняй от Николая, работники стали гораздо расторопнее, а я радовался тому, что на кухне теперь и без меня справляются – всё, смирились работнички с обновлением, набили руку, и продуктивность, что батюшка келарь с Михаилом честно признали, выросла. Уже есть чем порадовать «ревизора»-епископа, но ежели тандыр рабочий сложить и «обкатать» до его приезда успеем, будет вообще замечательно: и для меня, и для начальства монастырского, а может и для Руси целиком, ежели будет на то воля Церкви.

Жаба по привычке из прошлой жизни меня душит. Тандыр – это не эргономику кухонную поправить. Это – полноценное, очень полезное и довольно простое в изготовлении, доселе не пользуемое устройство. Такое нужно патентовать, но какое нафиг патентное право в Средневековой Руси? Здесь достаточно и того, что народ будет рассказывать друг другу о том, что тандыр на Русь привез какой-то грек, а еще в какой-то момент мне не хуже, чем носителям государственной тайны моих прежних времен, запретят выезд за рубеж: на днях разговор пары монахов краем уха услышал, они как раз обсуждали какого-то «немца»-пушкаря, которому вернуться домой уже не суждено: слишком ценный специалист.

«Немец» в устах предков – это не прямо вот пруссак, баварец или другой уроженец Священной Римской империи германской нации, а синоним любого чужеземца, говорящего на «немых», сиречь неведомых древним русичам, языках. Меня «богатыри» тоже по первости «немцем» погоняли, но, когда поняли, что я худо-бедно умею изъясняться на их языке, записали в «греки». Отношение к грекам чуть лучше, чем к «немцам» - сказывается общее вероисповедание.

Интересно здесь, как ни крути. Не столько изучать быт средневековой Руси, на каждом шагу делая удивительные лично для меня открытия (с лейтмотивом «предки-то не тупее потомков!»), а размышлять чуть более абстрактно. Вот в Европе, например, к этому моменту уже даже Империя Карла Великого развалиться к черту успела, на ее осколках гремит Реформация, уже открыта Америка, стали сырьем для славных и не очень страниц в летописях Крестовые походы, а мы тут сидим на окраинах Европы, у нас – совершенный феодализм, во врагах – степняки, поляки да прибалты (шведов сюда же отнесу, все равно способных это поправить историков в ближайшие века не найдется), а Православным Расколом еще даже не пахнет.

Вот пытается Иван Грозный государственные интересы отстаивать, но если спросить какого-нибудь важного боярина о его мыслях на этот счет, тот пожмет плечами и ответит, что это вообще не его дело, а царское. Хочет – пущай из своей казны армию оплачивает, что-то там реформирует да воюет, а «нам», в сущности, все одно – что под Иваном в вассалах ходить, что под польским королем Сигизмундом II Августом. На Западе в этом плане немножко «прогрессивнее» в силу набравших силу классов буржуазии и интеллигенции, но и там само понятие «нация» еще не сложилось как таковое.

Натурально на центральную власть уважаемые люди болт могут класть, и делают это с завидной регулярностью. Но с уважением, конечно – король все же, не ярыжка околоточный. Мне, пришельцу из совсем других времен, это странно, но это мои проблемы: если Иван Грозный на борьбу с этим нехорошим явлением всю жизнь положил, мне-то куда лезть? Я вообще-то пекарь, и цели у меня простые: стать очень богатым и важным, а параллельно готовиться к тяжелым временам, которые навлекут на страну длинные войны со всеми соседями сразу (кроме Сибири, там своя атмосфера) и династический кризис. На старости лет, когда до них доживу – а я доживу! – нужно будет не забыть проинвестировать Минина и Пожарского, до Смуты-то еще долгие половина века.

- Куда прешь, юродивый? Не пущать велено! – разрушил наполненную стуком кирпича, шелестом мастерков по раствору и негромкими разговорами рабочих идиллию голос стоящего за калиткой «боевого послушника».

От обыкновенного отличается физическими размерами и дубинкою за поясом. В ночное время к инвентарю добавляется факел.

- Ох, беда-беда! – нараспев ответил ему оставшийся тонким несмотря на сорванные связки, хриплый голос. – Стоит медведь у ворот деревянных, сторожит палаты златые, сторожит келии строганые!

Голос этот знаком всем обитателям многих монастырей по всему Подмосковью – старенький, лысый обладатель седой бороды завидной, до самого живота длины, юродивый (он же «блажной», но не «блаженный») с плохо с ним сочетающимся интеллигентным именем Иннокентий является широко известной в местно-монастырских кругах личностью. Загорелое, закаленное ветрами и дождями до никогда не слезающей коричневой корочки лицо было густо испещрено морщинами, во рту давно уж не осталось зубов, а с крючковатого носа все время бежали на его словно вросшую от бесконечной носки в тело власяницу. Как и положено уважающему себя юродивому, Иннокентий словно носил с собою ауру выдающейся даже по современным (средневековым) меркам вони.

Находиться рядом с Иннокентием никому не приятно, но более крепкие в Вере люди охотно пренебрегают бренным комфортом ради возможности поговорить со старцем неизвестного никому доподлинно возраста и происхождения. Не по своей инициативе – большую часть времени юродивому люди не интересны, и он где-то пропадает днями напролет, чтобы порою выбраться на свет Божий и сказать кому-нибудь чего-нибудь невразумительное, но почитаемое в качестве Знака.

- Господи, пусть этого доброго человека пронесет мимо, - перекрестился на храм Ярослав.

- Не к добру это, - поежился Василий. – Ты его не пущай, слыш! – тихонько шепнул в сторону калитки.

Страх перед юродивым сильнее, чем желание быть услышанным – я-то едва этот шепот разобрал, чего уж про мир за пределами ограды говорить?

- Стою, сторожу, - подтвердил «боевой послушник». – Ступай своею дорогой, Божий человек, говорю же – не велено пущать.

- То человеком, не Господом велено, - справедливо заметил Иннокентий.

- Спроси сперва у батюшки келаря, ежели он разрешит – я впущу, - переложил ответственность на начальство стражник.

- А ведь батюшка игумен велел Иннокентию дозволять бродить где тому вздумается, - буркнул орудующий мастерком подручный Ярослава.

- Цыц, бестолочь! – шикнул на него начальник, но было поздно.

- Слыхал? Ступи-ка влево.

В следующее мгновение калитка открылась, и теплый, пахнущий раствором, землей, легкой ноткой копоти от кузнечных и кухонных очагов и почти совсем не вонючий воздух развеяла волна удушающей вони юродивого. А ведь это он еще не подошел.

- Чего тебе, старче? – изобразил радушие Ярослав.

Спасибо, что принял удар на себя.

- Печи для хлебов, - поведал Иннокентий известный всему монастырю с посадами «секрет».

- Не мешай, зачем они тебе? – встал навстречу приближающемуся юродивому каменщик.

Коротким взглядом из-под седых бровей усадив здоровяка обратно жопой на доски, юродивый молча направился дальше, остановившись у первого «прототипа». Рабочие замерли с мастерками и кирпичами в руках. Жаль – хорошо шли, пятый ряд уже клали, а теперь пока ритм опять нащупают продуктивность просядет.

Постучав костяшками пальцев по верхнему кирпичу, Иннокентий приложил к нему ухо. «Послушав» десяток секунд, скривился от отвращения и смачно плюнул в самый центр будущего тандыра, отправившись ко второму.

- Тьфу, нечистая! – ругнулся себе под нос Ярослав.

- Принесла же нелегкая, - вздохнув, уныло опер подбородок на ладони Василий.

Второй и третий прототипы на данный момент представляют собой фундамент с опалубками, и старцу пришлось опуститься на корточки да потыкать застывший раствор второго пальцем, а третий и вовсе лизнуть. Энергично вскочив на ноги, Иннокентий, даже не глянув на нас, спокойно направился к калитке, бурча на ходу:

- Три чаши сложили, да одна для воды мертвой, что не поит. Другая – для вина тихого, доброго. Третья – для мёда пьяного, что опрокинет пьющего в самые небеса, и да покарают они его за дерзость.

Возвестив пророчество, юродивый замолчал и бодрым шагом, дергаясь головой аки голубь, покинул наш закуток.

- Не закрывай, Гриша, - попросил стражника Василий.

С открытой калиткой небось быстрее проветрится.

- Ну че, Ярослав, бросать? – спросил у начальника послушник с мастерком.

- Мож второй выстроим да и все? Чего время терять, ежели Божий человек все уже рассказал? – с надеждой на безделье и обмывание тандыра заглянул мне в лицо Ярослав.

- Я словам Божьего человека не менее твоего верю, - соврал я. – Да только батюшке келарю было обещано три тандыра. Так-то можно было бы поведать ему всю эту удивительную историю, - решил для оптимизации дальнейшего общения «спалить» собственные навыки стратегического планирования. – Да только мы уже разок его сильно расстроили. «Единожды соврав, кто тебе поверит?».

- Это которое Евангелие? – заинтересовался Василий. – «Кто поверит», - уточнил запрос.

От Козьмы Пруткова.

- Не Евангелие это, - покачал я головой. – От богатырей Государевых слышал, - перевел стрелки на невозможный к проверке источник. – В общем, - хлопнул ладонью по доске, отсекая дальнейшие прения. – По плану работаем, заодно цену слова Иннокентия проверим.

Поежившись, Ярослав предался самобичеванию:

- Не нам, сирым, слова юродивого проверять.

- Правильно, - поддержал «подельника» Василий.

- Может и так, - пожал я плечами. – Но работать будем на совесть – слыхали же сами, юродивый о трех тандырах нам рассказал. Из них один исправным будет, а ежели мы один всего и построим, только Господу одному известно, что будет.

- Правильно! – поддержал плотник в этот раз меня.

- Работаем как работали, - повторил я.

- Чего встали? Работаем, - продублировал работникам Ярослав.

Мужики заняли позиции, а мы с мастеровыми остались сидеть.

- Принес, дядька Гелий! – появился в калитке Федор с запотевшим кувшинчиком в руках.

Не сидеть же ему весь день на теплом солнышке с нами, он же наемный работник, а значит должен работать.

- Спасибо, - забрал я у него кувшин. – До обеда че хошь можешь делать.

Работать должен, но очень щадяще – ребенок все-таки.

- К друзьям сбегаю, они в поле сейчас, и сразу же обратно, - предупредил меня Федька и убежал.

Пригубив холодного кваску, я поделился кувшинчиком с мастеровыми.

- Благостно, - крякнул Ярослав, вытер с бороды попавшие капли и передал посуду Василию.

Сперва понюхав, тот ненадолго приложился к горлышку и с удовольствием заключил:

- Ммм, медовый! – после чего приложился уже как следует.

- А может того… - блеснул глазами Ярослав. – Покрепче?

- Не, - отмахнулся я. – Хошь, сам пей, а я лучше поостерегусь.

- Нет, батюшка келарь точно перед обедом обнюхает, - вздохнул каменщик.

- А мёд у монастыря свой? – перевел я тему.

Ульев в привычном мне виде я в этом мире не видел, а там еще проще тандыра. Припасу пока, мне здесь жить долго, и «ухнуть» все ценное, что есть в голове во славу и процветание Церкви, конечно, богоугодно, но мне же тоже не только для себя родного надо.

- И свой, и караваны гостевые возят, - ответил Василий. – Из Черниговских земель самый лакомый, - облизнулся.

- Из Брянских, - поспорил Ярослав.

- Из Черниговских.

- Из Брянских.

- Из…

- На Оттоманщине пчелы редкость, - выкатил я выдуманный факт, чтобы перевести спор в конструктивное русло. – Как вообще мёд с воском добывают?

- Ну как же!.. – приосанился Ярослав, приготовившись объяснять.

- Ты щас расскажешь! – пренебрежительно перебил его Василий и принялся объяснять сам, игнорируя обиженно сопящего напарника. – Угодья бортные по семьям бортницким расписаны, по наследству передаются…

- Это у людей, не у монастыря, - пояснил для меня Ярослав, проигнорировав обиженно насупившегося плотника.

- А как угодья обустроены-то? – не услышал я главного.

- Так дырка в дереве, - пояснил Василий, недоуменно посмотрев на меня. – Ты чего, совсем дурачок, Гелий?

Не буду его больше квасом поить. Ничего личного – просто характер у него поганый.

***

Батюшка келарь, которого я «поймал» после обеда, торговался аки самый бессовестный рвач на рынке, и я уже почти смирился с утратой изрядной суммы, но помог старый-добрый свободный рынок: сидящие на скамейке перед «офисом» батюшки келаря и торгующиеся мы услышали стремительно несущуюся по монастырю благую весть:

- Караван гостевой приехал! Караван гостевой!..

Купцы в монастырь да посады приезжают регулярно, но на моей памяти впервые. Интересно.

- Ну а чего, отрока грамоте учить – дело благое, - засуетился Николай. – Треть уступлю, - «расщедрился» на скидку.

Суетится, значит купцы его монополию на писчие принадлежности подрывают. И подрывают сильно, если аж на треть этакий жлоб подвинулся. Но жлоб, поэтому один черт получится сильно дороже, чем у «гостевого каравана».

- Негоже монастырь объедать, батюшка, сам говоришь – мало их, чернил, - поднялся я со скамейки. – Пойду до гостей, может у них хоть уголек да дощечки найдутся, - горько вздохнул, имитируя острый приступ совестливости.

- А работать кто будет? – не без ехидства спросил Николай.

Пушкин в эти времена еще не родился, поэтому отдуваться приходится самим.

- Ярослав с Василием тоже чай не дураки до каравана не сходить, - сослался я на цеховое право лениться. – Работы немного осталось, до заката всяко управимся, батюшка, а других строить покуда нельзя. Федьку учить нужно, я на то зарок дал.

- Ну, когда цену непомерную тебе загнут, вертайся, авось и сговоримся. Только трети уже не будет, - великодушно предложил он.

- А вам не нужно разве для нужд монастырских поторговать? – спросил я.

- То не твоя забота, Гелий, - пробурчал в ответ батюшка.

Сердится, что не выгорело гастарбайтера облапошить.

- К батюшке келарю купцы сами приходят, с подарками да уважением, - похвастался стоящий перед входом в келарскую обитель «боевой прислужник».

- Спасибо, - поблагодарил я его за ответ и пошел к источнику суеты – северным воротам.

Шел не один, а в степенно, без всякой суеты, шагающей к воротам группке монахов и послушников десятка на три человек. Жизнь здесь Богоугодна, но скучна – ежели и не купить чего, так хоть поглазеть. Это – еще и причина того, почему везде, где я попадаю в скопление народа, начинается:

- Гелий, расскажи про это!

- Нет, расскажи про то!

- Ишь, насели! Нет уж, Гелий, рассказывай лучше про…

И я рассказывал, мне же тоже скучно. Как вариант – даже скучнее, чем другим, потому что часами сидеть без дела, вести медленные разговоры и много созерцать окружающую меня Русь я не привык, а они с этим родились и выросли.

- О, Федька! – прервав рассказ, заметил я спешащего ко мне, ловко обходящего обтянутые рясами да подрясниками ноги, помощника. – Это вот, братья и батюшки, Федор, помощник мой. Ежели прибежит к кому с просьбою от меня, прошу в шею сразу не гнать, а хотя бы выслушать.

- Да ты чего, Гелий, мы ж к тебе со всей душой, - обиделся на такое предположение Павел.

- Мы, конечно, не греки, да своим помогать приучены, - вроде как поддел, а вроде как и приятно сделал изначально недолюбливавший меня Андрей.

Народ покивал и позитивно побурчал на нас с Федькой. Не только я привык к монастырю и его обитателям, но и они привыкли ко мне. Привыкли, приняли, полюбили – за исключением отдельных представителей – и в разумных пределах постараются мне помочь, если что-то случится. Гостеприимный мы, русские, народ, и это, как и многие другие достоинства (и недостатки, чего уж там), у нас от предков.

Глава 10

Наличие в этом времени «локальных брендов», сиречь общепризнанно хороших видов товара из определенного региона, стало для меня еще одним открытием.

- Кожа да мыло из Ярославля!

- Тульские лопаты, топоры, гвозди!

- Масло, сало да мясо из Вологды!

- Псковский лён!

- Меха с холодного Севера!

- Волжская белуга! Севрюга с Каспия!

И ведь тоже открытие то еще: торговля существует столько, сколько существует сама цивилизация, и существует она лишь потому, что в разных землях хорошо растет/добывается/удобно обрабатывается какой-нибудь ресурс, а всего остального всегда не хватает. Тут и без всяких учебников по экономике, чисто ради выживания соберешь караван да до соседей двинешь, поменять чего-нибудь на чего-нибудь ко всеобщему процветанию.

Русь – страна торговая, и таковой всегда была, есть и будет, но в мои прежние времена это как-то подзабылось: сначала, с подачи Императора, стала «Россия – страна военная», а потом, при СССР, торговать вообще стало стыдно, зато колоссальная военная мощь только прибавилась.

Но торговля-то была, и какая! Нифига себе – вторая экономика мира! Зародилась Русь когда-то в качестве крышующего торговый путь «из Варяг в Греки» ЧОПа, занималась этим да грабежом более богатых соседей, и ни о какой государственности даже не думала, но в какой-то момент оказалось, что «более богатым соседом» для беспокойных степняков стала уже она. Неприятно, пришлось сплачиваться и обзаводиться нормальными государственными институтами. Слово «суверенитет» здесь не в ходу, но понимание значимости оного как минимум в правящую верхушку уже зашито.

Что было дальше, известно всем, но торговли от этого меньше не стало. Занятный факт – Русь уже сейчас под санкциями со стороны западных соседей. Прибалты с поляками сильно не любят пропускать сюда нормальных лошадей, ценных специалистов и высокотехнологичную (особенно военного назначения) продукцию. Иронично, но, как и полтысячелетия спустя, «обходить санкции» помогает Турция. Получается сильно дороже, отсекается изрядная часть кадров – ну кому оно надо в далекие ледяные земли на работу ехать, да еще и «транзитом» через магометанские земли – но это несоизмеримо лучше, чем ничего.

Да и такие себе «санкции», если честно – западные соседи то самое класть на своего сюзерена умеют не хуже наших бояр. Там, на Балтике, столетиями складывались торговые, дружеские и семейные отношения. Там, на Балтике, по обе стороны границ обязанные торгово-человеческому трафику могущественные аристократические и торговые кланы. Когда начнется Ливонская война, полагаю, торговлишка в тех краях захиреет, но пока, по рассказам монахов, Балтика представляет собой главнейшую торговую артерию Руси.

Но долой это все, лучше сосредоточиться на торговле конкретной, а обо всяких «торговых артериях» пусть у Царя голова болит, ему по должности положено!

Караван к нам прибыл солидный, из десятка запряженных степными, больше похожими на пони, лошадками телег и с сопровождением из пятка воинов. Больше не нужно – места здесь обжитые, дороги полны путников и разъездов стражи, а дальше Подмосковья караван не ходит.

Писчие принадлежности, в силу их дороговизны и малой востребованности, голосами купцов не рекламировались и даже не выставлялись на обозрение, но как минимум запасец для ведения бухгалтерии у купцов иметься должен, может и отольют чернил за разумную цену.

Миновав популярные телеги – соль, вяленые рыба и мясо, холстяные да сермяжные ткани, мыло, масло, котелки, ножи, гвозди (монастырский «кузнечный закуток» в основном работает на интересы самого монастыря, ковать «левак» им некогда) и прочие вкусные и полезные вещи – я добрался до скромно сидящего на предпоследней, нагруженной сундучками, ящиками да мешками телеге дородного дядьки лет сорока с густой, кучерявой до безобразия бородой, одетого в красный кафтан поверх белой косоворотки и подпоясанного настоящим кожаным ремнем с золотой вышивкой.

- Здравствуй, добрый торговец, - приветственно поклонился я.

- Здравствуй, добрый грек, - с отчетливой иронией в голосе и довольной ухмылкой на роже поклонился он в ответ.

Кто-то уже про меня растрепал. Возможно, уже даже всей Руси.

- Гелий, сын Далмата, - с улыбкой – умыл, признаю, - представился я.

- Матвей, сын Андрея, - представился он в ответ. – У нас, конечно, не Цареградов базар, но товар добрый да разный. Но тебе же не рыбы с гвоздями надо?

- Караван добрый, - похвалил я бизнес Матвея. – Прав ты, не их. Мне чернила нужны.

- А батюшка келарь чего же? – хохотнул Матвей. – Цену ломит?

Велика Русь, да все равно как-то умудряется оставаться деревней.

- Да не так чтобы прямо «ломит», - не попался я в простенькую ловушку. – Но отец мой, Царствие ему Небесное, - перекрестились. – Наказывал ни краешка денги попусту не тратить – мало их.

- Мудрый человек твой отец был, - ничем не выдав разочарования, Матвей поднялся на ноги, отодвинул ящик и достал из-за него небольшой деревянный ларец, поставив его на край телеги и спрыгнув на землю, чтобы не глядеть на клиента свысока.

Профессионал.

- Хартий, полагаю, тебе не надобно, - предположил он, открывая ларец. – Потому и не показываю.

Здесь пергамент так называют. Его мало, он очень дорогой, и используют его в основном процветающие бояре – для понта – или высшие органы церковных, земских и государственных аппаратов.

- Не надобно, - подтвердил я и шагнул поближе к ларцу.

Слева направо, в специально для этого обустроенных «отсеках»: два большие банки чернил, под ними – отделение с несколькими небольшими пачками гусиных перьев. Дальше – три отсека со стопками листов бумаги. Формат похож на А4, но размер каждого листа отличается, а края – неровные. Разнится и цвет: от бледно-бледно-желтого до почти древесного.

- Верже! – проследив мой взгляд, отрекомендовал бумагу Матвей, аккуратно достал листочек и показал его мне на просвет. – Гляди – линии. Из самой Франции привезена.

Хочется. Тупо как символ цивилизации – настоящими чернилами по настоящей бумаге чего-нибудь написать красиво и на стену кельи повесить – но лишних денег пока нет и не предвидится.

- Да мне вон, мальчонку, - кивнул на залипшего на телегу с яблоками, грушами да орехами Федьку. – Грамоте учить, «верже» твою только портить. Бересты надергаю, гусей пощипаю и будет.

- Тады уж угольком по стенке пущай малюет, - фыркнул Матвей. – Смотри чего есть, аккурат для грамотеев. – Дотянувшись до открытой крышки ларца, отодвинул тонкую перегородку и достал из тощей стопки листочков один, заполненными красиво, с завитушками, выполненными красной краской буквицами. – Аз, Буки, Веди… - пальцем перечислил начало. – Вся азбука здесь, учить одна радость.

Кириллица. Самому тоже запомнить бы не помешало.

- Дорого поди.

- Очень дорого, но тебе уступлю – мальчонку учить дело благое.

- Сколько?

- А чем платить будешь? Ежели Цареградскими деньгами, уступлю еще сильнее, - оживился Матвей.

Спекулянт валютный, блин.

- Пара маленьких монет султановых найдется, - преуменьшил я. – Но расставаться с ними, ежели честно, не хочу – память о старой жизни.

- Старую жизнь помнить нужно, - уважительно кивнул купец. – Но «пары мелких монет» всё одново на азбуку не хватит, а больше ты платить не хошь.

- Не хочу, - без обиняков признался я.

- Но на бутылку чернил да пару листов бумаги авось и хватит, - убрав «азбуку», переключился на товар попроще. – Ежели покажешь, о чем толк ведем.

Я достал из сумы – купец очень ловко сделал вид, что НЕ заглянул в нее – и показал одну акче, основу денежной системы Оттоманщины в эти времена и попросту треть грамма серебра. Здесь и сейчас имеет и дополнительную ценность. В глазах купца реальную, в моих – заявленную:

- Вторая – на память.

- Только чернила, - мощно торганулся Матвей.

- Только чернила даже у батюшки келаря дешевле, Матвей, - пожал я плечами и сделал вид, что убираю монетку.

- И один лист. Вот этот, - «расщедрился» он на самый темный и грубый.

- Две бутылки и один лист, вон тот, - указал я на средний.

Шибко наглеть тоже не надо – ему эта сделка не настолько интересна, чтобы не послать меня в сердцах обратно к батюшке келарю. Так, экзотика: грек с магометанскими деньгами, интересно оно Подмосковному купцу.

- Тю-ю-ю, - протянул купец. – Уж не знаю, как у вас там на Оттоманщине торгуются…

Торг занял минут десять, и по его итогам я получил две бутылки чернил и два плохоньких, кривеньких, но все-таки листа настоящей бумаги. Монетки, правда, пришлось отдать обе. На одном я попрошу монастырских писарей начертать для Федьки Кириллицу, а второй покуда полежит в сундуке. На радостях от удачной покупки я решил гульнуть и на мелкую отечественную денгу купил корзину груш и пару пирожков с малиной для помощника. Велев Федьке умять пирожки сразу, а потом сходить поделиться грушами с друзьями и не забыть вернуть корзину уважаемым купцам, я направился поглядеть, чего там покупают Ярослав с Василием.

Будучи монастырскими мастеровыми, материалами и сырьем лично им заниматься не нужно – говорят батюшке келарю, чего не хватает, а тот закупает потребное централизованно, в моменты, когда «к нему сами приходят». Короче – мужики «шопились» на свои и для себя.

- Ох развалятся они за две зимы, - торговался за варежки заячьего меха Ярослав.

К зиме готовится, осмотрительный. Но транжира – монастырский швей за пошивку из принесенной ткани всяко меньше денег возьмет, чем готовая продукция у купцов стоит. Хорошая, кстати, идея – к зиме готовиться, сезонный товар «в сезон», как известно, дорожает, поэтому лучше сейчас.

- О, Гелий! – обрадовался мне каменщик и протянул варежки на оценку. – Скажи ж развалятся.

Приняв варежки, я покрутил их в руках, проверил на прочность швы – очень даже добротные! – и соврал:

- Развалятся.

- Да тебе откудова знать, ты ж с Оттоманщины, у вас там зимы и не бывает! – справедливо заметил торгующий шкурами, тканью и готовыми изделиями паренек лет двадцати с куцей русой бороденкой и большими зелеными глазами.

Сын Матвеев, глаза одинаковые, а бизнес – семейный.

Окружающие поддержали его хохотом – умыл грека!

- Зимы, может, и нету, а товаров всяких, при всем уважении к каравану вашему доброму, повидал поболее твоего, - ответил я чистую правду.

С высоты моего уровня потребления окружающий мир ничего кроме удивления не вызывает: это вообще что? Продукт? Ох, знали бы вы…

- Ежели не беречь, так и любая вещь развалится, - не менее справедливо заметил купец.

- А нам «любую» не надо, нам хорошую, - ответил ему Ярослав.

Вернув ему варежки, я счел свою помощь достаточной и пошел левее, к телеге со шкурами, одну из которых чуть ли не обнюхивал своим крючковатым носом Василий. Тоже к зиме готовится. И другие бы готовились, да денег нет, только на «казенные», монастырские одёжки уповать и приходится. От холода никому помереть не дадут, но латанные-перелатанные, сменившие десятки владельцев, намертво пропитавшиеся их потом, вонью и блохами шмотки не наш путь.

Волчья шкура в эти времена стоит недорого, и является основой зимних одежд многих простых людей. Я пока в числе таких с поправкой на иностранность. Круговорот меха в природе – волк охотится на овцу, а охотник – на него. В стране, где очень много лесов и не так много животноводства, как хотелось бы, волки представляют собой изрядную проблему. В регионах, где волков слишком уж много, за их убой даже доплачивают из казны. В общем – волчий мех по карману всем. Недороги и заячьи шкурки – ушастой живности в лесах хоть отбавляй. Дороже – бобр с лисой. Очень дорогие, и поэтому идут в основном на экспорт, куницы и соболя – здесь их вовсе нет, кому продашь?

- Осенью-то мех погуще будет, - вынес вердикт Василий.

- Осенью и цены погуще будут, - пожал плечами тот же купец, умудряясь параллельно торговаться с Ярославом и другими покупателями.

Опыт.

- Помочь тебе мож, Гелий? – в кои-то веки решил показать другую сторону своего поганого характера Василий. – У вас-то там, чай, зимы и нету.

Народ поржал. Полагаю, скоро мне придется выслушивать «у вас же там зимы нету» от каждого второго в любой минимально подходящей ситуации.

- Спасибо, - не стал я отказываться. – Зимы и впрямь нету, но меха с Руси видал не раз, они по всему миру славятся.

И без того радостные от вносящего в жизнь разнообразие мероприятия русичи стали еще довольнее – национального самосознания еще толком нет, а национальная гордость есть.

- Меха у нас славные, - подсуетился купец. – Да и другой товар добротный, ничего за две зимы не развалится! – продолжил торг с Ярославом.

- Вот эти хороши, - подсказал мне Василий, указав на третью, пятую и седьмую в первой стопке, а потом на вторую, четвертую и шестую во втором. – А эта еще лучше, да ее я себе заберу, - похвастался той, что в руках.

Ошибка.

- Эта дороже, - оценил интерес плотника купец.

- Сговорились же уже, - напомнил Василий.

- То мы за эти и эти сговорились, - показал на те стопки шкур, которые не удостоились внимания плотника.

- Пёс с тобой, - буркнул Василий и бросил шкуру на телегу. – На рынок через две седмицы поеду, там небось три шкуры за шкуры не дерут.

Врет, нечего ему там делать, по рынкам да городам с поручениями штатные монахи ездят. Нет, теоретически может на хвост упасть, но батюшка келарь летом его точно не отпустит, работы полно, а тут еще и тандыр.

- Да оно не больно-то отличается, - пошел клиенту навстречу купец. – От уговоренного-то. Ты не ярись, авось и сговоримся.

Я тем временем, отдельно отложив указанные плотником шкурки – ежели человек «шарит», чего бы не послушать? – зарылся в шкуры остальные, надеясь найти золотую середину между качеством и ценой.

Тщетно – кроме того, что уже нашел Василий, ничего реально достойного не нашлось, но добрать шкур до потребного объема удалось. Десять минут торга, и мы с плотником получили сырье для зимних нарядов. Он – одну шкурку, потому что из нового ему только штаны нужны, а в запасе еще некоторые меха есть, а я – десяток, что Василий и некоторые окружающие монахи признали достаточным для двух комплектов: для взрослого и ребенка, количеством. Дополнительно – шкурки заячьи, на шапки да варежки.

К этому моменту довольный Федька успел вернуться, отдать корзину купцу, и за это получить награду в виде чести тащить шкуры. Тяжеловато, но жизнь в эти времена вообще не сахар. У Ярослава с Василием еще остались дела, поэтому мы договорились встретиться у тандыра, и мы с Федькой пошли «домой».

- А это на зиму тебе, дядька Гелий? – прокряхтел пацан вопрос в закрывшую его голову стопку шкур в руках.

- Нам, - поправил я. – Зима близко.

- Зима всегда близко, - ответил Федька абсолютной истиной. – А это у тебя чего в руках, дядька Гелий?

- Чернила да бумага, будем тебя грамоте учить.

- А! – ответил пацан.

Помолчали.

- А что такое «смерть», дядька Гелий? – тихо спросил он.

Так только дети умеют: все нормально, спокойно себе проводишь время, на мир светит ласковое летнее солнышко, и тут БАХ – мощным ударом в самое нутро прилетает такой наивный и такой сложный вопрос.

- Смерть – это как родиться наоборот, - осторожно ответил я. – А чего батюшки про нее говорят?

- Что смерть – это просто ступенька на пути к Богу, - ответил Федька. – Только ежели люди к Богу уходят, почему все грустят?

Ну и что с ним с таким делать?

- Потому что людям грустно, когда другие уходят навсегда, - ответил я то единственное, что мог.

- Грек идет, богатства несет! – внезапно раздался сверху голос юродивого.

Подняв взгляд, я увидел склонившийся с монастырских ворот силуэт Иннокентия. Расхохотавшись, тот бросил в меня чем-то, я на автомате увернулся, а когда поднял взгляд обратно, юродивого уже не было. Опустив глаза, я увидел валяющийся в дорожной пыли, ржавый и кривой гвоздь. Шизофреник средневековый, блин.

Глава 11

Пока мы с мужиками сооружали второй тандыр, монастырь переживал очень неприятные для себя и всех его жителей перемены. Сегодняшней ночью доселе не шибко наглевший, трусоватый и надолго «залегающий на дно» после «дела» ворюга потерял голову и слегка «пощипал» жилой корпус, который я для себя окрестил «общежитием монахов среднего ранга». Они тоже у купцов закупались, и по утру обнаружилось аж трое пострадавших.

Крыс ненавидят в любом социуме, и это на взгляд любого здравомыслящего человека единственно правильное отношение к оным субъектам. Кража сама по себе грех, даже если воровать что-то у врагов (хотя тут есть нюансы), а когда внутри монастыря заводится тот, кто обносит своих же… Хуже этого может быть только маньяк.

Епископ, которые скоро нагрянет, по общему мнению всех, с кем я об этом разговаривал, едет не ради инспекции, а лишь прикрывается ею, на самом деле собираясь по просьбе игумена поймать воришку и вернуть монастырю покой. Соверши свой грех воришка один-два раза, никто бы в набат бить не стал, а напротив – постарались бы «замолчать» проблему. Суеты лишней, особенно если в ней участвует начальство, никто не любит, но решить проблему своими силами местные не смогли, а вор, собака проклятая, грешит систематически и униматься не собирается.

Так-то первая кража еще месяца за три до моего здесь появления случилась, но длинный интервал до следующего преступления – аккурат на второй день моего в монастыре пребывания – никого не обманул: тот же это лиходей, как пить дать!

Впрочем, «детективная миссия» епископа не помешает ему и впрямь провести инспекцию. Чего два раза ездить? Удобно очень: в ходе расследования все равно придется шататься по монастырю и опрашивать его жителей, так чего бы заодно отчетик в аппарат не составить?

Ну а ворота монастыря с сегодняшнего утра закрыты наглухо, и не работают ни на впуск, ни на выпуск людей. Если бы местные знали словосочетание «чрезвычайное происшествие», они могли бы называть случившееся «режимом ЧП», а так им приходится грустно шутить про осаду и много разговаривать о воровстве: и чехвостя ворюгу, и ведя длинные диспуты о природе воровства. Это мужики-работяги, с которыми я большую часть времени тусуюсь, люди очень даже рациональные, философии и богословию в целом чуждые, а вот монахи здесь общаются как надо, о Вере, Боге и прочих высоких материях.

Помимо блокады, по воле игумена приняли и другие меры: удвоилась и дневная, и ночная охранные бригады, в кельях и служебных помещениях прошли (и проходят до сих пор) повальные обыски. Причем довольно хитро – чтобы не допустить обид на недоверие, инициативу как бы выдвинули «низы». Прятать нам нечего, братцы, давайте обшмонаемся по доброй воле, дабы старшим батюшкам не пришлось делать это принудительно. Нормальное перекладывание властью ответственности за непопулярное решение на сам «народ», короче.

Ограничили и свободное перемещение по монастырю. Теперь в храм да столовую ходят не как раньше, хаотично собирающимися группками, а колоннами под предводительством старшего батюшки, в соответствии с имеющимися в его голове списками, а вне колонны покидать места работ запрещено. Даже мне запрещено, несмотря на очевидное алиби – из-за того, что я чужак, внимание ко мне с самого начала приковано особое, и при каждом акте воровства я благополучно дрых в своей келье, о чем есть свидетельства «дежурных».

К счастью, вчера, после работы, я успел сделать то, что не получилось бы сегодня – сходить в небольшое крыло каменного «административного» здания, монастырскую библиотеку. Там я ни разу не был, поэтому, сказав «боевому монаху» цель своего визита, с удовольствием крутил головой. Интересное началось сразу за привычно темным и узким коридором: большой зал был оснащен столами, лавками, шкафами с наименее ценными книгами (не так уж их много здесь, но часть, уверен, в будущем будут являться культурно-исторической ценностью) и обладал чуть более большими, чем обычно, окнами – для компенсации зимних температур предусмотрена пара каминов в обоих концах зала. Ну как «каминов» - так, очаги, и коптят они когда работают не хуже кухонных.

Книги поценнее хранятся в кельях и «офисах» старших монахов и специальных, усиленно охраняемых книгохранилищах и ризницах, а здесь – только то, что потребно для обучения или активного переписывания.

Вот последнее – точнее, не само переписывание, а профильный монах – мне и был нужен: выдав ему лист и мелкую монетку, я попросил его соорудить «азбуку». Могу и сам, конечно, там букв не то чтобы сильно больше, чем в привычном мне алфавите, но у него-то получится красивее, а это для неизбалованного каллиграфией и яркими красками Федьки, возможно, послужит дополнительной мотивацией.

Монах-переписчик работу сделал как говорится «не отходя от кассы» - сразу же вооружился кисточкой, макнул ее во флакончик с красными чернилами и показал класс, всего за пять минуток украсив лист аккуратными, украшенными теми же «летописными» завитушками, буквицами. Монетка, кстати, ушла не в карман к нему, а будет потрачена на пополнение канцелярских запасов. Мог и наврать в этом моменте, но народ здесь даже среди не носящих рясы с подрясниками ко вранью не склонен: веруют все, от мала до велика, и даже если за ложь не накажет Господь, за нее крепко спросят окружающие.

За остаток позднего вечера Федька выучил классическое трио «Аз, Буки, Веди», а остальное мы учим прямо сейчас, потому что ни я, ни пацан очень удачно не заняты. После изучения азбуки попробуем научиться читать по слогам, но вообще я подумываю сунуть уже чего-то одному из склонных к учительствованию монахов, потому что даже средневековый педагог, если имеет богатую практику, гораздо лучше в плане облучения азам грамматики и счета, чем кондитер из будущего.

***

На кухне было малолюдно: вечер, основная работа давно закончилась, но в свете прибывающего уже послезавтра епископа батюшка келарь передал мне намек от игумена, мол, было бы здорово угостить уважаемого человека чем-нибудь этаким. Ну да, Мясоед закончился, наступил Успенский пост, придется попоститься, но епископ-то нагрянет первого августа, в Медовый Спас, а значит пиру быть, пусть и «веганскому». Мясные, молочные и «яичные» продукты в Успенский пост запрещены, что никоим образом не усложняет мою задачу: много, настолько много в голове блюд, что несколько «слитых» сейчас вообще на мою профессиональную востребованность не повлияют – мне еще многие годы будет чем удивить даже самого взыскательного едока, а когда этот этап жизни останется позади, мне уже и блюда-то «придумывать» будет не надо.

Помимо меня и батюшки келаря, здесь присутствуют повар Михаил и парочка его ближайших и опытнейших коллег. Готовим мы не на всех, как это обычно на кухне происходит, а маленькие порции, чисто попробовать и одобрить в качестве составляющей грядущего пира. В данный момент Михаил под моим руководством варит грибной соус, а я – заворачиваю в капустные листья разную начинку, типа долма:

- Листья любые можно использовать: хошь – капустные, хошь – свекольные, хошь – виноградные, лишь бы не горькими были да не шибко твердыми.

Начинка простая, «веганская»: овощи, гречка, грибы.

Рядом, за отдельным столом, занимаются тестом другие повара. Пирогов не будет, будут пряники, причем не абы какие, а «утилизационные». Сегодня, заглянув на кухню перед обедом – чисто посмотреть как дела идут, вдруг чего посоветую, отчасти мое детище все же – я узрел, как Михаил ругает младшего повара за то, что тот припер негодный, сильно забродивший мед. Полагаю, такой можно перегнать для злоупотреблений, но в целом он даже в медовуху не годится, и его как правило выбрасывают или сбывают кому придется за бесценок, терпя убытки и давление жабы.

Словом – когда я предложил пустить порченный мёд в дело, Михаил был очень рад, а батюшка келарь тем более: повару-то «переводить» продукты мешает природная рачительность, а келарю по должности за это переживать приходится.

Медовые пряники будут, постные, без яиц. С религиозной точки зрения не докопаться, и я был рад, что еще до режима ЧП и до обретения Федьки сносил свои вещи в монастырскую прачечную. Там я нашел поташ, карбонат калия, без которого пряников из такого меда бы не получилось. Эксперименты проведены еще до начала приготовления долмы и грибного соуса – я нагрел немного забродившего меда в отдельных котелках, поэкспериментировал с долей поташа и остановился на образце золотисто-карамельного цвета.

Повторив «образец» в бо́льшем объеме, я добавил туда муки и велел поварам как следует поработать над тестом. Работа механическая, поэтому доверить её «современникам» можно.

Варить, жарить и печь мне искренне нравится, поэтому весь процесс на душе царили мир и покой. Впрочем, переживать мне вообще не о чем. Сундук с ценностями надежно заперт замком, хотя бы один из трех тандыров (не испытывали еще, завтра начнем) заработает и без всяких предсказаний средневековых шизофреников, а даже если нет, я честно предупреждал батюшку келаря о том, что в свете ограниченного прибытием епископа срока лучше не выпендриваться, а соорудить более простой, «земляной» тандыр на основе ямы. Самодурство никогда нельзя исключать, но гнев – это вообще-то грех смертный, а батюшка келарь человек пусть и строгий, но справедливый: в этой оценке единодушен весь монастырь.

Проблема с воришкой меня тоже не заботит: мой сундук надежно заперт на замок, а послезавтра прибывший епископ начнет расследование. Уж не знаю, как работает сыск в эти времена, когда ни тебе камер, ни дактилоскопии, ни прочих прелестей новых времен, но, раз лиходеев ловить умудряются, значит методика отработана. Церковь – это огромная, могущественная структура, чуть ли не государство в государстве, и в ее распоряжении от этого есть любые кадры, от крестьян и разнорабочих до архитекторов и «силовиков». Короче – в детективные таланты епископа я верю так же, как и все окружающие. Не завидую воришке.

В общем, будущее выглядит хоть и мутновато, но в холопы меня даже если вдруг все пойдет не по плану не «разжалуют» и тем более не казнят. В эти времена, в моем положении «чужого среди своих» о большем и мечтать-то нельзя.

Долма с соусом были готовы, вылепленные из теста пряники отправились запекаться, мы с коллегами принялись пробовать новинки, а я – параллельно думать о грустном, но абстрактно-грустном: на душе все еще мир и покой. Пищевое производство – это «производство» в полном смысле слова, со всеми его актуальными для любой сферы деятельности атрибутами. В том числе – стандартизацией готовой продукции и максимально точным ее воспроизводством.

В этом смысле окружающему мир похвастать нечем. Здесь нет нормальных, качественно держащих одну и ту же температуру, печей и духовок. Сырье всегда разное, потому что сельскохозяйственное производство моего времени – это тоже производство, и те же корнеплоды одного сорта в плюс-минус схожих условиях вырастают схожего размера и качества. Да здесь даже технологических карт для каждого блюда нет! Ингредиенты, даром что весы на кухне имеются, почти всегда сыпят на многоопытный «глазок». Короче – даже одни и те же, много лет подряд приготовляемые продукты, «на выходе» прискорбно часто получаются разными как по вкусовым, так и по эстетическим качествам.

Короче – если я хочу вывести современную кулинарию на новый уровень (а я хочу!), мне придется долго и упорно работать. Со временем, когда репутации прибавится, станет попроще с «человеческим фактором» (заслуженные кулинары Руси перестанут настолько сильно сопротивляться переменам), но технически сложнее гораздо. Я с дровяными и угольными печами работал, но… Печка из будущего и печка актуальная – это настолько разные приспособления, что я даже не знаю с чего начать. Ладно, главное – начать, желательно с запасом ресурсов, которые не очень жалко, но до этого еще далеко.

Макнув «долминку» с гречкой в грибной соус, батюшка келарь откусил половину, вдумчиво пожевал, проглотил и вынес вердикт:

- Лакомо.

- Жевать не надо толком, Его Высокопреподобие оценит, - покивал Михаил, закинув в себя «долминку» с мелко нарезанными овощами.

Кстати про «жевать» - ходил я к кузнецу, показывал ему схемку, но тот попросил либо «отмазать» его от регулярных работ на монастырские нужды у батюшки келаря, либо заплатить столько, чтобы кузнец мог взять «отпуск за свой счет», освободив время на долгую и муторную новинку. Я и пытаться пока не стал – на простой путь зажал денег (как-то они быстро кончаются, не привык я каждую копеечку считать, с тридцатилетнего возраста даже на цены перестал смотреть в прошлой жизни – зачем, если мне по-любому хватит на все, что хочется?), а к сложному, когда через доброе слово и обозначение перспектив батюшка келарь сам кузнеца от регулярной нагрузки освободит, репутации мне покуда не хватает. Ценны они очень, человеко-часы кузнечные, и простой в пару недель (а столько «на выпуклый глаз» кузнец и запросил) монастырю обойдется дорого.

Младшие повара тоже попробовали, выводы начальства разделили, и, пока прянички готовились, мы с удовольствием умяли остатки долмы.

- Второй уж раз чего-то в листья заворачиваешь, - вспомнил «рыбные палочки» батюшка келарь. – Неужто только сие отец твой, Царствие ему небесное, - перекрестились. – Тебе и доверял?

Делать выводы на основе наблюдений одно из важнейших умений для человека, но всегда нужно сначала набрать нормальную статистику, а не как здесь. Торопится батюшка келарь, но это из простого, понятного и не осудительного любопытства: ну интересно знать, чего еще этот грек умеет.

- А пряники как же? – улыбнулся я ему. – Их-то заворачивать не будем.

Николай хмыкнул, признав мою правоту и нагло спросил:

- А чего ты тогда токмо для Его Высокопреподобия да епископа чего-то сготовить сподобился?

- На Западе есть слово «актив», - ответил я. – Сиречь – знания, умения или возможность толково управлять теми, у кого хватает первого и второго. Сюда же можно отнести деньги и, скажем так, «средства производства». В нашем случае – это все жизненно важное или хотя бы прибыльное для монастыря. «Активами» монастыря распоряжается Церковь, а у меня, батюшка Николай, из «активов» только остатки добра в сундуке да то, что в голове у меня есть. «Активами» распоряжаться нужно рачительно даже тогда, когда они в избытке, а я – по-прежнему чужак в чужой стране, даром что люди меня окружают добрые. Истрачу все «активы» сразу – придется лишь на милосердие людское уповать. И мы же заранее договорились, что сразу и всего не будет.

- Два блюда с листьями, пряники да убытки из-за тандыра твоего, - подсчитал келарь. – Негусто.

- Кормежку вашу с лихвою отработал, а о большем мы с тобою потолкуем, когда тандыр завтра испытаем, - пожал я плечами. – И ты позабыл о самой этой кухне. Обеды уже сейчас без утраты вкуса быстрее готовятся, а это я еще и не начал. Не гордыня сие, а реальность, батюшка, - сработал на упреждение.

- Не дави на Гелия, батюшка Николай, - неожиданно вступился за меня Михаил. – Любому бы на его месте страшно было, а иные так и вовсе руки бы опустили, в унынии погрязли да сгинули бы от него.

- Так я не давлю, - быстренько включил заднюю Николай.

И вправду справедливый – ежели правду слышит али видит, не стесняется признать. Прискорбно редкое качество для начальства всех уровней в моем времени, надо признать. Да я и сам таким грешил, хотя бы для вида: нельзя начальству ошибаться, это ж получится «Акелла промахнулся». Ой, да что там «начальство» - по пальцам двух рук могу пересчитать людей из прошлой жизни, которым хватало мужества признать неправоту. Не знаю, как с этим в других монастырях, а тем более при Дворах – от самого важного до боярских - но мне с актуальным начальником очень даже повезло.

Глава 12

Ночью я спал плохо – за окном бушевала гроза, струи ливня тарабанили по крышам, подоконникам и ставням, вспышки молний ярко освещали келью даже через крошечные щели в последних, а приходящий за вспышками гром словно сотрясал казавшиеся несокрушимыми каменные стены.

До последнего я надеялся, что смущающая меня, какая-то детская, недостойная взрослого мужика, фобия со мной в эту жизнь не переехала. Дождики я в этом мире уже видел, видел и далекие, слабенькие молнии, слышал растерявшие силу из-за пройденного пути раскаты грома, и это только подкрепляло мою надежду: как и положено взрослому человеку, мне было на это все равно. Но эта буря…

Вспышка молнии заставила пропотевшего от страха меня вздрогнуть и зажмуриться в ожидании грома. Один, два, три…

БАХ!!!

Стало страшнее – в прошлый раз он пришел на «четырех», а значит гроза приближается.

- Господи, спаси и сохрани мя. Аминь, - дрожащими губами повторил я такую короткую, но такую мощную молитву и перекрестился не менее дрожащей рукой.

Завидую Федьке – спит как убитый, хотя по возрасту это ему бояться положено, а не мне! Ох, грехи мои тяжкие…

БАХ!!!

- Господи, спаси и сохрани мя. Аминь.

В прошлой жизни почти пять лет и очень много денег на походы к психиатрам и психологам слил. Без счета «народных» способов перепробовал. Да что там «без счета», а тупо все, о которых знал, а копал в эту сторону я на совесть. Тщетно люди с красивыми дипломами и грамотами на стенах копались в моих мозгах, пытались гипнотизировать, отправляли на процедуры и изо всех сил пытались найти в лечении прогресс – на пятый год терапии я смирился с тем, что с астрафобией мне придется жить до конца моих дней и забил.

Мама рассказывала, что когда мне было три годика, мы семейно, с родным тогда еще отцом, ездили пожарить шашлыки на реку. День обещали погожий, и именно так он и начинался, но потом, откуда ни возьмись, грянула буря. Родители тогда решили, что долго она не продлится – и так оно и оказалось, за полчасика тучки «рассосались» - и мы дожидались ее окончания в машине. Пока мы в ней прятались, молния мощным разрядом превратила в обугленные щепки стоящее в паре метров от нас дерево. Испугался я тогда настолько, что даже сейчас, угодив в чужое тело и в чужие времена, ничего не могу с собой поделать.

Бах!!!

- Господи, спаси и сохрани мя. Аминь.

Гроза закончилась только под утро, и последний ее час я с неописуемым облегчением отмечал увеличивающийся промежуток между вспышкой молнии и приходом грома. Страшнее всего было тогда, когда между ними я даже одной жалкой секунды насчитать не смог. К счастью, ничто не длится вечно, и буйство стихии тоже. Одна секунда, две, три, четыре, пять, и вот небеса затихли совсем.

- Слава тебе, Господи! – перекрестился я в честь окончания грозы, чувствуя, как напряжение покидает мое липкое и мокрое от пота тело.

Ощущение такое, словно с медведем на узкой лесной тропке миром разминулся.

«А ведь громоотводов я здесь ни разу не видел» - пришедшая в голову мыслишка заставила меня вздрогнуть от короткой, но сильной волны вернувшегося страха. Ох малы шансы получить разряд прямо в ставни моей кельи, но ни разу не нулевые! Даже вероятность в 0.00000001% для меня слишком много. Вся моя недвига в прошлой жизни была от молнии защищена всеми доступными мне средствами. Немного помогало, я даже порой поспать в ночную грозу умудрялся, а здесь… А здесь я с голой задницей против буйной стихии!

- Господи, спаси и сохрани мя. Аминь.

Нужно озаботиться громоотводом, и плевать, что заказ большой железной фиговины опустошит мои и без того никчемные капиталы – это для меня жизненно важный вопрос. Батюшка келарь-то на такую чушь (в его глазах) тратить монастырские ресурсы не станет. Решено, сразу после Заутреней к кузнецу пойду.

Я разбудил Федьку, и мы пошли на утренние процедуры. Влажный, наполненный озоном и лишившийся пыли да гари очагов воздух был прохладен, крайне приятен, и в купе с пробежкой и омовением в бочке немного сгладил последствия беспокойной ночи. Я почти свеж, почти полон сил, и очередной раз спасибо Господу за то, что даровал мне новую молодость – хрен бы я в своей прошлой жизни после такой ночки что-то конструктивное сделать смог, а теперь – ничего, только спать хочется. Увы, «тихого часа» монастырский режим дня не подразумевает, а значит придется терпеть до заката.

Ну и ладно, лучше порадуюсь тому, что к пятку чистящих зубки ребят добавился десяток взрослых, среди них – монахи Павел и Софроний, с которыми я сошелся лучше всего, и закадычный друг каменщик Ярослав, который, в отличие от обладателя поганого характера Василия, в потребность ухода за зубами поверил. Авось, так и весь монастырь первенство по сохранности зубов выиграет! Жаль, что такого конкурса не существует.

В неплохом настроении, в окружении приятных для меня (а таковые здесь все, кто не точит на меня остатки зубов) людей я направился в храм, не забыв порадовать спутников рассказом про невыразимо удивительную тварь «утконоса», и привычно отстоял Заутренню, в процессе немного пересмотрев свои взгляды на громоотвод.

Очень много бледных да не выспавшихся лиц в храме. Очень много сбоев в доселе доведенных до автоматизма движениях. Больше обычного искренности в них и шепчущих молитвы губах. Что ж, Средневековье вокруг, и народ буйство стихии в массе своей не шибко любит. Многие этой ночью мучались бессонницей, вздрагивали от раскатов грома и судорожно повторяли «Господи, спаси и сохрани мя. Аминь». Может и не станет вредничать батюшка келарь, а может наоборот, спишет страхи на недостаток кротости и Веры да пошлет подальше. Не спросишь – не узнаешь.

- Беда случилась, Гелий, - едва мы вышли их храма, растерял привычный вид Ярослав.

Теперь он выглядит очень встревоженным.

- Какая? – напрягся я. – И чего сразу не сказал?

- Да чего утро портить? - привел он обезоруживающий аргумент.

- Тандыры залило? – предположил я худшее.

Дождь может случиться в любой момент, поэтому над тандырами в случае нужды сооружаются навесы, а сами изделия укутываются в условно-непромокаемые тряпки. Каучук человечеством еще не освоен, и до настоящей «непромокаемости» местным материалам как до Луны пешком.

- Да не, навесы добро от дождя укрыли, - покачал головой Ярослав. – Оба тандыра сухие.

Начав догадываться и ощутив от этого удушающую волну страха, я спросил, уже зная, какой ответ получу:

- А третий?

- А третий молнией приложило. Навес в щепки, тряпки сгорели, а тандыр чуть ли не пополам треснул.

ДА ОТТУДА ДО КЕЛЬИ МОЕЙ РУКОЙ ПОДАТЬ!!!

Закусив губу, я подавил подступающий приступ паники – всё, не о чем переживать, всё уже случилось, а я цел и невредим – и ответил:

- Посмотрим сейчас. А ты когда посмотреть-то успел?

- Да я и не успел, - признался каменщик. – Мне караульщик сказал, Ерофей – они туда еще ночью сбегали, поглядели быстро и назад. Страшная гроза была, - вздохнул.

Представив себя на месте вынужденных куковать на улице этой страшной ночью стражников, я ощутил пробежавшие по спине ледяные мурашки и постарался выбросить это из головы: сейчас поважнее проблема есть.

- Страшная, - согласился с Ярославом. – Ничего, нам и двух хватит, - увел разговор подальше от обсуждения стихии.

- «Три чаши сложили, да одна для воды мертвой, что не поит», - тихо, с мистическим трепетом в голосе и горящими от соприкосновения с чем-то неземным, процитировал Ярослав «пророчество» юродивого. – «Другая – для вина тихого, доброго. Третья – для мёда пьяного, что опрокинет пьющего в самые небеса, и да покарают они его за дерзость».

Закончив, он с таким же, «потусторонним» выражением лица посмотрел на меня.

- Покарали третий тандыр небеса, получается, - смирившись, развел я руками.

Ну совпало, ну и что? В мире и не такие совпадения случались, от этого даже специальная наука родилась – конспирология. Способен ли средневековый шизофреник время от времени изрекать что-то, на что потом можно «натянуть» какое-то происшествие. Да и в мои времена любителей так делать было как грязи, а здесь, когда мистическое мышление является доминирующим… Ай, ладно, юродивый точно не моя забота, пусть тут сами его культ пестуют, а я своими делами буду заниматься.

«Гвоздик» - напомнила о «знамении» собственная, ответственная за мистическое мышление, часть сознания.

«Пусть себе лежит гвоздик» - отмахнулась рациональная.

Мало ли чем безумцы кидаются. Спасибо, что не тем самым, было бы гораздо неприятнее.

***

По прибытии в наш попорченный молнией закуток я сначала еще разок испугался, осмотрев раскуроченный, треснувший и подкоптившийся тандыр, а потом переключился на более конструктивные мысли: просто совпало, юродивый-то прямо по порядку судьбу тандыров перечислял, разрушиться полагалось третьему по счету, а молния угодила во второй. С другой стороны, он не то чтобы пальцем тыкал в каждый в разные моменты «предсказания», а вывалил все скопом, без деталей. Очень, надо признать, удобное «предсказание».

Быстренько покомандовав работниками на тему «убрать территорию рядом с прототипами один и три», мы с Ярославом и Василием убедились в том, что «выжившие» тандыры целы, раствор их высох, а значит можно начинать испытания.

- Сбегай до кухни, - велел я своему маленькому помощнику. – Со всем уважением передай батюшкам келарю и Михаилу наше с уважаемыми мастеровыми…

Мужики горделиво приосанились.

- …Приглашение на проверку тандыров.

- Батюшка Михаил который главный по кухне или по конюшням? – уточнил Федька.

Попадаются одинаковые имена у батюшек, поэтому вопрос не глупый, а вполне нормальный: ну откуда Федьке знать, какой именно Михаил нам потребен?

- По кухне, - уточнил я, и пацан убежал.

- Хорошо учится? – спросил Ярослав и за неимением здесь досок – всё, унесли, строить-то ничего больше не планируем – опустился на корточки, привалившись спиной к стене здания.

Василий опустился рядышком, и мне ничего не оставалось, кроме как последовать их примеру:

- Не проверял пока, - признался я. – Да и нечего проверять там, его азбуке никто раньше и не учил.

Ребят здесь учат в основном Богословию (в той его части, которую должно знать маленьким русичам) и немножко счету, который полезнее чтения: читать здесь особо нечего, а считать по жизни приходится всем и всегда.

- Правильно ты это придумал, грамотный человек-то никогда не пропадет, - одобрил Ярослав. – Вот ежели бы мы с Василием читать да писать еще маленькими научились… - вздохнул с тем выражением лица, которое я в прошлой жизни порой наблюдал у скорбящих об отсутствии у них высшего образования людей.

Занятно, что почти все из них смогли неплохо устроиться в жизни. Комплексы.

- В самой Москве бы жили, уважаемыми людьми, - согласился с ним Василий.

- С другой стороны забора трава всегда зеленее, - поддержал я разговор поговоркой.

- Как? – заинтересовался Ярослав.

Я повторил.

- И ведь правда! – хохотнул Василий и принялся выговаривать каменщику. – Ну тебя, Ярослав, только душу бередишь зазря. Хорошо мы здесь живем, все нас уважают, и монастырь наш без нас как без рук. А в Москве-то, поди, таких как мы что травинок на лугу – затопчут, сожрут, и поминай как звали.

И такое я тоже в прошлой жизни слышал. Да что там «слышал» - сам в Москву с концами переезжать не стал именно по этой причине: мне в родном захолустье спокойнее было, от мэра всего в трех коттеджах жил, друг к дружке в баньку ходили. А в Москве так можно было бы? Нет, если бы я в большую политику попер – и ведь звали – однажды может и дорос бы до такого уровня, но мне вся эта возня, в отличие от бизнеса, никогда не нравилась. Прости-Господи, но очень хорошо, что до Государевой кухни я с «приемным» отцом не добрался – там волей-неволей придется с разного рода «царедворцами» взаимодействовать, а пешкой в чужой игре я быть не хочу, лучше погуляю где-нибудь подальше, не отвлекаясь от реально полезных дел на средневековые интриги.

Батюшки келарь и Михаил пришли в компании гордого хорошо выполненным поручением Федьки и тройки младших поваров: один нес корзинку с тестом, другой – немножко дров, третий – налегке. Забегая вперед, этот даже не пригодился: полагаю, его захватили с собой ради принципа «Бог Троицу любит».

Первым делом батюшка келарь проявил информированность – мы рассказывали ему о визите на «полигон» юродивого, а кто-то другой успел донести о попадании молнии.

- Видел в Цареграде такие штуки, навроде как длинная палка железная с цепью, что в землю уходит, - воспользовался я возможностью, чтобы попытаться переложить «громоотводное дело» на плечи Николая. – Молния в железо бить любит – треснет в такую, и вся сила ее по цепи безобидно в землю уйдет. Так и называется – «громоотвод».

- Какие еще «отводы»? – удивленно воззрился на меня келарь. – Епископ завтра прибывает, ты делом лучше давай занимайся, а куда молнии бить – то не нам решать.

Ясно, вообще сейчас батюшке келарю не до громоотвода. Начальство монастырское вообще на взводе. Игумен так и вовсе последние дни крайне смурной и неразговорчивый. Понять мужика легко – он, понимаешь, много лет карьеру строил, «поднялся» на зависть многим, а теперь у него геморрой, зубная боль, а на вверенном ему Церковью объекте завелся вор. Будешь тут «смурнеть» - а ну как осерчает епископ да передаст монастырь другому «топ-менеджеру»? Ну а за Его Высокопреподобием вполне логично полетят с должностей его «менеджеры» рангом поменьше: новое начальство любит новую команду собирать, и должность того же батюшки келаря легко может быть передана кому-то другому.

Помолившись, мы принялись проводить испытания. Тандыр номер один после выпечки парочки тестовых лепешек признали исправным, и это всех нас порадовало. А вот тандыр номер три, собака такая, вышел неудачным – в нем тупо гасло пламя, не давая стенкам напитаться жаром.

- «Одна – для воды мертвой, что не поит», - прошептал батюшка келарь, и мы дружно перекрестились.

Я – чисто поддержать, потому что никакого мистицизма здесь в упор не вижу. Логично же – первый тандыр построили как положено, второй, полагаю, тоже, а вот третий, благодаря вмешательству самого юродивого, «лепили» спустя рукава: сказал же Божий человек, что один из трех по-любому заработает, так чего бы не оплошать вопреки известной пословице?

Я? А я чего? Я, блин, не каменщик, не плотник и не печник. Я с тандырами сталкивался всю прошлую жизнь уже готовыми и исправными, из материалов, которые бесконечно качественнее «современных». Да, я не меньше Ярослава с Василием глазел на работу, ощупывал да осматривал стенки, но это чисто щеки понадувать. Благо конструкция простая, иначе могли бы и подвести батюшку келаря.

От завтрака Николай нас всех освободил, велев обойтись «подножным кормом» в виде вышедших из тандыра лепешек. Здесь тоже испытания нужны – первая партия частично подгорела, частично недопеклась, и вид имела не больно-то аппетитный. Вот этим мы до самого обеда и занимались, покуда, переведя некоторое количество теста почти зря (что очень печально), не освоили процесс на должном уровне. Но животы набили знатно – подгоревшими корками да недопекшимися кусочками пробавлялись работники, а мы вчетвером (считая оставшегося с нами Михаила, завтрак-то и без него слепят) подъедали лучшие кусочки. Немножко из своей доли я оставил на подкормку Федьки – он нам сейчас не нужен, поэтому был прогнан завтракать.

Когда мы в целом закончили и были готовы нести батюшке келарю на пробу пяток самых удачных, с пылу-жару лепешек, он нагрянул сам. Похвалив аромат и цвет, он со смачным хрустом прокусил чуть более твердую и темную, чем мне бы хотелось (но только мне, другие-то не знают), корочку, прожевал, проглотил и вынес вердикт:

- Лакомо! А ну-ка, Михаил, выбери какую помягче, корку с нее подсрежь, да снесем к Высокопреподобию. Это… - указал на негодные тандыры. – Разобрать.

- Прошу прощения, батюшка Николай, - влез я. – Выглядят они и впрямь некрасиво, но может быть будет полезно показать епископу насколько добро мы трудились?

Подумав с минутку – что очень даже быстро для него! – келарь кивнул:

- И о предсказании ему интересно послушать будет. Не разбирать, но прибраться нужно. И забор разобрать, прятать теперича нечего. А вы, братцы, - обратился к младшим поварам. – Ступайте за тестом, да напеките к обеду сколь успеете.

Хорошо. А еще лучше то, что для меня задания у батюшки келаря не нашлось. Есть время сходить до кузнеца, еще одной настолько же «беззащитной» ночи я не переживу. Придется раскошелиться.

Глава 13

- Долгая работа, кропотливая, - торговался со мной немного подкопченный из-за вечной близости к горну, дородный начальник монастырской кузни по имени Федор. – Да тут одного железа как на три меча потребно!

- На мечи-то железо получше потребно, а мне и самое никудышное сгодится, - парировал я. – И видел я, как ладно да споро в твоей кузне работают, палку-то железную с цепью поди и самый неловкий подмастерье сковать сможет.

Гоготнув, кузнец почухал бороду (с опалинками) и снисходительно заявил:

- Уж не знаю, как у вас на Оттоманщине принято, но у нас здесь никто новое, незнакомое дело подмастерью не доверит: пусть и не самого доброго, а все ж железа много уйдет. Псу под хвост уйдет, ежели подмастерье оплошает. Нет уж, «громоотвод» твой я сам скую. В общем, - рубанул рукой воздух. – Торговаться с тобою у меня времени нет, Гелий. Либо сговариваемся как я решу, либо ищи другую кузню.

- В посаде есть, - вспомнил я.

- В посаде есть, да без моего слова там за чужую работу не возьмутся, - ухмыльнулся кузнец. – Это тебе до города ехать нужно. Поедешь?

Монополист хренов! Так мне в эти времена еще никто руки не выкручивал, с позиции «я называю цену, а ты соглашаешься».

- Наручи? – предложил я. – Добротные, Оттоманской работы.

Не хочу наличность тратить. Да, снова сильно переплачиваю, но фобия не оставляет выбора.

- Т-ю-ю, - пренебрежительно протянул кузнец. – Там железа-то в этих наручах… - показал щелочку между большим и указательным пальцем. – А работы здесь не меньше, чем на кольчугу. Слыхал, у тебя такая имеется.

- Завтра приедет епископ и посмотрит на облагороженную мною кухню да печку новую. Посмотрит, порадуется и сильно похвалит нас с батюшкой келарем. Потом он ворюгу поймает да уедет, а благодарность Его Высокопреподобия ко мне останется.

- Ну так дождись да поговори с Его Высокопреподобием, авось сам меня попросит, - пожал плечами кузнец.

Тучки очень нехорошие на горизонте маячат, а с утра их не было – рассосались – значит новые. Обойдется ли без дождя и грома? Может и впрямь подождать? Ну не помру же я в самом деле!

«Молнии что тандыр, что голова греческая», - шепнула фобия.

- Наручи и тегиляй, - поднял я ставки.

- С дырками поди да порезами, - разумно предположил кузнец.

- Немного есть, но прямо немного, - ответил я. - Парочка стрел там, сабельный разрез тут – ерунда, наши портные быстро управятся. Так и быть, за починку им сам уплачу, тебе притащу уже целый.

- Два целых, да наручи не забудь, - скорбно вздохнув с видом «только из большой любви к ближнему так «дешево» взял», торганулся кузнец.

- Один тегиляй, наручи и портки навроде таких, - указал на свои.

- Портки добрые, - признал кузнец. – Но мне их торговать некогда, самому – без надобности, а тегиляи с наручами всегда сгодятся.

Кровопийца, блин!

Я собрался поторговаться еще – процесс-то идет, пусть и очень медленно – но тут пришел очень тихий, очень далекий, но все-таки раскат грома.

- Два тегиляя и наручи, - смирился я. – Но это ежели к ночи управитесь.

- Работы много, - поморщился кузнец. – Горн с наковаленкой надолго занимать придется, ежели прям «до ночи». Добавить бы надо.

Прокуратура добавит! А следом – несуществующий Антимонопольный комитет! Нет уж, такая наглость для меня страшнее грозы, и плевать, что как только она начнется я сразу же начну страшно жалеть о том, что не согласился.

- Жил без громоотвода, проживу и далее, - пожал я плечами, отвернулся и пошел в сторону столовой.

Обед скоро.

- Да ты чего, Гелий, обиделся? – раздался сзади тщетно пытающийся казаться сожалеющим голос кузнеца. – Я ж пошутил, куда больше двух чиненых тегиляев да наручей за такую работу просить?

Ну не скотина ли?

- Один чиненый тегиляй и наручи. Это до ночи, - повернувшись, уточнил я. – Вишь, гроза идет? – указал на горизонт. – Одну молнию за ночь словить успеем, и я попрошу батюшку келаря сказать епископу о том, чьим умелым рукам монастырь обязан за такое полезное изделие.

- Один чиненый тегиляй, наручи, а епископу о том, кто сие ковал, ни слова, - попросил кузнец.

Осознав, что он лично вручил мне в руки потенциальное орудие шантажа, скривился, а я спросил:

- Чего так?

- По рукам давай ударим сперва, - протянул кузнец лапищу. – Пообещай.

- Обещаю не говорить епископу о том, что громоотвод сковал ты, - пообещал я только за себя. – Но за батюшку келаря обещать не могу – он же сразу догадается. Годится?

- Годится, - признал кузнец, и мы пожали руки. – Здесь я кто, Гелий? – сдержав слово, начал он объяснять.

- Кузнец главный, - пожал я плечами.

- Во-о-от! – важно поднял он палец. – А там, в Москве, я кем буду?

- Кузнецом обыкновенным, - покивал я.

Тоже провинциал с боязнью рыб покрупнее. Кто осудит? Точно не я.

- Во-о-от, - снова протянул он. – Похвала уважаемого человека, Гелий, порой не в пользу идет, а во вред большой.

- Запомню, - пообещал я. – Всё, пойду оплату готовить, - решил дать кузнецу уже поработать.

- Ступай, к ночи все успею. Цени, Гелий, обедом ради тебя жертвую.

- Ценю, - соврал я.

Знаем мы эти «жертвы» - в кузню жратву чуть ли не каждый день таскают, чтобы ценные кадры от работы на бесполезную ходьбу туда-сюда не отвлекались.

Прихватив «боевого послушника», с которым я сюда и пришел (режим ЧП же, благо для нестандартных перемещений специальный отрядец есть), я направился к себе, чтобы успеть заказать починку тегиляя еще до обеда.

- Грек идет, богатства несет! – раздался громкий, наполненный непонятной мне радостью крик юродивого Иннокентия.

Что характерно, самого его нигде не видно. Ловко прячется шизофреник. Отвечать я не стал, спокойно продолжив путь. Нельзя с психами в контакт вступать, они от этого укрепляются в интересе и могут из-за него чего-нибудь неприятного отчебучить.

«Боевой послушник» и пяток ближайших жителей монастыря пофыркали, и откуда-то с другой стороны донесся еще один, исполненный совсем другим голосом крик:

- Грек идет, богатства несет!

Юмористы, блин. Ну да, иду. Ну да, щас понесу, но не самому же себе, а жадному до безобразия кузнецу. Пускай себе веселятся – это несоизмеримо лучше общественного презрения или вообще ненависти. По местным меркам я и вправду почти буржуй, хоть «активы» мои и тают с ужасающей скоростью. Долбаная фобия, да я коров за такие деньги купить мог да заделаться скотоводом!

Перед входом в наше жилое здание, помимо привычного «боевого послушника», неожиданно встретился Юрий, главный монастырский «силовик», которому подчиняются все силовики рангом поменьше. Здоровенный такой, метр семьдесят пять ростом, не меньше, «косая сажень» в плечах, в бороде и в голове – проседь, потому что батюшке Юрию глубоко за «сорок». Очень сильно повезло с генами, надо признать, даже почти все зубы на месте. Завидую, но по-доброму!

- О, Гелий! А мы тебя по всему монастырю ищем, - сильно не порадовал он меня приветствием.

Для красного словца преувеличил – если бы реально хотели, вмиг бы меня нашли. Уверен, он только-только кого-то за мной отправить успел. Причина, в этом я уверен еще больше, для меня плохая – это как если бы я в прошлой жизни пришел домой, а меня прямо в падике встретил наряд ОМОНа под командованием не меньше, чем полковника. Незнакомого полковника – это важный нюанс.

- До кузнеца ходил, - признался я. – По делу.

Юрий покосился на моего сопровождающего, и тот кивнул, подтвердив мои слова.

- А Федька твой где? – спросил «силовик».

Поплохело еще сильнее – неужто помощник умудрился влипнуть в нехорошее или вовсе сгинуть?

- После завтрака учиться пошел, туды вон, - указал я рукой на восточную часть монастыря.

Там класс особого обучения находится, для тех ребят, за кого смогли заплатить родители ил опекуны навроде меня. В основном там посадские учатся, там есть некоторое количество процветающих крестьян да ремесленников. Ну и особо одаренных туда тоже учиться отправляют, но на «бюджетное отделение».

- Отправил туда человека, сейчас придет, доложит, - покивал Юрий.

- А чего случилось-то? – не утерпел я.

- Обнесли тебя, Гелий, - спокойно ответил «силовик». – Весь сундук твой выгребли.

Твою мать! Так хорошо все шло! Ой я дур-р-рак! Ну чего выпендривался? Зачем ходил сумою тряс? Не отсвечивал бы, не торопился покупки совершать, знали бы про содержимое сундука моего только те, кому воровать нафиг не уперлось, потому что их должности гораздо ценнее.

- А замок? – уныло спросил я.

- А вот, - Юрий достал из сумы ржавый, непривычно изогнутой – а значит явно умышленно приданной – формы тонкий гвоздик. – Не больно-то хитрый замок оказался.

Средневековый медвежатник прямо в Православном монастыре. Кого-то удивит, но не меня: если собрать в одном месте много людей, среди них обязательно найдется любитель незаконной наживы.

- С таким добром, даже ежели все, что ранее украдено было, куда хошь уйти можно, ежели тропки знать, - зловеще поведал Юрий. – Хошь – в Литву, хошь – в Польшу. Но на Оттоманщину, так думаю, не побежит – вещички приметные, могут и поспрошать.

Заметив, что мое лицо все больше мрачнеет с каждым его словом, Юрий нашел в себе достаточно милосердия, чтобы отбросить неизбежную на такой должности профессиональную деформацию и обнадежить меня:

- Да не боись, найдем твои богатства. Не я, так епископ. Из монастыря нынче и мышь не выскочит. Ты лучше скажи – не видал ли чего? Не слыхал?

- Иннокентий, юродивый который, в меня гвоздем бросил, в тот день караван приходил, - чисто от расстройства схватился я за тонюсенькую соломинку.

- Знамение было, стало быть, - «зафиксировал» Юрий.

- Грек идет, богатства несет!!! – раздался над монастырем зычный крик юродивого.

- Божий человек зла творить не может, - прежде, чем я успел выдвинуть очевидную версию, опроверг ее «силовик». - А ежели бы и сподобился, так мы бы его враз почуяли.

Ну да, такую вонь из помещения быстро не вытравишь.

- А знамения все обворованные получили?

- Нет, - покачал головой Юрий. – Ты один. Понравился ты Иннокентию, Гелий. Радуйся и благодари Господа за это – дважды он тебе знамение передал, стало бы и в третий раз оное будет. Не оплошаешь – считай, предупрежден будешь.

- Грек идет, богатства несе-е-ет!!!

***

Очень хорошо помню, как брал кредит на первую свою пекарню под залог доставшейся по наследству от бабушки квартиры. Сбережений у меня тогда почти не было – только вернулся в Россию, полгодика по профессии поработал, ну откуда стартовому капиталу взяться? Трясло меня тогда так, что даже вспоминать не хочу. Вкалывал я тогда в основном сам, по двенадцать часов булки с пирогами пёк, а потом еще часика по три тем же самым дома занимался, запасец на утренний торг готовил. Кассирша-продавщица тогда у меня еще была, без нее никак. Не забыл я ее трудового, малооплачиваемого поначалу подвига, до очень большой должности в сетевухе она в итоге доросла, но это неважно, важен кредит.

Спалось мне тогда ой как погано, а когда по итогам первого месяца работы я ушел в немалый такой «минус», думал все, пропала единственная недвига, а мне придется банкротиться. Плакала мечта, короче. Ничего – на второй месяц у меня завелись постоянные клиенты, дала свои плоды реклама, и пекарня начала приносить скромный, но все-таки доход. На третий месяц работы у меня почти закончились свои и заемные средства, но доход стал получше, поэтому я знал, что на долгой дистанции с долгами рассчитаюсь. Еще один кредит взял, в общем, но небольшой, чисто платежки, сырье и зарплату кассирше пооплачивать еще пару месяцев. Расчет оправдался, и к окончанию первого года работы я открыл вторую пекарню, уже целиком на свои собственные деньги.

Ситуация, в которую я попал теперь, с одной стороны лучше – «банкротиться» мне в этом мире не придется точно, на Руси и механизма такого не существует – а с другой… С другой существует механизм «долгового рабства». К огромному счастью, изготовленный кузнецом громоотвод на ТАКОЙ долг не тянет как ни крути.

«Современники», пошли им Бог добра, решения принимают медленно, по жизни не торопятся, но когда им это надо, демонстрируют чудеса продуктивности. Какой там «до ночи» - пока мы с Юрием разговаривали с потенциальными свидетелями («комендант» Петр теперь меня ненавидит, потому что второй по счету кражи в его владениях ему не простят, разжалуют в обыкновенные монахи) и осматривали мою оскудевшую (даже азбуку Федькину тварь не постеснялась украсть) келью, прошло едва ли три часа, но кузнец успел припереть двухметровой высоты железный шпиль со следами грубой обработки молотом с приделанной к ней цепью.

- Понимаю горе твое, Гелий, но и ты меня пойми, - очень так душевно, сильно этим напоминая рекетира, пенял мне кузнец, и одно лишь присутствие Юрия удерживало его тянущиеся к моим тщедушным на контрасте с двумя этими здоровяками плечам. – Вот предупредил бы ты, что платить тебе нечем, я бы тебе сейчас вместе со всеми сочувствовал. Но ты же не предупредил.

- Не предупредил, - признал я.

Выбила напасть сделку из головы.

- Виноват перед тобой, батюшка, - поклонился кузнецу. – Прошу тебя подождать три дня.

А там или ишак помрет, или падишах. В смысле: или епископ найдет воришку и вернет добро, или мне придется разыграть раньше времени парочку козырей.

Тем не менее, «обстоятельства непреодолимой силы» в нашем устном (однако соблюдать его от этого нужно не меньше) договоре «прописаны» не были. Кузнец свою работу сделал? Сделал. Я заплатил? Нет, и причины этого вообще не проблема кузнеца.

- Я-то подожду, но сам понимаешь – беспокойство это для меня большое, а железо на громоотвод твой не монастырское переводил, свое, - принялся ставить меня на процент Федор. – С купцом договорился, он мне железо сейчас, а я ему потом тегиляй с наручами. У него и покупатель уже имелся.

О том, что разницу в цене (чудовищную разницу!) купец за вычетом комиссии ему бы принес, конечно не слова. Впрочем, оно и не важно – не мое дело ведь, сам на такие условия согласился, никто не принуждал.

- Теперь, получается, покупатель к кому понадежнее уйдет, а купец на меня за то обидится. Не только меня ты подвел, Гелий, а троих ажно людей.

- Не жадничай, Федор, - неожиданно вступился за меня Юрий. – Его юродивый отметил.

То, что ко мне привязался шизофреник, это что, аргумент?

- Вот как, - задумчиво посмотрел на меня кузнец.

Похоже, аргумент. Нужно ловить момент, пока Федорова жаба не победила уважение к юродивому.

- Все понимаю, батюшка, - заверил я кузнеца. – Когда цепочка торговая ломается, плохо становится всем, кто в ней участвует. Через три дня долг отдам честь по чести, а сверху портки. Похуже моих, - честно признался. – Но добротные, денег стоят.

- Хорошо торгуешься, грек, - упразднил для себя мое право зваться по имени Федор. – Уговорил. Через три дня, в такое ж время, как ныне, ежели не придешь к кузнице, я сам до тебя приду. С батюшкой казначеем, он все посчитает вдумчиво, а потом решим, как тебе долг половчее отдать будет. Только портками уже не отделаешься.

И чего я, придурок беззаботный, хотя бы суму с наличностью с собою сегодня не взял? Думал, не понадобится, но впредь ни единого движения без запаса денег, а все сделки только с оплатой в момент договоренности.

Кузнец ушел, следом свалили Юрий с «лишними» его подчиненными, а я понуро побрел к себе. Машинально наводя порядок – даже топчан разворошил, гнида, ухоронки искал! – я размышлял о том, как сильно мне везло с самого начала, и в какой заднице я оказался сейчас. Шмоток нет, только то, что на мне, да находящийся в работе и уже оплаченный комплект зимней одежды на меня и Федьку. Денег – нет, и в случае большой нужды мне придется продать то, что на мне, заменив это условной сермягой.

Ненавижу чувство бессилия. Сижу тут и совсем ничего сделать не могу, надеясь лишь на епископа. Вот за право распоряжаться собой самому я в прошлой жизни и впахивал, а теперь… А теперь я со всех сторон завишу от чужой воли.

Вздохнув на перенабитый своими руками тюфяк, я взялся за набивку Федькиного и потихоньку переполз к «стадии принятия». Не такая уж и жопа, на самом деле. С голоду не помру, голова по-прежнему полна «активами», епископ прибудет уже завтра утром и сразу же возьмется за дело, а учеба и усиленная кормежка для моего приемного внучка (чего уж тут, старик я, а еще хочу попытаться наверстать упущенное в воспитании собственных сыновей, гештальт называется) оплачены на много недель вперед.

- Эй, грек, - без стука заглянул ко мне в келью «боевой послушник». – С железякой-то чего делать? Прибери хоть, мешается, - рожа его ощерилась в злорадной (что грех большой, и он его потом конечно же отмолит) ухмылке. – Хоть че-то у тебя здесь окромя соломы будет.

В своем праве Федор, но скотина все-таки: с его подачи я теперь обратно стал «греком», утратив личное имя. Ладно, это лишь вишенка на дурно пахнущем торте, а сам он состоит из грандиозного падения статуса в глазах окружающих. «Ходил грек», «богатства носил», а теперь он гол как сокол, да еще и – слыхали? – у Федора-кузнеца в должниках ходит. А ходил-то каким гоголем, спины даже перед начальством особо не ломал! Поделом ему!

Признавать этот «даунгрейд» я не собираюсь – буду держать лицо, и принципиально не откликаться на «грека». Ерунда – пару-тройку дней потерпеть, не более, а дальше высокая «крыша» живо рога самым активным любителям надо мной глумиться поотшибает – я же полезный. Проигнорировав послушника словом и взглядом, я прошел мимо него в коридор, спустился на первый этаж, еще немного прошел по коридору, словил ненавидящий взгляд находящегося в процессе увольнения Петра и выбрался на крылечко. Взгляд на небо: идут тучки, самые что ни на есть грозовые, но время еще есть. Не без усилий подняв казавшуюся такой легкой в руках кузнеца «железяку», я направился в обход здания: там лестница до крыши есть, залезу да установлю, не забыв вкопать цепь в землю. Хоть посплю сегодня немного.

- Грек идет, богатства несет! - раздался за моей спиной чей-то ехидный до желания выбить источнику все зубы, голос.

Не юродивого - просто новый монастырский «мем» в свете случившегося выглядит особенно привлекательно. Зубоскальте пока можете, бесы, а я потом посмотрю на попытки подластиться ко вновь обратившемуся Гелием греку. Я знаю, чего я стою, и никакие средневековые юмористы этого не изменят.

Глава 14

Впервые за проведенное здесь время я вкладывал в утреннюю молитву столько благодарности. Мистическое мышление получило серьезное усиление, и я невольно начал задумываться: а может Русь в самом деле Святая? Может Господь за главным оплотом истинной Веры в эти времена особо пристально приглядывает? А раз приглядывает за Русью, может и на одного конкретного грека время от времени вскользь взор свой бросает? Ох, прости, Господи, гордыню мою, давлю ее как могу, но несовершенна природа человеческая.

- «Глупый петух насест потерял!» – рефреном звучали в моей голове слова юродивого.

Прости меня, Господи, не только за гордыню, но и за злорадство. Прошу Тебя, помоги достойно пережить этот день. Тяжело мне, меньше пары часов за двое суток проспал, и даже молодой, здоровый организм от этого работает плохо: сил мало, глаза жжет, голова болит, а мысли – путаются.

Ночь для всего монастыря выдалась сложной: стихия обрушилась на нас еще мощнее, чем вчера, и я был очень рад тому, что успел установить громоотвод. Он прекрасно сделал свою работу, глубокой ночью «поймав» молнию и перенаправив ее заряд в землю. Испугался я тогда не на шутку, но сжавшееся под натиском фобии рациональное начало чуть ли не ликовало – это же получается успешный «кейс», который можно презентовать власть имущим.

- «Глупый петух насест потерял!».

Юродивый возвестил это через часок (примерно), сразу после второго удара молнии и сразу же накрывшего округу раската грома. За шумом ливня, более далекими «залпами» грома и суетой – «дежурные» на ударившую прямо вот сюда, в монастырь, молнию не отреагировать не могли – юродивого было слышно так себе, но Иннокентий прямо старался донести свою весть до всех, бегая по территории монастыря и вопя во все горло. Помылся заодно под дождичком, это нам всем на пользу.

- «Глупый петух насест потерял!»

Бывают такие совпадения, которые легко можно счесть чудом. Я в Бога теперь верю безоговорочно, и «проигрываю» в этом окружающим только из-за толстенного слоя цинизма, накопленного за прошлую жизнь. Тем не менее, Господь даровал нам свободу воли, а сам в бренную земную жизнь старается не вмешиваться – в это я верю гораздо сильнее «современников», потому что они любой чих привыкли списывать на высшую силу. Может и правы они, но я мистическое мышление стараюсь держать в узде.

Это же теория больших чисел – за двое суток сильной грозы небеса исторгли из себя сотни разрядов, и то, что по территории монастыря прилетело двое из них, на Божественное вмешательство списывать не стану. Господь установил законы Вселенной, но лично молниями разить не станет, чай не языческий Перун или тем паче Зевс. Сами по себе мы здесь в материальном смысле, а Господь и Вера в него – духовные, считай моральная поддержка и не позволяющие оскотиниться до состояния обезьяны этические надстройки. Прости, Господи, что «надстройкой» тебя назвал, но с точки зрения получившего светское, сконцентрированное на материи, образование человека в мире земном так оно и есть.

- «Глупый петух насест потерял!».

Ох и злораден я. Вторая молния ударила не абы куда, а прямо в кузню. Разметав в щепки крышу, она передала всю свою колоссальную мощь главному рабочему инструменту Федора – самую лучшую наковальню в его хозяйстве. А про то, что он меня «на бабки» поставил известно всем. Да, мое «падение» многих веселит, но такой ЗНАК СВЫШЕ радикально изменил позицию жителей монастыря.

Посмотрим на это со стороны: появился в монастыре хорошо одетый и в целом не бедный грек. Спину гнет так себе, много общается с не последними людьми в монастыре, и, пусть послушать его рассказы о неведомых землях очень интересно, в целом народ не склонен симпатизировать тем, кто появившись словно чертик из табакерки вдруг оказывается где-то неподалеку от верхних ступенек социальной лестницы. Выделяется, короче говоря, и выделяется так, что невольно закрадываются нехорошие мысли. По какому праву вообще этот грек вмешивается в жизнь монастыря? По утрам бегает, зубы веткой ковыряет, слов много непонятных говорит. Умный дофига?

Кузнец вчера давил на меня не только из справедливого негодования: работу сделал, а заказчик не расплатился. Это – так называемое «курощение», то есть Федор воспользовался возможностью, чтобы на радость обитателям монастыря «поставить грека на место». Место это известно где – на столовской скамейке рядом с послушниками и «каликами перехожими».

А теперь получается, что молнией его за это покарали. Народ из-за этого смотрит на меня очень задумчиво и до прояснения ситуации на всякий случай старается держаться подальше. «Грек идет, богатства несет» как-то повторять у меня за спиной и просто в разговорах промеж себя уже как-то прямо не хочется. Страшно очень – вон, навредил один греку, и чего получилось? Руины теперь разгребает, почти единолично, потому что от Федора теперь все шарахаются аки от прокаженного. Каноничное «не было бы счастья, да несчастье помогло» - сейчас народ переварит случившееся и выработает качественно новое отношение ко мне.

Я сам до руин кузни не ходил благодаря силе воли – она помогла мне даже после двух бессонных ночей и не взирая на моросящий, лишенный ночной, сокрушительно мощи и грозового сопровождения дождик совершить свой обычный утренний «моцион» из пробежки, чистки зубов и омовения. Федьке в этот раз я велел ограничиться только зубами – нафиг, промокнет, продрогнет, заболеет, и как мне его лечить? Травяными отварами? Такого мне сейчас точно не надо.

Долгожданный епископ прибыл аккурат к началу Заутреней и оказал нам честь личным ее проведением. Его Преосвященство (а так же «Преосвященнейший Владыка» или попросту «Владыко») Евфимий возрастом был очень стар, от этого лыс аки коленка, обладал длинной, частично сохранившей русый цвет, но в основном седой бородой, пронзительным взглядом почти не выцветших от возраста голубых глаз, щелями в зубах (а что поделать, нету имплантов) и на фоне сирых и убогих нас почти не вонял. Прибыл он к нам с положенной человеку такого ранга свитою, большую часть которой составляли «боевые монахи». Очень хорошо упакованные, надо признать – кольчуги, шлемы, наручи-поножи, сабли и – у некоторых – луки. Невелик отряд, но зубаст настолько, что даже при подавляющем численном превосходстве условные разбойники не рискнут его тронуть.

Жители монастыря Владыку сильно уважают и стараются держаться поближе, чтобы при случае попросить благословления. Я не лезу – ежели захочет Владыко лично потерпевших от вора допросить, с радостью расскажу, что смогу, а так спокойно жду «презентации» тандыра, где нам так и так придется столкнуться. Выпендриваться не стану, но и впечатление хорошее произвести надобно. Не настолько хорошее, чтобы Владыко пожелал забрать меня в Москву, но достаточное для того, чтобы пересесть поближе к игумену.

А какая рожа у Федора! Любо-дорого посмотреть насколько он бледный, «потерянный» и насколько истово молится, губами произнося совсем не те молитвы, что положены на Заутренней: о прощении молится, полагаю, потому что читать по губам не научился, но видно же, когда все беззвучно говорят одно, а кто-то другое. Храм невелик, и на обязательные молитвы мы здесь всегда набиваемся аки сельди в бочки, но вокруг кузнеца имеется небольшой, но очевидный круг пустоты – не хочет народ к нему приближаться, боится. Прости, Господи, злорадство моё. На ближайшей же исповеди расскажу о ней все как на духу и с радостью великой облегчу душу соблюдением епитимьи.

Неплохое зрелище представляют собой и монастырские начальники – им и так по должностям положено нервничать рядом с высоким начальством, а здесь, помимо большой (ОЧЕНЬ большой) проблемы в виде вора еще и такая удивительная ситуация вокруг грека сложилась. Настолько им не по себе, что даже за громоотвод мне пока ничего не предъявили. А должны, если по-хорошему: над монастырями и церквями ничего кроме крестов возвышаться не должно. Или не позабыли, а попросту боятся меня тронуть – а ну как молния за такое шибанет?

В занятные времена меня все-таки закинуло.

***

Странности в моем русском языке списываются на иностранность, а странности в греческом – его здесь знают игумен и батюшка келарь, они меня в первые дни жизни здесь на него «проверяли» - я объяснил епископу так же, как и тогда монастырским шишкам:

- Не ведаю сего, Владыко. Его высокопреподобие предположил, что из-за нападения на нас в пути. По голове меня сильно ударили тогда…

Вслед за переводом «стрелок» отводим глаза, замолкаем и изображаем на лице скорбь, призванную передать то, что я «не смог» сказать словами: горечь потери отца и других спутников.

- Помолюсь за отца твоего, - пообещал Евфимий.

- Благодарю, Владыко, - отвесил я поклон.

В этот раз, для разнообразия, постарался сделать это правильно.

Дело было в пути с Заутренней. Слабый дождик сменился совсем уж мелкой водяной взвесью, сквозь растерявшие силу тучки пробивались утренние солнечные лучики, а шли мы не по вытоптанной до земли, а потому превращающейся в непогоду в сплошную грязь тропинке, а по выложенному из досок настилу. Давно к прибытию важного гостя готовились, вот и расстарались.

Игумен, у которого немножко греется земля под ногами (а еще геморрой и больные зубы), несколько взбодрился – епископ его обоснование моей странности принял. По крайней мере, сделал вид. Точного маршрута у нашей колонны, откуда с огромным сожалением на лицах удалились все, кому нужно работать, нет – просто идем за Его Преосвященством, который желает осмотреть монастырь. Тот факт, что он дозволил мне идти рядом с собою, вызывает у местных очевидную зависть, которая, судя по «вдохновленным» рожам, активно борется с мыслями о случившемся этой ночью. Может и по праву грек интереса епископского удостоился?

- Грек идет, богатства несет! – донеслось справа и сверху.

Повернувшись, мы увидели стоящего на крыше «моего» жилого здания Иннокентия.

- Слыхал, что Иннокентий у вас нонче живет, - не удивился Евфимий. – «Богатства несешь», стало быть, - вполне добродушно улыбнулся мне. – И много тех богатств?

- Немного было, Владыко, - честно признался я. – А теперь и вовсе не осталось ничего.

- Ой ли? – не поверил епископ.

- Одежда добрая, - признал я. – Но «богатством» ее не назовешь.

- Пустой котел громко звенит, да толку нет с него! – выдал еще одну фразу юродивый, с удивительной ловкостью в пару прыжков добрался до громоотвода и неслышно для нас постучал по нему рукой. – Полнехонький побулькивает тихо, да каши полон!

Улыбка епископа стала шире. Повернувшись к игумену, он спросил, указав на громоотвод:

- А это чего?

Я бы очень хотел поставить его повыше, но на остатках здравомыслия постарался сделать так, чтобы он был ниже самого низко расположенного креста. Вроде получилось.

- Поделка грекова, Владыко, - засуетился Алексей. – Уберем, негоже над монастырем окромя креста ничему возвышаться.

- Чего это, Гелий? – переадресовал мне вопрос епископ.

Я тем временем начал проникаться к юродивому симпатией. Он же очевидно мне помогает!

- Громоотвод, Владыко, - ответил я. – Прут железный, к нему цепь приделана. Молния в железо бить любит больше, нежели в дерево али землю, прут ее притягивает, и всю силу ее через себя да по цепи в землю уводит. Сегодняшней ночью…

- Две молнии было, рассказали, - прервал меня епископ. – Одна, получается, в кузню…

- Глупый петух насест потерял! – ехидно вставил Иннокентий.

- Хм… - задумчиво покосился на него Евфимий, но отвлекаться не стал. – А другая, стало быть, в «отвод» твой.

- Так, Владыко, - подтвердил я.

- Идемте-ка поглядим, - решил он и решительно сошел своими сапожками с ведущей ко входу дощатой тропы, пошлепав по грязи за здание.

Вора бы поймать, Владыко – долг-то так и так отдать придется, даже если кузнец решит, что более он ему не нужен. Нельзя в долг брать и не возвращать. В этой ситуации суда надо мною не будет, но люди-то вокруг не слепы и не глухи, а значит должны видеть и слышать, что слово свое я держу невзирая на внешние обстоятельства.

Пока мы шли, я успел заметить на лице игумена недовольство. Не мной, собой – поторопился с «уберем». Завернув за угол, мы прошлись вдоль стены и остановились у закопанного в землю конца цепи. Конструкция примитивная, создана по принципу «лучше, чем ничего», но благодаря этому подтверждение эффективности было видно невооруженным взглядом. Земля около цепи слегка просела и лишилась травы. Здесь меня запоздало тряхнуло от страха: при плохом (а хорошим то, что перед нами, назвать язык не повернется) заземлении возникает «шаговое напряжение», которое может убить нафиг находящегося поблизости. Хорошо, что этого не случилось – место здесь никому особо не нужное, а по ночам так тем более.

Второе яркое свидетельство – звенья самой цепи частично сплавились между собой, а частично разлетелись по округе раскаленными кусочками железа. Вон в стене дырочки, и в стене соседнего здания такие же есть. Хорошо, что они каменные, а еще ливень шел, иначе мог бы и пожар случиться. И вдвойне хорошо, что «поражающие элементы» не нашли цели из бренной плоти.

Удивительно, что цепь не порвалась, вместо этого сплавившись у земли в потерявшее всякое подобие формы железную как бы проволоку.

- Хм… - наклонился над «заземлением» епископ и даже не поленился поворошить сапогом опаленный и залитый дождем неровный круг.

Сапог копнул, и мы узрели обгоревший труп здоровенной крысы.

- Хм… - прокомментировал это Евфимий, потрогал и осмотрел цепь, взялся за нее двумя руками и без усилий переломил «проволоку» пополам после чего признался. – Сломал я поделку твою, Гелий.

- Молния сломала, Владыко, - с глубоким поклоном (потому что он без пяти минут передо мной извинился на максимально доступном при нашей разнице в ранге уровне) поправил я. – Плохой это громоотвод был, самый простенький, и от этого одноразовый.

- Как говоришь? – заинтересовался Евфимий. – «Одноразовый»?

- Так, Владыко, - подтвердил я.

- Добро́, - одобрил он термин. – А ну-ка, Евгений, - повернулся к монаху из своей свиты. – Подержи лесенку, с блажным потолкую, ежели он меня ответом удостоит.

Так как епископ никого не приглашал, мы остались на земле, смотреть как пожилой церковный иерарх лезет на крышу, дает юродивому поцеловать свою руку – даже шизофреник перед таким человеком трепет испытывает – и вместе с Иннокентием трогает прут громоотвода.

Трогали прут они долго. Слов слышно не было, лиц с этого ракурса не видать, но я счел это хорошим знаком: Евфимий громоотводом определенно заинтересовался, а еще по неведомой мне причине (или их комплексу, что более вероятно) отчего-то питает ко мне очевидное расположение. Уж не знаю, кто и чего ему успел рассказать за короткое время между его прибытием и Заутреней, но факт остается фактом: даже Его Высокопреподобие такого внимания не удостоился, и от этого теперь стоит и пырится на меня, стараясь не хмурить бровей и не кривить рожи. А я что? Я стою и молчу, потому что не по рангу мне самому к уважаемым людям обращаться.

Епископ спустился минут через пятнадцать, и за это время никто из нас не проронил ни слова. Такой тишины в монастыре я вообще не помню – всегда кто-то где-то хоть тихонько да неразборчиво, но треплется.

Спустившись, Евфимий с благодарным кивком принял из рук помощника намоченную в ближайшей бочке тряпицу, вытер руки и благодушно решил:

- Идемте теперь на кузню поглядим. Досточтимый отец Алексей, - обратился к игумену. – Покажете дорогу?

- Да, Владыко, - коротко, но уважительно поклонился тот и повел нас к руинам кузницы.

- Ступай рядышком с Владыкой, он тебя покуда не отпускал, - прошептал мне батюшка келарь, легонько подтолкнув в спину. – Любит тебя юродивый, уж не знаю за что. Великая это для нас удача, Гелий, - добавил совсем уж тихо, но я услышал.

Укрепился Николай в правильности своего решения доверить мне немного поработать на благо монастыря. Теперь, даже если по итогам «инспекции» игумен слетит с должности (не обязательно вниз, может и на повышение пойти на самом деле – вон, рожа светлеет на глазах, тож душевный подъем ощущает), келарь имеет все шансы свою должность сохранить в силу своего умения пользоваться полезными кадрами.

- Вы при случае на крышу залезьте, досточтимый отец Алексей, - вступил с игуменом в беседу епископ. – Добро оттуда видно, что громоотвод на своем месте находится, не дерзнув возвыситься над крестами Святыми. Впрочем, заменить его придется – не токмо цепь с мышью от молнии пострадали, но и сам прут.

- Одноразовый оказался, - ловко ввернул понравившийся епископу термин игумен.

- Так, - благодушно подтвердил тот.

- Идет грек, богатства несе-е-ет!!! - раздался над монастырем крик юродивого, который в этот раз показался мне не ехидным, а совсем наоборот.

Глава 15

Иннокентий вполне культурно отщипывал кусочки от вышедшей из тандыра, горячей и ароматной лепешки, не забывая доставать из бороды крошки и отправлять их в рот. В эти сложные времена многие так делают, а пример подает сам игумен. Мы, в отличие от юродивого, зубы покуда не утратили (и Слава Богу!), поэтому лепешки грызли. Мы – это я с Федькой, Василием и Ярославом (эти изменившегося ко мне отношения проявить за короткий промежуток между кражей и занявшей все утро прогулкой епископа по монастырю не успели. Возможно оно имело место, но я ж точно не знаю, а значит «нещитово»), а больше на испытательном полигоне никого и нет, ежели не считать дежурящего неподалеку боевого послушника. С ним я тоже лепешкой поделился.

Время близится к вечеру, настроение великолепное, ноги вновь чувствуют под ногами твердую почву, сундук в моей келье снова наполнен добром, а долг более не давит на плечи. Более того, сам епископ обещал «достойно наградить» меня за громоотвод и тандыр. После того, как с начальством их согласует, конечно – новинки он счел достойными для «презентации» имеющим право принимать решение в масштабах всей Церкви. Гостить у нас Евфимий собрался еще дня три.

- Столько лет знакомы… - вздохнул Ярослав.

- Погань! – Василий высказался более критично.

Не про меня, само собой, и уж тем более не про епископа, а про ворюгу, коим совершенно неожиданно для всех оказался тот самый главный повар Михаил. Ныне он в местном «ШИЗО» сидит, сиречь – в охраняемой землянке, куда обычно определяют сильно проштрафившихся или добровольно возложивших на себя особо строгие пост с аскезой жителей монастыря. В соседних кельях землянки сидят подельники Михаила: один крестьянин из посада и один профессиональный вор, которого этот самый крестьянин у себя укрывал вместе с украденным добром.

Цепочка была проста – Михаилу по должности было положено встречать и провожать телеги с продуктами да отходами, и «режим ЧП» этому делу не помеха: кухня при любом раскладе должна работать. Настоящая дыра в безопасности – внутрь бочек да под мешки никто не заглядывал (за это сняли с должности главного «силовика», а дежурных с восточных ворот, через которые проходили продуктово-мусорные караваны и вовсе выгнали в шею, не забыв отобрать всю казенную «арматуру»), и именно так привозили и увозили ворюгу с добычей.

Ворюга и Михаил «колоться» не захотели и отпирались как могли, но крестьянин такой стойкостью не обладал, поэтому выложил все как на духу и показал закопанные в своем сарае свертки с добром. Детективные таланты епископа здесь совсем не при чем: просто наш юродивый видел, как Михаил лично закрывает крышкой бочку, в которую «упаковался» одетый в черные шмотки человек. Видел он и как вор позапрошлой ночью прокрадывался в «мой» жилой комплекс, и даже указал епископу конкретное чердачное окошко, через которое вор залез собственно на чердак и там дождался удобного момента, чтобы обнести одного шибко богатого грека.

Батюшка игумен изо всех сил старается не обижаться на Иннокентия и винит себя: ежели не рассказал ему юродивый об увиденном, стало быть не считает достойным. Сиречь – грешен наш Настоятель, как есть грешен. Я бы на его месте настолько категоричным не был, потому что искать мотивы в поступках шизофреника дело неблагодарное. Тем не менее, юродивому я очень благодарен. Не приглашал его сюда, кстати, он сам пришел, как это всегда и бывает.

Но это все случилось уже после обеда, а до него мы посмотрели на руины кузни. Наковальня, в отличие от крыши, удар стихии в целом выдержала, но покрылась трещинами и частично оплавилась. Непригодна более к работе, придется выписывать новую, но это вообще не моя проблема. Меня больше интересовали последствия.

Осмотрев кузню, Евфимий рассказал нам всем известную притчу о фарисее и мытаре из Евангелия от Луки.

- Молитва фарисея была полна гордыни и осуждения других: «Боже! благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или даже как этот мытарь: пощусь два раза в неделю, даю десятую часть всего, что приобретаю».

- Мытарь же, напротив, стоял вдали и не смел даже поднять глаза к небу, а бил себя в грудь и молился: «Боже! будь милостив ко мне, грешнику!».

- И сказал Господь: «Говорю вам: этот, снизойдя в дом свой оправданным более, нежели тот; ибо всякий возвышающий себя унижен будет, а унижающий себя возвышен будет».

Кузнец Федор, послушав притчу, зарыдал как дитя и бросился мне в ноги, отчаянно прося прощения. Я с таким столкнулся впервые, и приятного для себя в таком поведении ничего не нашел.

- Не вижу вины в тебе, батюшка Федор, - опустившись на корточки, я попытался поднять здоровяка. – Прошу тебя, встань.

- Нет долга никакого, - сквозь слезы и мольбы вымолвил он. – Прости меня, Гелий, за алчность да гордыню мою! Светлый ты человек, добрый, а я – червь грешный!

- Помоги ему, Владыко! – растерявшись, попросил я инициатора покаяния устранить последствия.

Евфимий помог – подойдя к кузнецу, он с неожиданной силой поднял того на ноги, обнял и принялся что-то шептать на ухо. Присутствующие от такой душеспасительной сцены роняли радостные слезы, молились и крестились. Раскаялся грешник, а значит одной спасенной душой в мире стало больше – это ли не повод для радости великой?

Я, признаться, в какой-то момент даже заподозрил, что за кражами стоит именно кузнец. Схема-то отличная, «обносим» грека, а потом ставим его на бабки. Двойная выгода получается. Немного стыдно – Федор-то хороший, добрый человек, ибо такое раскаяние изобразить способен только очень хороший актер, коим кузнец ну вообще никак не является. Ладно, чего уж теперь.

Но долг я ему все равно отдал, буквально с полчасика назад, когда мне вернули добро, преступников отправили в землянку дожидаться конвоя, а епископ с игуменом, батюшкой келарем, благочинным Юрием и другими важными монастырскими шишками удалился разговаривать без лишних ушей.

Федор в это время сидел там же – на руинах кузницы. Увидев меня с несущим оговоренное добро тезкой (моим помощником), он вновь начал плакать и изо всех сил отказываться, однако я был неумолим:

- Договорились мы, Федор. Прошу тебя, прими оплату. Честно ты работу сделал, громоотвод тобой выкованный жизнь мне и другим добрым людям спас – разнесла бы молния крышу дома нашего, пожар бы случился, люди бы погибли. Доброе дело ты сделал, как ни крути, и это, - указал на шмотки. – Цена за спасенные жизни никчемная. Не хочешь себе брать, монастырю передай. Прошу, помоги мне слово мое сдержать.

Короче – уговорил, и кузнец действительно передал всё монастырю, заодно добавив всё нажитое за годы кузнечной карьеры. Уволился, завтра с утречка в пешее паломничество по монастырям Руси отправляется, грех «фарисейства» отмаливать. Печально на самом деле, кадр-то толковый, но Церковь без кузнеца да наковальни новой нас не оставит.

- И чего дурачку не хватало? – вырвал меня из мыслей о прошлом вздох Ярослава.

- Неужто так сильно голоден был? – наполненным скорбью по заблудшим агнцам голосом вторил ему юродивый. - Неужто душа так изнывала, что пришлось красть у тех, кто и сам ничего не имеет? У людей Божьих взял. У тех, кто за него же, окаянного, Богу молится. Не чашу украл, не свечку. Молитву ихнюю украл. Сам у себя Благодать украл. Жаль его, сердешного. Не абы что в залог за побрякушки бренные, а Царствие свое Небесное принес.

Иннокентий принялся мочить лепешку падающими из его глаз слезами и продолжил:

- Воруют… Воры везде. Один — кошель у купца, другой — у ангелов своих крылья. И не знают, что ангелы те плачут, а купец новый кошель купит. Кому же больнее-то? Тому, у кого крылья украли…

Юродивый замолчал, и мы с друзьями (чего уж там) не сговариваясь перекрестились, вздохнув по потерянной для Царствия Небесного душе Михаила.

Сгубила жадность фраера.

***

«Сидение у тандыра», к великому моему сожалению, не продлилось даже до Вечерни. Сэкономленные при помощи юродивого детективные навыки епископ Евфимий, к еще большему сожалению, решил потратить на меня. Не то чтобы прямо «колоть» и «дело шить» пытался, но…

- Непонятно мне, Гелий, - откинувшись на стуле, Владыко принялся тарабанить пальцами по столу. – Говоришь, окромя Цареграда да Руси нигде не бывал, да только Цареград с твоих слов получается совсем не тот, где мне побывать доводилось.

Так полтыщи лет между нашими Цареградами прошло. Очень плохой это разговор – Евфимий меня натурально «колет». Да что там, уже расколол, и я вообще не представляю, куда мне придется отправиться из его (на самом деле игуменского) кабинета: в землянку к ворам или на Вечерню.

- Позволю заметить, Владыко, что простые и уважаемые люди ходят разными дорогами и мир от этого видят тож по-разному, - привел я сомнительный аргумент.

А чего мне еще остается? «Я из XXI века от Рождества Христова»? Смешно.

- Зачем Владыко обмануть пытаешься, Гелий? – укоризненно спросил помогающий меня «колоть» игумен.

Сбоку примостился, на скамеечке у стены, уступив свои стол и стул начальству. А еще в кабинете присутствуют двое здоровенных боевых монахов из свиты епископа. Один – у двери, другой – рядышком с Евфимием, охраняя как его, так и крохотное, но достаточное для экстренного бегства окно. Такое расположение «силовиков» меня очень нервирует.

- Не обманываю, Ваше Высокопреподобие, - повернувшись к игумену, я изобразил оскорбленную гордость. – Как можно служителям Его лгать? Все, что в голове моей было как есть рассказал!

Простенькая уловка не сработала – добрый епископ улыбнулся и зацепился за неосторожную фразу:

- Верим тебе, Гелий. В самом деле рассказал ты нам все, что «в голове твоей было». Да только от того, что в голове моей, шибко оно отличается. Святую Софию, на стенах которой сквозь известь аки душа через бренную плоть проступают древние мозаики, мы с тобою видели одинаково, да только окромя нее сходств-то и не нашлось. О Святой Софии ты знаешь, но не знаешь о том, что главная святыня греков Цареградских теперь монастырь Живоносный Источник за городскими стенами. Ты видел Галатскую башню, да отчего-то решил, что шары огненные с нее и по сей день запускают. Бухты Золотой Рог ты и вовсе, ежели по словам твоим судить, отродясь не видал, а лишь слышал о ней с чьих-то слов или вовсе в книгах читал. Говоришь ты тоже не так, как греки Цареградские – те-то уж давно слова турецкие в речь свою добавляют, перемешались. Ты, Гелий, сам словно список, вышедший из-под руки искусного, но далекого от мира писца, который не знает, что подлинник давно уж истерся и изменился. Братья, с коими ты вместе живешь и молишься, говорили – им о Цареграде ты времен деда твоего рассказывал, а не о том, что своими глазами видывал.

Стукачи, блин.

- Так, - подтвердил игумен.

- Ты, Гелий, не бойся, - душевно обратился ко мне Евфимий. – Нет на Руси врагов для тебя. Клятву отцу давал поди не открывать о себе ничего?

Ну вот епископ сам себе все и объяснил. Или снова уловка? Вешаем голову (ох не повесили бы в насильственном смысле слова!), изображая тяжелую внутреннюю борьбу, тем самым с одной стороны пытаясь убедить Евфимия в его правоте, а другой выигрываем время и лихорадочно пытаемся найти способ уберечь бренную оболочку от пыток и насильственной смерти.

- С кухнею так же было, Владыко, - пришел мне на помощь игумен. – Николай рассказывал, многих трудов ему стоило Гелия секретом поделиться уговорить, слово свое наш юный гость держит не чета многим умудренным сединами мужам.

- И долг кузнецом неправедно наложенный отдал, - согласился с ним Евфимий. – Видим мы, Гелий, что христианин ты добрый, верующий, зла да подлости в сердце своем не носишь. Не враги мы тебе, да только в мутной воде чего угодно спрятать можно. Узнают о тебе многие люди, начнут вопросы задавать, и не как мы с Его Высокопреподобием, а иначе – озлобляясь от нежелания твоего на них отвечать. Не хотим мы тебе судьбы такой, видим – многие богатства в голове своей носишь, - с улыбкой вычленил из «формулы» юродивого истинный ее смысл.

В самом деле истинный – это я, попорченный другими временами, в материальные блага уперся как баран, хотя сам же про «активы» из головы своей келарю рассказывал. Бывает так – одна «двойка» есть, имеется и другая, а в «четверку» ну никак без внешнего вмешательства их сложить не удается.

- Клятва всегда клятва, Владыко, - тихо ответил я, глядя в доски пола. – Стыдно мне их промеж себя сравнивать, да только кухня – это одно, а здесь совсем другое.

- Понимаю, - заверил меня Евфимий. – Клятвы сей нарушать мы от тебя требовать не станем, но прошу тебя еще немного с нами поговорить о других землях да прочем.

- Расскажу все, что смогу, Владыко, - с уважительным поклоном ответил я.

- Помножь 124 на 21, - неожиданно выкатил задачку епископ.

Подумав, я решил не просить у него писчие принадлежности для умножения «в столбик», а напрягся и сосчитал в голове:

- 2604.

- Хорошо Гелий наш считает, - похвастался мной перед игуменом епископ.

Вокруг меня одни средневековые манипуляторы от зависти к навыкам которых удавились бы как матерый следак, так и самый распиаренный «коуч» по НЛП из моих времен.

- Николай тож об этом говорил, - кивнул игумен. – Потребные для приготовления трапезы на любое число человек продукты ох споро высчитывает.

Так мне по образованию положено. Поддерживая реноме «молодого», который в обычных ситуациях старается вести себя как мужик средних лет, но в критических «теряет лицо», изображаем на лице короткую польщенную улыбку и сразу же прячем нафиг – типа «спалился». Батюшки обязательно заметят. Хорошо, что возраст у меня нынешнего несерьезный, а за плечами очень большая драма – в мое изложенное когда-то батюшке келарю «веду себя так потому что чужак с мутным будущим, слабины показывать нельзя», похоже, верят и вот эти двое умудренных старцев. Ну как «старцев» - я-то раньше постарше был, а этим бы даже пенсии вне известных структур не светило.

- Скажи, Гелий, кто ныне правит Священной Римской Империей?

- Точно сего не знаю, Владыко, - признался я. – Но один из Габсбургов.

- Францией?

- Один из Валуа.

- Португалией?

- Сие мне не ведомо, Владыко. Знаю, что в Англии правит династия Тюдоров, в далеких землях Китая правит их Император, на которого нельзя смотреть простым смертным, в Индии не знаю кто, но зовется он «падишахом».

Выслушав, епископ спросил:

- А ближние соседи Руси?

- Имя Сигизмунда II Августа здесь известно многим, - ответил я. – Но до попадания на Русь этого имени я не знал.

Кивнув, Евфимий вновь задумчиво постучал пальцами по столу. Долго стучал, а потом принял решение:

- Нарушить клятвы просить тебя не стану, но прошу послушать то, что мы с Его Высокопреподобием поняли. Отвечать не нужно, просто послушай.

«Ответить» же не только словами можно, а физиогномикой епископ владеет.

- Да, Владыко, - согласился я и как бы «незаметно» сжал кулаки.

Я и впрямь нервничаю – мало ли чего средневековая голова надумать может.

- Ты нам и в самом деле не лгал, Гелий, - заявил епископ. – Мы видим в тебе жертву иной, бо́льшей тайны.

Не хочу! Нужно было сразу имитировать провалы в памяти из-за «ушибленности», желательно вообще до полной амнезии, но задним умом-то все сильны.

- Ты, Гелий, не обыкновенный грек из семьи поваров. Ты – потомок знатного рода, коего спрятали от султанова гнева. Спрятали там, до куда его обагренные христианской кровью руки не дотянутся. Воспитывал и учил тебя человек мудрый и знающий, но утративший связи с миром. Учил по книгам. Учил чистому языку предков, богословию, истории великой Империи, которая давно уж пала. Цареград твой от этого – город хроник, а не город турок и униженных христиан. Вот почему знания и речь твои оторваны от жизни. Вот почему ты путаешь обычаи столетней давности с нынешними.

Ну… если исключить «знатность», а «мудрого человека» счесть концептуальным синонимом школы и «шараги», в целом так оно и получается – и впрямь книжные, оторванные от жизни знания получал.

- А теперь я спрошу, - удовлетворенно кивнув на занервничавшего с новой силой (не хочу быть «потомком знатного рода», это же не только пакет привилегий, но и сомнительная перспектива стать фигуркой в чужих играх с высокой вероятностью «размена» моей жизни на что-то) меня, Евфимий задал вопрос. – Все ли твои вещи мы вернули тебе?

- Не с проста спрашиваете, Владыко, - догадался я. – Клянусь – благодаря вам мне вернули всё добро, о котором я знал. Вы нашли что-то, чего не нашли Государевы воины и я?

- Нашли, - с предельно серьезной рожей ответил епископ, и, не прерывая зрительного контакта со мной, достал из ящика стола три мятых куска пергамента, которые положил передо мной. – Видел ли ты письма сии?

- Окромя того письма, что Государевы люди нашли, других не видел, - честно признался я. – В одежку вшиты были?

Очень сильно сожалею, что не прощупал всё как следует на предмет «ухоронок». Спалил бы эти бумажки к чертовой матери от греха подальше, чтобы сохранить устраивающий меня «статус-кво».

- Светлая у Гелия голова, - похвалил меня игумен.

- Светлая, - согласился епископ. – Знакома ли тебе сия печать? – указал на до дрожи знакомого двуглавого орла.

Знакомого, но иного, не как на гербе России будущего. Не видел, но догадаться несложно – с точки зрения той легенды, что выдумал епископ, не видеть такой печати я попросту не мог, а значит говорить «нет» смерти подобно:

- Ромейская печать, Владыко.

- Старинный символ Палеологов, - уточнил Евфимий.

По спине от этой фамилии пробежали ледяные мурашки. Разное я в будущем слышал об этой династии, в основном – нехорошее, но наверняка утверждать нельзя: историю пишут победители, а Палеологи в какой-то момент пали и канули в небытие. Тем не менее, фамилия для меня очень, очень, ОЧЕНЬ нехорошая: малейшая связь с ними, пусть и на уровне «дед сего мальчугана поваром при Палеологах был» превращает меня в лакомый кусок для одних и мишень для других. Судьба моя, таким образом, уже совсем не в моих руках, а в руках вот этих двух уважаемых старцев. А потом и вовсе перейдет она куда-то на уровень «земной оси», сиречь – на уровень высшей светской и церковной власти.

- Не бойся, юный Палеолог, - душевно улыбнулся мне епископ. – Тайну твою мы сохраним.

- Зачем мне-то о ней сказали? – совсем не наигранно простонал я, схватившись за голову. – Я же поваренок! Я вообще не знаю, кто, как и зачем вот это вот все затеял! - кивнул на бумаги. – Я ничего не хочу кроме как на благо людей трудиться, через искусство кулинарное да придумки навроде громоотвода! Молю вас, батюшки, не губите! Клянусь, много пользы Руси и Церкви Святой принесу, только не тащите меня в Москву, позвольте в монастыре остаться!

По щекам потекли слезы.

- Пользу принесешь, верю, - с показавшемся мне вполне искренним сочувствием в голосе и на лице заверил Евфимий. – И в то, что о происхождении своем ты не ведал, тоже верю – опасно тайну сию даже тебе самому доверять было. Берегли тебя шибко, Гелий, от самого себя берегли. Да только не рассказать Его Святейшеству о тебе я не могу.

Хана мне – Митрополит-то, в свою очередь, «не сможет не рассказать» уже Царю. Кто его знает, чего с Палеологом тот сотворить захочет – может златом и любовью осыплет, а может и удавить прикажет, после чего, конечно, до конца своих дней лично за душу мою молиться станет.

- Не бойся, Гелий, - вернулся к старому обращению Евфимий. – Очень хорошо, что тебя в монастыре сем оставили. Места здесь тихие, батюшка Алексей, - посмотрел на игумена. – Тебя покуда при себе подержит, от напастей любых убережет, да пользу, как ты и хочешь, принести позволит. Может и вовсе насовсем здесь останешься, ежели захочешь. Его Святейшество человек добрый и ума великого, не нам, сирым, чета. Я передам ему просьбу твою «в Москву не тащить», - ободряюще улыбнулся. – И о громоотводе с тандыром ему поведаю обязательно, задумки добрые, пользы и впрямь немалой. Его Святейшество оценит обязательно. А чтобы сподручнее тебе было далее пользу приносить, от имени Церкви Нашей награду тебе за придумки твои кладу, в сотню полновесных рублей. Монеты тебе здесь без надобности, поэтому, ежели понадобится чего, просто батюшке келарю скажешь.

- Да чего Николаю-то? – засуетился игумен. – Лучше прямо мне говори, оно и сподручнее будет, один стол делим.

Офигенно тайну собрался хранить настоятель, на самое видное место меня пересадив! Впрочем, в свете череды удивительных совпадений, случившихся в последние дни, такой резкий рост в системе местничества никого особо не удивит.

- Спасибо, батюшки, - уныло поклонился я.

- Не боись, Гелий, - снова подбодрил меня епископ и осенил крестным знамением. – Ступай с Богом, а нам с батюшкой Алексеем о другом, тебе неинтересном, потолковать нужно.

Можно попросить почитать письма, но я уверен в том, что там будет полно незнакомых имен, мутных намеков, а может и тупо схема будущей интриги. Незнание в моем случае благо, и я в лепешку расшибусь, чтобы попытаться удержаться подальше от Москвы.

Ой, да кого я обманываю – через потребный для возвращения в Москву, передачи бумаг Митрополиту и принятия последним решения срок за мной приедут. Не могут не приехать.

- Спасибо, Владыко, - поблагодарил я за благословение и на подкашивающихся ногах направился к выходу из кабинета.

А как хорошо всё начиналось!

Глава 16

На Заутреней я удостоился чести стоять на максимально почетном для мирянина месте, что никого после таких интересных событий не удивило, а у многих на лицах так и вовсе читалось «ну а где еще ему стоять?». По окончании службы, прежде чем нужный мне кадр успел убежать по делам, я подвалил ко плотнику Василию. Прежде, чем я успел что-либо сказать, он сильно удивил меня, отвесив уважительный «поясной» поклон.

- Ты чего, Василий? – не выдержал я. – Ты так не шути.

- Какие тут шутки, Гелий Далматович? – выпрямившись, в свою очередь удивился тот. – Все уже знают, что происхождения ты знатного, за одним столом с Его Высокопреподобием и Владыкою сидеть будешь. А сирота твой человек простой, даже пострига покуда не удостоился.

Каноничное из грязи в князи, причем за пару дней буквально. В демократию играть даже пытаться не стану: времена к ней настолько не располагают, что сам же Василий, ежели я начну упирать на наши вполне приятельские, пусть характер у него и поганый, отношения, меня не поймет в первую очередь. Придется привыкать.

- Забыл о том совсем, - развел я руками. – Работа для тебя есть, и по умениям твоим, и по душе.

- Ежели будет на то воля батюшки келаря, сделаю, Гелий Далматович, - отвесил еще один поклон Василий.

- Будет воля, - уверенно заявил я. – Сейчас выйдет батюшка, я его спрошу. Спасибо.

- Тебе спасибо, Гелий Далматович, что не забыл сироту твоего, - улыбнулся плотник. – Ежели дело «по душе», то и работа в радость.

Случись этот разговор два дня назад, Василий бы сначала запросил подробностей, а потом ушел по своим делам (их у него без дураков много, и я бы и не подумал обидеться), а сейчас стоит молча, глазами бегает, с ноги на ногу старается не перетаптываться. Ждет.

Грустно. Я ведь теперь даже позвать его со мной прогуляться до той же столовой не могу – он-то пойдет, но будет от этого испытывать неловкость и давление от разницы в ранге. Грустно, но знакомо – в прошлом моем мире социальная лестница работала иначе, но и там, трансформировавшись из «Петьки» в «Петра Степановича», я растерял в пути многих хороших людей.

- Далеко не уходи, пожалуйста, - с улыбкой кивнул я ему, получил ответный поклон и пошел обратно ко входу в храм, вполне физически – глазами – ощущая неприятное, но закономерное, оправданное и совсем не осудительное желание окружающих ко мне не лезть.

Рылом не вышли, и тут ничего не попишешь, знать в эти времена воспринимается даже не как в условном XIX веке, когда народившиеся и усилившиеся классы буржуазии и интеллигенции вполне справедливо начали интересоваться почему это знатный алкаш, прелюбодей и социальный паразит в поместье проживать изволят-с за всю жизнь пальцем о палец не ударив, а другие аки черви в грязи прозябать вынуждены, а самое канонично-феодальное. Знать – она от Господа знать, а значит и впрямь «не нам, сирым, чета». Нет, уверен, ежели поговорить с условной сотней простолюдинов откровенно, найдется много таких, кто смирения христианского проявить не захочет и выскажется о знати в максимально грубых выражениях, но лейтмотив именно такой.

Вон он, Ярослав, рядом с подручными своими мимо прошествовал, и, несмотря на короткий поясной поклон в мою сторону, на меня старается даже не глядеть. Вот Василий к своим отошел, и тоже как будто интерес ко мне совсем утратил. И это они еще мастеровые уважаемые, для монастыря и округи ценные. Лапотник Евгений, портной Андрей и прочие специалисты малой квалификации и вовсе мне на всякий случай аж издалека кланяются, ежели в поле зрения попадают.

Что ж, по крайней мере старые мои приятели-монахи, которых я регулярно кормил байками – Павел, Софроний, Андрей да другие – челом мне бить не обязаны, ибо Божьи люди, и с ними я поговорить вполне могу, но сами, первыми, они ко мне нынче с «Гелий, а расскажи о…» не полезут.

- Государь Гелий Далматович, молю – не подставляй холопа твоего под гнев Владыкин, – раздался сзади густой бас.

Принадлежит Тимофею, чернобородому, черноволосому и чернобровому кареглазому мужику лет тридцати. Ростом невелик, на полголовы меня выше всего, да и шириной плеч похвастать не может. Нелегкая у него была судьба. Конкретики не знаю, но отсутствие кончика носа и мизинца на левой руке вкупе с уродливым, рваным шрамом во всю правую щеку говорят об этом лучше любых слов. Движениями он очень похож на Государевых «богатырей», и по сравнению с ним все местные «боевые монахи» выглядят неуклюжими увальнями. Тимофей – из свиты епископа, и Евфимий вчера после Вечерни успел «порадовать» меня новостью о том, что Тимофей останется здесь, «беречь меня как зеницу ока». Телохранитель, конвоир и соглядатай в одном лице.

Снаряжение «мирного времени» - такая же, как у местных боевых монахов, дубинка за поясом. Во времена неспокойные – такими считаются и перемещения между населенными пунктами – снаряга не отличается от обыкновенных воинов и зависит от платежеспособности начальника. Воины епископа упакованы не хуже Государевых «тысячников». Ладно, может и хуже, но мой взгляд чайника не умеет классифицировать кольчуги и шлемы по дороговизне.

«Боевыми монахами» я называю таких чисто для собственного удобства, а на самом деле Православному монаху воевать нельзя совсем, ибо война – дело мирское, а от мирского монахи отрекаются. Де-юре по крайней мере – вот вообще не верю, что ежели сейчас под нашими стенами нарисуется вражеская армия, монахи смиренно будут ждать смерти. Нет, какие-то безусловно будут, и смерть примут с молитвою и безропотно, но большинство возьмет что под руку попадется и приготовится продать свою жизнь подороже. Тем не менее, официальных боевых орденов как у католиков на Руси нет.

«Батюшкой» того же бывшего главного монастырского «силовика» я и другие «погоняли» по большей части из уважения. Нарушение регламента, но на такое закрыть глаза легко и просто. Официально за силовой аппарат Церкви отвечают послушники (они-то от мирского еще не отреклись), наемники (здесь зовутся «монастырскими слугами» или «страдниками») и «детеныши боярские», то есть мелкие дворяне, которые за службу получают поместье на монастырских землях.

Причина Тимофеевых слов проста – он же «телохранитель», а значит должен держаться поближе. Формулы, говорящие о его подчиненном по отношению ко мне положении, обманут только кретина: нифига он мне не подчиняется, а ежели будет на то воля начальства, без лишних сомнений приголубит сабелькой. Фразу его следует понимать как «куда сбёг, придурок? Мне оно надо тебя искать?».

Неприятно, но ничего не попишешь – лично лояльных воинов у меня покуда нет, а Тимофей, с одной стороны являясь моими антропоморфными метафорическими кандалами, в случае нужды жизнь за меня свою положит столь же уверенно, как и голову мне проломит. Ну и солидности добавляет – нифига себе, целый епископ одного из своих мне выделил.

- Не привык я к такому, Тимофей. Буду к тебе поближе держаться, - пообещал я.

Когда почти все кроме Василия (своих он проинструктировал и отправил работать) разошлись, из храма вышли иерархи.

- А чего это ты, Гелий, зубы палочкой ковыряешь да других к этому делу приучаешь? – поинтересовался епископ, прежде чем я успел сказать игумену с келарем, что мы с плотниками идем мастерить новинку.

- Грязь телу вредит, Владыко, - честно ответил я. – Зубам – тож, и ежели не мыть их да не скоблить, гнить, выпадать и болеть быстрее будут.

На лице игумена мелькнула внутренняя борьба между «где ты раньше был с такими советами?» и «да ну, бред какой-то, не могут же все без исключения люди планеты ошибаться в своем незнании важности личной гигиены».

- А ежели мыть да скоблить – не будут? – уточнил епископ.

- Все одно будут, - не стал я скрывать. – Но меньше и не так быстро.

- Откель узнал такое? – спросил игумен. – Мы с Владыкою множество земель чужих объехали, а такого обычая не видали нигде.

- Дед научил, - приписал я чистку все тому же источнику.

Для епископа и игумена «дед» звучит как «тот мудрый человек, который меня учил и прятал». Нету времени у меня лишнего – «таймер» тикает, и до момента, когда за мной приедет тот, кого послать подальше никак не получится, я должен успеть сделать так, чтобы Церковь в случае чего за меня костьми готова была лечь лишь бы уберечь от бояр злых. Епископское «может и здесь останешься, ежели захочешь» можно смело выбрасывать в помойку – это он так, для успокоения моего душевного.

- Дозвольте дело новое прямо сейчас начать, Ваше Высокопреподобие, - отвесил я поясной поклон игумену прежде чем иерархи прикажут идти куда-нибудь с ними да тратить ценное время на болтовню.

Болтать-то мне не меньше, чем им интересно, но у них-то «таймеров» нету.

- Какое же? – заинтересовался Алексей.

- Дом пчелиный, с ним бортники мёду много больше собирать будут.

Василий, даром что стоит далеко, от «мёда» дернулся и загорелся глазами. Винни-Пух средневековый.

- Василия прошу со мною отпустить, без него не справлюсь, - добавил я.

- Ступай с Богом, - перекрестил меня игумен.

- Благословите на дело новое, Ваше Высокопреподобие, - в пару больших шагов подошел плотник с низким поклоном.

- Ступай с Богом, - перекрестил игумен и его.

Поклонившись, я отвернулся от иерархов и быстрым шагом направился от храма, обратившись к Василию:

- Идем к хозяйству твоему, там поди удобнее будет.

«Полигона»-то нету, там теперь возводят еще парочку тандыров, а параллельно, вокруг них, пристроечку к кухне.

- Удобнее, - согласился Василий.

Тимофей и мой Федька пошли за нами. За время пути я успел выдать плотнику заранее заготовленный чертежик и устные пояснения к нему.

- И все? – удивился Василий.

- И все! – подтвердил я.

- Не сомневаюсь в словах твоих, Гелий Далматович, - на всякий случай заверил Василий. – Да только странно оно. Пчела – не корова да не коза, чудно́ как-то для нее загон делать.

- Чудно́, - согласился я.

- Не серчай на сироту, Гелий Далматович, - замаскировал Василий свой «поганый характер». – Но ты же сам говорил, мол, редкость на Оттоманщине пчелы.

- Редкость, - согласился я. – Но чего воду в ступе толочь? Сколотишь улей, пчелок в него заселим, да сам все и увидишь. Как думаешь, бортники шибко плеваться будут?

- Ох будут! – поцокал языком Василий. – Те еще дуболомы, прости, Господи, а тут ведь еще и семейство пчелиное из дупла обжитого в ящик переселять придется, страшно – ну как издохнут?

- Жаль будет, - согласился я. – Но ниче, не издохнут – пчела тварь живучая.

Тут из-за угла, вальяжно переставляя ноги и высоко подняв голову, вышел тот самый монастырский петух, живущий по принципу «слабоумие и отвага». Посмотрев на нас блеснувшим на утреннем солнышке глазом, он грозно заквохтал, и, распушив перья и размахивая крыльями, бросился показывать нам кто тут главный.

Раз – меня обдало волной встревоженного воздуха. Два – сапог Тимофея подбросил возмущенно завопившего петуха в воздух. Три – зловредная птица скрылась за крышей ближайшей «землянки». Телохранитель-то не зря свой хлеб лопает – вон как профессионально угрозу устранил.

Мы и имевшие удовольствие понаблюдать сценку окружающие заржали:

- Так эту нечисть!

- Ниче-ниче, щас он червяком подкрепится и со спины напасть попробует!

- Этакого пинка я отродясь не видывал!

Тимофей, даром что на рожу страшный да жизнью битый, чувство юмора сохранил, и шутливое восхищение толпы принимал со вполне добродушной улыбкой на лице.

«Хозяйство» Василия – плотницкое подворье или как-то так – включало в себя лесопилку, склад готовых досок, просторное рабоче-жилое помещение для работников попроще и небольшой барак для плотников поважнее. Неподалеку – барак «лапотников», куда я потом зайду по пути на завтрак: лаптей мне теперь не надо, но нужны «беговые» поршни, а Федьке – просто поршни. Сапоги здесь заказывать негде – ни в посаде, ни в монастыре профессионального сапожника не завелось в силу экономической нецелесообразности.

Ежели я попрошу, Василий нынче и келью личную под постройку улья отведет, смиренно ночуя где придется, поэтому запрос я выдал аккуратный:

- Найдешь нам местечко потише, но такое, чтобы мы другим работам не мешали?

Место нашлось в «рабочем бараке», где у Василия, как старшего, имелся собственный, огороженный от остальных, рабочий кабинет. Им я невольно залюбовался: четырех небольших окошек хватало, чтобы наполнить светом идеально чистое, пропахшее деревом помещение, на стенах которого, на полках да крючках располагался инструмент, гвозди и прочий профильный инвентарь. Верстак с дырками, из которых торчали клинышки, большой стол, «растопырка» для распилки досок да бревен, большой, лишенный замка сундук, скамеечка вдоль стены, парочка ладных табуреток отвечали за мебель, а за декор – симпатично вырезанные из дерева, небольшие фигурки лошадей, волков, собак и коров на полках. Отдельного упоминания заслуживала с удивительной любовью и мастерством вырезанная из дерева и толково раскрашенная пчелка сантиметров в тридцать длиной, подвешенная на потолке. Реализмом и не пахнет, само собой, но выглядит очень забавно, хоть сейчас брендируй и в качестве символа для упаковки с медом пользуй – мило, ярко, узнаваемо.

При моем взгляде на пчелу Василий от смущения покраснел аки девица.

- Красота какая! – от всей души похвалил я.

Федька тем временем завороженно осматривал фигурки.

- Спасибо за похвалу твою, Гелий Давлатович, - поклонился плотник. – Хошь, возьми, поиграй, только потом на место верни как было, - разрешил Федьке.

- Спасибо, дядька Василий! – обрадовался пацан, бережно снял с полки волка в «воющей» позе и принялся с ее помощью инсценировать «Ивана Царевича и серого волка». – «Фу, фу, тебе на своем добром коне в три года не доехать до Жар-птицы. Я один знаю, где она живет. Так и быть — коня твоего съел, буду тебе служить верой-правдой. Садись на меня да держись крепче».

Перед сном и во время утреннего «моциона» сказки ему рассказываю. Чистка зубов от этого постепенно набирает популярность – и другие дети, и взрослые послушать приходят.

Василий тем временем добрался до противоположной «внутреннему» входу в свой закуток стены и открыл двустворчатые ворота, впустив еще света, но не уменьшив уровня безопасности – выходят они на глухую каменную стену, окружающую монастырь.

- Доски носить удобнее, - пояснил он очевидное. – Вернусь сейчас, по доски схожу, - поставил в известность и ушел.

Мы с Тимофеем уселись на скамейку, и я спросил:

- Откуда сам-то?

- С Тулы, - ответил он. – Батька помер, царствие ему небесное, - перекрестились. – Малой я тогда совсем был, мамку со мною человек добрый в дом служить взял, помещик. Как подрос я, в послужильцы к сыну своему определил. Десять лет при господине служил честь по чести. Крымчаков да иных язычников гоняли, - ухмыльнулся. – Но и они нас порою. Это вот, - указал на нос. – Стрелою снесло, уберег Господь.

Шрамы в эти времена воина украшают как никогда, ибо служат наглядным подтверждением опасности воинской службы.

- Ничего себе! А палец?

Тимофей не без смущения ответил:

- Да это так, отморозил по глупости детской.

- Холодные, говорят, зимы на Руси, - перевел я разговор во всегда уместное русло.

- Холоднющие, - подтвердил Тимофей. – А на Оттоманщине-то и зимы поди не бывает? – вольно или невольно выдал образовавшийся благодаря «событию с караваном» монастырский «мем».

- Снег только на картинках в тех краях видывали, - ушел я от прямого ответа.

Епископов человек, Большую Тайну ему не доверили, но лучше немного поработать на придуманную самим Евфимием легенду.

Тут вернулся Василий с парой несущих доски сотрудников, мы дружно помолились за новое дело, и плотники взялись за работу. Процесс особого контроля с моей стороны не требовал, поэтому я переместился за стол и при помощи чернил и бересты, оставляя многочисленные кляксы (ничего, научусь), принялся набрасывать рецепты, за которые собираюсь взяться сразу же после завтрака. Обед будет – пальчики оближешь, даром что пост.

Глава 17

Потный, прокоптившийся до полного безобразия, я опустился на табуретку, вытер выданной мне Федькой мокрой тряпицей столь же мокрое лицо и со вздохом вытянул ноги. Хорошо поработал – и обед разнообразить получится, и ряд долгих процессов запустить получилось.

Гвоздем сегодняшней трапезы предначертано стать тертой морковке с чесноком, солью и льняным маслом. Перцу бы, да масло заменить на оливковое, но не здесь и не сейчас: цена у блюда получится такая, что даже Государь крепко репу почешет прежде чем дозволить себе маленькую тарелочку такого деликатеса. Тем не менее, получилось вкусно, особенно на неизбалованный взгляд современных едоков. Чеснок – вот ключ. Он не только будоражит вкусовые сосочки, но и раскочегаривает поджелудочную, что придает человеку бодрости. Ну и полезный настолько, что оторопь берет! Быть в этой реальности «морковке по-корейски» «морковкой по-монастырски»!

Помогать морковке впечатлять уважаемых едоков будут пирожки с грибной икоркой. Свежих белых грибов на кухне не нашлось (но скоро будут – сезон уже на носу) – поэтому пришлось отварить сушеные. Когда эта стадия осталась позади, мы с помощниками перетерли получившееся в ступке с печеным луком, толчеными орехами и тем же маслом до состояния паштета. Тесто постное, ничего недозволенного в пост в пирожках нет.

На леднике – в монастыре конечно же такой есть – сейчас «доходит» прокачанный мною кисель: взяв пригодный по густоте «пустой» киселек, я добавил в него подслащенное медом пюре из печеных яблок и брусники.

Технологии ферментации предки освоили давным-давно, а вот с технологиями томления здесь сложно – печки примитивные, о равномерности температур даже речи не идет, поэтому до получения (самоличного изобретения) печки получше на томленые блюда я замахиваться не стану. За исключением одного, и, признаться, немного волнуюсь: почитай, на святая святых замахнулся, а именно на кутью. Вон там, в самой пригодной на мой взгляд для этого печке, ячмень томится, местные его называют «жито». Хороший злак, к несовершенству технологий подходит отлично. Скоро дотомится до мягкости, и я смешаю его с медовым сиропом (уже приготовлен), добавлю толченого маку, орешков, клюквы для кислинки и совсем немножко аниса для аромата. Получится сладенько, а ингредиенты обеспечат интересную для едока текстуру. Но это уже на ужин, к обеду никак не успеем.

До ближайшего «скоромного» дня, когда я смогу попотчевать монастырь блюдами с использованием яиц, молока да сметаны с творогом этого так или иначе хватит – и без того разнообразие меню по сравнению с тем, что было до моего появления получается потрясающее. Этак и во грехе чревоугодия всем монастырем погрязнуть недолго да навлечь на нас Божью кару. Вот вроде и шучу, но в глубине души от такой шуточки как-то самому неуютно: а ну как и в самом деле прилетит мне за то, что Божьих людей порчу?

Да ну его, лучше про печку думать буду. Вот казалось бы – чего такого? На картинках да в музеях видели все и по многу раз, а кое-кто даже и пожить в доме с такой печкой умудрился, зимой на ней полеживал, грея косточки. Кажется – бери да складывай, но недаром же существует профессия «печник». Я таким, увы, не являюсь, а монастырские печники привыкли к конструкциям попроще. Да тот же Ярослав местным печным делом владеет отлично, но, когда я в разговоре с ним упомянул слово «дымоход», он решил, что я имею ввиду «дымоволок» - вон те дырочки возле потолка, куда вытягивается поступающий из печей и очагов прямо в зал дым.

Ладно, это все потом, а сейчас надо пойти привести себя в порядок возле моей любимой бочки и зайти к себе переодеться из рабочей сермяги в Оттоманское шмотье. Погода сегодня прекрасная – август едва-едва начался, и солнышко щедро одаривает Святую Русь остатками летнего тепла. Деревья и трава все еще полны зелени, и о скором приходе осени напоминают только пожелтевшие поля в округе.

Омовение прошло успешно, и, проконтролировав чистоту Федькиной рожицы – меня в какой-то степени представляет, чумазым ходить не позволю – я велел ему до обеда делать чего душа пожелает. Увидимся теперь только вечером: после обеда помощник отправится учиться.

В компании моей вооруженной «тени» в виде Тимофея я добрался до своей «общаги», по пути заглянув к «лапотнику» Евгению и подобрав колодку по размеру моей ноги для пошива заказанных поршней. Ну не прямо «по размеру» - моему телу шестнадцатый год отроду, еще расту, поэтому поршни будут немного «на вырост». Но именно что «немного» - сомневаюсь, что когда-то в этой жизни, если, конечно, под грандиозную «опалу» или вообще под нож не попаду, у меня будут проблемы с покупкой обувки.

- Ууу, тварь срамная! – погрозил кулаком мимо бредущий послушник на рыжего, потерявшего в драках кусок уха, отожравшегося на летнем поголовье крыс да мышей, кота, самозабвенно вылизывавшего яйца, с комфортом устроившись на обогретом солнышком крыше землянки.

Котиков в монастыре много, а вот в целом по Руси не так чтобы очень. Дороги они нынче – до рубля порою цена доходит, а потому кот считается ценной частной собственностью со всеми вытекающими, вплоть до суда за его кражу. На государственных объектах и в монастырях все коты учтены и переписаны, ибо более эффективной защиты от грызунов сейчас попросту не существует. Отношение к мохнатым двоякое: с одной стороны очевидная польза заставляет их уважать и ценить, а с другой котик считается этаким воплощением домового, а еще гуляют суеверные слухи о том, что в них могут вселяться бесы. Особенно тяжело, понятное дело, приходится зверюшкам с черной шерстью, и может быть именно поэтому таких в монастыре я не видел.

Нового «коменданта» нашего жилого корпуса зовут Савелием, состоит в ранге монаха. Лет ему около двадцати пяти, и он считает себя частично обязанным мне за свою должность – старого-то из-за моего «обноса» сняли – поэтому кланяется не только «за страх», но и «за совесть». Он же первым делом после вступления в должность заменил наши с Федькой тюфяки да одеяла на новые. Без всякой нужды, но жест я оценил.

- Возьми пряничек, батюшка Савелий, - протянул я ему прихваченный с кухни медовый пряничек. – Полакомись.

Персонал их хорошо освоил, а батюшка келарь велел включить их в разряд регулярно приготовляемых блюд, поэтому пекутся каждый день. Понемножку, чтобы братию монастырскую не шибко разбаловать. Каждый режется на маленькие кусочки, чисто полакомиться.

- Спасибо, Гелий Давлатович, - не став отказываться от угощения, Савелий с глубоким поклоном принял пряничек. – Ежели нужно будет чего, ты заходи, подумаем.

- Спасибо, - поблагодарил я его и пошел к себе.

Дружить с человеком, который может помочь с обустройством жилья и имеет к нему доступ нужно обязательно невзирая на разницу в ранге – «за совесть»-то оно всегда лучше, чем «за страх». Василий тот же: не будь он любителем меда и пчелок, он бы работу так и так хорошо сделал, равно как и любую другую, но выпиливал дощечки для улья он с такой улыбкой на обычно унылом лице, что и у меня душа радовалась. Плохо разве?

Переодевшись, я отправился на обед.

- Так значит из послужильцев ко Владыке в воины попал? – решил скоротать время разговором с Тимофеем.

- Послужильцев при Владыке нет, - с гордостью заявил телохранитель. – На восьмой год службы скопил на коня доброго да арматуру, а господин мой тогдашний словечко за меня замолвил, в помещики вывел.

- И сейчас у тебя поместье есть?

- А то ж, - улыбнулся Тимофей. – Землица добрая, людишек на ней четыре десятка почитай, на Востоке от Москвы, на землях Церковных.

Получается эксплуататор простого люда, но лично у меня его и других виденных мною воинов таковыми считать не получается.

- Тяжела служба воинская поди?

- Тяжела, Гелий Давлатович, - спокойно ответил Тимофей. – У меня-то, слава Богу, - перекрестились. – Судьба добро сложилась, грех жаловаться, а вот иным туго приходится. Арматура дорогая, дорог и конь. По году-другому порою поместья своего не видят и не ведают даже, живы ли родня да людишки. Бывает, возвращаются, а уже и нет никого, поля быльем поросли да дома порушенные опустели. Кого татары в полон угнали, кого убили вовсе, иных – другие помещики да бояре сманили, а кто и к Церкви прибился.

Такая вот эксплуатация – основа русского воинства этих времен, поместная конница, потому и «поместная», что «помещают» воина на землю. Крестьяне там живущие землю обрабатывают да иным способом сельхозпродукцию и ремесленное добро производят. Помещика своего через все это содержат.

- Смотр войсковой каждый год проводится, - продолжил Тимофей делиться классовыми подробностями. – Не явиться туда нельзя, и голытьбою явиться нельзя тож. Помер конь, другого купить не на что – всё, только послужильцем жить али мирным человеком и остается. А на что арматуру да коня покупать, ежели людишки разбежались, а поля быльем поросли? Жалование Государь наш платит честь по чести, да не хватает одного его – никак без поместья.

Такая вот эксплуатация.

- А что же, крестьян сбегших да сманивших их людей не наказывают? – спросил я.

Чисто уточнить – сам знаю, что крепостного права на Руси покуда не завелось.

- Свободные люди все, вольны своей жизнью распоряжаться, - пожал плечами Тимофей. – Хлебопашцы жить не меньше других хотят, за что их наказывать? За то что татарва дома сожгла, поля вытоптала да скот угнала?

***

Рассадка была такая: в центре стола Владыко, «одесную» от него – игумен, с другой стороны – я. Большая тройка так сказать. Рядом со мною – юродивый Иннокентий, коего усадили на почетное место за повышенную святость. Вонь ужасная, но аппетита перебить в силу привычности не способна. Рядом с игуменом сидят монастырские шишки – сперва «благочинный» Юрий, дальше батюшка келарь. За спиною епископа стоит один из его «богатырей», который первым пробует все, на что «нацеливается» Владыко. На кухне тоже пробы один из его людей снимал. Мы, «коренные» обитатели монастыря, на это не обижаемся – важный человек Евфимий, врагов у него не быть не может, а правила безопасности работают только тогда, когда их соблюдают без исключений.

Увидев, с каким вниманием я кошусь на лежащую перед ним двузубую серебряную вилку, епископ сжалился и протянул ее мне. С благодарным поклоном приняв редкий для Руси столовый прибор, я намотал на него морковки, отправил в рот, а после чисто ради ощущения причастности к цивилизации при помощи ее и ножа отрезал кусочек хлеба, отправив его туда же. Теперь кисель, его в силу консистенции надлежит аккуратно придержать лезвием ножа снизу – немножко колхозненько, но для очень сельской средневековой местности сойдет. Ага, вижу ваши лица, уважаемые – еще немножко укрепились в вере в мое высокое происхождение.

- Первую вилицу в Европу привезла Ромейская принцесса, столетий пять назад, - поделился Евфимий историческим фактом. – Она вышла замуж за Венецианского дожа, а вилицы католики до сих пор чураются – мол, греховный инструмент. Також говорят, мол, баловство это, роскошь избыточная.

- Из Цареграда сию привезли, Владыко? – спросил игумен.

- Оттуда, - подтвердил епископ. – Ну как? – обратился ко мне и улыбнулся. – Греховности не чуешь?

- Не чую, Владыко, - честно признался я. – Так мыслю – нет инструментов греховных, есть лишь грешное их применение. Роскошь-то оно роскошь, но ежели из дерева вилиц наделать, оно и не дорого совсем выйдет. Рукою благодаря вилице ничего цеплять не нужно, рука не пачкается, вытирать о тряпицы али одежку с бородою собственные ее не приходится. На мыле одном, что на стирку страчивается, уже экономия выходит. Не роскошь сие, а наоборот – рачительность.

- Много о рачительности да чистоте думаешь, - заметил игумен.

- Нечист! – заявил Иннокентий. - Грех мой великий аки червь по мне ползает, вот и грязь его видимая да носом слышимая, дабы и незрячему зримо было!

- Воистину, - кивнул ему епископ и обратился ко мне, глубокомысленно заметив. - Но как отличить чистоту телесную, угодную Богу, от той, что взращивает гордыню фарисейскую? Где грань меж чистым и нечистым?

Вот и начались серьезные разговоры достойного высоких церковных чинов уровня. Не хочу, если честно – что-то не то сейчас ляпну, а епископ меня еретиком заклеймит. Но делать нечего – не затыкаться же теперь. Многого от меня окружающие нынче ждут, а когда тот, от кого «ждут», не соответствует, плохо в первую очередь ему самому становится.

- О высоком думать и говорить не учили меня, Владыко, - на всякий случай я виновато склонил голову. – Дозволишь ли сказать то, что думаю и простишь ли, ежели в скудоумии моем дурное ляпну? Не со зла оно будет.

- Дозволяю и прощу, - благодушно кивнул Евфимий.

- Чистое, с нечистым соприкоснувшись, оскверняется, - прибег я к древней и одной из самых важных дихотомий Христианства «чистый»-«нечистый». – Тело – сосуд души. Ежели сосуд гнилью покрыт, разве не проникает и не оскверняет она то, что в нем? Грязь на теле – это плесень на чаше. Не смирению служит она, но болезни и тлену. Мы отделяем чистое от нечистого в пище и ритуалах, но нередко забываем отделить от нечистого тело. Прости, Иннокентий, - вполне искренне покаялся перед слушающим меня и глядящим на свои грязнющие руки юродивым. – Не жил я твоею жизнью, не видал и не слыхал того, что довелось тебе, и тяжести греха на душе твоей не ведаю, но нечистота тела и душу заставляет смердеть да болеть.

На мои извинения Иннокентий не отреагировал, продолжая пялиться на свои ладошки. Надеюсь, не осерчает на меня – помог мне все же шизофреник средневековый, и, полагаю, слова его о «грехе великом» не пустое сотрясание воздуха. Может и не шизофреник он вовсе в медицинском смысле этого слова, просто сломался от тяжких испытаний так, что уже и не соберешь.

Иерархи же, не забывая кушать, старательно обдумывали мои слова. Первым позицию выработал Евфимий:

- Слова твои не лишены смысла, Гелий.

Игумен, получив «вектор» от начальства, подключился к разговору, глубокомысленно заметив:

- Мы различаем скверну духовную и телесную, но ежели одна влечет за собой другую... Быть может, есть нечистота греха, а есть нечистота смерти, и второе питает первое?

- Быть может, блюсти чистоту внешнюю – не гордыня, а обязанность? – в тон ему добавил епископ. – Дабы не дать ходу нечистоте, что противна Господу и в малом, и великом?

Я молчал, потому что добавить мне нечего – пусть мужики с высшим Богословским образованием разбираются, у них для этого теоретический базис в голове есть, а я лучше попробую вывести Иннокентия из транса:

- Не обиделся на меня, Иннокентий?

- Гниль, - завороженно прошептал юродивый. – Неужто… - не став продолжать, он настолько резко, что охранники Владыки почти бросились его «винтить» вылетел из-за стола и на глазах у офигевших от этакого зрелища обедающих пулей вылетел из столовой, громогласно возвещая лишь одно слово. – Гниль!!! Гниль!!! Гниль!!!

Мы немного посидели в тишине и прострации, а потом, повинуясь отмашке игумена, чтец вернулся к озвучанию Поучений, а сам настоятель, пожевав губами, робко предположил:

- Неужто отмываться побег?

Владыко, смерив меня взглядом, предположил иное:

- Или же «гнилью» своею убоялся осквернить чистейшее?

Не буду больше философских, богословских и вообще любых диспутов вести – вон с первого же раза как неловко вышло. Но ежели Иннокентий помоется, я буду очень и очень рад.

Глава 18

Вспоминая свои переезды из прошлой жизни, я ёжусь даже в этой. Каждый раз, разгребая удивительные по своим масштабам завалы шмоток, предметов, техники и прочего я давал себе слово копить меньше «хлама», но ситуация повторялась снова и снова. Ну невозможно им не обрасти за хоть сколько-то продолжительное время! Каждый раз приходилось сидеть и часами фасовать всё нажитое: это вот в коробку, с собой взять, а это – в мешок мусорный, мысленно подсчитывая общую стоимость последнего. К финалу процесса она как правило достигает очень неприятной величины.

Первый переезд в новой жизни от прошлых отличался настолько, что, когда мы с Федькой и привлеченными мной к процессу трудниками перетащили наше добро в жилой корпус для самых уважаемых людей монастыря за одну ходку, я даже не поверил: а че, всё что ли? Вернувшись назад и под грустным-прегрустным взглядом «коменданта» Петра (покидаю вверенную ему недвигу) осмотрев опустевшую келью, уверился – и впрямь всё!

Тем не менее, имущество мое за прожитое в монастыре время удвоилось. Не в плане стоимости, а чисто по объему. Считаем: запасные «рабочие» шмотки для меня и Федьки, для него же – запасная одежка «парадно-выходная», две пары наших лаптей, его новенькие поршни, две наши личные деревянные ложки, писче-берестяные да бумажные учебно-канцелярские принадлежности и два мешочка – в одном, побольше, сухари, а в другом, поменьше, мясо сушеное. Чисто на всякий случай «заначил» - ворюга, да смилостивится Господь над его поганою душонкой, научил меня быть намного предусмотрительнее, чем раньше. А ну как бежать спешно придется? Вот хоть «паёк» с собой возьму. Вероятность этого маленькая, но никогда не нулевая.

Скоро добавятся зимние шмотки, еще две пары поршней, и пёс его знает что еще – я же здесь недавно, обо всех нужных «по жизни» вещах представления полного пока не имею.

Новенькое, «элитное» жилье на первый взгляд не шибко-то отличалось: те же два каменных этажа, те же крохотные окошки, узенькие коридоры да низенькие дверные проемы. Кельи, однако, здесь имелись качественно нового уровня: просторные, частью даже «двухкомнатные». За исключением батюшки игумена, которому по должности положены совмещенные с рабочим кабинетом и другими помещениями «апартаменты» с отдельным входом, важные для монастыря монахи кокетливо живут в маленьких, типа как моя прошлая, кельях, а «апартаменты» другие здесь предусмотрены для высоких гостей-мирян. «Богатыри» Государевы здесь и жили. Конкретно в моей, «двухкомнатной» келье обитал десятник, но о его ночевках здесь само собой ничего не напоминает.

Размер обеих келий позволил вывести планировку на новый уровень. У стен, как обычно, каменные «полати» с новенькими тюфяками, одеялами и набитыми соломой мешочками – моя привычка спать на подушке местным известна, вот и расстарались. У стен «подоконных», в обеих кельях, простенькие, но ладно сбитые столы с обладающими спинками стульями. Отлично – Федька может делать «домашку» (ему единственному ее задают, у других обучающихся ребят на нее времени из-за необходимости работать на благо монастыря нет, а сама концепция «домашней работы», когда я об этом спросил, вызвала у монахов-педагогов оторопь: ишь ты, чего грек придумал!), а я параллельно делать потребные мне записи. Перенесем потом стол из второй «комнаты» и приставим к этому, для удобства.

Еще здесь имеются личные очаги (и это печально, придется теперь «коптиться» и дома, а не только на кухне), которые сильно помогут нам осенью и зимою и пустой сейчас шкаф с полочками в моей комнате. Сундук я решил оставить прежний, хоть мне и предлагали выдать посолиднее – просто лень выгребать и заново складывать добро было. Во второй комнате тож сундук есть, теперь у Федьки есть собственное место для хранения вещей, и он с очень довольной этим рожицей припрятал в свой сундук подаренную ему Василием деревянную фигурку волка. Жест я оценил, но считаю его ответным – за «образок» тандыра и помощь с его возведением плотнику премия уже обломилась, а за улей добра ему прилетит и подавно. Но не сразу – сперва нужно продемонстрировать работоспособность, а это уже не раньше следующего года: зимой пчелки мёда не дают, отдыхают после трудов праведных.

Отдельно стоит упомянуть кувшинчики для кваса – чтобы не ходить лишний раз, ежели попить захочется – и самые настоящие плетеные из толстых нитей паласы на полу. «Красные углы» отдельно упоминать не стоит, но не потому что я на них внимания не обращаю – просто они есть всегда и везде. Зато заслуживают внимания висящие в нем Образки: в прошлой келье они были крохотные, потемневшие от времени и – прости, Господи – откровенно никудышно написанными, а вот здесь даже серебряная окантовочка есть. Настоящие культурно-исторические и религиозные ценности, ежели смотреть на них с высоты XXI века. Да здесь почти любой предмет какую-никакую, а ценность для историков будущего представляет, хотя бы на уровне «положим в мини-музей при школе». Чудно́ мне об этом думать, и, порою, увидев особо симпатичное изделие, я не могу не остановиться и не полюбоваться мастерством предков.

Но привыкаю – имевшееся поначалу ощущение словно я живу в ожившем музее или там историко-этническом аттракционе с живыми, никогда не выходящими из образа актерами, постепенно уходит в прошлое. Ко всему человек привыкнуть способен, и уже не только тело не обращает внимания на укусы блох, клопов и порою ползающих прямо по лицу во время сна тараканов, но и разум. Речь моя тоже прогрессирует, наполняясь привычными местным словами, а часть их я научился использовать иначе, чем в прошлой жизни: «арматура» та же совсем иное здесь значение смеет, и таких примеров изрядно. Ох и развернулись бы на моем месте толковые филологи да историки! Жаль, что я не из последних, а еще больше жаль, что я не инженер/строитель/врач (вот бы я был стоматолог, это ж какая благодать!) или представитель иной, гораздо более важной для человечества профессии. Ладно, делай что должно, и будь что будет.

Словом – новые хоромы мне понравились, и я благодарен батюшке игумену за то, что он велел мне переехать: сам бы я не попросил, потому что даже не подозревал, что здесь такое имеется. Полагал, что в скромных кельях все живут, а статус определяется добавлением к ним условного квадратного метра и богатством «Красного угла».

***

За три коротких дня своего пребывания в монастыре Владыко Евфимий успел полюбиться всем, поэтому к северным воротам, через которые епископ нас покинет, собрались все. Почти все – Иннокентия после его бегства из столовой никто не видел. Народ особо не беспокоится – юродивый частенько так пропадал и раньше, а еще он как минимум жив: то в одной, то в другой части монастыря время от времени можно услышать тихий, наполненный неизбывного горя плач, который сразу же перемещается в другое место, если кто-то активно пытается найти источник. Жалко Иннокентия, но жалко – оно и у пчелки есть, однако она пашет, а значит и мы должны.

Улей был сделан Василием уже к вечеру первого дня, обновленная кутья за ужином произвела фурор, и теперь старая и новая будут чередоваться через раз. Вчера был скоромный день, и я порадовал монастырскую братию двумя новыми лакомствами.

Первое – улучшенные сырники. Сначала мы с помощниками отделили творог от сыворотки, затем творог смешали с яйцами и небольшим количеством муки и меда. Сверху – распаренные зернышки мака и немного сушеных ягод. Из получившейся массы мы вылепили лепешки и запекли в печи с почти дотлевшими угольками. Добиться желаемого мной золотистого цвета не удалось – печь остыла слишком быстро – но лепешечки все равно получились офигительно вкусными, нежными и пористыми. Батюшка игумен в восторге – дави по нёбу языком да наслаждайся, жевать вообще не надо.

Второе – «сметанник безысходности», как я его про себя назвал: нормальный сметанник, а тем более чизкейк, сейчас приготовить невозможно. Взяв самую жирную, отстоявшуюся сметану, медок погуще да яйца, я добавил в смесь немного ржаной муки и запек в печке, придав форму высокого пирога. Блюдо получилось рыхловатым, норовило развалиться, из-за несовершенства печки не удалось добиться идеальных текстуры и цвета, но пирог все равно получился по современным меркам удивительно нежным и вкусным – последнее не стал бы отрицать и гурман-сладкоежка из будущего. Впрочем, хвалить он бы тоже не стал, ограничившись скупым «жрать можно».

Еще я хотел сделать грушево-сливовый взвар, но из-за все того же убожества печки потерпел первое и от этого оказавшееся весьма для меня болезненным поражение. Изо всех сил пытаясь выдержать пригодную для томления сливово-грушово-медовой смеси температуру, я добился не сладкой, насыщенной густой массы, а блеклого, невнятного вкуса жиденького варева. «Пипл», что называется, «схавал» бы и так, причем с удовольствием и не заподозрив подвоха (нормальный компот уровня казенной столовки будущего получился), но моя профессиональная гордость такое убожество на столы подать не позволила. А еще я ощутил просто невыносимую потребность признаться начальству в том, что накосячил. Мог бы варево тихонько утилизировать и заявить, что так и было задумано, но… Это же вранье, грех, а я в этой жизни и так вру да лицемерю на каждом шагу. Тяжело быть циником, когда вокруг безусловно Верующие люди, поэтому, погоревав над котелком, я набрался мужества и дошел до батюшки келаря, как на духу признавшись ему в том, что перевел-таки продукты впустую.

Утешив меня, Николай сходил со мною посмотреть на варево, снял пробу, посмотрел на меня как на умалишенного, повздыхал, попробовал снова, крякнул и признал мое право кулинара не потчевать людей тем, что я сам не считаю достойным. Далее он дал мне право решать – либо варево отправляется на корм свиньям, а я, как мы изначально и договаривались, плачу штраф, либо утилизирую неудачу иным, но пригодным для употребления людьми, способом.

Я выбрал второе: смешав варево со ржаной мукой, я оставил кадку у теплой печки. Среду варево создало какую надо, опара получилась весьма активной и ароматной, и уже на ужине братия по достоинству оценила пышный, влажноватый хлебушек с приятно-сладкой, фруктовой кислинкой.

Параллельно, силами Ярослава, двух лучших монастырских печников и приданных к ним рабочих, рядом с руинами кузни (уже не руинами, впрочем, крышу и стены починили быстро, но работы в ней покуда приостановлены), где нашлось достаточно свободного места, идет сооружение экспериментальной печи «по образцу тех, что в холодных провинциях Ромейской Империи пользовали» (консерваторам оно понятнее, чем «я придумал»). Всё, что знал, я печникам рассказал и начертил, а дальше только методом проб и ошибок. Экспериментируют, короче, и под это дело я выделил десять полновесных рублей из открытой для меня епископом «кредитной линии». Долгий процесс будет, и я очень надеюсь, что мужикам удастся собрать работающий прототип хотя бы до зимы.

Собравшиеся у ворот жители монастыря молились, грустили, кое-кто даже плакал от избытка чувств, и дружно мокли под противным, холодным мелким дождиком. Словно тоже решив погрустить, небо спряталось за унылыми серыми тучками, лишив мира красок и тепла: прохладно сегодня. Не так чтобы очень, но совсем не та благодать, что стояла на дворе еще вчера. Неприятно швыряющий влагу во все стороны несильный, но порывистый ветер трепал начавшие желтеть кроны деревьев, ворошил солому на крышах и заставлял братию придерживать скуфьи с рясами.

Серая хмарь скрывала привычные глазу «дали» за мутной пеленой, наполняла мир мириадами порождаемых дождем и ветром, тревожащих звуков, и, как оно в такую погоду и бывает, невольно возникало чувство словно окружающий мир сжался до маленькой области из монастыря с ближними посадами, а Владыко со своей свитою собирается не в относительно короткую дорогу в сотню верст (это в моей голове оно так, для этих времен дорога очень даже дальняя), а за саму Ойкумену.

Даже в мои времена любое расставание могло стать последним – человек-то, как говорил классик, «внезапно смертен», а здесь и сейчас понимание этого накрепко зашито даже не в головы, а самые сердца людей. Многие из тех, кто успел прикипеть ко словно воплощающему в себе все лучшие Христианские качества, безукоризненно вежливому, умному и не отказавшему в благословлении никому из просивших несмотря на плотный график визита епископу более никогда его не увидят. Не потому что умрут, прости Господи, а потому что никогда не знаешь, кого куда и зачем «разведет» такая плохо прогнозируемая штука как Жизнь.

Епископская подвода уже запряжена лошадками и готова к долгому пути. Стоящий сапожками на мокрой, но не успевшей покуда превратиться в грязь земле Евфимий благословил возницу и повернулся к нам. Возглавляющий нас игумен сделал шаг вперед:

- Владыко… - голос его слышали все, но при этом он казался парадоксально тихим и наполненным светлой печалью. – Три дня – срок малый для Ока Грозного, но великий для сердца. Не судию в тебе мы обрели, но брата. Прости нам наши немощи земные.

Мы вслед за настоятелем поклонились и перекрестились. Лицо Евфимия озарилось печальной улыбкой, и мягким, но звучным, полным самой настоящей любви к ближним голосом он ответил:

- Полно тебе, батюшка игумен. Не немощи видел я здесь, но рвение. Не упущения, а тихий, как этот дождь, труд во славу Божию.

Растроганная братия издала почти синхронный всхлип, и слезы на глаза навернулись не только у самых чувствительных. Взгляд епископа тем временем скользил по лицам, на краткий миг останавливаясь на каждом.

- Видел я, как батюшка Митрофан в трапезной Поучения выводил дрожащим не от старости, но от усердия голосом. Видел, как там же батюшка Варлаам страннику лучшие куски отдавал, а сам малым довольствовался. Видел, как добрый послушник Кирилл, едва глаза ото сна отворив, по дрова бежал, словно не ко труду тяжелому, а на праздник.

Отмеченные епископом люди залились краской, заплакали с новою силой и опустили глаза в землю от скромности.

- Труд и усердие каждого из вас видел я, братья, - продолжил Евфимий. – Каждому из вас доброе слово сказать желаю, да не станут труды ждать. И теперь вижу вас я, под холодною моросью стоящих аки овечек смиренных, не желающих с пастырем своим расставаться. Сердце мое сжимается от зрелища сего.

Епископ взял небольшую паузу, чтобы перевести дыхание, продумать дальнейшие слова и дать старым проникнуть в сердца стоящих перед ним. Даже я проникся, хотя прекрасно осознавал риторические приемы, коими оперирует умница-Евфимий, чего уж про местных говорить?

- Но послушайте меня, чада мои возлюбленные. Разве от того, что луч солнечный скроется за тучей, свет его исчезает? Нет! Даже невидимый согревает он землю! Я уезжаю в Москву, но дух братолюбия, что мы здесь вкусили, останется со мной, согрев остаток века моего земного и вечность Небесную. И, верю, с вами.

После еще одной небольшой паузы Евфимий перешел к заключению:

- Не печальтесь же о временной разлуке! Радуйтесь тому, что Господь сподобил нас встретиться здесь как братьев во Христе! Сегодня вы проводите меня, а завра али послезавтра кто-то из нас отойдет ко Господу, и мы встретимся в Селениях Праведных. И там уж не будет ни слез, ни дождя, ни горьких прощаний!

Владыко широко перекрестил нас.

- Мир сей – лишь притвор пред вратами Царствия Небесного, и обитель ваша – один из светлейший и прочнейших углов в притворе этом. Храните этот свет, братья. Храните друг друга. И молитесь обо мне, грешном.

Евфимий обнял игумена, отвесил нам поясной поклон – мы конечно же низко поклонились в ответ – и, решительно отвернувшись, ловко вскочил на телегу. Возница тронулся, подвода со скрипом выехала за ворота. Глядя ей вслед, мы с подачи Настоятеля затянули тихую, почти сливающуюся с шумом дождя, молитву, и стараниями Владыки ничего, кроме радости от неизбежной встречи в Царствии Господнем не было в наших голосах.

Глава 19

Так далеко от монастыря я не забирался с самого своего появления здесь, ограничившись посещением «гостевого каравана», расположившегося тогда у северных ворот. Глядя на посад издалека – с монастырских стен, куда я пару раз чисто из любопытства забирался – да с колоколенки точной картины жизни местных крестьян да ремесленников не составить, ибо получалась вполне пасторальная картинка. А вот так, с телеги с запряженной в нее лошадкой…

С одной стороны, я мысленно крестился и благодарил Господа за то, что меня не «закинуло» в крестьянского ребенка, а того хуже – в крестьянина взрослого, да еще и обремененного женою, детьми и немощными старшими родственниками. Уровень ответственности чудовищный! Оплошал – всё, сидящие по лавкам дети смотрят на тебя голодными глазами, а жена тоскливо плачет, пытаясь отыскать в доме хоть что-то, чем можно их накормить. И что, что для «подселенного» меня они как бы чужие? Мрак!

Поежившись, я решил больше никогда не фантазировать на такие темы и вернулся к активному кручению головой. Епископ уехал вчера, а дождик закончился ночью. Август вспомнил о том, что он вообще-то месяц летний, разогнал тучки, раскочегарил солнышко, поднял легкий, теплый ветерок и расписал небо пронзительно-синими цветами. Едем по узенькой, извилистой грунтовке между налепленными без генерального плана поселения (то есть как Бог на душу положит, то есть – кривенько) домиками. Сохранивший остатки вчерашней влаги воздух пахнет землею, лошадкой, дымами кухонных очагов и – без этого никак – немного пованивает составленным из перегнивающих отходов, навоза и содержимого срамных ям купажом. Словом – всем тем, что и зовется «жизнью».

Низенькие, приземистые срубы были сложены из толстых, почерневших от времени и непогоды бревен. Крыши крутые, чтобы снег зимой не залеживался. Крыты соломой и дранкой, кое-где прямо на них росла жизнерадостно-зеленая травка. Окна даже на контрасте с монастырскими совсем крошечные, чтобы не выпускать тепло, затянуты бычьими пузырями, а снаружи оснащены ставенками.

Обязательный атрибут – сени, неотапливаемый «буфер» между суровым климатом Руси и теплой горницей. В них сушат и хранят травы, грибочки и прочее необходимое добро. Почти везде при избе, под единой с нею кровлей, имеется «хлупь» - хлев для скотины. От такого соседства зимою тепло и людям, и зверушкам. Пригодное для выпаса скотинки время года еще не закончилось, поэтому из «хлупей» доносится в основном хрюканье: коровы с козами да овечками сейчас лакомятся последними перед долгой зимой травами. Третий непременный объект во дворе – «поветь»: навес для хранения под ним телег, сох, борон и прочего нехитрого скраба.

Взирал я на обнесенные плетнями да «просеками» (горизонтально закрепленные между столбиками жерди) дворы почти с благоговением, которого никогда не суждено испытать местным. Не потому что они глупее и грубее меня, а просто потому, что им и в голову не могут прийти подобные мысли и чувства. Эти избы, простые, невзрачные, грубо сколоченные и лишенные за исключением редких «коньков» украшений, полны своей, особой «крепостью». Стоят они прочно, годами врастая в землю подобно своим хозяевам, их отцам, дедам и прадедам.

Чего стоят боярские интриги, войны и прочие кажущиеся неотъемлемыми атрибутами человечества «шалости» без крестьянина, на худых, сутулых плечах которого они и произрастают? На что способны они сами, без изработанных, покрытыми мозолями, словно пропитавшихся самою землею, крестьянских рук? То-то и оно.

Вот оно – извечное русское вневременье. Вот они, люди, на чьих трудах держится сама человеческая цивилизация. «В каждой горбушке пот хлебороба», и при этом до боли, до судорог душевных больно и обидно осознавать, что на долю крестьянина выпадают самые тяжелые испытания и лишения. Удивительно, но вместе с тем пробирает до печенок и ничем вроде бы необоснованная гордость за хлеборобов да гречкосеев и еще более необоснованная зависть к ним же: лето сменяется зимою, та – снова летом, идут года, складываются в десятилетия, те – в века, грабят и тянут из крестьянина последние жилы думающие о странном, сами в жизни и колоска не вырастившие, но хорошо умеющие махать острыми железками люди, а русская деревня живет своим, одним лишь ей присущим укладом, и меняются время от времени только технологии (печи, плуги и прочее) да строительные материалы.

Неправильный я капиталист какой-то. Мне так-то положено смотреть на этих людей на как минимум потенциальных потребителей с никчемной покупательной способностью, а как максимум – с презрительной ухмылкой, как на неспособный «начать с себя» и «прийти к успеху», лишенный «предпринимательской жилки» скот.

Не получается. Вон со двора своего, прервав починку тележного колеса, кланяется нам мужичок бородатый да волосами «клочно» подрезанными, в рубаху серенькую с заплатами на локтях, такие же, но с заплатами на коленях, штаны да лапти одетый, и я совсем не против приветливо кивнуть ему в ответ. Вон детки на дороге прямо в городки (ох древняя это забава!) играют, им мне жаль, что наша телега заставила их временно прерваться, уйти с дороги да склониться в поклонах. Возраст у деточек тот, что и не понять, кто мальчик, а кто девочка. Босые все, из одежки только рубахи безразмерные, латанные-перелатанные, а горящие на чумазых мордашках глаза смотрят на чистых и хорошо одетых нас так, как не смотрят их ровесники из будущего даже на своих любимых суперзвезд из интернета. Не игры прерванной жаль, а времени детского: в этом времени все, кто способен ходить, способен и трудиться, и на игры времени остается с гулькин нос.

Мы – это я, управляющий телегой Василий (он в местных краях человек авторитетный, поможет бортнику везомый нами улей «презентовать»), Тимофей и еще один местный авторитет – батюшка Силуан, «хозяин» местной церквушки. Монастырь – он для отрекшихся от мирского «черного» духовенства или хотя бы достойных его приюта гостей, а окормлять крестьян на местах должно духовенству «белому», вот и занимается этим батюшка Силуан во вверенной ему небольшой деревянной церквушке, которая на фоне монастыря с его каменными стенами, зданиями да добротным храмом выглядит словно вон та копающаяся в огороде женщина в сереньком платочке и стареньком, испачканном землёю домотканом платье среди пышного бала образца Петербурга XIX века. И не в том здесь дело, что монастырь из посадов да округи все соки выпил, а в том, как распределяются дотации из Центра.

Лет Силуану глубоко за сорок, а точно я не спрашивал. Обветренное да загорелое лицо его изрезано морщинами, многое говорящими о батюшкином характере: «птичьи лапки» и глубокие борозды в уголках губ – склонность к улыбке. Глубокие канавки на лбу – умение хмуриться на накосячившего прихожанина. Из-под могучих седых бровей смотрели на мир глаза цвета спелой ржи. Смотрели устало, но удивительно живо – давно здесь батюшка, многое повидал, но выгореть до автоматически воспроизводящего одни и те же действия биоробота не захотел. За высокими залысинами начинались когда-то темные, а теперь густо украшенные сединой волосы. Такого же цвета была и широкая, окладистая, длинная борода. Я в бородах людей Божьих уже поднаторел, поэтому считал вложенный в нее батюшкой посыл «умеренного аскетизма».

Заслуживает внимания и выправка – такую я видел и буду видеть у монахов с опытом, нет в ней ни капли гордости (это как у меня и аристократии местной), но полна она привычным достоинством перед лицом Господа. Поношенный, но чистенький подрясник из грубого темно-коричневого сукна проглядывал из-под простой черной ризы, вылинявшей в районе плеч от солнца и дождей. На шее поблескивал наперсный крест из бронзы, явно доставшийся батюшке от предшественника. Ноги батюшки покоились в стареньких, потертых, но все еще добротных поршнях.

- Карпом его звать, - проследив мой кивок, «заочно» познакомил меня с мужиком батюшка Силуан. – Работник добрый, хозяйство справное, шестеро детишек у них с Марфой. Вон, - указал на вернувшихся к игре ребят. – Меньшой их, Андрейка, палкою метит.

Мы посмотрели на Андрейку – да, действительно «метит палкой» в другие палки.

- Добро́, - порадовался я за семейство Карпа, решив не думать и тем более не спрашивать о том, сколько деток они бы имели без страшного в своей казенности словосочетания «детская смертность». – А тот, что у забора стоит? – спросил, отследив задержавшийся на самом маленьком игроке взгляд батюшки.

- А это последыш мой, - расплылось в улыбке лицо Силуана. – Николай. Умненький он у нас, хоть и последыш – шестой годок пошел, а уже буквицы выучил да счет какой-никакой.

- Молодец, - похвалил я средневекового первоклашку. – А всего у тебя деток сколько?

- Пятнадцатью нас с попадьёй Господь благословил, - перекрестился батюшка. – Девять сыновей да шесть дочерей. Сперва три девки народились, ныне уж дом наш покинули, а дальше и первенец подоспел, ныне во Владимире при Храме дьяком служит, у самого двое деточек, - Силуан вздохнул, но улыбка его стала только шире. – Не видал их покуда, но да ничего, ежели Господу угодно будет, еще на этом свете свидимся.

- Куды прешь, дурная?! – шикнул на выбежавшую прямо под копыта тощую курицу Василий.

Много здесь кур по дворам да улицам бегает, и я даже не представляю, как… Впрочем, а зачем «представлять»?

- Батюшка, а как эти добрые люди отличают своих кур от чужих? – спросил я Силуана. – Вот эти две, например, одинаковые, - указал на роющихся в земле около скамейки, идентичной окраски и размера, «пеструшек».

- Да то кажется, будто одинаковые, - с улыбкой ответил батюшка. – А ежели она при тебе цыпленком еще бегала, ни в жизнь не спутаешь.

Ну да, логично.

- Споры бывают, конечно, - продолжил он. – Да то со скуки больше, по осени поздней да по весне ранней – летом скучать некогда.

Дом бортника, в отличие от моих ожиданий, не больно-то отличался от окружающих. Ну дранка на крыше посвежее, ну ставенки кокетливою резьбою украшены, а так… Огород – в наличии, хлев – тем более. Наслушавшись Василия, я считал бортников едва ли не элитой современного общества, но забыл сделать в голове оговорку «современного крестьянского общества». Живет-то бортник явно лучше других, медком имеет возможность гораздо чаще других лакомиться, но продукт-то важный как для внутреннего рынка, так и для экспорта – последнее так и вовсе переводит мед в разряд продуктов «стратегических», а это всегда и во все времена приводило к повышенной налогооблагаемости оного. Не может бортник себе позволить «с профессии» жить, вот и приходится хозяйством заниматься не меньше, чем другие.

- Анастас! – позвал бортника Силуан, когда мы остановились у калитки.

Вокруг тут же началась суета – захлопали входные двери домов да хлевов, из-за построек, с огородов, выбрались на дворы соседи: надо ж посмотреть, чего тут делается. Не осуждаю – если в несоизмеримо более безопасные и сытые времена такое поведение можно списать на одно лишь любопытство (что тоже не порок), то здесь любая нестандартная ситуация в родной деревне может обернуться смертельными проблемами. Хорошо, что у нас не такой случай.

- Чаво тебе, батюшка? – раздался откуда-то из-за бортниковского дома лишенный всяческого уважения к «пастырю», тонкий, но определенно мужской голос.

- Сюды иди, гость иноземный с монастыря до тебя приехал, - не обидевшись, ответил Силуан.

Я начал что-то подозревать - может не такой уж батюшка для местных и авторитет?

- Грек чтоль? – продолжил расспрашивать невидимый бортник.

- А у нас чего, иноземцев в округе много? – спросил в ответ батюшка.

Василий с Тимофеем начали тихонько похрюкивать в бороду от смеха.

- Других как будто нет, - неуверенно ответил Анастас.

- Мне что, с палкою до тебя самому идти? – начал расстраиваться негостеприимством батюшка.

- А и иди! – гоготнул Анастас. – Третьего дня в яму срамную гвоздь обронил, авось отыщем палкой твоей, я все одно здесь.

- Тьфу, срамник, - сплюнул батюшка. – Обождать нужно, - добавил для нас.

Начавшее было подниматься в душе негодование от такого пренебрежения нами улеглось обратно в спячку – такое важное дело как «сидение на яме» прерывать нельзя, здесь я целиком на стороне Анастаса.

- На солнышке чего бы и не подождать? – с удовольствием потянулся я, подставив лицо теплым лучикам.

Из-за дома, на ходу завязывая поясок, вышел одетый в такие же, как и у всех, домотканые серые рубаху да портки, тощий низенький – метра полтора росту наберется, не более – молодой, лет двадцати пяти, рыжий мужичок со скудной, навроде моей, бороденкой. Фасон одежды такой же, но заплат нет, а на ногах – не лапти, а поршни. Такая вот разница в достатке между бортником и его односельчанами.

- Доброго дня, гости дорогие, - с поясным поклоном поздоровался он с нами. – Простите за встречу неподобающую.

- И тебе доброго дня, Анастас, - ответил за нас Василий. – Спутников моих Гелием и Тимофеем звать, по делу мы к тебе.

- Не осталось мёду, Василий, - моментально среагировал бортник.

- У тебя-то и «не осталось»? – хохотнул тот.

Машинально – старые знакомцы же. Опомнившись, плотник добавил:

- Да и не по него мы в такую даль перлись. Ворота отворишь, али нам к Никанору ехать?

Конкурент, видимо, потому что услышав его имя, Анастас тут же метнулся к «воротам» - куску плетня – приподнял его, сняв с крючков, и отнес в сторону, позволив нам въехать на двор.

- Да чего к Никанору? - делая дело, бубнил бортник. – Зачем старика беспокоить? Тяжко ему, колодку ели волок нынче, скоро и вовсе дела старшому своему передаст, а тот хоть и старшой, да бестолковый.

«Колодка» - это современная разновидность улья. То же самое дупло, но выдолбленное в срубленном и потому пригодном к переноске бревне.

- Колодки-колодками, а гостей поди с голой жопой не встречает, - заметил Василий.

Мы заржали, батюшка Силуан хмыкнул в бороду, а Анастас и не подумал смутиться:

- Так незваных гостей и жопой голой не спугнешь.

Мы не обиделись и с удовольствием поржали снова.

- А норовом дурным – запросто! – ухмыльнулся Василий. – А ну-ка, Сивка, назад давай, к Никанору поедем.

- Да ты чего, обиделся чтоль? – вновь убоялся Анастас имени конкурента. – Я думал шутим мы – что тебе, что батюшке, что гостям иноземным, - отвесил мне отдельный поклон. – А тем паче воином Церкви Святой мы завсегда рады. Аксинья! – рявкнул в сторону дома. – А ну быстро стол накрывай, да не жалеючи! – подтвердил «радость» на практике. – Медку нету, да кувшинчик малый, как знал, для гостей дорогих сберег, - подмигнул Василию.

- Ну, коли «кувшинчик», - смилостивился плотник.

«В ногах», конечно, «правды нет», но, ежели за потенциального партнера поручились достойные доверия люди, можно переговоры и побыстрее провести, чтобы время не терять. Я бы так в этом случае и сделал, чтобы поскорее вернуться в монастырь, но в этом времени так не принято – пришлось идти в дом Анастаса.

Мы миновали сени с пучками сушеных трав на потолке, ларями с добром и некоторым количеством сельхозинвентаря и вошли в пропахшую гарью горенку, стены и матица – несущая балка – были покрыты гладкой, блестящей копотью, особенно концентрированной в районе «волокового» окошка под потолком. Копоть – это не только беда этих времен, но и польза: она бережет дерево от гнили и убивает насекомых. Убивает так себе, но без нее было бы хуже.

Помимо гари, горница пахла остатками вчерашней трапезы и человеческими телами. Повезло мне все-таки с местом жительства: общие помещения в монастыре большие, из-за чего вонь как бы «размазывается», а в келье не воняет вовсе: я ж там только сплю, а остальное время никто потом и прочими телесными выделениями топчан не пропитывает.

Помимо лавок, здесь имелись полки с кухонной утварью, пара простеньких сундуков, конечно же Красный угол с настоящей лампадкою (у людей победнее ее заменяет лучина), а на полу лежала немного потрескавшаяся от времени и нагрузок глинобитная печь, пламя в которой прямо сейчас раздувала «наряженная» в подкопченное длинное платье, платочек и те ж поршни женщина лет двадцати трех. Узрев узкую полоску белой шеи, я моментально вспомнил о том, что физиология у меня подростковая со всеми вытекающими и перевел взгляд на иконы, вознеся Господу благодарность за то, что в монастыре женщин нету. Лучше не буду на хозяйку дома смотреть, так оно спокойней будет.

Глава 20

Отроились в этом сезоне пчёлки, переселять в новенький улей их нельзя, нужно ждать – к этому я был готов, потому что об этой особенности мне еще давненько рассказал Василий. Хорошо, что рассказал, иначе я мог бы опозориться, заявив, что Анастас просто боится или того хуже – ленится проводить эксперимент. Уговаривать его, тем не менее, пришлось больше часа – дорожит бортник унаследованными от погибшего два года назад от когтей и зубов волка отца пчелками, и правильно делает. Улей он осматривал пристально, пальцами по дощечкам водил, вопросов ух много задавал, и даже, кажется, лизнуть умудрился, но это мне могло и показаться. Но «уговорился».

Да не только «уговорился», но и умудрился оставить свой след в самой истории Руси, отпечатавшись не в какой-то там летописи, или учетных Государевых книгах, а там, куда просто так ни в жизнь не попадешь: в самом русском языке. Не понравилось ему слово «улей» применительно к «ящику» - «улей» от старославянского корня, обозначающего пустоту происходит, а в «ящике» не она, а рамки, вот и предложил Анастас называть это изделие «рамником». Попробовав слово на вкус, я согласился, внутри себя заодно порадовавшись – бортник теперь не просто приглашенный для эксперимента работник, а, считай, в разработке поучаствовал, а значит тоже будет трудиться не за страх, а за совесть.

Улей-«рамник» мы ему оставили прямо так, как привезли – с призванными сберечь дерево от влаги и зимнего холода условно-непромокаемыми тряпицами, не забыв стребовать слово беречь изделие как зеницу ока. Попрощавшись с Анастасом, мы поехали обратно и не стали отказываться от приглашения Силуана заглянуть в гости и к нему.

Ох и тяжелое осталось от этого визита послевкусие! Батюшка при всех своих несомненных достоинствах хозяином оказался никакущим: забор покосился, перекосилась и ведущая в дом дверь. Печка в доме дышала на ладан, а скудность накрытого заранее предупрежденной при помощи убежавшего вперед «последыша» Кольки заставила неуютно ворочаться совесть – это ведь лучшее, что есть в доме – и поэтому я ограничился кусочком киселя и глиняной чашкой кваса.

Так же поступили и Василий с Тимофеем. Хорошо, что бортник накормил нас как надо, но, справедливости ради, то густое настолько, что хочется назвать его «дубильным», варево, коим он нас потчевал в качестве основного блюда, с понятием «вкус» вообще никак не соотносилось, существуя словно в параллельной нормальной кулинарии реальности. Нет, не потому что приготовлено плохо, просто плюс-минус так же сейчас питаются вообще все, кроме социальной верхушки.

Пока мы сидели за столом, в дом сбежались узнавшие о гостях дети Силуана и Евпраксии, сформировав вокруг нас живописнейшее воплощение присказки «семеро по лавкам». На самом деле больше – одиннадцать, потому что старшие дочери и старший сын покинули родную деревню. Все-погодки, и мне грустно от того, что такое обилие помощников не больно-то помогает семейству Силуана вести хозяйство покрепче.

Впрочем, батюшку понять можно: поп деревенский с прихода жить должен, потому что прямые должностные обязанности без шуток отжирают ОЧЕНЬ много времени. Службами ведь они не ограничиваются – квалифицированный, верующий в свое дело (а Силуан именно такой) батюшка обязан все время держать пригляд за паствой, не гнушаться ходить по деревне и проводить беседы душеспасительного и воспитательного толка.

Тяжело ему – паства предпочитает не батюшке своему дары носить, а в монастырь: там-то благодати поболее, связь с Богом покрепче, а значит и молитва до Него доберется быстрее. Короче – Силуан вынужден окормлять паству в условиях жесточайшей конкуренции. Грубая аналогия из будущего – построили жилой комплекс, и заранее подсуетившийся коммерс открыл в одном из домов ларёк. Другие коммерсы, у которых денег и возможностей побольше, тоже не дураки, и появились рядом с ларьком два-три сетевых супермаркета, где цены ниже, а товарного разнообразия побольше. Сколько ларёк продержится в таких условиях? То-то и оно.

Батюшка, однако, крест свой нелегкий несет смиренно и с достоинством, равно как и попадья его, Евпраксия. Ей тоже ох как непросто: седенькая, высохшая аки веточка срубленная, ссутулившаяся от тяжелой работы и груза прожитых лет. Ей лет-то еще немного по «будущим» меркам, чуть за сорок, но лицо ее словно собрано из одних лишь морщин, суставы рук раздуты артритом, во рту не осталось ни единого зуба, а в глазах едва-едва теплится жизнь. Всю себя в детей вложила без остатка, и не только метафорически, а вполне физически: попробуй-ка пятнадцать лет к ряду детей рожать, при этом вкалывая по хозяйству и скудно питаясь, посмотрим, сколько здоровья останется.

Ни слова жалобы от батюшкиной семьи мы не услышали, одну лишь лейтмотивом звучащую в их словах и молитвах благодарность Господу за то, что все детки выжили и растут здоровыми, хоть и сказывается на их телах недостаток питательных веществ и повышенная трудовая нагрузка.

Доселе я полагал, что обилие детей (сыновей, дочери-то, прости-Господи, в убыток идут, «за ними» же приданное давать нужно) способствует процветанию крестьянского хозяйства, но… Но ежели у главы семьи времени и навыков на хозяйство не хватает, откуда у детей, как говорят в народе, «тяма» возьмется? Вон Илья, шестнадцать лет ему, работник уже хоть куда, но… Но не научили его толком ничему, а из неоткуда ничего не берется. Я-то знаю, я-то в прошлой жизни тоже о сыновьях на месяцы цельные забывал, и получил закономерный результат. Эх, чего уж теперь.

Хорошие, добрые, верующие, всегда готовые помочь ближним всем, чем могут, люди. Им бы пособие какое по «многодетности», хотя бы в виде приданного для девок, вплотную к возрасту «на выданье» подошедших, да нет ничего подобного и в помине. С голоду не помрут, ибо поля с огородом возделываются хоть как-то да односельчане с монастырскими помогут, и Слава Богу.

Я сломался на моменте, когда батюшка уверенно заявил, что Господу было угодно наказать его за гордыню (которой нет) гибелью старенькой кормилицы-коровы. Новую, ясен пень, им купить не на что. Неправильный я капиталист, мне бы батюшке с попадьей выдать что-то в духе «на кой нищету-то наплодили» или «почему бы не попросить у Церкви перевода на другой приход», а то и вовсе полномочия с себя сложить, начав уже уделять все свободное время личному хозяйству, но…

- Говоришь, батюшка, грамоте Николай ваш обучен да счету?

- Обучен, голова золотая у него.

Лично лояльных людей у меня нет, а жить я здесь собираюсь долго. В этом мире «лично лояльных» купить можно, и те же наемники будут строго придерживаться условий контракта, послушно умерев за «патрона» в случае нужды, но лучше взрастить тех, кому можно спокойно доверить спину, интересы и имущество самому. А этот еще и грамотный.

- Один я на Руси Святой, благо Господь за всеми чадами своими пригляд держит. Дела мои множатся, и со временем оных станет так много, что сам уследить не смогу никак. И дела сии не благородны и просты, как труд добрых землепашцев, а грамоты да счета требовать станут. Отпусти со мною Николая в монастырь. Слово даю – в обиду не дам, грамоте учить продолжу, а как подрастет – в уважаемые люди выведу, станет мне опорою. Тяжко вам будет без работника, знаю, и за помощника грамотного да счету обученного добро уплачу: коровою, конем да припасами на зиму.

Репутация у меня в этих краях уже сложилась – одесную от самого Настоятеля сижу, отмечен вниманием епископа и «суперзвездного» юродивого, относительно богат, загадочного, но однозначно знатного происхождения – но меня все равно поразило до глубины души быстрое согласие батюшки и попадьи. Им и в голову не пришло, что я могу оказаться садистом, маньяком или другой какой мразью. Впрочем, я ж в монастырь Николая забираю, рукой подать, а ежели «чудить» начну в дурную сторону, никакая репутация не убережет – добрые средневековые русичи мразей давят без всяческих сожалений. Тем не менее, чудно мне это, а еще было чудно, что батюшка Силуан – первый в этой жизни человек, который со мной торговался в сторону уменьшения своей прибыли. Я, однако, был неумолим, и, ударив по рукам, отправился со своими в монастырь, пообещав вернуться с оплатой вечером.

И пошли вы к псу под хвост, никчемные в эти времена рудименты из будущего - не торговля детьми это, а инвестиция в кадры с одной стороны, и забота о лучшем будущем для «последыша» с другой.

***

Телега везла нас домой, а я изо всех сил старался не смотреть на провожающих нас взглядом жителей посада. Сильно меня бытом семьи Силуана приложило, и абстрагироваться при помощи мыслей о «русском вневременье» уже не получалось. Живые люди вокруг. Монастырь-то, несмотря на необходимость без дураков серьезно, а не как мы с Василием да Ярославом, трудиться, почитай что санаторий – кормят, поят, выделяют койко-место, одевают. Жизнь такая, конечно, на любителя, но вести даже не «полу», а совсем голодное, как крестьянам, существование не приходится.

Силуан-то такой не один, по всей Руси «худых» хозяйств ничуть не меньше, чем «средних» али «крепких» (это как у бортника) рассыпано. Сидят пресловутые «семеро по лавкам», одну буханку хлеба на всех делят, причем растягивая на два-три дня, остальное время в лучшем случае пробавляясь репой да жиденьким кваском.

Вон пацаненок лет четырех на нас смотрит, пальцем в носу ковыряет. Одет как при неолите – в одну набедренную повязку, что дает прекрасную возможность рассмотреть торчащий из-под грязной, загорелой кожи скелет и нездорово-выпуклый живот. Вырастет он метров до полутора (если не помрет, прости-Господи и пошли малышу здоровья и многих лет жизни!), в двадцать пять будет считаться уже пожилым, и к этому времени, ежели Господь будет к нему милостив, будет у него своих таких «кроманьонцев» не меньше трех-четверых. В тридцать – уже старик, здоровье ни к черту, и каждый день может стать последним. И вся жизнь – здесь вот, в сельхозработах и животноводстве. Что он увидит в этой жизни? Максимум – ближайший городок, а в остальном – горе и нищету в самых жестоких их проявлениях.

Ох, грехи наши тяжкие. Вспомню-ка лучше крепкое хозяйство бортника, его щекастеньких да нормально одетых деток, посмотрю вон на тех, получше питающихся малышей, у которых пусть и плохонькие, но рубахи – а нафига ребенку новую выдавать, он же ее быстро в негодность приведет - и поговорю со спутниками:

- Тимофей, а какой с твоего поместья прибыток, ежели не секрет и ежели за год посчитать?

Немного в местном ценообразовании уже разобрался, но нужно продолжать собирать статистику – мне в какой-то момент придется много торговать и платить людям зарплаты.

- Да какой там секрет, - отмахнулся Тимофей. – Довольствие денежное мне Владыко положил два рубля на год. С поместья… - он пожал плечами. – Год от году по-разному, бывает и те ж два рубля, а бывает и все семь. Точно, ежели начистоту, не знаю – хозяйством жена занимается, да старший мой, Алексей, я туды шибко не лезу, служба у меня нынче легкая, коня с-под меня да арматуру портить, слава Богу, считай и не кому, пущай копится деньга, у меня три дочери вслед за старшим народилось, будет им приданое, - оживившись от пришедшей в голову мысли, он ухмыльнулся. – Тебе-то, Гелий Давлатович, ужо жениться пора, может Алёнку мою возьмешь? Я тебе за нее десяток коз с козлом, корову да десять рублёв серебром дам.

- Мало! – примерил на себя роль свата Василий. – Жених-то, чай, не калика босоногий, а уважаемый человек! Сам подумай – кого попало Его Высокопреподобие с Его Преосвещенство рядом с собою сажать не станут. И это на шестнадцатом-то годе жизни! Далеко пойдет Гелий Давлатович, не удивлюсь ежели однажды и впрямь, как собирался, при кухне Государевой трудиться станет, да не абы кем. Уже сейчас – богат. Норов, опять же, добрый, зазря дочку твою поколачивать не будет, а жить она станет в тереме красивом, с обслугою. Какие тут десять коз? Да за такого жениха семье твоей веками расплачиваться придется!

- Двадцать коз, три коровы и одиннадцать рублёв? – добавил Тимофей.

- Да ты что! – возмутился плотник. – Он же ж грек! Много ль греков на Руси? Ни у кого такого зятя не будет, токмо у тебя!

- Четыре коровы?

С удовольствием слушая шутливый торг, я обдумывал одну важную, совсем упущенною из виду поначалу вещь. Я со своей «вскрывшейся» родословной и неизбежными в будущем капиталами являюсь одним из завиднейших женихов на Руси. Это одновременно и высочайшего уровня козырь, если я смогу его удачно разыграть, и еще одна «черная метка» на моей бедовой голове. Не удивляюсь, если дня через три – столько Владыке требуется, чтобы добраться до Москвы, поговорить обо мне с начальством, тому – поговорить еще с кем-то, а что знают трое, то знает и вся Русь – московская элита встанет на уши. Недельки две нужно уважаемым средневековым русичам, чтобы переварить новость, а после они начнут подыскивать мне невесту, привычно плетя паутину интриг и крепко почесывая в затылке придумывать как разыграть столь интересную фигуру, как вынырнувший из небытия Палеолог. На тандыры с кухнями им плевать, будут охотиться чисто за фамилией.

- Десять коров и тридцать два рубля серебром, - пошел «ва-банк» Тимофей. – Нету больше.

- На «нет» и жениха нет! – ехидно завершил торг Василий.

Мы со смехом въехали в северные ворота монастыря, отдали телегу с лошадкой на попечение «дежурному» труднику, и я обозначил цель:

- До батюшки келаря надо.

- Прости, Гелий Давлатович, - плотник отвесил поклон. – Сходил бы я с тобою хоть на край света, да сделано дело, другими теперь заняться надобно.

- И то правда, - признал я. – Спасибо за рамник, Василий.

- Тебе спасибо, что не забываешь сироту твоего, Гелий Давлатович, - улыбнулся Василий и отправился по своим делам.

Ну а мы с Тимофеем отправились в «офис» батюшки келаря. По пути я за половинку медового пряничка подрядил первого попавшегося пацана отыскать Федьку и передать ему, чтобы шел туда же и ждал нас. Николай на рабочем месте нашелся, и следующие сорок минут мы с ним торговались так, что у меня аж голосовые связки и уши заболели. Пусть и Палеолог я, пусть и одесную от самого Настоятеля сижу, но такого понятия как «честная рыночная цена» батюшка келарь принципиально не признает. Хочешь «рыночные», на рынок и ступай, милый человек, а здесь у нас монополия.

Впрочем, если бы игумен с епископом не относились ко мне вот так, я мог бы и забить, тупо отсыпав Силуану денег с напутствием скататься куда-нибудь на ярмарку, а так – ничего, получилось сторговаться, пусть и дороговато.

Обратно в посад мы ехали настоящим маленьким караваном из пяти телег, за которыми шествовали две коровы и лошадка. В телегах – греча, рожь, овес, немного ткани на пошив одежки детям, «пачка» волчьих шкур для пошивки того же, но на зиму (на всех не хватит, но как-то же они без меня зимовали, значит какая-то одежонка имеется), а остальной «объем» добил сеном: нечем Силуану коровок и лошадь зимой кормить, их же в хозяйстве не было, а значит и толку заготавливать корма тоже не было.

Федька ехал с нами – он мне нужен, во-первых, для демонстрации Силуану с попадьей в качестве успешного «кейса», а во-вторых для успокоения младшего коллеги. Психика в эти времена у людей покрепче, потому что привыкли с самой смертью рука об руку жить, но все равно шестилетний пацаненок не может в этой ситуации не бояться и не грустить из-за разлуки с семьей. Пусть его Федька тормошит да забалтывает, так оно лучше будет.

Глава 21

Наше возвращение произвело в деревне фурор. Я не удивился – мало ли чего там уважаемый человек наговорил, что мы ему, сирые да убогие? Поговорил да из головы выбросил, в лучшем случае – из-за непонятных «сирым и убогим» важных дел. Силуан и тем паче односельчане напоминать бы не стали из смирения и страха.

Нафиг, зрелища устраивать я не подряжался, поэтому лучше направить толпу мужиков на доброе дело. Поднявшись в телеге на ноги, я обратился к собравшимся:

- Двор батюшки Силуана в упадке. Тем, кто поможет ему крепость вернуть, по денге заплачу. Управиться нужно до заката.

Взрослых мужиков у телеги сражу не осталось – все как один ломанулись вперед нас к батюшкиному двору.

- Зря ты денег предложил, Гелий Далматович, - заметил Тимофей. – Теперича без них ничего делать не станут.

- Много они без них делали, - фыркнул я.

Не осуждаю мужиков – может и рады бы батюшке своему помочь, да своё хозяйство не пускает, а самоорганизоваться толпой людям как правило сложно: для этого нужен тот, кому «больше всех надо», и кто не убоится служить аккумулятором раздражения мужиков, которых «заставили» вкалывать там, где самим им ну вообще не уперлось.

- Тож верно, - согласился воин. – Только ежели человек однова хозяйство по миру пустил, другое пустит також.

- Может быть, - кивнул я. – Но это уж не моя беда будет.

Тимофей понятливо замолчал. Молодец, у меня своего пессимизма столько, что хоть вой, чужого даже с доплатою, а не то что даром, не надо.

Чисто одетый и обутый в новенькие поршни Федька тем временем наслаждался вниманием сверстников – по надувшимся щекам это хорошо было видно, и я буду последним, кто станет его одергивать и учить «не высовываться». Нельзя не высовываться, особенно сейчас, в строго иерархичном обществе. «Чувство ранга» здесь входит в число жизненно необходимых навыков. Система такая, а бороться с системой может и увлекательно, но победить ее невозможно в принципе – раздавит и не заметит. Нет уж, Федька – плоть от плоти современной Руси, и отвешивать ему подзатыльники я стану только если он начнет кусать кормящую руку или борзеть на тех, кто может чисто физически перерезать нам глотки.

К моменту, когда мы добрались до батюшкиного двора, там уже кипела работа – почти не обращая на хозяина внимания, мужики ровняли забор, снимали дверь с проема, починяли ставни, мазали оси телеги дегтем, а парочка даже забралась на крышу, чтобы снять с нее прогнившую солому и покрыть новой.

Увидев нас, попадья с громкими, нечленораздельными рыданиями бросилась к телеге и бухнулась около нее лбом в дорожную пыль, и разобрать получилось только отдельные слова:

- …Господь послал…Не думали не гадали…Кормилец…Доля нищая…

Радуется и благодарит Евпраксия, а у меня от этого ком в горле только крепчает.

- До конца дней своих за тебя молиться буду, Гелий Давлатович! – кланяясь на каждом шагу, направился до нас и Силуан. – Не чаяли мы удачи такой для нашего Кольки! – он ломанулся в дом и через десяток секунд вышел оттуда, волоча за руку плачущего «последыша».

Что я вообще делаю? Может тупо оставить добро под видом подарков, отдать мужикам оплату и вернуться в монастырь без чужого ребенка?

- Батя, я с вами хочу! – полные отчаянной мольбы слова мальчика больно резанули по самой душе. – Я репу таскать могу! Дровец подкладывать!

Можно мне проснуться в келье и понять, что это – сон?

Словно среагировавшая на жалобное мякунье котенка мама-кошка, попадья бросилась к сыну, схватив того в охапку, начав покрывать заплаканное лицо поцелуями и успокаивать:

- Родной мой... Не бойся. Гелий Давлатович добрый человек, он тебя в люди выведет… - голос ее сорвался, и шумно, с надрывом, всхлипнув, Евпраксия тонким, дрожащим от слез голосом, продолжила. – При нем в тепле да достатке жить будешь, а не пахать, как мы, грешные.

- Мама, не отдавай меня!!!

Устроил-таки зрелище – вон деревенские стоят, глаза на мокром месте, и я даже не хочу думать, какая именно часть действа цепляет их особенно сильно: не зависть ли к маленькому Николаю?

К черту! Я вообще-то доброе дело делаю, и все это понимают еще лучше меня! Ну поплачет попадья с Колькой, ну и что? Не помрут же от этого, а напротив, заживут сильно лучше. Малыш так и вовсе – непредставимо для той же попадьи лучше! Сейчас – очень больно и грустно, поэтому лучше укоротить этот момент и отвлечь пацана новыми впечатлениями.

Жестом указав Федьке следовать за мной и спрыгнув с телеги, я направился во двор, где Силуан напоминал «последышу» о важном:

- Не за тридевять земель тебя жить посылаем, в монастырь! Вон он, рукой подать! Помнишь же, как ходили туда, еще до обеда дело сделать и домой обернуться успели! Считай – вон, в дом Юркин переезжаешь, - указал рукой на двор через дорогу. – Рядом жить будем, просто дом у тебя будет большой!

Я подошел, опустился на корточки и поймал взгляд пацана:

- Жить в поле, в нужде вечной, не для светлой головы, Николай. Ты – смышленый, уважаемым человеком станешь, мамке с батькой да братьям с сестрами поможешь. Хочешь, чтобы не голодали они более?

Всхлипнув, «последыш» кивнул – хочет.

- Молодец, - похвалил я его. – Семья родная – она Господом одна дарована, нельзя забывать ее. Рядом жить станем, считай – соседи. Сделаешь чего нужно будет, да беги к семье на здоровье. И сам будешь сыт, одет, обут – как Федька вон, старший над тобою, - указал на помощника, заодно обозначив его ранг.

Маленький начальник приосанился и отрекомендовал меня своему первому подчиненному:

- Дядька Гелий добрый, работы не много дает, только учиться заставляет.

Что-то на этом моменте в голове жителей деревни перемкнуло. Позабыв обо всем на свете, они принялись выхватывать из толпы своих малышей и на вытянутых руках нести мне, многогласно и на все лады повторяя просьбу даже не купить у них «кадры», а взять просто так и даже под обещание «отслужить» со стороны родителей. Пока я готовился отступать и прятаться в доме Силуана, спрыгнувший с телеги и бегом направившийся ко мне, безжалостно расталкивающий людей перед собой тумаками, пинками и «тычками» дубиною Тимофей зычным криком заставил крестьян остановиться:

- Охолоните, окаянные!!! Чего прете дуром?! Никак бесы одолели? – загородив меня, он выписал дубинкой в воздухе пару угрожающих пируэтов. – Так я их мигом повышибаю – а ну подходи, кому не в мочь!

Сублимировав тестостерон в невнятное бурчание формата «пошел ты», крестьяне таки «охолонули», решив не приближаться, но взамен удвоили громкость и интенсивность просьб вывести в люди и их детей.

Ох, и рад бы, люди добрые, да не могу!

Шагнув из-за спины Тимофея и не веря, что это поможет, я поднял руку, прося возможности сказать. Народ, тем не менее, замолк.

- Не нужны мне помощники неграмотные! – заявил я. – Но вижу – люди вы добрые, посему… - повернулся к Силуану. – Четыре рубля в год буду платить тебе за то, что деток посадских грамоте да счету учить станешь!

«Зазор» в моих словах был достаточно широк, чтобы люди сами вписали между строк то, что хотели услышать: «когда научатся, тогда и возьму». Но чужие надежды – не моя проблема, достаточно и того, что маленькие крестьяне научатся крайне редким и ценным в эти времена навыкам. Кто захочет – реально захочет, это когда любые риски признаются ничтожными перед целью – тот сможет правильно их применить. Кто вообще для этих людей сделал больше, чем я?

Народ поставил своих малышей на землю, и гомон, приняв благодарный тон, возобновился с новой силой и оброс земными поклонами.

- Все, хорош! – попросил я. – Работа – не волк, в лес не убежит!

- Как? – заинтересовался батюшка Силуан.

- Не слыхал что ли? – удивился я. – Работа – не волк, в лес не убежит. Сиречь – перед глазами будет маячить несделанная, совесть бередить.

Объяснение помогло достичь понимания, и мужики вернулись к работе, а заодно, осознав, что Силуан теперь, коли уж учить детей станет, станет и «связующим звеном» между ними и мной (значит способен повлиять на скорость переезда ребенка в монастырь), а значит нужно проявить энтузиазм, в огород брызнули дамы.

Далее я припахал помощника:

- Бери шмотки, - кивнул на телегу. – А потом помоги матери Кольку переодеть, - указал на дом. – Евпраксия, слышь?

- Слышу, батюшка-кормилец Гелий Давлатович! – бросившись на землю, попыталась поцеловать мне сапог попадья.

- Да хорош тебе! – чертыхнувшись, отступил я. – Силуан!

- Ну-ка вставай, дура, куды ртом своим поганым сапоги иноземные поганить лезешь? – совсем неправильно меня поняв, батюшка за платок и волосы под ним рывком поднял супругу на ноги.

Хардкорный средневековый патриархат, что с него взять?

«Вразумив» попадью звонкой пощечиной, Силуан установил внешний контроль:

- А ну быстро Кольку переодевать!

Схватив сына за запястье, Евпраксия шмыгнула в дом, следом со свертком вещей туда вбежал Федька, а я решил немного позаботиться о своей репутации:

- Не как за вещь за Кольку плачу тебе, батюшка, - отвесил Силуану легкий поклон. – А показываю – не голытьбе ребенка на обучение передаете, да в благодарность великую за работника доброго!

Да пофигу оно на самом деле окружающим – не на органы, да и ладно.

***

- Ты только, слышь, - авторитетно наставлял Федька маленького подчиненного. – Хозяина позорить не смей, сопли не рукавом вытирай, а тряпицею – приедем, я те такую, как хозяин говорит, «спыцальню» дам! А по утрам, Колька, бегать у нас с хозяином заведено. Ты – маленький, много не пробежишь, но это ниче, подрастешь – больше сможешь…

Не верю я, что что-то «зашито» прямо в гены. Просто правы были коммунисты, когда говорили, что «бытие определяет сознание». Пресловутое чувство ранга Колька неосознанно впитывал с момента, когда начал понимать хоть что-то. В этой связи, облачившись в чистую, пусть и сильно «на вырост», рубаху, новенькие лапти и умывший рожу в бочке при помощи явно узревшего в действе древний мотив метафорического перерождения Силуана, мальчик попросту не мог не ощущать на себе завистливо-восхищенные взгляды остающихся жить в деревне ребят и не испытывать от этого приятные чувства.

Они, вместе с Федькиным «забалтыванием» и вдолбленным нами пониманием того, что семья-то вот она, рукой подать, помогли «последышу» успокоиться и перестать грустить о разлуке с мамой, папой, братьями и сестрами. Вот те грустить прямо сейчас продолжают, потому что они вообще-то тоже грамоте и счету обучены, а я забрал самого младшего, сиречь – бестолкового.

Ох, грехи мои тяжкие. Ничего, уже привыкаю, и может даже в какой-то момент научусь спокойно стоять, пока кто-то «поганит сапоги своими губами». Социальный строй и его обычаи меняются долго. Естественным образом – за столетия. Ценой большой крови – лет за двадцать-тридцать в эпоху газет, железных дорог и телеграфа. Здесь… Здесь – вообще никак, и даже пытаться глупо.

В монастыре Колька, как ясно из слов Силуана, раньше бывал, но лишь в малой, нужной отцу «по делу» части, поэтому, когда мы въехали в ворота и спешились, он крутил головой с широко открытым ртом.

- Жизнь в монастыре трудная, но Богоугодная, - на правах старожила объяснял порядки Федька. – Я тебе потом все покажу и расскажу, главное – сопли об себя не вытирай, слышь?

Быстро убрав доселе тянувшийся к носу рукав за спину, Колька шумно втянул сопли поглубже и заявил:

- Слышу.

- На, - вынув из сумы тряпицу, Федька прислонил ее к носу малыша.

«Последыш» высморкался к веселью проходящих (уверен, умышленно) мимо нас группок монахов и послушников. Улыбаются, по-христиански радуясь за нового помощника.

- Идет грек, богатства ведет! – вдруг раздалось справа, из-за угла землянки вышел Иннокентий.

Чистый! Драная, нуждающаяся в заплатках, грубая сермяга еще влажная – недавно отстирывал в какой-то бочке. Лишенное слоя грязи, но не копоти – это нормально, долго и кропотливо, с мылом и горячей водой оттирать нужно – лицо юродивого не больно-то отличалось от грязной версии себя, но мокрые, неопрятно висящие остатки волос и борода лишились копившихся годами колтунов и остатков всего подряд. Не блох – от них спасения нет. Даже торчащие из-под сермяги запястья и торчащие из рваных штанов коленки сияли условной, видимой только на контрасте, чистотой. Верхние, густо покрытые седыми волосами части ступней успели запылиться, а нижними Иннокентий ходит по нашей грешной Земле.

- Здравствуй, Иннокентий, - от души поклонился я юродивому.

Он помог мне с епископом, а теперь проделал ОЧЕНЬ серьезную работу над собой, смыв многолетний слой грязюки. Я полагал, что он на такое неспособен, но, похоже, я нечаянно послужил неким «триггером», от которого Иннокентия проняло до глубины души.

- Здравствуй, Гелий, - поклонился он в ответ. – Спасибо тебе мое сердечное! Думал, грехи мои ношу, а выходит душу свою плесенью гноил.

- Господа благодари, Иннокентий, - перенаправил я благодарность. – Грехи твои Господь давно простил, ибо каялся ты крепко. Прости и ты себя.

- Тяжел грех мой, - посмурнел лицом юродивый. – Сказать тебе?

- Федька, веди Кольку домой, - велел я помощнику и выдал пару денег. – Попроси у батюшки Федора тюфяк, одеяло…

- И подушку! – перебил он, сцапал монетки с руки, схватил «последыша» за руку и быстро зашагал дальше. – Все сделаю, дядька Гелий! Мы сейчас к батюшке Федору пойдем, ты – слышь – поклонись ему уважительно, а он те за это тюфяк помягче отыщет! – продолжил наставлять маленького подчиненного.

Скучно Федьке было: от бывших друзей да ровесников из принятых монастырем сирот он оторвался из-за статуса. Нет, играет с ними в свободное время, подкармливает чем Бог послал, но не более – чужой он им теперь. Еще есть соученики из «элитного» класса местной школы, но даже они для Федьки «мелковаты». А здесь – готовый младший брат. Еще один мой ходячий «гештальт». А дальше что будет? Сеть школ-интернатов, ПТУ и учебно-производственных комбинатов? А что, нормально звучит.

- Дети – что солнышко в небесах, - улыбнулся юродивый. – Но и солнце, бывает, по голове что камнем бьет, - посмурнел снова. – Камнями воробьев с поля нашего гонял я малым. Соскользнула рука, проломил я Юре камнем голову, - судорожно вздохнув, замолчал.

- Царствие небесное рабу Божьему Юрию, - перекрестился стоявший неподалеку монах.

- Царствие небесное! – откликнулся другой.

- Царствие небесное! – поддержали остальные пятеро.

- Велик грех, - не стал я обесценивать копившиеся десятилетиями чувства Иннокентия. – Но не стоит он жизни такой, Иннокентий. Простил тебя Господь давно уж, - повторил, положив руку на худое плечо юродивого. – Поживи по-людски срок жизни земной оставшийся… - о, идея! – Многое ты повидал, со многими людьми беседовал, в голове твоей – вся Русь Святая тобою виденная. Я батюшку писаря помочь попрошу – ты ему расскажи чего видел и слыхал.

- Житие мое? – с ужасом отшатнулся Иннокентий. – Куда мне, убивце грешному да сирому! – перекрестился. – Червем жил, прости, Господи, грязью да нечистотами душу свою травил.

- Да не житие! – поспешил успокоить я его. – Просто рассказы твои, память – не о тебе, а о людях, коих ты повидал и о случаях интересных, что видел и слышал. Не житием сие зваться будет, а «Рассказы странника Иннокентия».

А еще мне нужно записать и заказать перепись сказок для передачи Силуану и местным монахам-учителям, потому что сказки и вообще литература много способствуют формированию личности.

- Рассказы, стало быть, - успокоился юродивый.

- Рассказы, - подтвердил я. – Господь простил, а они станут твоим искуплением в мире земном.

- Спасибо, Гелий Давлатович, - отвесил мне Иннокентий низкий, земной поклон.

Будет потомкам литературный памятник.

Глава 22

Дни становились короче и холоднее, небеса все чаще роняли на грешную землю противные, долгие, надолго остающиеся влагою в воздухе, дожди, задули зябкие, пахнущие опустевшими огородами ветра. Доселе неплохо державшиеся перед наступлением осени деревья как-то стремительно, словно решив отдать миру все оставшиеся в запасе краски, оделись в желто-красные цвета, пожухли сорные травы, и трудникам с послушниками каждый день приходилось сгребать и сметать красивые, но безнадежно мертвые листья.

Жизнь в монастыре шла своим чередом: монахи молились, постились и вкалывали, не отставали от них и недостойные пострига мы. Первый прототип печки ожидаемо нас подвел, и пришлось строить второй, с учетом наделанных ошибок, часть которых установить чисто физически невозможно – дело-то новое. Проблема – там, где и ожидалось, в системе дымоотведения и «растягивании» того же дыма по разным уголкам печки ради равномерного ее нагрева и остывания. Будем дальше шишки набивать, тут уж ничего не поделаешь.

Первые дни мой новый «гештальт» втягивался в наш общий быт, лазил по монастырю в компании «начальника-экскурсовода», пару раз сбегал до дому, откуда возвращался в смешанных чувствах, а потом, поняв, что возможность «сбегать» у него никто не отбирал, не отбирает и не собирается, счел это не такой уж важной опцией.

Интересно в нем, в монастыре. Огромная, огороженная каменной стеной территория, бесчисленные укромные и не очень закоулочки, кипящая, пусть и в размеренном ритме, жизнь… Маленькому мальчику это намного интереснее тесной, закопченной горенки и тяжелого даже в таком возрасте, однообразного труда, конца и края которому нет.

Да, к маме и папе очень хочется, но хочется как бы в «фоновом режиме». Проснулся, сходил с нами на «моцион», покушал, побегал по монастырю с моими немногочисленными поручениями, просидел почти весь световой день в «школе», снова покушал, и вот уже и спать пора. Некогда скучать – вокруг новый, интересный мир, а там… А там никогда и ничего не меняется – это маленький Колька уже сейчас понимает.

Новую – совсем новую – жизнь всегда начинать страшно и больно, но стоит хоть немного втянуться, как прошлое неизбежно начинает меркнуть и терять свою притягательность, в лучшем случае подергиваясь розовой дыркой ностальгии, но какая нафиг ностальгия у первоклашки? Вот потом, когда немного подрастет, детские воспоминания возьмут свое, а пока у Николая нет времени на такие пустяки – вокруг целый новый и интересный мир, отличающийся от его прошлого как небо от земли.

Покуда строилась печка, я не бездельничал, большую часть времени экспериментируя с ферментацией всего подряд во всем мне доступном, не стесняясь проверять местных, которые уже что-то из этого пробовали, и у них не получилось. Основным достижением и я, и окружающие считаем «монастырский квасной хлеб». Добавив в качестве разрыхлителя во ржаную закваску хмельной квасной «рассад», я добился недостижимых ранее пышности и ароматности, сдобренных легкой кислинкой. А этот хлебушек еще и хранится дольше! Обоснование процесса для окружающих – «Грибки это маленькие, но деятельные, что пчелки. Во славу Божию трудятся, тесто подымают».

Второе важное ноу-хау – это открытие местным глаз на самый настоящий кулинарный закон: ферментация при должной сноровке и соблюдении технологий применима вообще к любым овощам. Солить грибы с огурцами да квасить капусту русичи научились еще столетия назад, а вот фантазию в этом направлении как минимум в нашем монастыре применять стеснялись. Благодаря моим знаниям и серии опытов, мы с помощниками выявили и записали несколько особо удачных рецептов.

Первый – «Салат монастырский суровый». Белокочанная капустка с репой, морковью, луком, хреном, кореньями пастернака, семенами горчицы и укропа, подвергнувшись «квашенью», получилась как надо: остренькая, пикантная, немножко кислая, а главное – офигенно полезная в силу компонентов. С кашей идет так, что у жителей монастыря за ушами трещит! Много бочонков на зиму с этой прелестью заготовили, а часть по воле батюшки игумена отправили в Москву, чтобы начальство тоже полакомилось. Обоснование – «Сила соления умножается, когда овощи в единстве томятся. Горечь корений способствует крепости духа».

Не обошлись без моего внимания и огурчики – поэкспериментировав с пропорциями, я смог получить разбавленный мед («сыто») пригодной для медовой лактоферментации консистенции и качеств. Вкус огурчиков, когда мы достали их из бочонка, произвел в монастыре фурор – сложный, глубокий вкус наложился на пропитавшие огурчики пузырьки углекислого газа, отчего они получились почти «газированными» со всеми вытекающими. Тоже передали немножко в «Центр» вместе с рецептом и указаниями, что блюдо сие привез на Русь грек Гелий. Обоснование техпроцесса – «Благодать пчелиная не только сладость дает, но и насыщает овощи живою силою».

Ну и огромная часть усилий была направлена на улучшение отрады всякого свято блюдущего Посты человека – скоромные дни. Молоко – благо для человечества великое, но есть у него неприятная особенность очень быстро киснуть. Способы направить этот процесс в благое русло у русичей есть, но я решил пойти дальше.

Первое – берем самый обыкновенный творог, выдерживаем в крепком рассоле, запуская этим дополнительную ферментацию, и на выходе получаем солененькую, пикантную творожную массу (этакую «прото-брынзу», в моем, греческом, случае – «прото-фету»), которая хранится очень долго и пригодна для добавления куда хошь. «Соль вытягивает лишнюю влагу и дух тления, оставляя лишь крепкую молочную суть».

Второе – «прото-йогурт», очень похожий на опять-таки «греческий» из моих времен. Молоко для этого заквашиваем не как обычно, при температуре окружающей среды, а сначала слегка подогретое в печке, а потом укутанное в войлок и помещенное к той же самой печи, «доходить» в тепле при помощи термофильных бактерий. Удалось с первого раза, и теперь таким «йогуртом» будут заправлять постные блюда. «Томление в тепле, как душу в молитве, делает снедь сию особенно нежной и для чрева целебной».

В свободное от дел кулинарных время я при помощи нанятого переписчика записывал сборник «Русские народные сказки в пересказе грека Гелия». От такого названия все выпали в такой мощный осадок, что никто даже не решился спросить очевидного – «а откуда грек знает «русские народные» сказки настолько лучше нас, что мы их вообще впервые слышим?». Привычка – все время Гелий чего-то «мутит», на все странности вопросов с ответами не напасешься, ну его, лучше своими делами заняться.

Шла работа и над «мемуарами» Иннокентия. Ох тяжко шла – даже сбросивший тяжелый груз греха юродивый не то чтобы целиком здравомыслящим человеком в одночасье сделался. Мысли плавают и путаются, ноги норовят пойти привычно прогуляться часиков этак пять, а усидчивостью даже отдаленно не пахнет. Мается с ним переписчик батюшка Евлогий, из последних христианских сил смирение демонстрирует, но – демонстрирует, потому что и деньги я ему плачу хорошие, и батюшка игумен мою просьбу поддержал из уважения ко мне и юродивому.

Не одними этими будущими памятниками русской словесности ограничился мой вклад в народную культуру: от посада, через деревеньки, села и города, пролетая над лесами, полями, болотами и реками, наскипедаренными соколами неслись по Руси две поговорки. Первая, про волка и работу, и другая, зародившаяся уже в XXI веке – «Дал Бог зайку, даст и лужайку» - ею я на прощание подбодрил народ, и всем многодетным она сразу же очень понравилась.

В таких вот заботах пролетели остатки августа, и мы вплотную подобрались к первому сентября, дню, который откроет миру новый, 1554-й, год.

Ёлки с игрушками, утренники и тем более Дед Мороз – это явления гораздо более поздних времен, а сейчас Новый Год празднуют совсем иначе. Подарки, однако, имелись – не друг дружке окружающие их дарили, а по большей части чужим людям. Есть в деревнях и городах символическая забава у деток, «осевание» называется: ходят ребята и девчата по дворам, «засевают» избы зерном, желая тем самым хозяевам богатого урожая в грядущем году, а те их в ответ одаривают вкусными кусочками.

Занимались этим и наши, монастырские ребята, «осевая» жилые и ремесленные помещения, а детки посадские приходили «осевать» в гости, за это получив доброе угощение. Взрослые крестьяне к этому моменту собрали в полях и огородах все, что можно, и успели выплатить подати – аккурат первого сентября местный годовой «налоговый период» заканчивается, и даже наш батюшка келарь в компании батюшки казначея поехал в Москву с отчетностью и мешочком денег – подати с окрестных земель стекаются в монастырь, а потом, за вычетом положенной доли, отправляются дальше, вливаясь в исполинского размера церковную казну.

Заодно обещал батюшка келарь каких-нибудь новостей мне привезти, и я жду его с нетерпением: тяжело планировать реально качественно, когда в любой день за тобой могут приехать и увезти на новое место жительства. В Москве обо мне, однако, знают, и знают настолько, что тридцать первого августа ко мне прибыли нежданные, но безусловно приятные подарки.

Привез их «богатырь» Василий. Выглядел он не очень – уставший, осунувшийся, со свежей, немного подзажившей царапиной на щеке и грязный настолько, что лошадкой и самим собой разило от него за версту. Ну так «татар гонял», то есть – в долгом походе боевом находился, и прямо оттуда до нас и прибыл, потратив, по собственным словам, на дорогу целую «седмицу». Мешочек мне привез:

- Прости, Гелий Давлатович, не разобрались мы сразу. Сам понимаешь – сеча лютая была, а мы о приказе Государевом думали тогда. Посчитали неправильно добро у тебя купленное, токмо недавно и спохватились. Прошу – прими разницу, мы люди честные, и прости, что не сразу сообразили.

Кинуть на деньги спасенного сироту «без роду и племени» - это одно. Останься мой «отец» жив, они бы так не поступили: к Государю следовали же, специалисты значит ценные. А одного меня на Двор кто пустит? Значит можно «пощипать» - все равно даже если гречонок на это пожалуется, на защиту его никто не встанет. А теперь несется над Русью Святой весть о юном Палеологе да расположении к нему реально важных людей, и малая коммерческая операция может «богатырям» выйти великим боком, вплоть до отчисления их родов из Избранной Тысячи. Такой высокий и передающийся по наследству статус терять никак нельзя, поэтому я не удивился, насчитав в оставленном сразу же свалившим от греха подальше Василием мешочке почти сотню рублей серебром. Дорого мое «наследство» стоило, но совсем не настолько – просто «богатыри» на всякий случай накинули сверху солидную «компенсацию за неудобство».

Деньги – это прекрасно, что бы там не говорили коммунисты, но сидящий в своей келье на топчане в окружении кучек с гривенками да монетами я радовался совсем не им, а маленькому кожаному мешочку, найденному в большом «богатырском мешке». Золотистой нитью вышит на малыше тонкий изящный вензель «Д». Аккуратно развязав туго стянувший горловину кожаный же шнурок, я заглянул внутрь – здесь радость и нахлынула – и изо всех сил контролируя алчно задрожавшие руки бережно высыпал величайшую драгоценность на стол.

Мало! Настолько мало, что жаба своими ледяными лапами крепко схватила меня за горло и вызвала острый приступ ярости.

- Дебилы!!! Жадные ***!!! Имбецилы!!! Дегенераты средневековые!!! – сотрясали мои щедро сдабриваемые отчаянными матюгами крики стены кельи.

Хорошо, что пацаны в «школе» - напугались бы сильно, потому что утратить самоконтроль я позволил себе впервые.

- «Богатыри», *** сказочные!!! – решив на этом закончить, я сделал глубокий вдох и велел себе успокоиться.

Уверен, уважаемые защитники земли русской наложили руки на мешочек в первую очередь: выглядит дорого, приехал на Русь из Царьграда – известного торгового центра планеты – и набит семенами. Как выглядят семена, уверен, в этом времени знают даже самые закоренелые, потомственные вояки, но так хотелось им верить в то, что семена эти потребны для выращивания чудовищно дорогих специй, что либо впарили часть кому-то способному их вырастить, либо тупо смололи драгоценность и попытались сдобрить ею свою убогую жратву.

В том, что мешочек был именно «набит», я не сомневаюсь – не специи же, ценность в местах повсеместного выращивания этого добра совсем невелика, но высокоуровневый повар не мог не позаботиться о том, чтобы под рукою у него всегда было то, к чему он привык – вез семена нужных ему растений на Русь папенька мой, и вез много, чтобы иметь пространство для маневра и право на сельскохозяйственные ошибки в специфическом здешнем климате.

Ох, грехи мои тяжкие. Попросив прощения, я снял лампадку с Красного угла. Не корысти ради одной задницу рву, Господи, сам видишь как предкам несладко живется, болит за них сердце, неужто свет перед иконою важнее света потенциального сельскохозяйственного рывка? Точно не важнее – не знаю, во что бы на моем месте верил сильно образованный богослов, но мой Господь добр к чадам своим, ибо любит безмерно. Голод – страшный, хронический, вечной черной тенью следующий за предками моими – это не только физические страдания и повышенная смертность. Это – грандиозные, сдерживающие само развитие Руси кандалы, и работает он на всё.

Если нечем кормить оторванного от земли работника, хуже развиваются не-продовольственные сферы жизни: промышленность, строительство, сфера услуг, научный комплекс, военное дело… Да всё! Есть и еще более страшная составляющая: хронически недоедающий организм не развивается на весь свой генетический потенциал. Физически – рост, мышцы и остальное – и физически-ментально, потому что мозг жрет очень много калорий и густого коктейля из синтезируемого организмом добра. Синтезируемого из поступающих из вне витаминов, минералов, аминокислот и всего остального. Вероятность того, что выросший на полуголодной диете человек окажется глупее полноценно питающегося очень высока, и как ни пытайся вдалбливать ему знания, умения и навыки, этот чисто физиологический изъян уже не перекрыть.

Аккуратно подсветив кучку семян с одной стороны лучиной, с другой – лампадкой, я вздохнул о нормальных окнах: день за окном, чуть после обеда, а в келье ни зги не видать!

Это – не панацея. Я не Господь, и мне не дано накормить и обогреть всех обездоленных. Это – чуть больше витаминов и богатства вкусовой карты. Это – чуть больше полученных в обмен на затраченные калорий. И уже одно только это – десятки, сотни, тысячи и миллионы спасенных от голодной смерти жизней, если смотреть на десятилетия вперед…

- Одно, два, три… - дрожащим от груза ответственности пальцем выбрал я из скудной тучки кукурузные зернышки. - …Одиннадцать, - закончил отсчет.

Мелкие, бледные, совсем не такие, как привычные мне монструозные ядрища, прошедшие через многовековую селекцию, но это – определенно кукуруза. Америка-то уже открыта, и почему бы какому-нибудь предприимчивому деятелю не начать торговать «маисом»?

- Одно, два, три… - крохотных семечек помидора набралось аж двадцать три.

- Одно, два, три… - семнадцать семечек подсолнуха.

Четырнадцать – укроп.

Тридцать одно – петрушка.

Восемь семечек тыквы.

Семь зернышек фасоли.

Десяток семян кориандра.

И – последнее – семь семечек перца. Полагаю – острого.

Ненасытна скотская человеческая сущность – мне до дрожи захотелось заполучить еще и картошку. Найдется ли на Руси человек, способный в случае нужды обойти весь мир, обменяв вот эту гору бесполезного серебра на огромный мешок живых и полезных семян?

Пользуясь случаем, выражаю уважаемым читателям благодарность за внимание к моему творчеству. Спасибо! Поставьте, пожалуйста, лайк :)

Глава 23

Привычное чтение Поучений за обедом двенадцатого сентября было решено заменить на рассказ вернувшегося вчера вечером батюшки келаря о его командировке:

- Добрался я, грешный, до Москвы, подати как положено сдал, и угодно было Господу столкнуть меня с Владыкою Евфимием. Велел он вам поклон передать, - Николай поклонился. – Здоров милостью Божьей, и вам того ж желает.

По столовой пробежал оживленный гул – приятно, что Владыко нас не позабыл.

- Владыко оказал мне милость великую, удостоив чести присутствовать на празднике пред очами самого Государя нашего Ивана Васильевича.

- Ишь ты! – такого формата был пробежавший снова гул.

- Какая то была картина! – раскинув руки, многообещающе начал келарь. – Строгая, величественная, сердце умиляющая! Воздух, как и у нас здесь, уж осенний, а солнце сияло, словно Любовью Божьей освещая столицу Святой Руси! Народу – тьма тьмущая! Всех, от бояр в парчовых шубах, будто коврами расшитых, до простых горожан да посадских. В центре всего – помост большой, а на нем два Престола: Царский и Митрополичий.

Мы дружно перекрестились, и Николай продолжил:

- Зазвонили колокола сорока сороков, и вышел из Успенского собора сам Владыка Макарий, Митрополит всея Руси, в ризах златых, с панагией, с ним – весь освященный собор. Лики у всех светлые, да строгие. А следом – он. Государь Иван Васильевич.

- Каков он? – не удержался «батюшка из зала».

- Не описать словами, - сильно подвел нас всех батюшка келарь, впрочем, честно попытавшись. – Лик его не грозен был, но одухотворен, словно у инока-молитвенника. Очи его горели, в них узрел я молитву истовую и могущество Богом данное. Одеяние на нем красоты несказанной, бармы златотканные, шапка Мономаха на челе, что всем царям царица. Стал он рядом с Высокопреосвященнейшим Владыкой, и замерли мы, на площади стоящие.

Мы здесь в столовой тоже замерли.

- Возгласил Владыка «Благословено царство Отца и Сына и Святаго Духа!». И пошел молебен о здравии Царя и всего народа христианского.

- Помолимся за здравие Государя и Владыки, братья! – прервал рассказ игумен.

Помолились, и Николай продолжил:

- Опосля молебна главное действо началось, «Многолетное». Поднял Владыка Макарий руки к небу и громогласно, так, что эхо по всей площади прокатилось: Великому Государю Царю и Великому Князю Ивану Васильевичу, Самодержцу, многие лета!

Громкий крик батюшки келаря прокатился по столовой, протиснулся в окошки с дымоволоками и свободною птицей полетел по монастырю.

- И в тот же миг весь народ, от мала до велика, тысячами уст, единым сердцем, вскричали в ответ: «Многая лета!». Гул такой поднялся, что земля, почудилось мне, задрожала. Голоса слились в единый поток, возносясь к самому Престолу Господню. Стояли мы, и слезы текли из наших глаз – не слыхал и не видал я, братья, никогда ничего столь сильного, столь соборного. Не просьба то была, но исповедание веры в царя, данного нам Богом, и молитва за всю Святую Русь.

Эх, красиво конечно, я бы посмотрел да покричал со всеми «Многая лета!», но ох как в Москву не хочу. А туда мне, походу, дорога скорая. Вчера еще батюшка келарь приехал, и, как обещал, новости мне привез, да не на словах и даже не письмом, а в виде поставившего весь монастырь с округою зловещего предупреждения, что к нам изволят приехать Данила Романович Захарьин-Юрьев. Мой родственничек и Дворецкий Его Величества.

«Дворецкий» здесь – не невозмутимый мужик непонятного возраста в костюме, а глава Дворецкого приказа. «Дядюшка Данила» в нем служит главным судьёй, что, если пренебречь рядом нюансов, можно смело приравнять к главе МВД, ФСБ и Следственного Комитета в одном лице. Это – не просто боярин из вершин общества. Это – важнейший государственный деятель, способный одним ленивым жестом уничтожить любого провинившегося.

Встретить ТАКОГО гостя «как есть» совершенно невозможно, поэтому, за исключением перерыва на обед (завтрак упразднили из-за спешки), все мы тут трудимся (ладно, я ничего не делаю, только шмотки лучшие приготовил) на единую цель – обеспечить уважаемому человеку достойный прием.

По посаду, вдоль маршрута следования «дяди Дани» пробежались «боевые послушники», велев хозяевам немедленно выровнять заборы и привести в должный, опрятный вид просматривающиеся с дороги части дворов. В самом монастыре был отмыт каждый камешек, каждый закуток, а храм в честь такого случая было решено побелить заново. По всему монастырю интенсифицировали и без того ведущиеся в преддверии сезона дождей работы по выстиланию монастырских дорог и тропок досками.

В день торжественной встречи путь Данилы будет устлан коврами, которые сейчас выбивают от пыли и немножко стирают. Батюшка игумен в парадных шмотках крутился у зеркала аки девица, не забывая поучать вызванного «на ковер» меня:

- Ты, Гелий Давлатович, пред Данилою Романовичем не робей. Ты – самой царицы Софьи Фоминичны родич, природный Палеолог, и стало быть самому Государю нашему Ивану Васильевичу родня. Род Захарьиных-Юрьевых корнями вглубь Руси уходит, накрепко с нею самой связан, и Данила Романович – главный Государев судия. Велико могущество рода его, да только тебе, Гелий Давлатович, однова не ровня он – выше ты его по крови.

Охренеть. Я то-думал да, уважаемо, но чтобы НАСТОЛЬКО?!

- София Фоминична бабкою Ивану Васильевичу приходится, - продолжил Алексей, устало опустившись на скамеечку у стены справа от меня. – Женою прошлого Ивана, прозванного Великим. Племянница последнего императора Ромейского, Константина XI Палеолога.

- Сложно, батюшка Алексей, - признался я.

- Сложно, а разобраться в этом до́лжно, - строго посмотрел он на меня. – Но то потом, а покуда знай: приказать тебе сделать то, чего ты не хочешь, может лишь Государь. Как бы ни стращал тебя Данила Романович, не грозил карами страшными да не подкупал и лестью не умасливал, помни: приказывать тебе он не в праве.

- Спасибо, батюшка, я запомню, - благодарно поклонился я.

- Ежели захочешь у нас остаться, я хоть сам в Москву поеду, Владыке в ноги упаду, чтобы не трогали тебя те, кого ты видеть не хочешь, - пообещал игумен.

- Спасибо за добро и совет, батюшка Алексей, - с еще одним благодарным поклоном я заявил. – Только тесновато мне в монастыре – мне угол нужен, большой, чтобы строить да сажать там чего хочу мог. Рядом здесь – на Запад от монастыря, в половине версты, вдоль речушки поле пустое тянется, до лесочка. Вот туда бы мне, но связи с монастырем, который вторым домом мне стал, терять не хочу – первое время помощь будет нужна с припасами, материалами и мастерами. Данил Романович, полагаю, помочь мне встать на ноги не откажется.

А чего ему, всемогущему? Самому же лучше – буду тут в глуши тихонько сидеть да развивать окрестности в процветающий центр опережающего развития, а не участвовать в боярских интригах и не мелькать лишний раз перед глазами Государя с неизвестными последствиями. Всё, Данила поднялся на самый верх, и дальше ему переть некуда. Теперь только держаться за кресло, отпихиваясь от алчных рук конкурентов. Нужен ли ему еще один паук в банке? Уверен, что нет.

- Останешься – будет, - пообещал игумен. – Земля там монастырская, в аренду тебе сдам, за пять рублей в год.

- Там же пустоши, батюшка Алексей, - расстроился я. – Ну какие пять? И я же на пользу всем стараюсь – монастырю от меня по соседству одни прибытки да слава. Пять денег в год – вот справедливая цена. На двадцать лет вперед оплачу.

Сторговались на рубле в год, но – на десять лет, а потом придется контракт пересматривать. Опытный я вставил сюда «костыль» - подымать выше изначально заявленных пяти рублей арендную плату нельзя. Какая-никакая стабильность получилась, осталась мелочь: выпроводить обратно в Москву уважаемого родственничка.

Вернувшись мыслями в столовую, я принялся за дело.

Мочёная репа – класс! Очень мне здесь специй не хватает, поэтому хотя бы так, на грибках и травках матушкой-природой даденных! И ароматным хлебушком «шлифануть». Ух, хорошо! И квасочек медовый, сладенький, из кувшинчика запотевшего сверху. Благостно!

После обеда я сходил до Ярослава и узнал, что работы над печкою было решено временно прекратить, а наполовину отстроенный прототип №2 прикрыть чистенькой тряпочкой, дабы не видал Данила того, чего ему не надобно.

Не хочет батюшка игумен лишний раз мою полезность подчеркивать, и я его хорошо понимаю: наличие этакого кадра в любом монастыре, начальство которого не впало в маразм, является величайшей ценностью. Многочисленные полезные новинки и само мое довольство нынешней жизнью не могу не капать в репутационную копилочку Алексия. Приятно оно ему очень, ибо выражается в росте богатства и влияния. Слыхал тут – прирезала нашему монастырю Церковь землицы немножко, и я нескромно полагаю, что в этом есть и моя заслуга.

Не может человек без амбиций подняться до высоко поста, если он, конечно, не родственник самого главного начальника. Батюшка игумен не таков, он себя, что называется, сам сделал, из младшего сына сапожника сюда вот прыгнул, а значит с амбициями и умением нарабатывать связи у него все в порядке. Мне наказал перед Данилою «не робеть», и сам робеть не станет: да, за Захарьиным стоит государство, но за Алексеем-то сам Господь…

Знаю уже, чего Данилу сказать – очень вежливо отказаться переезжать. Желательно – не доводя разговор до прямого «ты мне не указ», а аккуратненько, намеками и рассказами о том, как мне хорошо здесь, и как плохо будет там.

Минуя рабочую суету, я добрался до своей кельи, сгреб писчие принадлежности и отправился сочинять список для «дяди Дани» на покрытую свежей соломой крышу – надоело глаза в полутьме ломать, вредно это, лучше на солнышке посижу, зимой-то такой благодати уже не будет.

***

- Едут!!! Еду-у-ут!!! – неслась над монастырем и окрестностями весть.

Мы с Федькой, Колькой и Тимофеем стояли на колоколенке и видели, что гости таки действительно «едут». Ох и внушительно едут – давненько уж передовая часть колонны из-за лесочка выглянула, а хвост ее всё никак не появится.

- Видал такие выезды? – спросил я телохранителя.

- Видал, Гелий Давлатович.

- Расскажи, - попросил я. – Как кто называется, кто чем занимается.

- Отчего бы и не рассказать, - пожав плечами, Тимофей взялся за дело. – Енти вот, что впереди едут, отроки да биричи конные, дорогу от людишек криками да плетьми очищают. За ними трубачи да лютники следуют, возвещают о приближении уважаемого человека. Эти вон, - указал дальше вглубь колонны. – С посохами – сотники верные. Ну а далее уж сам Данила Романович с ближниками едут, отсель не разобрать, но шапка темная вишь возвышается? Евойная.

- Вижу, - подтвердил я.

К этому моменту кортеж «дяди Данилы» успешно вывалился из лесочка на дорогу целиком, и стало видно, что большую часть в нем занимают однообразно одетые в синее сукно вооруженные люди. Конные, конечно – пехота в эти времена вообще не рассматривается: ни как атрибут статуса, ни как на что-то способная боевая единица. Ничего, все на круги своя возвращается, и станет пехота однажды «царицей полей», замкнув тем самым тысячелетний цикл, закончившийся когда-то на римских легионах. Просто огнестрела нет пока, а из него по всаднику стрелять одно удовольствие: силуэт очень крупный получается.

- Замыкает дружина боярская, - продолжил комментировать Тимофей. – Саблями да копьями в основе своей вооружены. Кафтаны, кстати, защиты не дают – так, покрасоваться, - добавил профессиональной антипатии к «ряженым», красивым солдатикам. – Ну а далее – обоз со слугами да кони запасные.

Едут телеги груженые да с лошадками к ним привязанными, да. Всего, если очень приблизительно, за сотню человек в «кортеже», а точно считать я не стану – некогда. Ну а с кортежем все понятно – спереди атрибуты власти, в центре – собственно власть, позади – тож атрибут власти, но уже утилитарный, способный защитить, накормить и обогреть «патрона». Полагаю, на местных такие кортежики еще и другое, предельно практического толка впечатления оказывают, демонстрируя грозную мощь самого государства, перед которым каждый всего лишь вошь беззащитная.

- Идем готовиться, - повел я свой маленький отряд к лестнице.

Спустились и направились «домой» - переодеться нужно – наблюдая остатки суеты и спешку жителей монастыря, направляющихся к северным воротам, через которые Данила Романович и въедет. Приходилось пару раз участвовать в организации и проведении некоторых мероприятий в прошлой жизни, и ощущения были очень похожи на нынешние: все с одной стороны в торжестве участвуют, а я – как бы с другой, отчего ощущаю сопричастность к некоторой тайне. Приятно и интересно, и даже почти совсем не переживаю за исход нашей с Данилой встречи. Важный я, и нахожусь в совершенно своём праве возложить на дядю Даню аристократический болт. Очень аккуратно, чтобы сабелькой не приголубил в приступе ярости – давно он рядом с Престолом трётся, уже, полагаю, и забыл, каково это, когда на тебя «кладут».

Мне у ворот дядюшку встречать не надо – не по рангу оно. Вот будь я на службе Государевой, да по должности «под дядей» испомещаясь – тогда да, пришлось бы, пусть и со скрипом зубовным (это ж какое ущемление настоящего Палеолога) да рядом нюансов в виде конфликта двух «социальных шкал»: местничества и должности.

Батюшка игумен тоже тот еще интриган, поэтому мы с ним разработали план встречи. «Рамочный», с широкими зазорами под импровизацию и «всякий случай», и Настоятель под первую его фазу даже выделил мне свою приёмную, чтобы не в келье мне дядюшку встречать, а как положено, причем с позиции хозяина – он же ко мне ехал и в кабинет шел, а не я к нему. Мало, ох мало в корне своем человечество изменилось – базовый набор манипуляций и сигналов уже давным-давно сформирован и активно используется и без засилья учебников по НЛП и прочим коммуникациям.

Во вред они частенько в мои времена шли. Все вроде бы нормальные люди, все понимают, кто и чего пытается «сманипулировать» при помощи всем известных методик, и тут бы к чертям собачьим это все послать, да нельзя – другие-то не пошлют, продолжая раскладывать всех встречных по картотечным шкафчикам, снабжая ярлыками да вырабатывая наиболее пригодную модель поведения. Общаешься такой с новым для себя человеком, а он, падла, тебя «зеркалит» да в голову поглубже залезть пытается. Обидно даже – я тебе что, объект для отработки полученных на очередном потешном тренинге навыков? Тоска зеленая, никакой искренности, одна сплошная атомизация общества. Печально, но честно – здесь малообразованным человеком как хошь вертеть без особых усилий можно при помощи самых простеньких манипуляций, а там… А там тоже можно, потому что когда все вокруг считают себя очень умными, на реальности они точно так же сказывается: от чистой гордыни и с железной уверенностью в том, что его-то такого умного никто не «кинет», бабло в клювике махинаторам аж в припрыжку несли – хотя бы за то, чтобы человек в пиджаке поделился вот этими «тайными» знаниями уровня «повторяй за человеком, от которого тебе чего-то нужно, его слова – всем это нравится!». Тьфу, вспоминать противно.

Форма одежды сегодня максимально парадная, но совсем-совсем не той «парадности», которая нужна. Белая, льняная, новенькая и чистая рубаха классического «рабочего» фасона – такие, с поправкой на материалы и состояние, носят местные трудники. Штаны – под стать, но тоже новые и льняные. Лапти – аж сияют новою дратвою в свете лучины и лучиков из крохотных окошек с дымоволоками. На голову – простенькая, лишенная сакрального значения, шапчонка. Поясок так и вовсе из серой сермяги. Картина «юродствующий Палеолог» завершена!

- Снесите-ка, братцы, яблочки вон те с ножиком в приемную, на стол батюшки Настоятеля поставьте, - велел я маленьким помощникам. – Постоишь аккуратненько в теньке за спиною моей? – спросил у Тимофея.

- Постою, Гелий Далматович, как Владыко и велел, - с поклоном ответил тот.

Вот и хорошо.

Глава 24

Художественная нарезка фруктов – искусство нехитрое, научиться ему можно буквально за день, еще за недельку отточить навыки, и вуаля – можно нарезать всякое на достойном уровне. Этим я сейчас и занимаюсь – разделив яблоко на дольки, легкими движениями ножа надрезаю и поднимаю кожицу, формируя яблочных зайчиков.

- Здравствуй, Данила Романович, - спустя пару потребных для завершения текущего зайчика секунд после появления важного гостя в приемной, поприветствовал я его, подняв взгляд от тарелки.

«Мне мои, даже настолько никчемные дела важнее тебя, дядя» - такой сигнал.

Чувствуется. И должность в дядюшке чувствуется, и происхождение – стоит он на пороге, на меня с каменной рожей смотрит, а аура вокруг него такая, что подсознательно хочется в ноги ему упасть. И падали – видел я, как по устланным коврами дощечкам Данила по монастырю шел, совсем не обращая внимания на валяющихся в грязи по обе стороны своего пути людей: привык, и воспринимает это как неотъемлемую часть своей жизни.

Хреновый из меня аристократ – ногами по грязюке топтаться не гнушаюсь, сам на кухне вкалываю часами напролет, в поту да копоти (и мне это нравится, что самое-то для окружающих странное), поклонов к себе не требую – сами кланяются – и даже регулярно отвешиваю в ответ приветливые кивки. Даниле Романовичу такое и в голову-то не придет, и не потому что он хуже или лучше меня, а просто потому, что родился и вырос он в хардкорном феодализме русского образца.

Прежде всего – глаза. Карие, обрамленные морщинами, холодные, равнодушные, повидавшие – на такой-то должности «повидать» сам Господь велел! – все темные стороны ранней русской государственности, усталые от этого донельзя, но блестящие от могучего, стоящего за ними, ума. Высокий лоб венчался аккуратным пробором, торчащим из-под каноничной, комично-огромной, «боярской» меховой шапки.

Тело Даниилы Романовича было укутано в парчовый кафтан ярко-лазоревого цвета. На груди – золотой нитью вышитые «кружева». Такого же материала и цвета портки, а пояс – кожаный, инкрустированный драгоценными каменьями и золотом. Ступни – в мягких сафьяновых сапожках с загнутыми носами. Это – так сказать «верхнее исподнее», а поверх кафтана Данила Романович изволили носить шубу из меха куницы. Середина сентября – совсем не то время, когда шуба реально нужна, поэтому дядя ее не надел как полагается, а набросил на плечи.

Высокий – под метр восемьдесят. Седины – ни капли, ни в опрятно постриженной и уложенной бороде, ни в видимых из-под шапки волосах. Тем более никакого «солидного» животика – как и положено представителю воинской (а иной в эти времена на Руси считай что и нет) аристократии, Данила Романович сызмальства учился ездить на лошади, махать сабелькой да постреливать из лука, а потом, когда подрос, стал всю эту «физкультуру» регулярно применять на практике, пусть и не во время сечи с татарвой, а на тренировочных поединках и в регулярных, потребных по службе, разъездах по Руси. Здоровенный, жилистый, очень опасный даже как автономная боевая единица, мужик.

- Здравствуй, Гелий Давлатович, - поздоровался гость в ответ, отвесив мне короткий, но все же поклон.

- Присядь с дороги, Данила Романович, - пригласил я его. – А ты чего, батюшка Алексий на дверь глядишь, неужто гостей монастыря твоего без радости Настоятеля лицезреть оставишь? – согласованно «одернул» сделавшего вид, что хочет уйти, игумена.

Сигнала два. Первый – «я здесь самый главный». Второй – «от Церкви в целом и от настоятеля в частности секретов у меня нет».

- Косяк растрескался, - отмазался Алексей и сиротливо пристроился на скамеечке у правой стены.

Устало вздохнув, он прислонил к стене свой парадный посох, с коим и встречал дорогого гостя, перекрестился на Красный угол и изобразил на лице высочайшие смирение. Сигнал – «сами решайте, а я тут типа мебель».

Дядюшка тем временем при помощи придержавшего шубку и шапку, а перед этим смахнувшего тряпицей со стула отсутствующую пыль слуги уселся, а кроме слуги за его спиной встала пара воинов. Немного силового давления под благовидным предлогом соблюдения техники безопасности. Общался однажды с таким, любил парочку «быков» за собой таскать, да как, падла, горесть изображал – ох и рад бы, мол, от гнета охраны избавиться, да враги не дремлют…

- Гостей, я слыхал, на Руси хлебом-солью встречать принято, - улыбнулся ему я и пододвинул тарелку. – Отведай зайчиков моих, Данила Романович, окажи милость.

Сигнал «ты мне вообще доверяешь?». Важнейший, требующий от Данилы великого риска – все они тут под угрозой «потравы» ходят, она в эти времена забава сильно популярная. Не зря яблочки – светленькие они, чистенькие, любой чужеродный элемент на них сразу в глаза бросается, и этим я облегчил Даниле необходимость отвечать.

- Дивно, - оценил он мою работу. – Этакую красоту и кушать-то жаль, - каменное доселе лицо явило улыбку, с которой Данила «зайчика»-то в рот рукою слуги (и ведь даже капелькой жеста не говорил, чего хозяину требуется – не выучка у слуги, а талант!) и закинул, демонстративно-смачно вгрызшись почти лишенными прорех зубами.

Доверяет, получается.

- Спасибо на добром слове, Данила Романович, - поблагодарил я. – Люди вокруг меня нынче добрые, набожные да трудолюбивые, и благодарен я им от всей души за приют и помощь сироте чужеземному. Да только оценить высокой кухни им нельзя – перед Господом за то строже других отвечать будут. Останешься с нами до завтра, Данила Романович? На трапезу, кою своими руками приготовлю, расстараюсь ради человека, что по достоинству ее оценить сможет.

На виске жующего и слушающего меня Данилы задергалась жилка. Приехал ко мне тут, понимаешь, аж из Москвы в глушь нафиг не упершуюся, отложив свои без дураков государственной важности дела, а я в костюме чуть ли не прислуге тут юродствую, под фанатика кулинарного кошу. Бесит так, что хоть сейчас мне хлипкую шею многоопытными руками свернуть готов!

Чистосердечное мое в этой ситуации поведение дядей даже не рассматривается как версия – Палеолог таким быть может только умышленно, невзирая на возраст и былое социальное положение. Это – кровь, в которую дядюшка, как настоящий аристократ, верит еще крепче чем в Бога, ибо крови он своим положением и обязан. Юродствую – значит чем-то сильно недоволен. Значит – обиделся, а обиду себе позволить благодаря происхождению я могу. Не моя она проблема, а очень даже дядюшкина.

- Ежели дозволишь прямо сказать, Гелий Давлатович, - наклонился Данила над столом, укрепляя зрительный контакт и создавая иллюзию доверия. – Недостойно Палеолога самому на кухне спину над котелками гнуть.

- Грех во мне, Данила Романович, - потупившись, вздохнул я. – Бесы чревоугодия крепко в душе сидят. И тщеславен – Господь законы всего нашего мира установил, и даже то, что всё тяготеет к матушке-земле… - для иллюстрации я уронил со стола перо, и мы проводили его падение взглядом. – Есть закон Божий. Пропитывает воля Его все земное бытие, одному лишь Его замыслу природа подчиняется, и та ее часть, что питает наши бренные тела, вызывает у меня любопытство неуемное. Репа, к примеру…

Я со смаком и увлеченностью поведал растерявшемуся от такого поворота Даниле Романовичу и тихонько улыбающемуся настоятелю о способах приготовления репы – от банальной варки до ферментации по недавно освоенному нами рецепту.

Сигнал – «смотри, я же почти блаженный, ну зачем оно тебе?». Когда я замолчал, Данила попытался взять разговор в свои руки:

- Невелики грехи. За тобою я приехал, Гелий Давлатович. Повиниться, что не встретили тебя на Руси как подобает. Не из пренебрежения сие, и не из злой воли – не ведали мы попросту, какой великий человек собою Русь озарит словно солнышко весеннее, - Данила без видимых усилий над собой снял с головы свою смешную шапку и склонил передо мною голову.

А волосы-то чистые – моется важный государев человек, даже в пути далеком себе пачкаться не позволяет.

- Нет у Руси Святой вины предо мною, - ответил я. – Одно лишь добро и желание помочь ближнему видел я здесь. Спасибо, что проделал ради меня такой долгий путь, Данила Романович. Даже думать боюсь о том, насколько тяжела твою служба и насколько ценно твое время.

Доброе слово Даниле было приятно, и улыбка его вернулась на лицо в новом, чуть более искреннем, качестве.

- Поедем в Москву? Чего тебе, прости, батюшка, - вскользь, с высоты своего ранга, повинился перед настоятелем. – В глуши сидеть, Божьим людям беспокойство чинить? Чего люди о нас подумают? Живой родич Государя в монастыре под Москвою словно опальный сидит, да вины-то нет на тебе никакой. Нехорошо это.

Выслушав и сделав вид, что обдумал – давно уж обдумал, я же из времен побыстрее – я сначала спросил у Настоятеля:

- Большое ли беспокойство причиняю я монастырю, батюшка Алексей?

- Беспокойство чинишь большое, - с улыбкой ответил он. – Да доброе, пользу великую приносящее. Ежели и далее такое чинить станешь, от всей души за тебя Господа благодарить стану, как делал это с самого твоего появление в нашей скромной обители.

- Хорошо мне в глуши, Данила Романович, - признался я. – В Москву приеду, и начнут ко мне гости захаживать, разговоры вести душные да коситься нехорошо. Затем другие приходить станут, выведывать, о чем с первыми говорил, да свое, опять душное, предлагать. Прав ли я?

- Прав, - со вздохом признал Дворецкий всея Руси. – А ты и не знаешь никого, кто за кем да под кем стоит, кому чего надобно…

- Не знаю, - согласился я. – И узнавать не хочу настолько, что нутро в узел сворачивается. Не из гордыни, из нежелания навредить. А навредить-то я могу сильно сам того не желаючи – просто аки знамя вздернут над головами буйными, а я буду в тереме золотом сидеть пленником почетным.

- Можешь, - с совсем уж тоскливым вздохом признал Данила.

- На Русь я служить приехал – это главное, - продолжил я. – Кухня-не кухня, это неважно. Государю и державе ему Господом вверенной не токмо беду учинить могу, но и пользу великую, - обозначил лояльность старшему родственнику. – Но – не в Москве, и не через разговоры душные, а здесь, в глуши, - наклонившись через стол, я шепотом на ухо выложил козырь. – Как думаешь, Данила Романович, поможет Государю нашему Греческий огонь?

Дядюшку аж подбросило на стуле – в самое сердечко легендарное «вундерваффе» попало, и в голове нарисовались дивные картины сгорающих заживо татарских племен и пылающие стены условной Риги.

- Не быстро, - сел я обратно. – Через пять лет – слово даю, сделаю, но стараться буду сделать раньше, - обозначил срок негласной просьбы не пускать ко мне важных гостей.

Я – не нефтяник и даже не химик, но методом проб и ошибок да с Божьей помощью…

- Я передам твое желание Государю, - пообещал Данила Романович. – Но, ежели будет на то его воля…

- Подчинюсь, как и всякий добрый житель Святой Руси, - подтвердил я лояльность.

- Не ожидал я здесь отмытого юродивого встретить, - поделился разочарованием Данила Романович.

- Иннокентия-то? – притворился я дурачком. – По пути встретили?

- Тебя, Гелий Давлатович, - фыркнул дядюшка.

Формально – не оскорбление, а даже комплимент, но все всё понимают.

- Жарко в шубе-то поди? – посочувствовал в ответ я.

- Привычно, - не обидевшись, ухмыльнулся Данила и заметил. – Похож ты на деда очень, Гелий. Лет через десять и не отличить будет.

- Не видел, не знаю, - вздохнув, развел я руками. – Но спасибо тебе, Данила Романович.

- Письмо Гелий читать отказался, - влез в разговор батюшка.

- Прям так и «отказался»? – удивился Данила. – Там же…

Быстро прикрыв уши ладонями, я зажмурился и заявил:

- Не слышу и не вижу! – после чего аккуратно приоткрыл один глаз, убедился, что дядюшка ничего не говорит, и убрал ладони с ушей.

- Твоя воля, - признал за мной право на неведение (или просто не поверил) Данила.

А мне и смотреть на самом деле не надо – даже бекграунда очень поверхностно знакомого с историей достаточно, чтобы по начавшейся вокруг меня «тряске» вкупе с фамилией понять, что у меня права на трон есть. Не наш, Византийский, и реализовать это право мне не суждено (да я и не хочу!), но репутационная «плюшка» что надо.

Подумав, Данила сменил тему:

- Скажи – как погиб брат мой?

Настоящий отец этого тела, Давлат. "Брат" не прямо "брат", а слово для обозначения родственности и классовой солидарности. Я этого конечно не знаю, врать на эту тему приходится впервые, но уверенно выдам заготовленную, непригодную к проверке от слова «совсем», легенду:

- Не знаю всего, и за правдивость ручаться не могу – сам не видел. Слыхал, убийцы Юлия.

Некоторое время Данила пытался давить меня взглядом, с высоты своей профессиональной деформации пытаясь по мимике считать потенциальную ложь, но на меня в прошлой жизни полные беспредельщики еще и не так смотрели, а дядюшка, во-первых, родня, а во-вторых, что бы там кому не казалось, государственный аппарат Ивана Грозного живет по установленным для самого себя законам. «Кровавые репрессии» - это на самом деле цепочка юридически правильных судебных процессов с положенным по законам наказанием преступника. Технически сломать мне шею дядя может в любой момент, но не станет – нельзя ему на такой должности так круто оступаться.

- Того, что в Риме? – прервал он затянувшуюся паузу с не читающимися эмоциями в голосе, снова натянув на лицо «покерфейс».

- Того, еретического, - подтвердил я, заодно обозначив однозначную приверженность Православной ветви Христианства. – Мучали его, тайны выпытывали, да не вышло у лиходеев папских ничего. Отец сказал им лишь то, что хотел, уже на пороге смерти: мол, Вера Истинная лишь на Руси Святой осталась, и для укрепления в ней пошлет Господь русичам холода суровые, на многие годы вперед.

Средневековый климатический оптимум кончился, впереди Малый ледниковый период, но как это объяснишь, а главное – докажешь жителям средневековой Руси? Пророчество убиенного Далмата, порожденное в мучениях, гораздо удобнее: оно носителям мистического мышления понятно, достаточно грозно звучит, передано достаточно высокородным человеком в достаточно высокопоставленные уши, а значит вполне может дойти и до Царя, усилив его и без того великие и нескончаемые тревоги. Он же тут самим Господом поставленный начальник, а значит пусть за всех и отдувается.

Еще одна пауза, но Данила давить взглядом не пытается – напротив, как-то жалобно смотрит на демонстрирующего чудеса выдержки игумена. А ведь с ним «легенда» не согласовывалась, и он все это слышит впервые. Или не верит? Не может не верить – слишком много он обо мне знает, и человек я в его глазах не иначе как Богом поцелованный.

- Род Палеологов – плоть от плоти самой Веры Христианской, - задумчиво протянул Алексей. – И коль осталась благодать на одной лишь Руси Святой, кому как не Палеологу предостережение об испытании тяжком нести? Не из ненависти Господь испытания шлет, а из любви великой. Предупреждение сие призвано помочь нам достойно подготовиться и преодолеть испытание Его, не с гордынею, но со смирением и радостью от усердного труда в сердцах и молитвах. Гелий Давлатович, дозволишь ли тайною сей с Его Высокопреосвещенством поделиться? Кому, как не ему об испытании тяжком печься?

- Буду очень благодарен, батюшка Алексей, - благодарно поклонился я. – Спасибо, Данила Романович, - поклонился и гостю. – Что в такую даль приехал и дозволил мне душу облегчить. Тяжко было в себе это носить, но клятву давал строгую.

По лицу Данилы пробежала отражающая лихорадочный мыслительный процесс волна. Поднявшись со стула, он заявил:

- Письмо Государю отправить надобно. Степан, - обратился к слуге. – Неси потребное.

На пергаменте поди писать будет. Немного завидую, но сам намерен пользоваться бумагой – она мне больше нравится.

Глава 25

Бывают в Православии праздники, которые затмевают собою пост, но бывают и такие, которые поста не отменяют, и праздник Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня как раз из таких. Все продукты животного происхождения – и даже рыба! – сегодня под запретом. Тем не менее, за два проведенных в этом времени месяца я привык к системе постов, и от приготовления праздничной трапезы запрет на ряд ингредиентов меня не отвадил.

Я ведь даже и не врал – реально интересно вниманию элитарного едока Данилы свои поделки представить, монахи-то к скудному питанию привыкли, а этот с самим Государем регулярно пирует. В том числе и в очень постные дни навроде сегодняшнего. Неужто хлебом постным с кваском жиденьким в такие праздники Иван Васильевич ближников потчует? Ну… Так-то может на самом деле, чисто крепость Веры и смирение продемонстрировать с кокетливым юродством.

Но, полагаю, редко – это же еще от викингов традиция идет, «Ярл обязан поить и кормить своих воинов». Трапеза в этом ключе не просто «вкусно покушать», а настоящий ритуал, направленный на поддержание легитимности Царя. О странных порою тратах государственного бюджета я еще в прошлой жизни думать отучился из-за полной бесполезности подобных мыслей, но невольно закрадывается в голову вопросик – это в какие деньжищи пиры Государевы обходятся? Ай, не мои деньги, не мои проблемы, пусть себе с Богом сами копеечки распределяют куда считают нужным.

Обычно в праздники гнёт поста снижается, но не в этот. Сегодня положено не отвлекаться на вкусности, а думать о страданиях Спасителя нашего на Кресте и великой его жертве. Сам Крест – не только орудие победы Веры, но и символ страданий. Пост в этой связи – малая жертва и выражение соучастия в страданиях. Ну и старое доброе смирение никто не отменял – под него вообще вся монастырская система заточена.

Празднование началось заранее – вчерашним вечером мы дружно направились в храм на Всенощное Бдение. Данила Романович многочасовую службу отстоял как надо – сказывается привычка и самая настоящая Вера, наличие которой в государственном деятеле такого уровня меня, если честно, поражает. Удержать ее с высоты профессиональной деформации – настоящий подвиг, который здесь никто кроме меня не оценит: все Веруют, без оговорок и исключений, разве может быть иначе?

Главной частью нынешней Всенощной был Чин Воздвижения Креста – в середину храма вынесли украшенный цветами деревянный крест, который одетый в фиолетовые, максимально «парадно-сакральные» одежды медленно, пять раз к ряду, с великой торжественностью поднимал («воздвигал») крест, обратив его под наше хоровое «Господи, помилуй!» (повторяется ровно сотню раз) на все стороны света – на Восток дважды.

На Север – символическая молитва о всей Церкви и мире. Запад – молитва о странах, лежащих во тьме неверия. Католики там, а то и вообще протестанты – о таких только молиться. Юг – молитва о странах, исповедующих Пресвятую Троицу. Восток – молитва о православных странах и их власти. Снова Восток – символ ожидания Второго Пришествия Христова. А батюшка игумен, надо признать, крепок – крест-то тяжеленный.

Всенощная органично перетекла в утреннюю Божественную Литургию с направленными на прославления Креста песнопениями и чтением настоятелем Евангелия. После этого Алексей выдал нам всем известное, но всегда уместное для напоминания поучение, разъяснив духовный смысл Крестных страданий Христа и значение крестоношения для каждого доброго христианина.

В тени… Нет, какая там тень, «в свете» - вот так лучше! – Креста суждено пройти всему сегодняшнему дню: простоявшая всю ночь на ногах с песнопениями и молитвами братия являла похвальное духовное рвение, продолжая распевать «Спаси, Господи, люди твоя…» и «Вознесыйся на Крест волею…» уже в частном и необязательном порядке.

- Ох, благостно! – потянулся Данила, когда мы вышли из храма. – Притомились, батюшка? – участливо спросил настоятеля.

- Не труд сие, но радость великая, - скромно ответил Алексей, и мы направились к «дому», переодеться к трапезе.

- Воистину одухотворяющая служба, - продолжил отвешивать комплименты хозяину «дома» государев человек. – Пребывая в миру, по немощи своей привыкаешь к службе Церковной, и забываешь, что за словом песнопений стоит. На бдении твоем всенощном, батюшка Алексей, ясно грешный я сие ощутил.

- Сама благодать Святого Духа сердце твое умягчило, Данила Романович, - похвалил боярина за духовный подвиг Настоятель. – Да очи наши душевные отверзло, дабы зрели мы славу Господню, а не тщету земную.

- Истинно так, батюшка, - порадовался за монастырский уровень благодати Данила. – Мал храм стенами, да велик молитвою! Возглашали мы их при свечах, и стены храма сего словно раздвинулись, аки стены тесных катакомб от молитв первых христиан.

Ишь как загнул!

- Спасибо тебе, батюшка, за то, что явил нам силу Креста Господня не на словах, а на деле. Даруй нам, властям мирским, хоть крупицу того предстояния в истине, какие зримы в во всей братии сей ночью, - склонил голову, попросив благословления.

Игумен радостно улыбнулся - приятно такие слова от представителя высшей мирской власти слышать – и поднял руку для благословения:

- Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь. Слышу от тебя, чадо боголюбивое, глагол Веры истинной, и сие есть для иноческого сердца сладостней мёда. Даруй тебе Господь в суете мирской память о сем часе предстояния, дабы как воздвизался Крест на четыре стороны, так и душа твоя в житейском море на все четыре ветра непоколебима была стоянием в Вере и Правде.

Ух, красиво! Тоже хочу «на все четыре ветра», но не полезу Таинство чужое нарушать из одного лишь тщеславия поганого. Быстренько переодевшись, я отправился на кухню руководить финальной стадией процесса. Украшенные мешками, осунувшиеся – тоже Всенощную с Литургией стояли – лица кухонной братии и занявшего вакансию лиходея-Михаила главного повара батюшки Филарета (не тот самый, просто имя такое же) несмотря на усталость светились решимостью не ударить в грязь лицом перед таким уважаемым человеком. Отсутствие диверсий гарантированно и так, но по кухне шляется аж пятерка дружинников Данилы, что гарантирует порядок вдвойне.

Когда все было готово, сервировано и сгружено в «зону для выдачи», я трусцой сбегал домой, чтобы переодеться еще раз и не забыл умыть рожу и руки в бочке по пути. Управился вовремя – на выходе столкнулся с игуменом и Данилой, которые, в отличие от меня, успели немного отдохнуть, поэтому всю дорогу до столовой и немножко в ней, до самого начала трапезы, вели религиозного толка разговоры, причем на недостижимом и не понимаемом мной уровне. Удивительно – дядюшка-то юрист, а не богослов, а шпарит не хуже того же епископа! Воспитание и образование такие, без богатого пласта Православия никак.

Я все еще сижу на своем месте «одесную» от игумена, а Захарьина усадили с другой стороны. Уставное чтение сегодня тоже тематическое, поучения отцов Церкви о силе Креста Господня. Скамейки наполнились братией, столы – блюдами, и мы с молитвою приступили к трапезе.

- Это вот, Данила Романович, яблочки с пряными травами да ягодами запеченные. Сладкие безо всякого мёда.

- Не видал раньше, чтобы фрукты запекали, - заметил смирившийся с моим кулинарным «хобби» Данила.

- Сие – один из открытых нам Гелием даров Божьих, - похвастался мной батюшка игумен.

Ноу-хау, да – яблочки здесь привыкли кушать сырыми или «мочить».

- А здесь паштет грибной, его мы с братией кухонной давненько уж освоили да заготовили изрядно, - указал я на чашу со вкуснятиной, а после нее – на кувшинчик. – Сей напиток из рябины черноплодной да шиповника на киселе ржаном, для вкуса приятен и для тела бренного целебен.

- С благословления моего «Крестным киселем» напиток сей мы прозвали, - добавил батюшка Алексей.

- «Хлебы земные», - далее указал я на блюдо с невзрачными, бледненькими небольшими лепешками. – И «Роса Предтечи», - обратил Данилино внимание на аккуратные, нежно-оранжевого цвета, украшенные символизирующие капли росы ягодками брикеты. – В основе сего – морковь, кою долго запекали в печи, и стала она от этого сладкою. Погрузили ее затем в масло конопляное, из семечек перетертых. Щепотка золы придает легкой, едва уловимой на фоне пряных трав дымной горчинки, напоминающей о бренности бытия. Для понятности – это постный, сладкий морковный сыр.

Ух и намаялся я с ним, но того стоило – получилось выжать из местной морковки хоть что-то реально вкусное.

***

- Я предпочитаю называть это не «поместьем», а «производственным комплексом», - заявил я, когда мы с дядей и охраной добрались до моего будущего участка.

Огромен он – двести тридцать десятин согласно имеющегося в кабинете игумена плана. Это здесь, у стен монастыря, между речушкой и посадом, тесновато, а дальше участок расширяется. Не уверен, что перевел в гектары точно, но четыреста с хвостиком их получилось.

- Там вон домна встанет, - делился я с Данилой планами, неуклюже сидя в седле самой смирной лошадки из нашедшихся в монастыре. – А тут мы русло изменим и поставим водяное колесо, оно и мне, и монастырю большое подспорье будет.

Технология в эти времена известная, самому мне делать ничего не придется, просто найму профильного мастера.

- Только мастера нужны да архитекторы, - продолжил я. – Денег, слава Богу, заработал на это дело. С малого начну, а потом, как доход солидный пойдет, стану крепость поместья своего множить да торговлишку с ремеслами. Помощь мне нужна, Данила Романович – нет у меня знакомств нужных, можешь человека мне толкового дать, чтобы знал где чего купить да где кого нанять?

- А денег сколько? – спросил Данила.

- Если вещи продать, сотни четыре рублей наберется, - похвастался я. – Плохая нынче у Палеологов слава, дядюшка, - обратился по-родственному, но уважительно. – Хватили маху родственники, долгов набрали, титулами приторговывали. Позор, - грустно улыбнулся. – Я не таков, посему ни копейки ни у тебя, ни у Государя не попрошу, а за поделки свои цену честную просить стану, у всех, на честном открытом торге.

Аукцион продешевить не позволит. Натаскаю себе «торгового представителя», пусть в Москве новинкам презентации устраивает, впечатляет уважаемых людей графиками и забалтывает корпоративным новоязом, которому я его научу. В идеале нужно пролоббировать патентную систему через дядю Данилу, все одно однажды придется, но пока нос не дорос.

- Плохо ты покуда цены знаешь, - заметил Захарьин. – Четыре сотни – это терем малый, изба людская да пожрать с семенами, весною поля засеять.

- Продам чего-нибудь, - не расстроился я. – Здесь все богатства мои, - указал на лоб. – Не пропаду.

- Не пропадешь, - согласился Данила. – Но и не разгуляешься.

- Это поначалу, - парировал я.

- Придержать, стало быть, деньги твои у себя? – ухмыльнулся он.

- Это какие? – удивился я.

- Дедом моим у твоего взятые, с клятвою помочь Палеологу, который однажды может прийти на Русь, - приоткрыл содержимое части письма Данила.

- Удачно как! – обрадовался я. – Ежели дедово наследство, возьму охотно.

- Много там, - вздохнул Данила. – Даже для рода нашего много, два пуда золота. Давай так – людей тебе найду, среди них будет ключник толковый. Он и за хозяйством твоим присмотрит, и где купить тебе потребное. Пришлю и человечка, который с мастеровыми московскими знается. Ключнику скажешь, чего надо, он все посчитает – тебе же оба пуда золота прямо сейчас без надобности?

- Без надобности, - согласился я. – Разумное решение, спасибо тебе за него, Данила Романович.

Безналом оперировать буду – оглашать хотелки, а дядюшкина казна в удобном ей режиме оплачивать. Стесняться я, раз такая пьянка, не стану, и поначалу буду сильно убыточный, но однажды придется Захарьиным мне остатки пудов моих выдать, когда попрошу – такой «кредитный лимит» мне за пару бездоходных (на самом деле раньше доходы пойдут, и сильно) лет не выбрать при всем желании.

- А поместье без хозяйки тяжко, за бабами некому пригляд держать будет, - решил посеять нужное ему зерно в мою голову Данила. – Годы у тебя самые для женитьбы подходящие – тяжко поди без бабы-то? – ухмыльнулся и подмигнул.

- Хвала Господу, смирением щедро меня одарил, - ответил я. – Жениться мне надо, прав ты, Данила Романович, да торопиться нельзя. Дай мне год-другой, чтобы на ноги встать покрепче, да подумать о будущей супруге крепко. И ты тож подумай, да портреты невест тобою одобренных с описаниями оных присылай, ежели оно тебе не в тягость.

- Не в тягость, а в радость великую за Палеолога невесту сватать, - хохотнул довольный таким ответом дядюшка.

Уже придумывает, как половчее разыграть настолько потенциально мощную фигуру. А я особо и сопротивляться не буду – годик-другой потяну время, чтобы хоть какие-то расклады узнать, а потом выберу самый сбалансированный по шкалам богатство-красота и здоровье вариант. Любовь? Ох, любовь эта ваша… Была одна, от знакомства в скверике до жизни под одной крышей до конца дней моих, а так бывает лишь один раз на многие жизни вперед. Да мне с местной дамой и поговорить-то будет не о чем, совсем другой культурный код, несмотря на ряд совсем не изменившихся за половину тысячелетия моментов.

Конец первого тома.

Пользуясь случаем, автор выражает благодарность Снежане за неоценимый вклад в книгу.

Второй том: https://author.today/work/499042

Content

Кондитер Ивана Грозного

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25