Александр Проханов

Господин Гексоген

Часть I

Операция «Прокурор»

Глава первая

Генерал разведки в отставке Виктор Андреевич Белосельцев чувствовал приближение осени по тончайшей желтизне, текущей в бледном воздухе московского утра, словно где-то уронили капельку йода и она растворялась среди фасадов и крыш, просачивалась струйками в форточку, плавала в пятне водянистого солнца, создавая ощущение незримой болезни, поразившей город, его бульвары и здания, жильцов и прохожих, церкви и кремлевские башни и его самого, Белосельцева, недвижно сидящего в негреющем свете затуманенного окна. Туман на стекле был золотисто-зеленый, такой же, как Тверской бульвар, где под липами, у черных стволов, начинали скапливаться озерки опавшей листвы. Ядовитый цвет увядания присутствовал в иконе, с которой осыпалась блеклая позолота нимбов. В коробках с бабочками, терявшими желтую сухую пыльцу. В стакане бледного чая, где преломлялась серебряная ложечка с полустертой фамильной монограммой. Он недвижно сидел, чувствуя, как горькие яды осени, порождая легкое головокружение, втекают в его кровь и дыхание, словно он надкусил черенок осинового листа, желтого, с капелькой бледной лазури. День, который он начинал, не сулил ему встреч и событий, был похож на бледное световое пятно, медленно плывущее над его головой. «О тебе, моя Африка, шепотом в небесах говорят серафимы…» – повторял он стихотворную строчку, случайно залетевшую в память, трепетавшую там, не в силах улететь, словно бабочка, попавшая в паутину.

Телефонный звонок из гостиной донесся до кабинета и породил ощущение, будто в душе стеклорезом нанесли царапину.

– Виктор Андреевич, прости, что рано потревожил… Это Гречишников… Здесь такое печальное обстоятельство… Умер генерал Авдеев, которому, кажется, именно ты дал прозвище Суахили… Сегодня отпевают… Приходи, Виктор Андреевич, простимся с командиром… Панихида в одиннадцать… Хочу тебя повидать…

Еще несколько слов, произнесенных знакомым голосом, слабо дребезжащим, словно стакан в подстаканнике на столике идущего поезда. Царапина в душе, оставленная телефонным звонком. И болезненное изумление – застрявшая в памяти гумилевская строчка об Африке и небесных серафимах превратилась в известие о кончине старого генерала разведки, отправлявшего его, Белосельцева, в Мозамбик и Анголу, а теперь лежащего в русской церкви под блеклой фреской с шестикрылым небесным духом.

Он рассеянно думал, что природа необъяснимых совпадений связана с невидимыми свершениями, осуществляемыми вне человеческого разумения. Оставаясь неразгаданными и непознанными, они лишь временами попадают в поле зрения, словно мелькнувший под фонарем кусочек стены, мимо которой промчался по ночным непроглядным пространствам скоростной поезд.

Суахили был первоклассный разведчик, энтомолог, этнограф. Напоминал своей эрудицией офицеров царского Генерального штаба, которые наносили на карты речные броды, горные тропы, колодцы в пустынях, предвосхищая прохождение войск. Одновременно описывали нравы туземных племен, собирали гербарии, коллекционировали минералы, оставляя после себя изыскания, украшавшие библиотеки университетов и академий.

Суахили в бельгийском Конго ловил бабочек вблизи ракетодрома в джунглях, откуда запускались французские ракеты средней дальности. Захватывал в прозрачную кисею сачка редкие экземпляры африканских нимфалид и сатиров, при этом снимая баллистические характеристики ракет, беря пробы грунта, засекая время отсечки двигателей. Он был обстрелян, попал в контрразведку французов, наполовину потерял рассудок от пыток и через пять лет тюрьмы был обменен на агента французов, внедренного в военно-морской флот Югославии. Он, Суахили, отправлял Белосельцева в его африканский вояж, тонко управлял его действиями в пустыне Намиб и в устье реки Лимпопо. Оставил разведку в проклятые дни поражения, когда в свете голубых прожекторов краны снимали с постамента бронзовую фигуру Дзержинского и она покачивалась в ночном небе перед горящими окнами Лубянки, как огромный висельник.

С тех пор они не виделись, как и многие из былых сослуживцев, ушедших из помпезного здания госбезопасности, где угнездились предатели и агенты чужих разведок, которые вскрыли секретные сейфы и досье агентуры, овладели секретами государства, остановили биение сокровенного сердца Красной Империи. Говорили, что Суахили организовал какой-то фонд, помогает ветеранам разведки. Что он унес с собой списки заграничной агентуры в странах Африки и Латинской Америки. Что он пишет эзотерические стихи. Что его коллекция бабочек таит в себе коды агентурных сетей. Что он крестился. Что его видели в патриаршей резиденции. Что к нему за советом приезжают руководители банков и крупнейших нефтяных компаний. Белосельцев не проверял эти слухи. Удар, полученный им в дни проклятого августа, оглушил его на многие годы. Он жил, как контуженый, попавший под фугасный взрыв. Конечности оставались целы, внутренние органы продолжали служить, но в психике оказались разорванными тончайшие волокна и нити, связывающие его с бытием. Сторонясь сослуживцев, он жил, как отшельник в дупле, в постоянной дремоте.

Звонок Гречишникова, былого товарища, с кем вместе получали генеральские погоны и о ком почти не вспоминал эти годы, его дребезжащий, как стекло в подстаканнике, голос застигли врасплох. Мысль витала над Африкой, и весть о кончине Суахили свидетельствовала о движении таинственных, как облака, явлений, в которые Белосельцев был неявно включен. На него прохладно дохнуло опасностью. Он озирался, стараясь понять, откуда, с какой вершины сорвался холодный порыв. Но лес доступных для обозрения явлений стоял недвижный, в предосенней желтизне, и ни одна из золотых, вплетенных в березы гирлянд не шевельнулась от ветра. Он поднялся, готовясь извлечь из гардероба черный костюм, чтобы идти на отпевание в храм, затерявшийся среди московских переулков.

Снова раздался звонок. Еще не снимая трубку, не ведая, кто стремился заглянуть в его дом ранним утром, Белосельцев уже знал, что предстоящий разговор продолжит череду совпадений. Он неявно связан со звонком Гречишникова, со стихотворной строкой о небесных серафимах.

Говорил Прокурор мягким грассирующим голосом, словно в горле у него дрожала горошина, порождая целлулоидную вибрацию:

– Простите, Виктор Андреевич, за ранний звонок… Мы, кажется, сегодня собирались увидеться, но, увы, у меня безумный день… С утра иду в Кремль на встречу с Президентом… А потом коллегия… Хотел извиниться и перенести нашу встречу на другое время…

Горошина нежно рокотала в горле Прокурора. Белосельцев, слушая его, испытывал удовлетворение, похожее на тепло, которое разливается по телу от глотка горячего чая. Был открыт закон совпадений, и теперь лишь следовало подвести под него теорию. Прокурор, тоже собиратель бабочек, знавший о его уникальной коллекции, предлагал обмен – бабочку из Южной Африки, пойманную Белосельцевым на границе с Намибией, на бабочку с Филиппин, купленную Прокурором на рынке Манилы.

– Может быть, встретимся в выходные дни?.. У меня на даче?.. Я пришлю за вами машину…

Смерть Суахили, посылавшего его в Анголу, в зону боев. Звонок Гречишникова, приглашавшего проститься с Авдеевым. Звонок Прокурора, мечтавшего получить в коллекцию бабочку из долины Кунене. Шестикрылые серафимы над гробом старика генерала. Стихотворная строка Гумилева, трепещущая, как синяя бабочка. Все было связано. Было драгоценными чешуйками смальты, выпавшими из огромной, не доступной глазу мозаики. По мерцающим кусочкам стекла не угадать всей мозаики, укрытой в черноте высокого купола. Надо ждать, когда сядет солнце и последний луч, идущий снизу вверх, на мгновение осветит купол храма. И тогда откроется лик.

– Такие выматывающие дни!.. Такая нервотрепка!.. У людей не остается времени на любимые занятия!.. – жаловался Прокурор доверительно, как близкому человеку.

Белосельцев слушал интеллигентный, мягко грассирующий голос, представлял лысоватую голову, осторожный, вкрадчивый взгляд, губы, аккуратно выбиравшие слова. Белесое, невыразительное лицо Прокурора часто появлялось на телеэкране, где он многословно и невнятно рассказывал о коррупции власти, намекал на самых высоких вельможных персон. Из многословья Прокурора невозможно было понять, о каких персонах идет речь, какова сущность их прегрешений. Газеты трескуче и бесстрашно писали о «кремлевских ворах», называли имена Президента, его плотоядных и деятельных дочерей, известных и нелюбимых в публике чиновников и банкиров, – все это вызывало мучительное, гадливое чувство. Словно в кремлевских палатах, среди малахита и мрамора, стоял бак нечистот и оттуда, из-за дворцовых фасадов, белокаменных наличников и лепных карнизов, по ржавым трубам сочилась зловонная жижа.

– Я наслышан о вашей коллекции, – продолжал Прокурор. – Если мы, простые смертные, покупаем бабочек в зоомагазинах Сан-Паулу или Лагоса, то вы, как я слышал, собрали коллекцию на полях сражений, держа в одной руке сачок, а в другой автомат… Мечтаю взглянуть на ваши трофеи!

– Буду рад вас принять у себя. – Белосельцев осмотрел свою неприбранную гостиную, прикидывая, сколько времени потребуется на то, чтобы распихать по полкам скопившиеся на столе и тумбочке книги, кинуть в гардероб задержавшиеся на стульях пиджаки и галстуки, загнать в совок легкие катышки пыли, уютно свернувшиеся по углам. – Назначайте день, и мы непременно встретимся.

– Позвоню вам чуть позже, Виктор Андреевич, когда поутихнет нервотрепка… Бабочки – единственная отрада!.. Слово-то какое – бабочки!.. – Он нежно и весело засмеялся, и в этом смехе почудилось Белосельцеву утонченное сладострастие, искусно скрываемое под благопристойным выражением лица, сине-серебряными позументами прокурорского мундира, завуалированное рисунком тщательно подобранных фраз.

Положив телефонную трубку, Белосельцев вернулся в кабинет и стал рассматривать коробку ангольских бабочек, среди которых большие пепельно-красные с жемчужными пятнами нимфалиды были пойманы им на дороге, где горела и дымилась броня, лежали обгорелые трупы и на теплое зловонье воронок, на ядовитые газы взрывов летели бабочки. Они опускались на опаленные вмятины, и он брал руками их опьяненные мохнатые тельца, страстно стиснутые перепонки. Хватал за красные кончики крыльев.

Закон совпадений был необъясним с точки зрения трехмерного мира, классической логики, причинно-следственных связей. Для его объяснения требовалось знание иных измерений, где в огромных, многомерных объемах случались события наподобие вселенских взрывов, от которых в земную жизнь падала лишь легкая тень. Вдруг засыхал цветок. Меняла русло река. Старику снилась его молодая мать.

Белосельцев чувствовал, как его захватило прозрачное дуновение осени, источавшей перед бурями и жестокими ночными дождями мучительную красоту увядания. И нужно замереть, не противиться ветру, а лететь, как легкое пернатое семечко, – из сухого соцветия, через забор, через крышу, в необъятное туманное поле.

Он перепутал время отпевания и пришел в храм на час раньше, когда там текла медленная немноголюдная служба. В воздухе, среди бледных свечей, неярких лампад, была разлита все та же едва уловимая желтизна близкой осени. Неяркое, блеклое пение, выцветшие женские платки, тихие печальные лица, седая воздушная борода священника, сусальный иконостас из виноградных плодов и листьев, струящийся, отекающий, словно переполненные медовые соты, – все было в голубовато-желтой дымке, которая приплыла сюда с далеких опушек, скошенных лугов, волнистых осенних полей.

Он встал в стороне, под невысокими сводами, где были нарисованы деревья, цветы, среди которых, похожие на травяные и цветочные стебли, притаились ангелы, пророки, апостолы, с головами, напоминавшими подсолнухи, в одеждах цвета увядшей листвы. Перед ним возвышался медный подсвечник, отражавший круглые огоньки свечей, а сами свечи с острыми язычками и капельками расплавленного воска тихо, бездымно горели. Тут же стоял большой деревянный стол с грудами яблок – красных, желтых, зеленых, которые будто бы появились здесь из небесных садов, принесенные садовниками в плетеных корзинах. Сами садовники с нимбами смотрели из райских кущ, протягивая руки, предлагая Белосельцеву дары. Плоды на столе источали благоухание, вокруг каждого яблока был легкий светящийся нимб, и осы, прилетевшие в церковь на запах яблок, переполненные сладостью, вяло ползали по коричневым доскам стола.

Белосельцев испытал умиление и печаль. Храм был садом, куда в раннее утро, под цветущую белизну яблонь, приносили розовых младенцев. Где блистающим солнечным летом, под тяжелой глянцевитой листвой, венчали женихов и невест, поднося им блюда ароматных плодов. Куда под зимней холодной зарей, среди голых льдистых стволов, на хрустящий снег ставили гроб, и русская поземка шевелила бумажный венчик на белом лбу мертвеца.

Белосельцев обернулся. На стене, над входом, он увидел фреску Страшного суда. Огромный жилистый червь прогрыз Вселенную, как переспелое яблоко. Он залег в червоточине, изгибаясь складчатым телом. Продырявленное мироздание сгнивало, поедаемое прожорливой гусеницей. Вокруг гибнущего, готового отломиться и упасть яблока летали духи света и тьмы, словно крылатые муравьи. Они сшибались с тихим шелестом слюдяных черно-белых крыльев. Бились за добычу, за душу усопшего, похожую на белую мучнистую личинку. Этой личинкой была душа генерала Авдеева, которого везут отпевать по московским утренним улицам. Или душа Белосельцева, которая еще дремлет в дупле утомленного бренного тела.

Он изумлялся наивному живописцу, изобразившему жизнь человека, его страсти и похоти, любови и битвы, прозрения и погружение во тьму как сражение крылатых существ, излетающих из нагретого солнцем термитника. Колонна батальона «Буффало», пылящая по каменистой дороге. Ночь в отеле «Полана» с африканской женщиной, чьи лиловые соски были сладкими от земляничного сока. Казнь на пыльном плацу, когда погонщики гнали по кругу пленного, пока тот не рухнул и у него изо рта не хлынула алая кровь. Душа на фреске была похожа на тряпичную детскую куклу с нарисованными глазами и ртом. Духи света и тьмы бились за нее, как сердитые дети, а душа безмолвно и равнодушно взирала.

– Змей в Москву через метро пролез. Так и знай, метро – гнездо Змея. Сперва под Москвой туннель выкопали. Потом туда Змей пролез. А уж после внутри Змея поезда пустили. Едешь в метро – смотри зорче. За окном кишки Змея и слизь капает. Если хочешь убить Змея, взорви метро. Только делай с умом, ночью, когда весь народ уйдет и поезда встанут. Тогда Змей просыпается и в Кремль дорогу точит. Тут его и рви. Закладывай мину в трех местах – на «Театральной», на «Кутузовской» и на «Войковской» – и рви одной искрой разом. Тогда убьешь. А так не старайся. Он хитрее тебя.

Эти слова произнес за спиной Белосельцева тихий голос, принадлежавший невысокому сероватому человеку в сереньком потертом пиджаке, словно в складках его лежала едва заметная пыль дорог или остатки мельничного помола. Лицо его было выцветшим, бескровным, с маленьким носом и невыразительным ртом. И с огромными тихими глазами серого мягкого цвета, какой бывает у летнего неба, сквозь которое сеется теплый дождик и ровный греющий свет. Смысл слов был дикий и безумный, но лицо было спокойное и доброе, и глаза смотрели так, словно он знал Белосельцева прежде и теперь радовался встрече.

– Которые в метро ездят, те Змеем укушены. В мозгах яд. Хотят Мавзолей сломать по наущению Змея. Ленин Кремль сторожит, встал на пути Змея, не дает проползти. Как Ленина уберут, так Змей Кремль обовьет, хвост с головой свяжет, и конец России. Которые укушены Змеем, хотят из стены героев вынуть, которые за Отечество жертву принесли. Они не пускают Змея. Как только их уберут и Ленина вывезут, так России конец. Ты различай народ, который по наущению Змея, а который плачет, а Змея не пускает.

Человек говорил тихо и убедительно, как будто давал наставления, как пользоваться нехитрым инструментом, стамеской или лопатой, чтобы их ловчее держать, производить работу с наименьшей затратой сил. Белосельцев всматривался в его спокойное бледное лицо, поначалу решив, что перед ним тихий сумасшедший, от которого нужно отойти. Но глаза человека были умны, добры, угадывали в Белосельцеве его печаль и растерянность. И Белосельцев решил, что перед ним один из народных мудрецов и пророков, которые во все века появляются на папертях русских церквей, словно их рожает одна и та же невидимая, тихая женщина, плодоносящая в глубинах русской жизни.

– Чтобы Змею вокруг Кремля сомкнуться, ста шагов не хватает. Пойди, сам промерь. Мавзолей от угла к углу аккурат сто шагов. Я мерил. Раньше караул стоял, штыками отпугивал. Теперь пусто. Я сторожу. Раньше России солдат был нужен, генерал, космонавт. Инженеров и писателей требовалось. А теперь сторож нужен. Одному тяжело. Приходи, подменишь меня. Будешь сторож. Станем в две смены дежурить. А не то проползет.

Белосельцев вдруг почувствовал, как его вовлекает в бесшумную воронку, куда, сворачиваясь, устремлялось пространство и время, и он, лишаясь воли, испытывая головокружение и мучительную слабость, утекает в эту воронку, теряя телесность, превращаясь в длинный блестящий ручей. Подумал, что лучше ему отойти, покинуть храм, оставить сероглазого юродивого перед фреской, грудой яблок, коричневым, вырезанным из елового корня распятием. Но не было сил. Воля его, как струйка ртути, утекала в воронку, и он, испытывая сладость падения, слушал невнятные речи.

– Узнай тайну Змея, тогда и убьешь. Без тайны убить невозможно, только жизнь потеряешь. Герой, который Змея хочет убить, тот мученик. Молитвой его не взять. Автоматом Калашникова, системой «Град» и мощами Серафима Саровского. Тогда попробуй. Защитники Дома Советов хотели убить Змея, но тайны не знали, и он их убил. Кого пожег, у кого ум отнял, а кого Змеем сделал. Спорили, кто Христос, а кто Сталин, а Змей их вычислил. В этом тайна.

Белосельцеву хотелось внимать, не разгадывая премудрость блаженного, следовать за ним по пятам по дорогам, по папертям, от погоста к погосту, вслушиваясь в его шелестящие речи. Ночевать в стожках, кормиться у сердобольных людей, стоять у церковных ворот с медной кружкой, слушая бормотание старух, завернувшись в дырявую ветошь. Забыть, откуда он родом, как его звать, какие грехи и проступки совершил на своем веку. Без памяти и без имени брести по бесконечному русскому тракту, где замерзшая грязь в колее и репейник на снежной обочине.

– Царя жиды умучили, а Сталин умучил жидов. Знал тайну Змея. Он войну выиграл и спас русских. Он жертву принес, сына родного отдал, а о себе не подумал. Сталин святой, и Победа его святая. От его Победы в новом веке новая Россия пойдет, а старой России тоже конца не будет. Умом не понять.

Белосельцев испытал блаженство, связанное с потерей воли и успокоением разума, который вдруг умолк, как умолкает переполненный птицами куст перед заходом солнца. Ему хотелось смотреть в глаза блаженного человека и плакать беззвучными слезами не боли, не умиления, а тихого сострадания всем, кто пришел в этот мир, обрел в нем свое имя и плоть, движется среди моря житейского, чтобы неизбежно исчезнуть, оставив после себя чуть слышный, исчезающий звук.

– Жертва нужна, чтобы Змея убить. Все Христа ждем, чтобы он снова за нас жизнь отдал, а сами забыли, как жертвовать. Ты пожертвуй, как капитан Гастелло, и взорвешь Змея. А то с красным знаменем по городу ходишь на потеху Змею, а жертвовать не желаешь. Возьми яблоко. – Он вынул из-за спины и протянул Белосельцеву большое румяное яблоко, держа его в черных, замасленных пальцах, какие бывают у слесарей и авторемонтников. – Не бойсь, оно чистое, без червя. Меня зовут Николай Николаевич. А ты не бойся, плачь, коли хочешь.

И, оставив в руке Белосельцева яблоко, он ушел в проем церковных дверей, словно оплавился солнцем, и исчез. А Белосельцев остался, держа светящийся плод, чувствуя, как близки слезы, изумляясь таинственной череде совпадений, в которую был ввергнут.

Снаружи, на церковном подворье, зашумело, надвинулось, потемнело. Дверь заслонилась, и два сильных, нецерковных молодых человека внесли крышку гроба. Прошли мимо Белосельцева, озабоченные, работящие, прислонили крышку к стене. Генерал Авдеев прибыл, извещая о своем появлении деревянной, дубового цвета, лакированной крышкой с толстыми медными ручками. Белосельцев, глядя на крышку, удивлялся ее стилистическому сходству с тяжелым рабочим столом в генеральском кабинете, с деревянными сталинскими панелями, с темнокожим, похожим на кита диваном, на котором был вырезан деревянный герб государства. Явилась странная мысль, что генерал, не желая расстаться с дорогим ему интерьером, завещал изготовить гроб из панелей стола и дивана, а оставшийся дубовый материал пустить на отделку нового, уготованного ему кабинета…

Внесли венки из живых цветов с черными и красными лентами – от родных, от ветеранов разведки, от Академии наук. Один венок привлек внимание Белосельцева. Среди красных роз вяло лежала черная с серебряными буквами лента с надписью: «От соратников по борьбе». В этих словах был таинственный знак, задевший сознание Белосельцева, который никогда не называл свою работу в разведке борьбой, а своих начальников и подчиненных – соратниками.

Шумно, с оханьем, с шарканьем ног, вшестером, внесли тяжелый гроб, напоминавший дорогой старомодный комод со множеством ручек и ящиков, в которых, если их выдвинуть, увидишь старые крахмальные скатерти с кружевной бахромой, форменные сюртуки и камзолы, пересыпанные снежными хлопьями нафталина, фамильное серебро с потемневшими монограммами. Гроб поставили на деревянные лавочки у стены, на которой высоко, раздувая щеки, выдыхая струи света, парил шестикрылый дух.

«О тебе, моя Африка, шепотом в небесах говорят серафимы…» – возникло в уме Белосельцева, пока устанавливали ребристый, с багетами и бронзой, гроб. Генерал Авдеев, Суахили, как нарек его когда-то Белосельцев, лежал под белой пеленой с бугорками разведенных ступней и сложенных на груди ладоней. Остроносая, с клювиком, с редким седым пухом голова делала его похожим на мертвую птицу, которую в детстве хоронили в укромном углу двора, выкладывая ей склеп фарфоровыми черепками и стеклышками, заворачивая холодный комочек с зябко поджатыми коготками в лист подорожника. И это сходство, и маленькие, жалобно стиснутые губы, и коричневые выпуклые веки, в которых скрывались белые ядрышки глаз, и проступившие сквозь покрывало костяшки пальцев вызвали у Белосельцева острую жалость, и не только к мертвецу, потерявшему в смерти свой человеческий облик, превращенному в птицу, но и к себе самому, беспомощному и безгласному, участвующему в погребении птицы.

В церковь входили родственники и друзья. Печальная, с лиловатым оттенком, вдова – рыхлая, обессилевшая старуха, ведомая под руки стареющими детьми – выцветшей худощавой дочерью и понурым, бледным сыном с фиолетовыми подглазьями. Им сопутствовали печальные старики обоих полов, пугливые подростки и дети, какие-то понурые домочадцы, няньки, сиделки и бонны, словно все они явились из какого-то обветшалого поместья, из бедной, густо населенной усадьбы.

Но вдруг среди этих незнакомых персон Белосельцев увидел знакомца – генерала Буравкова, начальника управления, сослуживца Авдеева. Он вошел, высокий, сутулый, с широкими, словно из досок сделанными плечами, на которые был надет дорогой черноатласный пиджак, виднелась белая, с легкими кружевами рубаха, дорогой строгий галстук, поблескивающий редкими зелено-красными искрами. Он почти не изменился за годы – сильное, грубое лицо, большой, тяжелый нос, продолжавший линию лба, строгие, нелюдимые глаза под приспущенными вялыми веками. Он, как и покойник, был похож на птицу, только живую, озабоченную, быть может, пеликана, скрывавшего под шелковой рубахой свой кожаный розоватый зоб. Белосельцев не видел его десять лет, с тех пор, как в проклятый год рассыпали и разгромили могущественную организацию разведки. Знал, что Буравков возглавил службу безопасности известного телемагната, превратил эту службу в блистательный инструмент разведки, пугая соперников магната всеведением, активными мероприятиями, сложными комбинациями, в которых была замешана верховная власть и политика, создавались и разрушались репутации первых лиц государства. Буравков встал у гроба поодаль, печально склонив тяжелый нос, словно пеликан на мелководье, опустивший клюв к воде, глядящий на свое отражение.

Среди входивших Белосельцев узнал Копейко, другого генерала разведки, ушедшего из организации незадолго до краха, словно он предчувствовал неминуемый позор и исчез, не дожидаясь крушения. Позже, когда, подобно огромным слизнякам и скользким древесным грибам, стали плодиться концерны, корпорации, банки, поедая своими грибницами жирные остатки страны, Копейко возник как советник нефтяного царя. Помогал ему проглатывать фирмы соперников, захватывать нефтяные трубы, заводы и нефтехранилища, устранять конкурентов, одни из которых разорялись, а другие сгорали в подорванных джипах или ложились на кафель моргов с огнестрельными ранами в головах. Его круглая, опушенная сединой голова, расширенные глаза, маленький крепкий нос, клювом опустившийся к губе, делали его похожим на мягкую большую сову. Это сходство поразило Белосельцева, будто бы все они, входившие сюда, были представители пернатых, явившиеся на погребение вожака птичьей стаи.

И уже без удивления он узнал Гречишникова, напоминавшего лесного голубя – витютня с сильной выпуклой грудью, маленькой головой с хохолком и круглыми глазами. Еще большее сходство с голубем ему придавали движения гладкого, сытого тела, которое двигалось и влево, и вправо, словно тот хотел и не решался взлететь.

Гречишников тут же углядел Белосельцева. Подошел, протягивая руку, накрывая ладонь Белосельцева своей белой большой ладонью. Грустно-торжественный, в длинном, напоминавшем смокинг пиджаке, соответствующем печальному обряду, будто Гречишников столь часто хоронил знакомых, что обзавелся для этого повода специальной ритуальной одеждой.

– Хорошо, что пришел, Виктор Андреевич… Многие наши пришли… Нужно проводить командира… – Он отошел ближе к гробу, и оттуда, из сумерек, поглядывал на Белосельцева своими разноцветными, как стеклянные пуговки, глазами.

Церковь наполнялась. Среди людей, обступивших гроб, Белосельцев узнавал былых сослуживцев, обменивался с ними поклонами, движениями глаз или беглыми, мимолетными рукопожатиями. Тех же, кого он не знал в лицо, он безошибочно отличал от других сходством с какой-нибудь птицей – фазаном, беркутом, снегирем. Он и сам был какой-то птицей, быть может, изнуренным, утратившим перламутровые переливы скворцом, с оббитым клювом и обтрепанными в перелетах перьями. Все они слетелись из далеких лесов, осенних полей, ржавых болот, холодных лесных озер, чтобы проводить в последний полет вожака, который, как египетский бог, с птичьей головой и человеческим телом, покоился в гробу, куда сырыми пахучими кипами ложились букеты цветов.

Саркофаг, куда поместили бога, был ладьей, и она отплывала, раскачивая головки белых лотосов, по желтому течению Нила, по коричневому мутному Нигеру, по латунной волне Меконга, по красной Рио-Коко, по сиреневой струе реки Кабул, по прозрачной синеве Великой, с белыми церквами и звонницами. И все они, обступившие гроб, были гребцами, дружно гребли на ту сторону, оставляя в воде крохотные буруны и воронки. Батюшка в блеклой ризе, читавший подслеповато раскрытую книгу, был перевозчик. Белосельцев слушал тихие рокоты, возгласы, воздыхания, не стараясь проникнуть в смысл отдельных слов и речений, произносимых на священном, родном языке. Он глядел на воды, куда погружались весла дружных гребцов. Большая остывшая птица лежала в ладье, они проплывали селенье, стоящее на берегу Лимпопо, и чернолицый рыбак показывал им светлую длиннохвостую рыбину.

Белосельцев смотрел на лоб генерала Авдеева, покрытый бумажной церковной ленточкой, и было больно смотреть на этот желтоватый лоб, смиренный клочком легковесной бумажки, некогда горячий и сильный, в котором рождались яростные идеи и мысли, утонченные комбинации, витали стихи Гумилева и строки африканского эпоса.

Белосельцев смотрел на людей, обступивших гроб, узнавая среди них сослуживцев. Они постарели, у них изменилась осанка и внешность. Иные из них выглядели как респектабельные работники банков. Другие обрели профессорскую солидность. Третьи вольно повязанными галстуками и седоватыми, до плеч, волосами напоминали художников и артистов. И только неуловимое в каждом сходство с птицей делало их членами одного сообщества.

Тот полный понурый господин с пухлыми пальцами, на которых красовался тяжелый алмазный перстень, руководил военной контрразведкой, и последнее дело, которым он занимался, было связано с исчезновением ранцевых атомных боеприпасов, предназначавшихся для боевых пловцов. Стоявший поодаль моложавый старик с артистической прической и золотой булавкой в шелковом галстуке занимался высылкой из страны вольнодумцев, помещая их ненадолго в тюрьму, а потом провожая на самолеты в Германию, Францию и Израиль. Румяный и благодушный толстяк, не умевший изобразить на плотоядном лице погребальную печаль, специализировался на раскрытии экономических преступлений, подведя под расстрел нескольких ловких валютчиков, а в последние месяцы доживавшей свой век страны переправлял в швейцарские банки деньги, принадлежавшие партии. Здесь был маленький, смуглый, как индеец, полковник, готовивший боевиков для Фронта Фарабундо Марти и колумбийских повстанцев, часть из которых, сохраняя верность марксизму, занималась наркоторговлей, отравляя кокаином ненавистную Америку. Тут же присутствовал болезненный резидент из Бенилюкса, высланный из Брюсселя как персона нон грата, оставивший в Центральной Европе разветвленную сеть агентуры, которая притихла под вывеской торговых фирм и рекламных агентств. Сюда, в православный храм, словно на явку, сошелся цвет советских разведчиков для получения инструкций, которые были написаны церковнославянскими буквами на бумажной ленточке, прикрывшей лоб мертвеца.

Белосельцев рассеянно слушал акафист на исход души, оглядывал храм, и сквозь синий пахучий дым, колебание свечей, черные платки и траурные накидки смотрели на него зоркие оранжевые глазки витютня. Гречишников наблюдал за ним. Его утренний звонок, их встреча у гроба были не случайны. Они имели продолжение. Вбирали в себя множество больших и малых событий, уже случившихся и тех, что были готовы случиться. Описывались всемирным законом совпадений, столь же фундаментальным, как и закон тяготения.

Запах оранжерейных цветов и сладкого дыма, тягучее чтение, похожее на рокочущие песнопения, отражение свечей в начищенной меди, икона Всех Святых, напоминавшая разноцветными плащами и нимбами, стройными рядами и контурами коробку с бабочками, в которой краснела африканская нимфалида, действовали на Белосельцева как наркоз. Он чувствовал себя так, будто медленно отрывался от пола, подымался к шестикрылому духу и парил горизонтально над гробом, в клубах голубоватого дыма.

Они на ладье пересекали блестящую быструю воду, стремились на другой берег, повитый туманом, где был иной мир, иной воздух и свет, в котором они потеряют свои очертания, перестанут быть собой, попадая во власть иных, неведомых сил. И надо успеть приготовиться, что-то понять и вспомнить, кого-то простить, у кого-то просить прощения перед тем, как исчезнуть. Навсегда распроститься с этим прекрасным миром, в который вбросила его чья-то благодатная могучая воля и теперь отзывала обратно.

Ему казалось, он запаян в огромный кусок стекла. Остановившимися, остекленелыми глазами он видит каменистую горячую гору с протоптанной белесой тропинкой, на плоские плиты песчаника ступает босая стопа – запыленные, грязные пальцы, набухшая жила, царапина от придорожной колючки. Худой человек несет на плечах распятие, ловит открытым ртом обжигающий воздух, смотрит на пыльное солнце. Следом солдаты устало несут длинные копья, мятые щиты, ведерко с уксусом, ящик с гвоздями. И быстрая зеленая ящерка пугливо метнулась под камень.

Белосельцев пережил этот миг ясновидения как оторвавшуюся от прошлого частичку времени, в которой отразилась гора, пыльное солнце, глоток жара, опаливший гортань человека, звяканье копья о ведро и крохотная пугливая ящерка.

Словно песчинка пронзила висок навылет, унесла с собой в прошлое часть его бытия. Он вернулся в храм, в клубы сладковатого дыма, в котором лежал покойник. Священник дрожащим певучим голосом возглашал: «И де же несть болезней, печалей, воздыхания…»

«Что же делать в оставшиеся дни на земле? – думал Белосельцев, глядя в мертвое лицо Суахили, похожее на камушек с клювом. – Какой совершить поступок, чтобы стать угодным Творцу? Какими деяниями окончить исчезающий век? Как почувствовать, что услышан? Что поступок твой верен, прощение получено, отпущение грехов состоялось?»

Эти слова он обращал к умершему генералу Авдееву, который отправлял его в опасные странствия, а теперь сам уплывал в невозвратное плавание, оставляя на земле своих учеников и соратников. Священник колыхал кадилом, развешивал в воздухе вялый дым. Люди кланялись плывущим дымам, крестились. Белосельцев поднял руку ко лбу. Медленно, продолжая вопрошать генерала, перекрестился, прижимая пальцы к животу и обоим плечам. И почувствовал крестовидный ожог. Словно крест-накрест по голому телу хлестнули крапивой. Крест горел под одеждой, и это был ответ генерала, данный из гроба. Прощальное назидание, посланное с того света.

Гроб подняли, понесли к дверям. На полу остался лежать оброненный из гроба цветок.

На Ваганьковском кладбище печальные запахи тлена и ржавчины витали среди унылых деревьев. Распахнутая на две стороны могила была похожа на открытый рот с коричневыми губами насыпанной пухлой земли. Ловкие, похожие на матросов могильщики опустили на веревках гроб. Глухо застучали комья о крышку. Его, Белосельцева, пальцы были испачканы красноватой землей, похожей на землю Африки. В грубый влажный холм воткнули черенки букетов, положили сырые венки. Медленно стали таять собравшиеся у могилы люди, многим из которых больше не суждено было встретиться.

– Виктор Андреевич, тут мы решили узким кругом помянуть командира, – Гречишников остановил его на кладбищенской аллее, кивнув на стоящих поодаль Буравкова и Копейко. – Присоединяйся… Подымем рюмку за Суахили… – И, не дожидаясь ответа, взял Белосельцева под руку, повел мимо гранитных памятников и железных крестов.

Глава вторая

Они уселись в тяжелый просторный «Мерседес» с немолодым молчаливым шофером в кепке и водительских перчатках. Судя по тому, как Копейко открывал перед остальными тихо чмокающие дверцы, а сам уселся впереди, рядом с шофером, и что-то негромко тому приказал, дорогая машина принадлежала ему. Погрузившись в глубокое мягкое сиденье, не стесненный двумя другими пассажирами, Белосельцев, после печальной, с тихими дымами и яблочными ароматами церкви, после сырого, с истлевающими венками кладбища, оказался в теплом уюте кожаного салона, пахнущего кожей, одеколоном, дорогим табаком, среди циферблатов, лаковых покрытий, негромкой бархатной музыки, которая влилась в ровный рокот мощного двигателя, мягко толкнувшего машину в шумящий поток улицы.

– Семья приглашала к себе домой, на поминки, но мы решили отдельно, узким кругом, кого особенно любил командир. – Гречишников, отдыхая от многолюдья, наслаждался комфортом салона, радовался их тесной компании, был объединяющим центром их маленького сообщества. – А тебя он особенно любил, Виктор Андреевич, выделял. И недавно, за несколько дней перед смертью, спрашивал о тебе.

– Он ведь не многих любил, не многих к себе приближал. – Буравков достал дорогой портсигар, извлек сигарету. Он стал рыться в карманах в поисках зажигалки, и Копейко с переднего сиденья протянул ему золотую зажигалку, от пламени которой затеплился, задымил кончик ароматной сигареты. – Он был едкий, насмешливый. Когда представлял меня к ордену Красной Звезды, сказал: «Смотрите, Буравков, как бы после вашего общения с еврейскими диссидентами у красной пятиконечной звезды не вырос желтый, шестой конец».

– Он действительно вас любил, Виктор Андреевич. – Копейко повернулся круглой седой головой, протянул крупную белую руку к золотому портсигару Буравкова. – Я даже ревновал, когда он нам ставил в пример ваши аналитические разработки. – И, отвернувшись, распустил над стриженой головой мягкий аромат табака.

Белосельцев удивлялся доверительной, почти задушевной близости, которая чувствовалась в отношениях Копейко и Буравкова. Они были в разных станах. Служили у двух воинственных всемогущих магнатов, ведущих между собой беспощадную, на истребление, войну. Магнаты владели несметным богатством, имели собственные телевизионные каналы, подчиняли себе политические партии, спецслужбы, комитеты и министерства. Вели борьбу за высшую власть в стране, используя самые жестокие и изощренные приемы, которые разрабатывались для них Буравковым и Копейко. В ходе этой борьбы раскалывалось общество, разрушались корпорации, вспыхивали забастовки, возникали уголовные дела, бесследно исчезали люди, взрывались лимузины, и страна, приникая к телевизионным экранам, видела отражение схватки в неутихающей интриге, направленной на больного, окопавшегося в Кремле Президента, которого травили и выкуривали недавние друзья и союзники. Буравков и Копейко были стратегами, ведущими многоплановое, с переменным успехом, сражение. Они создавали технологии ненависти. Погружали в ненависть две половины растерзанного, обозленного народа. Сейчас, удобно поместившись в салоне дорогого «Мерседеса», они радушно угощали друг друга вкусными сигаретами, протягивали один другому огонек золотой зажигалки…

– Очень хорошо, что мы тебя встретили, Виктор Андреевич, – Гречишников искренне радовался воссоединению с Белосельцевым после многих лет отчуждения. – Авдеев был бы рад, увидев нас вместе…

За окнами удобной, плавно идущей машины мелькала, золотилась Москва. Прошли, словно пролетели на мягких крыльях, Беговую с конями и колесницами, напоминавшими императорский Рим, Ленинградский проспект, запруженный автомобилями, трущимися друг о друга, как рыбины, переполненные икрой и молокой, стремящиеся на нерест. «Мерседес» вынырнул из-под их блестящих рыбьих боков, включил фиолетовый сигнал, рокочущую сирену, устремился дальше, огибая медлительный, ленивый поток. Тверская, нарядная, предвечерняя, брызгала рекламами, витринами, изображениями пленительных женщин в бриллиантовых колье, уверенных, знающих цену хорошим табакам и одеколонам мужчин. Белосельцеву было хорошо ехать на мощной, мягко ревущей машине мимо своего дома, оглянувшись на склоненную голову Пушкина, зеленую от патины в волосах и складках плаща. Малиновый торжественный дворец и бронзовый князь напротив породили мимолетное впечатление детства, когда с мамой переходили полупустую, голубую от воды улицу Горького, и у мамы в руках был цветок. На спуске ринулись на красный свет, зло огрызаясь тигриным рыком на постового. Скользнули в драгоценное, единственное на земле пространство, где было ему всегда радостно от сменявших одна другую картин Манежа, розовой Кремлевской стены с бело-желтым дворцом, Большого театра с черной квадригой, напоминавшей заостренную набухшую почку, готовую распуститься темно-красной сочной розой.

Здания на Лубянке, торжественные, венчавшие взгорье, все еще чем-то принадлежали ему – пропорциями, ритмом высоких окон и теми волнующими впечатлениями, когда он выходил из тяжелых дверей и тут же, у порога, на влажном асфальте, по которому торопились не замечавшие его москвичи, начинались его опасные странствия – в Афганистан, в Кампучию, в Анголу, в Никарагуа, на иные континенты, стянутые незримыми стропами с этой площадью, на которой в дождь, в снегопад, в раскаленный московский жар стоял конический бронзовый памятник, точный и звонкий, как метроном, хранивший в своей металлической сердцевине грозный звук походного красного марша. Площадь была пуста, памятник был сметен, и эта пустота вызывала больное, щемящее чувство, похожее на вину и ненависть, от которых хотелось поскорее избавиться, миновав оскопленную площадь.

Они отделились от скользкого блестящего месива, нырнули в переулок под запрещающий знак. Невозмутимый водитель в старомодном кепи и перчатках с раструбами вел машину в теснинах торговых зданий, словно раздвигая лепные фасады хромированным радиатором, как ледокол, оставляющий за собой полынью. Проехали с тыльной стороны ГУМ, у которого разгружались машины с товарами, сбрасывая в ненасытную утробу подвалов тюки и ящики. Выскочили на Красную площадь, мимо постового, скользнувшего взглядом по номеру и отдавшего честь. Помчались по хрустящей брусчатке вдоль зубчатой стены и синих конических елей так, словно хотели въехать в Спасские ворота, отчего у Белосельцева возникло чувство тревоги, будто его против воли увлекали в опасную сторону, к розово-седой громаде. Башня походила на высокую каменную ель, пересыпанную снегом, с морозными завитками и чешуйчатыми крепкими шишками, среди которых золотилось, просвечивало туманное солнце часов. Пролилась хрустально-скрипучая трель, словно сосну качнуло высоким ветром.

– На прием к Президенту? – усмехнулся Белосельцев, глядя в сквозную глубину ворот, где уже виднелись удаленные купола соборов.

– Не совсем, – весело рассмеялся Гречишников, с удовольствием подметив тревогу Белосельцева.

«Мерседес» скользнул в тень Лобного места, почти уткнувшись в стоцветный каменный куст Василия Блаженного, на котором, как на осеннем чертополохе, грелись в последнем солнце огромные, красноватых оттенков, бабочки – павлины, адмиралы, перловицы, сонно перелетали с купола на купол, лаская чуткими лапками каменные соцветья.

– Приехали! – бодро сказал Гречишников, когда машина встала у здания возле Лобного места, причалив к старинному каменному парапету. – Прошу в резиденцию Фонда!

Вслед за Гречишниковым они вошли в малоприметную дверь, за которой их встретил охранный пост. С короткими стрижками молодцы в слегка разбухших пиджаках улыбнулись Гречишникову, осмотрев Белосельцева глазами немецких овчарок. Прозрачный лифт, похожий на кристалл горного хрусталя, вознесся на этаж, где молчаливый служитель ждал их появления. Он повел их по гулкому коридору, мимо закрытых дверей с золотыми набалдашниками ручек. Отворил створки, и они очутились в просторной комнате, ослепительно новой, блистающей лаками и хрусталями.

В стороне на маленьком столике было тесно от телефонов – красных, белых, зеленых, с циферблатами, кнопками или абсолютно гладких, для единственного таинственного абонента. Казалось, хозяин пользовался всеми видами связи, включая космическую и кабельную, проложенную по дну океана.

Посреди комнаты был накрыт стол на четыре персоны, блистающий белоснежной скатертью, фарфором, стеклом, серебряными вилками и ложками, на нем стояло множество рыбных и мясных закусок, нежно розовевших и белевших под прозрачными колпаками. Среди маринадов и разносолов поместилась батарея бутылок. Сквозь каждую падал на скатерть золотой или голубоватый блик. У края стояла большая фотография Авдеева в форме генерал-полковника, перед ней рюмка водки, накрытая корочкой черного хлеба. В скромном подсвечнике горела свеча.

– Прошу, товарищи, где кто хочет, – печальным голосом, соответствующим поминальной минуте, пригласил к столу Гречишников.

Белосельцев сел лицом к огромному, до потолка, окну и увидел собор. Сквозь прозрачное стекло приблизились главы, купола, колокольни. Они заглядывали строгими молчаливыми ликами, недвижными внимательными глазами. Словно большая семья пришла на поминки и ждала, когда ее пригласят. Деды, отцы и дети. Братья, сестры, племянники. Зятья, невестки и снохи. Расчесанные седовласые бороды. Отложные разноцветные воротники. Жемчужные ожерелья и серьги. Они смотрели на генерала Авдеева, на пылающую свечу, на рюмку, покрытую корочкой хлеба.

Откупорили бутылки, налили водку, положили на тарелки сочно-алые лепестки семги, нежно-белые, с золотистым жиром, ломти осетрины.

– Позвольте… – Гречишников поднялся, держа одной рукой рюмку, другой, волнуясь, оглаживая галстук. – Помянем нашего командира, нашего боевого товарища, нашего старшего друга!.. – Гречишников поклонился траурной фотографии, с которой холодно и спокойно наблюдал за ним генерал Авдеев. – Пусть земля ему будет пухом, и, как говорится, Царствие Небесное… Потому что незадолго до смерти командир крестился, и дома у него был монах из Троице-Сергиевой лавры, с которым они тайно беседовали… – Гречишников обращался теперь к собравшимся голосом твердым, окрепшим, превозмогшим боль потери. – Командир был человеком редких достоинств. Знаниям его во многих областях могли бы позавидовать академики. Он был гений разведки, свято любил нашу организацию. Ее заповеди, дух и законы были для него религией. Но превыше всего он любил Родину. Перенес ради нее великие муки, находясь в плену, в руках французской контрразведки, которая, вы знаете, испытывала на нем психотропные препараты… – Гречишников был строг и взволнован, и это волнение передалось остальным. – Нам будет его не хватать. Его главное дело было не то, которым он занимался, сидя в своем кабинете, когда страна была цветущей и могучей и мы, действуя каждый по своему направлению, верили, что стоим на страже ее интересов… Его главное дело началось после крушения страны, когда к власти пришли предатели и он нашел в себе волю и разум не сдаться… – Голос Гречишникова был металлическим, вибрировал от внутренней страсти, заставляя колебаться пламя свечи. Глаза дергались беспощадным жестоким блеском. – Его заветы в наших сердцах. Его дело будет продолжено. Мы победим и в час победы придем к тебе на могилу… – Гречишников вновь обратился к портрету, встав навытяжку, прижав рюмку к сердцу, высоко подтянув локоть. – Придем к тебе на могилу и выпьем за нашу Победу!..

Он опрокинул рюмку в рот, открывая сухую, с острым кадыком шею. Все поднялись. Не чокаясь, глядя на фотографию, выпили водку. Некоторое время не садились, дорожа объединившей их минутой поминовения.

Белосельцева взволновала поминальная речь Гречишникова. Он снова был среди своих, в кругу боевых товарищей. Вновь обрел желанную, утраченную на долгие годы общность. Понимал друзей с полуслова. Был членом закрытой касты, связанной идеей служения, отмеченной наградами Родины, касты в рубцах и шрамах, невидимых миру, полученных на полях всемирных сражений за честь и безопасность страны. Но в услышанной речи были намеки, которые он не понял. Иносказания, которые не постиг. Загадки, остающиеся неразгаданными. И, чувствуя, как водка жарко и сладко озарила сознание, он вспоминал услышанные слова, отмечая среди них пропуски и намеки.

Проголодавшись, все жадно, с аппетитом ели. Подхватывали с блюд розовые ломти мяса, серебряными лопатками клали на тарелки заливное, вонзали вилки в говяжьи языки, поливая соусами, сдабривая хреном, горчицей.

Храм за окном изменил обличье. Он был похож на огромное блюдо, на котором высились волшебные плоды, взращенные в небесных садах. Огромные мягкие ягоды, косматые чешуйчатые ананасы, сочные груши и яблоки, дымчатые гроздья винограда. Арбузы с вынутыми ломтями будто дышали красной мякотью, начиненной черными блестящими семенами. Дыни, как золотые луны, источали свечение. Блюдо плавало за окном, и хотелось протянуть вилку, поддеть рассыпчатую долю арбуза, схватить цепкими пальцами тяжелую гроздь винограда. Кто-то невидимый делал им подношение. Посылал дары благодатных небесных садов.

– Помню эту жуть в конце августа. – Буравков сдвинул на лбу страдальческие складки, утяжелившие и удлинившие его грубый обвислый нос. – Вся площадь внизу в ревущей толпе… Наркоманы, пьянь, педерасты… Машут трехцветными тряпками… Кран поддел памятник железной петлей за шею, оторвал от пьедестала… Прожектора на него навели, раскачивают, как на виселице… Нет сил смотреть… Полковник из контрразведки вбегает, держит винтовку: «Сейчас я их, сук, залуплю!»… Ставит на подоконник локоть, целит сквозь стекло… К нему подошел Авдеев: «Отставить… Сейчас не время… Сберегите себя для будущего… Когда можно их будет стрелять безнаказанно…» Полковник ему по сей день благодарен. Работает на пользу общего дела… – Буравков от выпитой водки и от мучительного воспоминания покрылся легкой испариной. Он сдвинул в сторону шелковый галстук, расстегнул шелковую, отороченную кружевом рубаху, обнажив на груди седую, словно железную, поросль. Сильная рука его, охваченная белоснежной манжетой с малахитовой запонкой, уперлась локтем в стол. Он шевелил толстыми пальцами, словно оглаживал спусковой крючок винтовки.

– Помню… – Копейко разлил по рюмкам водку так полно, что над каждой образовалась выпуклая слюдяная линза. – Помню, когда Бакатин, предатель вонючий, сдал американцам посольство, и наши технари рыдали, потому что в каждом кирпичике было спрятано оборудование на миллион рублей, и один взрывник, спец по направленным взрывам, хотел ему стол заминировать, чтобы яйца ему оторвало и он летел из окна в синем пламени. Авдеев ему запретил: «Дождемся времени, когда всех предателей соберем на одну баржу – Горбачева, Шеварднадзе, Яковлева, и тогда вы их взорвете одним боеприпасом…» Вы знаете, о ком я говорю. Это он в Питере в прошлом месяце убрал джип «Чероки» так, что глушитель летел от Фонтанки до Мойки!.. – Копейко зло хохотнул, его круглая, стриженая, похожая на репей голова боднула воздух, и он быстро выпил блеснувшую водкой рюмку.

Белосельцев залпом осушил маленькую горькую чарку, вспыхнувшую внутри ровным жаром.

Упомянутые эпизоды были ему неизвестны. В те проклятые дни он работал в Дагестане, завершая обширный аналитический труд о подрывной активности на Кавказе, где усилиями турецкой и американской разведок терпеливо высевались споры мусульманского экстремизма, взращивалась агентура влияния, выстраивалась вдоль южных границ дуга нестабильности. После краха страны, разгрома Лубянки он подал рапорт и сразу ушел в отставку, спасая свой разум от помрачения.

Теперь он жадно слушал своих прежних товарищей, узнавая горькую правду тех дней, в которой угадывались умолчания, чудились недомолвки. Он чувствовал в разговорах едва заметные прогалы и пропуски. Отслеживал закономерность их появления. Пил водку, сладко пьянел, наслаждаясь вкусной едой и красивой сервировкой стола. Одновременно дешифровывал лежащую перед ним криптограмму.

Храм за окном казался теперь огромной разноцветной машиной. Сверла, фрезы, винты. Отточенные, закаленные кромки. Сверхпрочные резцы и насадки начинали вращение, рокотали, вонзались в твердь, высверливая, буравя, выдалбливая. Летели голубые искры. Завивались раскаленные стружки. Осыпалась перемолотая крупа. Мир был деталью, в которой вытачивались неведомые формы и контуры. Мастер снимет деталь, кинет в шипящую воду, и она, остывая, засветится, как синяя брусчатка на площади.

– Помню, я пришел к нему в кабинет на доклад. – Буравков порозовел от выпитой водки. Умягченный вкусной едой, он говорил медленно, похожий на отяжелевшего пеликана, чей желтоватый зоб был наполнен пойманной рыбой. – Он подозвал меня ближе к столу, открыл тонкую папочку и показал схему, начерченную его рукой цветными фломастерами. «Вот методика передачи власти от Горбачева к Ельцину. Метод параллельного центра. Очень скоро должно случиться нечто, что разрушит основной центр и устранит Горбачева. И одновременно погубит страну. Мне остается понять, кто здесь играет ключевую роль. Быть может, тот, кто находится в нашем здании». Он поручил мне, в нарушение всех законов, в обход руководства, взять в разработку несколько высших чинов государства. С точностью до недели предсказал переворот. Знал, кто среди членов ГКЧП предатель…

– Он был гений, провидец… – издал странный цокающий звук Копейко, наклонив пушистую голову и став похожим на лесную серую сову. – Перед самым развалом он успел унести засекреченные списки агентуры. Спас сеть, которая теперь жива и работает. Успел закачать деньги в коммерческие фирмы, в фонды, перевел наличные счета в заграничные банки. Помните, как он говорил в июне, за месяц до обвала? «Сейчас задача всем уйти и рассыпаться. Уходите в бизнес, в общественные организации, в церковь. Затаитесь и переждите напасть. Будет время, я подам знак, и вы выйдете на поверхность…» Он был гений конспирации. Действовал быстро и точно, словно ловил сачком бабочку. – Копейко посмотрел на Белосельцева, желая этим сравнением подчеркнуть, что знает о его увлечении. Помнит о неформальной близости Белосельцева и Авдеева, основанной на энтомологии.

– Он тебя очень ценил, Виктор Андреевич, – Гречишников нацелил на Белосельцева оранжевые круглые глазки встревоженного витютня. – Говорил: «Берегите Белосельцева. Не вытягивайте его раньше времени. Только когда подойдет срок»… Он испытывал к тебе особую симпатию… Помянем командира…

Они снова выпили, бросив на скатерть зайчики света. В голове Белосельцева вставало светило, окруженное воспаленной зарей. Храм за окном парил в мироздании. Разноцветные лучистые солнца, синие туманные луны, планеты, окруженные кольцами, серебряные спирали галактик – все дышало, струилось, источало радуги в проблеске комет, метеоров. Неведомый мир выплыл из черной дыры, приблизился к стеклам, раскачивался в безвоздушном пространстве, разбрасывая разноцветные перья сияний.

– Вы хотите сказать… – Белосельцев чувствовал, как в его голове из-за темного горизонта восходит светило, окруженное туманной зарей, – хотите сказать, что существует тайная организация?.. Что все вы находитесь в связке?.. Что действует заложенная в прежнее время сеть?.. Что Суахили был главой организации?.. И вы пригласили меня, чтобы сообщить об этом?..

Гречишников приподнялся. На его розовом, разгоряченном лице появились белые пятна, словно на них нажали пальцами и выдавили кровь. Лоб был розовым, а переносица белой, твердой, будто обмороженной. Щеки розовели, покрытые едва заметной сетью склеротических капилляров, а скулы и желваки оставались белыми, цвета бильярдного шара. Подбородок розовел и дышал, но на его окончании белел твердый, будто вырезанный из кости набалдашник.

– Существует организация, существует тайный союз. Мы открываем тебе эту тайну. Суахили просил до времени не трогать тебя, и мы не трогали. Наблюдали, как ты маешься, места себе не находишь. Хочешь найти себя в политике, приходишь то к коммунистам, то к монархистам. Посещаешь их митинги, демонстрации и разочарованный, не найдя достойных лидеров, не увидев внятной политики, уходишь от них. Наблюдали твою неудачную операцию с поставками ракетной технологии Ирану, в результате которой погиб отважный человек, «афганец», генерал Ивлев, готовивший военный переворот. Быть может, и хорошо, что погиб, иначе сорвал бы нашу стратегию. Мы с сочувствием наблюдали твой скоротечный и мучительный роман, когда ты, как ангел, летал по Москве, а потом, обессиленный, стоял под ночными липами во дворе сумасшедшего дома, смотрел на окна палаты, где лежала твоя любимая. Мы хотели тебе помочь, но генерал Авдеев просил не трогать тебя. Ждать, когда ты понадобишься…

Белосельцев испытал ощущение незащищенности и беспомощности, чувствуя, что множество невидимых глаз наблюдают за ним, следуют по пятам, заглядывают в его спальню, читают его мысли, просматривают сны, прослеживают тайные влечения. Все это извлекают из него и бережно переносят в прозрачную колбу, в которой, как легкий дым, содержится знание о его жизни.

– Кто в тайном обществе? – спросил он тихо, чувствуя себя бабочкой, которую пинцетом достают из-под влажного прозрачного колпака и переносят на липовую расправилку, под яркий свет лампы, отраженной в нержавеющей стали пинцета. – Кто составляет союз?

– Мы покинули здание на Лубянке, нашу оскверненную и поруганную альма-матер, куда устремились предатели и мерзавцы, которые рылись в наших архивах, ворошили наши досье, уселись в наших кабинетах. Мы разошлись, чтобы снова сойтись. Суахили стал центром и мозгом союза. Наши люди сохранились в армии, в милиции, во всех спецслужбах. В крупнейших банках и министерствах, в общественных организациях и заведениях культуры мы присутствуем незримо, на вторых ролях. Мы – в церкви, в международных организациях, в Кремле, в Администрации Президента, во всех, даже самых маленьких, политических партиях. За каждым видным политиком, удачливым бизнесменом, ярким журналистом стоит наш человек. Все они думают, что самостоятельны, неповторимы, виртуозны. Разыгрывают головокружительные комбинации, ослепительные политические спектакли, ходят на демонстрации, хоронят царей, устраивают телешоу. Но в каждой их инициативе – в строительстве храма или боевой операции, в назначении на министерский пост или скандальной отставке – тайно присутствуют наша воля, наш умысел. Они могут враждовать между собой, готовить друг на друга компромат, заказывать киллеров, но мы всегда дружны и неразрывны…

Гречишников посмотрел на Буравкова и Копейко, принадлежавших к двум беспощадно воюющим кланам, готовым уничтожить друг друга. Они сидели рядом. Их локти касались. У обоих в белоснежных манжетах были одинаковые малахитовые запонки.

Белосельцев был бабочкой, которую держали в металлическом клюве пинцета. Опускали на липовые сухие дощечки. Погружали в длинное тельце тончайшую, из вороненой стали, булавку. Раздвигали крылья, открывая драгоценный, в легком сверкании узор. Разноцветные тугие пластины ложились на древесную гладь. И недвижный, огромный, с голубой роговицей глаз смотрел на узоры, расширяя от наслаждения зрачок.

– Цель? – спросил Белосельцев почти отрешенно, почти не интересуясь ответом. – В чем цель союза?

– Воссоздание государства… В полном объеме… Территориальная целостность… От Кушки до полюса, от Бреста до Владивостока… Сохранение народа и восстановление численности населения… Соединение разорванных евразийских коммуникаций, промышленных потенциалов, ресурсов нефти, урана, полиметаллов… Реставрация великих пространств… Мы используем потенциалы развития, накопленные Советским Союзом, благо все секреты науки, военной индустрии и энергетики находятся в наших руках… Мы восстановим роль Великой Державы в мировом сообществе, благо все прежние союзники целы и ждут нашего возвращения в мир… Мы устраним из политики и культуры предателей, всех паразитов, оставшихся от прежней партийной системы… Повсюду – в армии, в идеологии, в экономике – будут поставлены наши кадры… Страна вернет себе будущее, но уже без прогнившей партии, предавшей народ, без гнилой бюрократии и либеральной извращенной интеллигенции… Такова краткая формулировка задачи, поставленной перед членами общества…

Он был бабочкой, распятой на липовом кресте. Его голова была прижата к доске, а крылья в разноцветных узорах были пришпилены отточенной сталью. Его грудь была пробита стальной булавкой, и он чувствовал, как острие соединяет проколотую спину и волокна сухого дерева. Он был еще жив, но к губам его длинным пинцетом прижали вату с эфиром, и он задыхался в веселящих эфирных парах. Огромный внимательный глаз с голубой роговицей, розоватой сеткой сосудов наблюдал за ним, и он чувствовал падающее сверху дыхание, шевелившее волосы у него на груди.

– Как вы достигнете цели?.. – спросил Белосельцев, борясь с дурманом эфира, пробиваясь к смыслу неправдоподобных услышанных слов. – Как вы возьмете власть?..

– Мы это сделаем без пошлых выборных урн, к которым десять лет под красным знаменем водит народ Зюганов. Будто не знает, что в каждой урне живет огромная лохматая крыса, которую поселила туда Администрация Президента и которая съедает все бюллетени, поданные за коммунистов… – Гречишников презрительно оттопырил нижнюю губу, которая тут же стала белой, бескровной, подпирая собой румяную верхнюю. – Мы это сделаем без народного бунта, не повторяя романтический и кровавый спектакль, устроенный у «Останкино» и Дома Советов Анпиловым и Макашовым, после которого три дня выносили трупы и сжигали их в крематориях, а ОМОН, накачавшись дареной водкой, насиловал пленных студенток и протыкал шомполами барабанные перепонки баррикадникам… И конечно же, мы не пойдем на военный переворот Рохлина или вашего друга Ивлева, который неизбежно столкнет лоб в лоб боевые дивизии, и на всей территории начнутся бои, переходящие во вторую гражданскую, с ядерными взрывами в Воронеже, Твери, Петербурге… Генерал Авдеев разработал иную стратегию. Иной метод. Иной стратегический план…

Белосельцев висел на распятии, раскрыв драгоценные крылья, излучавшие предсмертную красоту. Ему на лоб, на плечи, на чресла накладывали тонкие ленты бумаги. Словно пеленали, отирали кровавый пот. И он с креста, с липовой расправилки, с горячей каменистой горы, на которой изнывали утомленные солдаты с мятыми щитами, валялись молоток и рассыпанные железные гвозди, видел огромный, без единого деревца город, пепельную, туманную от жара пустыню с далеким караваном верблюдов, тонкую линию солончака на месте иссохшего озера. И оттуда, из белых пространств, шла к нему, спотыкаясь о камни, мать в голубом, с детства знакомом платье, и он, исчезая, воздетый на липовый крест, торопил ее приближение.

– В чем стратегия Суахили? В чем его стратегический план?

– Ты можешь это узнать, став частью плана. Ты не можешь знать план и оставаться за его пределами. Если ты согласен стать частью плана, войти в наш союз, работать с нами во имя Родины, я открою тебе стратегию… Ты согласен?..

Все было неправдоподобно, случайно. Описывалось законом совпадений, скрывавшим от разумения истинную суть бытия. Бытие во всей своей полноте совершалось в стомерном объеме мира, куда не было доступа его ограниченной жизни, и оставалось лишь верить в благую суть бытия. Шестикрылый дух над мертвой головой Суахили. Яблоко в руке у блаженного перед фреской Страшного суда. Храм Василия Блаженного за высоким окном. Бабочка, пойманная Авдеевым у французского полигона в Конго. Прокурор, собиратель бабочек, с его утренним плотоядным смешком. Похожие на пернатых сослуживцы, слетевшиеся проводить большую мертвую птицу. Живой Суахили, направлявший его в африканский поход. И мертвый, после смерти зазывающий его в тайный союз. Все укладывалось в таинственный закон совпадений, открытый генералом Авдеевым, звездой советской разведки.

– Ты согласен? – Оранжевые глазки Гречишникова сверлили его. Мочки его ушей горели, как прозрачные китайские фонарики, а верхние хрящи были мертвенно-белые, словно отмороженные, и их, казалось, можно было с хрустом отломить. – Согласен вступить в союз?..

– Да, – тихо ответил Белосельцев, словно за него говорил другой, вселившийся в его неживое тело.

– Отлично! Еще один товарищ вернулся! Выпьем за наш союз!

Они поднялись и чокнулись, проливая водку на скатерть. Задохнулись от горечи. Буравков прикоснулся манжетой к обожженным губам, оставив на ней влажный след. Копейко с маху поставил рюмку на стол, так, что пламя свечи колыхнулось, почти лизнув фотографию. За окном, разноцветная, красная, золотая, зеленая, была расправлена бабочка. Она закрывала небо драгоценной пыльцой.

– Ну что ж, как это водится в подобных случаях, совершим обряд посвящения. – Гречишников приобнял Белосельцева, легонько подвигая его к дверям. – Совершим небольшую прогулку. Так завещал Суахили…

И они, спустившись на кристаллическом лифте, мимо молчаливой охраны вышли на Красную площадь, где их поджидал «Мерседес».

Он не спрашивал, куда они едут. Смотрел, как плывет мимо красный бесконечный Кремль. Баржа на Москве-реке подымала пышный бурун пены. В стрекозином блеске мчался встречный поток машин. Его душа замерла, была неподвижна, во власти чужой воли, смелой, упрямой, ведающей, которой он подчинился и ждал, что предложит ему эта воля, куда поведет. Она вела его по набережной, поместив в мягкую глубину могучей машины, которая расплескивала фиолетовые вспышки, грозно завывала, проныривая под мостами, неслась вдоль башен, дворцов и храмов, и он, новообращенный, окруженный молчаливыми соратниками, мчался к неведомому святилищу, где над ним совершат обряд посвящения.

Они оставили в стороне Садовое кольцо, напоминавшее сеть, туго набитую рыбой. Взлетели на Крымский мост, словно их подкинуло катапультой. Коснулись на мгновение Якиманки с белыми хоромами Министерства внутренних дел. Подкатили к Дому художника на Крымском Валу. Пустынное здание, у которого они остановились и вышли, породило у Белосельцева печальную и сладостную тревогу. Там, в прохладных безлюдных залах, в тихом свете, висели любимые картины. Красный конь с золотым наездником в лазурном озере – Петрова-Водкина. Ночная, маслянисто-черная Москва с желтыми, лимонными фонарями – Лентулова. Сине-зеленые осенние сады, отягченные райскими плодами, к которым тянутся оранжевые женские руки, – Гончаровой. И среди этих картин его любимая – портрет прелестной женщины в утреннем убранстве, сидящей перед серебряным зеркалом, среди туалетных флаконов, булавок и гребней.

Гречишников, Буравков и Копейко повели его мимо здания, в глубину древесной аллеи, твердым, тяжелым шагом знающих свою цель людей.

Шли мимо зеленой подстриженной луговины, на которой стояли бронзовые и каменные скульптуры. Колхозницы в окаменелых позах подымали над головами пшеничные снопы. Космонавты воздевали на мускулистых руках спутники Земли. Могучие, голые по пояс кузнецы перековывали мечи на орала. Автоматчики в касках и плащ-накидках шли в атаку. Благообразный ученый и моложавый инженер разворачивали свиток с чертежами. Памятники украшали когда-то порталы и арки помпезных советских зданий, стояли на постаментах в академиях, университетах и министерствах. После крушения Красной Империи они были свезены на этот зеленый пустырь, поставлены, словно кладбищенские надгробия. Белосельцев смотрел на них с мучительным прозрением, словно ему показали место, где были закопаны останки любимой страны, в которой он родился, которой беззаветно служил. Разрезанная на части, словно огромное бездыханное существо, страна была похоронена на пустыре, и под каждым памятником, под каждым скульптурным надгробием скрылись навсегда ее кости, мускулы, расчлененные органы, приводившие в движение могучее тело империи. Ее атомные реакторы и циклотроны. Подводные лодки и ракетные шахты. Бесчисленные города и заводы. Символы и иконы Красной Религии. Многоликие образы таинственного Красного Божества, подымавшего народ на великие битвы, даровавшего стране великие победы. Теперь все это, рассеченное на мертвые куски, истлевало в земле. И над каждым захоронением, как окаменелые танцоры балета, застыли солдаты, космонавты, сталевары.

Поводыри молча, тяжело шагая, вели его в глубину аллеи, наступая дорогими штиблетами на хрустящий гравий, напоминая смену караула, держащего равнение и шаг. И он, Белосельцев, был включен в этот суровый торжественный караул.

Другая половина просторного зеленого луга была уставлена маленькими каменными уродцами, напоминавшими карликов с голыми задами, собак с человечьими головами, ящериц с волчьими загривками, зубастых рыб с женскими грудями, лягушек с возбужденными мужскими половыми органами. Маленькие упитанные чудовища, словно сошедшие с собора Парижской Богоматери, резвились на лужайке. Совокуплялись, дрались, испражнялись, весело догрызали какую-то падаль, разбрасывали задними лапами сочную траву, зарывая экскременты. И при этом поглядывали все в одну сторону настороженными свирепыми глазками, словно кого-то стерегли, чутко сторожили, готовые кинуться разом, всей стаей, чтобы рвать и терзать.

Белосельцев с опаской и гадливостью поглядывал на каменных злобных уродцев, а войдя под высокие деревья аллеи, увидел того, кого они сторожили.

На высоком цоколе, под густой листвой, почти доставая головой до ветвей, стоял бронзовый Дзержинский в военной шинели, истовый, гордо выкатив грудь, как выкатывают ее перед расстрелом поставленные к стенке, презревшие смерть солдаты. Цоколь, с которым сливалась похожая на колокол шинель, был в следах глумлений, в остатках краски, в кляксах и сквернословных надписях тех, кто десятилетие назад сопровождал свержение памятника. На позеленелой бронзе хранился оттиск столкновения, когда Корабль Красной Империи ударился о подводный айсберг и пошел ко дну, а бронзовая статуя на носу корабля, окисленная, сорванная бурей, была выброшена на тихий московский пустырь, под осенние деревья.

Белосельцев всматривался в полустертые хуления, в испачканные и оскверненные щит и меч, привинченные к постаменту. И среди оскорблений, заборных надписей, шматков спекшейся краски в отверстие от вырванных болтов была вставлена живая красная роза. Неизвестный визитер, тайно навестивший памятник, закрепил цветок среди мерзких начертаний.

Гречишников, Буравков и Копейко, замедляя шаг, медленно вытягивая и опуская ноги, наподобие почетного караула, приблизились к постаменту, замерли, склонив головы. Белосельцев встал среди них, испытывая робость, волнение, нарастающее возбуждение, словно памятник вливал в него сокровенную живую энергию.

Казалось, скульптор, сотворивший памятник, готовил его не для парадной торжественной площади, где он величаво красовался долгие годы, а, предчувствуя его грядущую судьбу, надругательство над ним и глумление, создавал его для нынешних дней, для позорного плена, нескончаемого посрамления среди стороживших его злобных уродцев и карликов. Памятник стоял, облитый нечистотами. Был заточен в тюрьму. Черные стволы казались огромной клетью. Великая страна была убита, четвертована, похоронена тут же, на зеленой луговине. И он был обречен на пытку созерцать это кладбище. Кругом торжествовали отвратительные отродья, вращалось в Парке культуры Колесо смеха как инструмент истязания. А он стоял, истерзанный, измученный и несломленный, выгнув грудь, строго и истово глядя позеленелыми от кислотных дождей глазами.

– Прости, что не уберегли… – кланяясь памятнику, произнес Гречишников. Вслед ему Буравков и Копейко склонили головы. – Дело твое живет… Чекисты тебя не забыли.

Белосельцеву казалось, памятник был рад их появлению. Благодарен их тайному визиту. От памятника исходило едва ощутимое тепло, словно под металлическим литьем оставалась живая, неостывшая плоть. Он был свергнутым божеством, сброшенным с расколотого, оскверненного алтаря. И они, четверо, явившиеся к нему, были его тайными жрецами, верными служителями, хранящими заветы и заповеди отвергнутой религии.

– Мы вернем тебя на площадь. Поставим на законное место… И те, кто пачкал тебя, подвешивал в петле, повезут тебя обратно на своих горбах. Впряжем их в платформу, и они, с надутыми пупками и выпавшими грыжами, повезут тебя на Лубянку…

…Тяжелая платформа на чугунных колесах медленно катила по Садовому, по Кропоткинской, мимо храма Христа Спасителя и Манежа, огибая Кремль, Большой театр и «Метрополь», вверх, на взгорье, на Лубянскую площадь. На платформе лицом вверх, как огромная скульптура с острова Пасхи, лежал бронзовый памятник. В ремни и в цепи были впряжены голые по пояс, хрипящие, харкающие кровью предатели. Над ними свистели бичи, они рвали их уродливые тела, полосовали согнутые спины. В постромках, с выпученными глазами, отекая нечистотами, тянули что есть мочи два кривоногих уродца. Два бывших мэра, отдававшие приказ снести памятник. У одного на волосатом пальце жутко сверкал вросший в мясо бриллиантовый перстень. У другого на лысом черепе сквозь расползшиеся костные швы сочился желтый мозг.

– Пойдем, Виктор Андреевич… Теперь ты опять с нами, – как бы издалека услышал Белосельцев голос Гречишникова, когда они уходили от памятника.

Молчаливый шофер поджидал их в «Мерседесе». Белосельцев отказался ехать, желая пройтись пешком.

– Завтра я тебе позвоню, продолжим разговор, – стиснул ему ладонь Гречишников. Копейко и Буравков молча протянули руки.

– Как будем общаться по телефону? Называть всех по имени? – спросил Белосельцев, пожимая руки соратникам.

– Вообще-то у нас принят язык птиц. Каждый носит имя птицы. Буравков – пеликан. Копейко – сова. Я – дикий голубь, витютень.

– А кем буду я? – без удивления, угадывая ответ наперед, спросил Белосельцев.

– Ты? – Гречишников внимательно осмотрел Белосельцева, словно старался в его человеческом облике угадать образ тотемного зверя. – Ты будешь скворец… Завтра я тебе позвоню…

Они уселись в машину, и тяжелый «Мерседес» ушел на Крымский мост, разбрасывая в стороны лиловый огонь.

Белосельцев медленно поднимался на Крымский мост, пробираясь между огромными, падающими с неба синусоидами. Мост напоминал начертанный в небе график, изображавший пульс железного сердца, его всплески, предынфарктные сжатия, болезненные замирания, кардиограмму города, в сиреневых дымах, бензиновых выхлопах, золоте соборов, шелесте блестящих, непрерывно мелькавших машин.

Он поднимался, прислушиваясь к себе, к своим потаенным биениям, стараясь уловить их среди железного гула и дрожи. Белосельцев чувствовал этот день своей жизни как развилку древесной ветки, когда вдруг прекращается рост основного побега и из боковой, почти невидимой почки пробивается боковой росток. Он вбирает в себя все соки, весь свет неба, устремляется в торопливое, неуклонное движение, наращивая в кроне сочный массив листвы. До очередного урагана, обжигающего луча, ядовитого дуновения, когда прекращается рост, ветвь усыхает, пробуждая к жизни невидимую тихую почку. «Древо жизни», – думал Белосельцев, оглядываясь на свои прожитые годы. Они были как обломанные сучья, засохшие вершины, спиленные ветки, среди которых малой пунцовой почкой набухал сегодняшний день.

Он достиг середины моста. Остановился, касаясь руками толстого железного поручня. Руки чувствовали могучую дрожь, колебания, угрюмые гулы и рокоты, пробегавшие по металлическим тягам. Он был в глубине огромного рояля, в котором звучала грозная, рокочущая музыка. Река внизу была голубой, предвечерней, с блестящим отпечатком ветра, словно крылом по воде ударила большая птица. Там, где река поворачивала к Кремлю, колыхалось золотое отражение храма Христа Спасителя, будто с купола стекала жидкая позолота прямо в реку, и на этом струящемся, ударявшем в берега отражении шла черная баржа.

Он смотрел на золотое пятно, которое увеличивалось, приближалось, окружало его, и он плыл в этом жидком золоте, выхватывая руки из отражения, глядя, как по пальцам стекает позолота.

Он видел Африку, явленную ему на Москве-реке. Он плывет в океане, играет с зеленой веткой, ныряет под влажные листья, целует, обнимает ее. Бежит по сухому склону за бабочкой, за ее изумрудным мельканием, и в небе, недвижная, переполненная кипятком, ртутным ядовитым сиянием, застыла туча. Маленький, похожий на стрекозу самолет бежит по белесой траве, несет в пропеллере прозрачное искристое солнце, превращается в красный взрыв. Морская пехота в полосе прибоя проскальзывает через белую пену, выносится на рыжий откос, и далекое, в душном ветре, трепещет военное знамя. Африканка в прилипшей одежде встает из воды, и сквозь мокрую ткань проступают ее соски, плотный кудрявый лобок. Маквиллен, веселый, острый, смотрит на него, как из зеркала, усмехается, наблюдает за ним из прошлого.

Белосельцев почувствовал жжение на груди. Стоя на мосту, глядя на желтое пятно отражения, расстегнул рубаху и увидел на груди длинный, спускавшийся к животу ожог, словно хлестнули крапивой, оставив на коже водянистые пузырьки. Другая воспаленная бахрома пересекала грудь от плеча к плечу. Крест горел на его коже под рубахой.

Все имело смысл. Имело объяснение в стомерном объеме мира, где двигалось истинное бытие, сокрытое от человеческих глаз. А здесь, на земле, в трехмерном пространстве, на Крымском мосту, это бытие обнаруживало себя как крестовидный ожог на груди, как яблоко в кармане пиджака, подаренное неизвестным прорицателем.

Глава третья

Наутро Белосельцев, едва проснувшись, увидел на стене знакомое пятно водянистого солнца, коробки смугло-фиолетовых, жемчужно-перламутровых нигерийских бабочек. Мгновенно пропитался ощущением утренней бодрости, готовности, нетерпеливого ожидания. Его новая жизнь началась, прекратив дремотное бесцельное прозябание. Он снова был в строю, был военный. Был частью осмысленного коллективного целого. Ожидал боевого приказа. Он поднялся из постели одновременно с телефонным звонком, похожим на ворвавшегося в комнату шального стрижа.

– Доброе утро, скворец! Это я, лесной витютень! – услышал Белосельцев звуки, напоминавшие гульканье дикого голубя на вершине дуба. Раздался добродушный веселый смех Гречишникова. – Как почивал? Не могли бы мы сейчас повидаться?

– Приезжай ко мне. – Белосельцев с тревогой оглядел свой неприбранный кабинет.

– Давай-ка встретимся в нейтральном месте. Приезжай на смотровую площадку на Воробьевы горы, к университету. Оттуда далеко видно. Поговорим по душам. Жду тебя через час…

Белосельцев вывел из гаража свою черную, слегка осевшую «Волгу». Покатил к месту встречи, освобождая в душе пространство для предстоящего разговора, в котором должен был обозначиться план, участником которого его избрали. Он оставил автомобиль на влажном асфальте перед розово-серым университетом, который косо улетал в ветряную пустоту, одинокий и прекрасный, как замысел вождя, оставившего народу свой прощальный дар. Теперь этот дар был похищен. В аудиториях настойчиво учили тому, как побыстрее забыть эпоху побед и полюбить сменившую ее эпоху поражений.

Еще издали у балюстрады, среди прилавков и одиноких торговцев, Белосельцев увидел Гречишникова. Тот расхаживал, заглядывая в лотки с дурацкими матрешками, изображавшими Горбачева и Ельцина, перебирал сувенирные платки с двуглавыми орлами. За его головой, падая в туманную синеву, кудрявились склоны, блестела река с кораблем, круглилась арена Лужников. Москва, среди облаков, брызжущих лучей, падающих дождей, сверкала, как огромная перламутровая раковина, с жемчужинами храмов, монастырей и дворцов, окутанная туманами, в легчайшей желтизне наступающей осени.

– Рад видеть, Виктор Андреевич. – Лицо Гречишникова было розовым. Свежий ветер вырвал из оранжевых глаз две слезинки, в которых крохотными перламутровыми завитками отражалась Москва. Он был одет просто, почти бедно, напоминая праздного, располагавшего временем пенсионера. И это обыденное одеяние должно было служить конспирации, не привлекать любопытных наблюдающих глаз. – Выпьем по кружке пива там, где ветер нас не возьмет. – Он кивнул на стекляшку, прилепившуюся на откосе, с надписью «Хайнекен». Сквозь прозрачную стену был виден затейливый фарфоровый кран, из которого служитель выдавливал густую струю пива. – Кое-что тебе поведаю там, где не достанет нас чужое ухо.

Они сидели в стеклянной пивной перед тяжелыми кружками. Осторожно погружали губы в белую, словно взбитые сливки, пену, добираясь до терпкой горечи. На тарелках, окутанные легким паром, розовели креветки, похожие на маленьких распаренных женщин, вышедших из душистой бани.

Москва сквозь стекло переливалась, пестрела, вспыхивала золотыми россыпями церквей, полосатыми дымными трубами, стальными кружевами мостов и башен. Храм Христа казался огромной золотой дыней, созревшей посреди Москвы под падающими голубыми дождями. Белосельцев, оглядывая Москву, любуясь ее женственной красотой, не забывал ни на минуту, что в городе царствует враг. Он захватил Кремль, осквернил монастыри и соборы, засел в министерствах и военных центрах. Невидимый червь проточил золотистое яблоко города, поместил свое тулово среди площадей и проспектов, уткнулся лбищем в Спасскую башню, окружил тугим хвостом окраины.

– Я говорил тебе, что все известные методы захвата Кремля и отстранения Истукана от власти недейственны… На выборах спятивший, разделенный на части народ, как стадо бычков, торопится к урнам, под крики телевизионных пастухов, под ударами электронных бичей. С торжественным видом ставят в листах каракули, а компьютер хохочет над доверчивыми старушками, выбивает на табло заложенный в него результат… Военный переворот исключен при помраченном сознании офицеров, которые днем в Генштабе планируют победы в несуществующих войнах, а ночью идут на товарную станцию и разгружают картошку, чтобы заработать детишкам на хлеб. Этим офицерам, чтобы вернуть себе самоуважение, необходима маленькая победа на маленькой горной войне, а этого, как ты знаешь, в Чечне не случилось… Народное восстание невозможно, ибо наш богоносный народ предпочитает тихо вымирать под пение группы «На-На», нежели браться за цепы или вилы и идти палить усадьбы еврейских банкиров… Импичмент не может состояться, потому что к каждому народному депутату прикреплен тайный советник, который в нужный момент сует ему в карман конверт с зелеными визитками Джорджа Вашингтона… Остается единственное. – Гречишников сильно дунул на пену, раскрывая под губами черное зеркальце пива, которое тут же сомкнулось под пышными белыми хлопьями. – Истукан должен добровольно уйти из Кремля, передать власть другому, в которого бы верил, как в сына, полюбил, как себя самого… Необходим человек – назовем его условно Избранником, – кому, не страшась возмездия за смертный грех, Истукан вручит чемоданчик и ключик… Такой человек существует… Его продвижение во власть составляет содержание Плана Суахили, который разработал покойный генерал Авдеев.

Белосельцев смотрел на Москву, которую им, заговорщикам, предстояло отнять у врага…

…Народные толпы, прорывая ряды оцепления, сокрушая солдат со щитами, валят, как кипящая смола, по Новому Арбату, мимо Манежа, к Кремлю, накатываясь на розовые отвесные стены. С красными и имперскими флагами, выставляя иконы, падая под огнем пулеметов, бегут к Боровицким воротам. Ломают запоры, вышибают хрустящие щепки ворот, врываются в Кремль. Мимо соборов, дворцов яростное, в тысячи ног, топотание. Арсенал, колокольня Ивана Великого, белокаменное теремное крыльцо. В здании сената, в пустом кабинете, среди золота, малахита и яшмы – Истукан, больной и безумный. За ноги, по лестницам, головой о ступени, сволакивают на брусчатку, тянут, оставляя липкий слизистый след. Истерзанного, неживого, с вываленным языком, заталкивают в Царь-пушку. С ревом огня, в длинном, косматом пламени выстреливают через стену, к реке. Летит обугленный, похожий на огромную ворону, комок. Он плюхается в реку у английского посольства, качается, как груда тряпья, дымя, распуская по воде нефтяную пленку сгоревшего жира…

– Несостоявшийся захват Кремля, когда оробевший Руцкой из осажденного Дома Советов не повел народ на штурм, обрек восставших на поражение.

Наши враги умны, осторожны, опасливы. Они поместили Истукана в непроницаемый кокон из тысячи оболочек. Охраняют его вблизи и на дальних подступах. В его кремлевских палатах и на границах страны. Все этажи власти заняты, захвачены их клевретами. Охранник и лекарь, гастроном и чесальщик пяток, командир дивизии и начальник Генерального штаба, министр внутренних дел и министр культуры, телевизионный магнат и последний репортеришка в занюханной уездной газетке. Все, что приближается к власти, тщательно просматривается под лупой, изучается под рентгеном, проверяется на детекторе лжи. Мгновенно истребляется, если в нем под микроскопом разглядели хоть крохотную точку света, малый проблеск любви к Отечеству, червоточинку недовольства. Сто колец обороны, мощных, как кольца Сатурна. Сто слоев защиты, как у атомной станции. Не пройти, не проникнуть в святилище. Но Суахили нашел проход. Просчитал прогалы в их черной обороне. Прочертил единственно возможный лабиринт, как в компьютерных играх, по которому можно подойти к Истукану, не взорвавшись, не задев лазерного луча, не возбудив систему электронной защиты. Гениальность плана заключается в прозрении кромешных законов, по которым действует черная власть. В понимании психологии тех, кто управляет русской бедой, знании инстинктов новых властолюбцев, которые вывелись, как черви, из самых гнилых слоев, накопившихся в недрах страны. Наши соратники, наши птицы, как мы их называем, расселись по всем ветвям околдованного русского леса. На каждой засохшей ветке, в каждом глухом дупле, на каждой обожженной вершине сидит наша молчаливая птица. На плече каждого предателя, у его уха и его виска, сидит наш сокол-сапсан. Они используют его для охоты на русскую дичь и не ведают, что в час их потехи сокол взлетит, но ударит не лисицу, не зайца, а охотника, прямо в лоб, в висок, в темя… Читай сказку Пушкина о Золотом петушке. – Гречишников засмеялся, отчего пена в его кружке вылепилась вмятинами и буграми, отпечатав колебание смеха.

Белосельцев смотрел на Москву, на ее розово-белые, телесные тона, в которых улавливалось дыхание, таинственное биение жизни. Среди белесых туманов и бегущих голубых теней тонко сияла останкинская игла, отточенная, как завершение шприца. Уже влита ядовитая ампула. Бьет в небо крохотный фонтанчик пузырьков. Подставлена исколотая, в перекрученных венах, рука. Красный резиновый шланг врезался в дряблую кожу. В черно-синюю вену вонзается острие, медленно втекает желтоватый раствор. На измученном, изможденном лице наркомана, в голубых белках, как луна, восходит безумие. Огромное, волосатое, с красными губами, розовыми влажными клыками, хохочущее лицо Сванидзе.

Жестокие дни октября. Толпа осадила «Останкино». Генерал Макашов в мегафон побуждает народ к атаке. Грузовик пробивает дверь. Рев, ликованье толпы. Со всех этажей, припечатав толстые губы к стеклу, расплющив горбоносые лица, смотрит нечистая сила. Плоскогрудые, в румянах, русалки. Косматые, замшелые лешие. Размалеванные дикие ведьмы. Развратные, в белилах, старухи. Растленные жеманные мальчики. Все ждут возмездия. Смотрят, как разгорается пламя, вылизывает этажи. Казак с золотой бородой грозит автоматом. Рабочий в пластмассовой каске держит бутылку с бензином. Из черных бойниц бэтээров, из оконных проемов – кинжальный огонь пулеметов. Крики убиваемых женщин, гора дымящихся трупов. Бег толпы, в которую вонзаются пули. По спинам, по головам, по затылкам, раздирая одежды, зажимая ладонями раны, бегут люди, проклиная и ахая. Сверху жестокими глазами змеи, как огромная железная кобра, смотрит башня. Шипит, извергает синее пламя, кидает ртутного цвета молнии. Кровавый поход на «Останкино». Неудавшийся штурм Макашова.

– Есть Избранник. Он никому не виден. Его не заметишь в толпе напыщенных, говорливых политиков. Не заметишь на лживых пресс-конференциях, помпезных юбилеях, потешных военных парадах. Он закрыт, зашифрован. Как восточная женщина, укрыт в паранджу. Он сбросит покров в нужный момент, которого никто не ждет. Его не успеют уничтожить клеветой, испачкать грязным компроматом, ошельмовать дешевым публичным спектаклем, превращающим политика в карикатуру. Он появится внезапно, как древний герой-избавитель, на фоне грозных событий, сотрясающих страну, и народ уверует в него как в спасителя. Изберет его, одного из тысячи, понесет на руках. Мы долго его искали, как ищут астрономы, исследуя пустое черное небо, вычисляя нахождение малой, невидимой взору планеты. Мы просматривали множество кандидатов. Изучали в них каждую мелочь, до родословной, до группы крови. Нашли наконец крохотную маковую соринку и стали взращивать. Росток за ростком, листик за листиком. Переносили с места на место, когда грозила опасность. Пересаживали с грядки на грядку. Пропалывали вокруг него сорняки. Теперь он взращен. Он сам не догадывается об уготованной ему роли. Он – драгоценный плод наших коллективных усилий. Наш сын полка. Выращен великим садовником Суахили. Ему отдаст Истукан ключ от кремлевского кабинета и ключик от потаенного, с ядерными кодами, кейса…

Москва переливалась стеклянными вспышками окон, белыми чешуйками зданий, прожилками проспектов и улиц. Она напоминала крыло белой бабочки с тонким цветным узором. Белосельцев вглядывался в панораму города, различая нервные волокна и линии, капилляры с прозрачным соком, упругие опоры, соединяющие город. Высотные здания своими остриями закрепляли Москву на земле, не давали ей улететь. Монастыри и храмы соединяли ее с небесами, устремляли ввысь. Проспекты, разбегаясь в разные стороны, как тугие стропы, растягивали ее на равнине. Белые дымы, словно огромные шелковые парашюты, влекли ее в ветряные дали.

Отряды повстанцев уходили из Дома Советов, атаковывали министерства и штабы, захватывали центры управления и связи. Стрельба у военного объекта в районе метро «Динамо». Схватка в здании ТАСС. Попытка пробиться в Министерство внутренних дел. Рывок к небоскребу МИДа. Казалось, еще усилие – и враг будет изгнан из города, войска поддержат повстанцев, перехватчики ПВО станут догонять самолеты с предателями, сажать их на военные аэродромы. Слабая воля вождей, трусливое прозябание лидеров лишили повстанцев победы. Танки генерала Грачева гвоздили по Дому Советов, вырывая из белого здания клочья огня и копоти. У стены стадиона каратели генерала Романова расстреливали пленных повстанцев.

– Цель, которую мы поставили, – огромна, непомерна и свята. Россия, тысячелетняя, родная, великая, гибнет у нас на глазах навсегда, как Атлантида, как Майя. Мы, только мы, тайные патриоты России, можем ее спасти. Удержать на плаву, не дать погрузиться в бездну. Эти дни, недели и месяцы покажут миру, сохранится ли Россия и населяющий ее народ или от русских останутся романы Достоевского, свиток древней летописи, довоенное издание Пушкина, помещенные в библиотеку Конгресса. Цель свята. Средства для ее достижения не имеют ограничений. Взрыв атомной станции или сожжение останкинской вышки допускаются для достижения цели. Этика членов нашего общества сводится к абсолютному подчинению, к безоговорочному выполнению приказа, к безропотному повиновению. Это не слепая тупость командования, не свирепая диктатура властвования, а свободный выбор русского офицера, дававшего присягу на верность Родине, продолжающего исполнять святую присягу в условиях оккупации. Повторяю, священная цель оправдывает любые ведущие к победе средства…

Белосельцев был возбужден. Он радостно внимал Гречишникову. Был наперед с ним согласен. Был готов подчиняться братству. Рисковать, умирать, истреблять ненавистных врагов. Был снова не одинок, был с друзьями. Был награжден их доверием. Был принят в их тайный священный круг. Его опыт, умение разведчика, его ненависть и любовь, страстное желание служить, завершить свою долгую жизнь осмысленным, главным поступком – все это находило теперь выражение. Москва, в драгоценном мерцании кремлевских соборов, повитая сиреневой дымкой, в тончайшей позолоте осени, призывала его. Своей открытой, разъятой грудью, алым, пульсирующим сердцем, любящим и ненавидящим, он прижимал к себе Москву, окроплял своей кровью, окружал сберегающим дыханием.

– По указанию Суахили мы не тревожили тебя до срока. Видели, как ты пробираешься под землей в осажденный Дом Советов. Как убегаешь в леса от бесов в черных масках, когда по Москве катились погромы. Видели твою апатию, тоску, метания. Наблюдали твою трогательную больную любовь к юной сумасшедшей красавице. Но теперь срок настал, ты нам нужен. Ты – африканист, любимый ученик Суахили, а сегодняшняя русская жизнь напоминает Африку. «Русская Африка» – так говорил Суахили. Ты – специалист по мусульманским проблемам, знаток Востока, Кавказа. У тебя есть давние связи с дагестанскими исламскими лидерами, которые исповедуют ваххабизм. И ты энтомолог, обладатель уникальной коллекции, которую хочет посмотреть Прокурор, получить от тебя в подарок несколько африканских бабочек. Ты нам нужен. Готов ли ты, рискуя жизнью, отказавшись от собственных представлений и целей, служить общему делу, добиваться священной цели – спасения любимой России?

Голова у Белосельцева кружилась. С вершины Воробьевых гор Москва лежала перед ним в своей женственности, красоте. Молила о защите, спасении. Сидящий перед ним человек, старый товарищ, глава священного братства, предлагал ему власть над миром. Над Кремлем, над храмом Христа, над миллионами невидимых жизней. Из области таинственных совпадений, недоступной для разумения, открылись ему золотые капли церквей, кровли белых дворцов, шатры колоколен и башен. Давнишняя притча, когда бабушка, раскрыв маленькое, с золотым обрезом Евангелие, читала ему об искушении в пустыне, о кровле высокого храма, о царствах мира, предлагаемых во владение. Он искушался. Был взят из пустыни своего одиночества, из горючих песков духовной немощи, где чахла и иссыхала его душа. Был поставлен на Воробьевых горах пред ликом любимого города, взывающего о спасении. И он мог его сберечь и спасти.

– Согласен, – сказал Белосельцев, глядя в вопрошающие, круглые, как ягодки рябины, глаза Гречишникова. – Располагайте мной до конца.

– Вот и ладно, дорогой скворец! – весело, по-простецки, рассмеялся Гречишников. – Что-то мы здесь с тобой засиделись… Как бы кто не заметил… Давай, от греха, поездим по городу, оторвемся от «хвостика», если он прицепился…

И они, оставив на столе недопитые кружки, мимо двух молчаливых людей, отвернувшихся от них к балюстраде, прошагали к машине, на которую упал сухой золотистый лист.

Белосельцев вел машину, отрываясь от «хвоста», который вдруг обнаруживал себя то маленьким скромным «жигуленком», привязавшимся, как назойливая муха, то нарядным «Фольксвагеном», ровно, соблюдая дистанцию, катившим вслед, то разбухшим, тяжеловесным джипом, косолапо бежавшим по пятам. Желая сбросить «хвост», Белосельцев погружался в шелестящую гущу Садового кольца, зарываясь в блестящий поток машин, как в густую листву. И тогда ему казалось, что все автомобили гонятся за ним, и он сбрасывал их с себя, как пестрый назойливый ворох, ныряя в боковую улочку, пробираясь среди посольских особняков и вялых флагов, радуясь, что обманул преследователя. Но вдруг малиновая «Вольво» из подворотни плотно садилась на хвост, начинала преследовать его среди церквушек и ампирных особнячков, и он вновь кидался в месиво Садовой, сливаясь с вязким, шумным скольжением, как капля сливается с рекой.

– Здесь остановимся, – сказал Гречишников, указывая на старинный дом, украшенный белыми колоннами, ампирным фронтоном с лепниной, чугунным балконом. Над деревянными, старой работы дверьми чернел глазок телекамеры, в каменной кладке нарядно желтела медная кнопка звонка.

Молчаливые охранники с пистолетами и рациями провожали их в глубь особняка, сверкавшего новизной, хрустальными люстрами, дорогими паркетами, мебелью пушкинских времен, каминными часами в виде античных героев, старинными картинами в золоченых рамах. И все это вдруг исчезло, превратилось в матово-белый, без окон, зал, где ровными рядами выстроились белоснежные бруски вычислительных машин, столы были уставлены компьютерами, на экранах вспыхивали цветные таблицы и графики, и десяток операторов в белых халатах бесшумно били по клавишам, порождая причудливую игру голубого, зеленого, красного.

– Благополучно? Без приключений? – встретил их вопросами облаченный в белый халат Копейко, с пепельно-серой круглой головой, похожий на полярную сову. – Рад вас приветствовать в нашем святилище, где размещен искусственный электронный интеллект, созданный по замыслу Суахили.

Копейко, возглавлявший в былые времена Управление военной контрразведки, после крушения и исхода с Лубянки пошел в услужение к магнату Зарецкому. Создал для него разветвленную сеть системы безопасности, построил службу разведки, собрал аналитический центр. Способствовал его обогащению и могуществу. Он незримо следовал за ним по пятам, создавая проекты, благодаря которым Зарецкий обыгрывал конкурентов, захватывал нефть и алюминий, трубопроводы и железные дороги, телевизионные каналы и банки. Проникнув в ближайший круг Президента, став другом президентской семьи, магнат очаровал и вовлек в свои сети президентских дочерей и зятьев и использовал эти душевные связи для укрепления своей империи, для оттеснения своих врагов и соперников, главным из которых оставался магнат Астрос, схватки с которым сотрясали страну, были полем брани, где погибали политики и коммерсанты, проваливались в небытие компании и тресты, падали простреленные пулями банкиры и взрывались в уютных «Мерседесах» директора заводов, кровоточили границы областей и республик и наемные полчища журналистов насмерть сражались друг с другом на телеэкранах и страницах газет.

– Все, что вы видите, – Копейко повел белым рукавом по белоснежным стенам, сияющим компьютерам, разноцветным экранам, – все это удалось спасти от мерзавцев, когда они громили Лубянку. Лучшая вычислительная техника, лучшие программисты, лучшие аналитики. Мы не дали им погибнуть, собрали воедино, обеспечили работой и заработками. Постоянно совершенствуем аналитические возможности центра, закупаем машины новых поколений, приглашаем лучших выпускников институтов. Мы можем проводить глобальный анализ, как это делали когда-то наши службы, прогнозируя мировые кризисы, смену политических формаций в разных районах мира. Ничто не погибло – ни один гениальный подход, ни один футуролог. И все существует под прикрытием Зарецкого. Он финансирует Центр, он дает ему задания и заказы. Вся информация, которая добывается нами, служит его могуществу. Но в любой момент может быть использована против него. Она сокрушит его империю, а искусственный мозг во всей полноте будет возвращен государству…

Белосельцев восхищался. Он с обожанием смотрел на Копейко. В то время, как он, Белосельцев, проводил никчемные годы, уныло бездействовал, бессмысленно мыкался от одного громогласного пустышки к другому, ходил напрасно на митинги, впадал в прострацию, ловил мимолетное любовное счастье, его былые товарищи действовали. Сражались, обманывали врага. Как во время Великой войны, когда немцы наступали, у них из-под носа на товарных эшелонах вывозили заводы, научные институты, инженерные школы. В Сибирь, за Урал. И там, в чистом поле, начинали крутиться станки, вытачивались стволы и снаряды. А в тылу у противника создавалась подпольная сеть, складировалось оружие, работали рации и на взорванных рельсах истлевали составы с их танками, пылали цистерны с горючим. Он смотрел на Копейко, на человека-сову, восхищаясь его гениальностью.

– Наши компьютеры содержат сведения обо всех известных персонах страны. О политиках, банкирах, промышленниках. О писателях и бандитах. О священнослужителях и лидерах партий. Их тайные и явные связи. Их пороки и их достоинства. Компрометирующие сведения. Кто получал и давал взятки в правительстве и парламенте. Кто передавал государственные тайны агентам иностранных держав. Кто участвовал в заказных убийствах. Кто замешан в содомских грехах.

Копейко остановился у оператора, немолодого мужчины, в чьи морщины была насыпана серебристая пыль и чьи сухие желтоватые пальцы бегали по клавишам, выбивая на экране сложные схемы и графики. Мелькали имена олигархов, названия офшорных зон, лоббированные в Думе депутаты, члены президентской семьи. И бесчисленное количество цифр, напоминавших бесконечные цепи, на которые были посажены люди, ухищрениями разведки превращенные в цепных животных.

– Перед тем как обратиться, например, к какому-нибудь епископу с просьбой похлопотать у губернатора за представителя нашего регионального банка, мы заглядываем в компьютер и узнаем, какую долю этот епископ имеет в торговле нефтью и табаком, как он связан с гомосексуальным скандалом в подопечном ему монастыре, какие услуги он оказывал нашему ведомству в советское время и какая сумма положена на счета его мирских племянников и сестер. Мы проводим с ним переговоры, намекаем на эти данные, иногда показываем пленку, с запечатленными на ней играми иноков в келье, жертвуем дары в новопостроенный храм, и епископ изо всех сил хлопочет перед губернатором, чтобы тот направил бюджетные деньги в подведомственный нам банк…

Копейко мягко улыбался, переходя к другому компьютеру, за которым сидел молодой человек с черной повязкой на лбу и крохотной золотой сережкой в одном ухе. Он бегал по клавишам хрупкими сахарно-белыми пальцами.

– Есть специальный дисплей, на котором выявляются потенциалы всех имеющихся политических сил. Их соперничество, их тайные взаимодействия, вспышки их активности и периоды угасания. Их влияние в парламенте и правительстве. Политическая агентура в тех или иных странах мира. Источники финансирования, в том числе из криминальной среды. Их участие в важнейших государственных событиях, социальных волнениях, экономических и военных кризисах…

Молодой человек за компьютером выстилал экран разноцветными полями, напоминавшими цветущую тундру, – белое, золотое, огненно-красное, изумрудно-зеленое, ослепительно голубое – словно цвели мхи и лишайники, благоухал багульник, дергались на ветру лютики, солнце дрожало на поверхности озер и болот. Все двигалось, менялось местами, сжималось и расширялось, смешивало цвета и оттенки. Так изображались влияние и интенсивность различных политических групп и партий, их зарождение и распад.

– Мы можем, например, проследить историю болезни под названием «Черномырдин», ее зарождение, превращение в эпидемию, пик ее тлетворного влияния и постепенное угасание и вырождение. В момент его переговоров с Басаевым, когда он остановил операцию спецслужб в Буденновске, а затем предательски остановил войска в Чечне на пороге победы. В пору его «миротворческой» миссии в Югославии, когда он, в угоду американским друзьям, навязал Милошевичу позорный мир, предав российские интересы на Балканах. Здесь зафиксированы его тайные переговоры в Нью-Йорке и Бонне, когда он огласил свое намерение стать Президентом. Его жалкое отступление, когда спецслужбы пригрозили расследованием невиданного воровства газа и нефти…

Копейко говорил, и, откликаясь на его слова, грязно-коричневое пятно на экране, отображавшее влияние Черномырдина, колыхалось, расползалось и стягивалось, словно пролитая на воду нефть.

Белосельцев жадно внимал. Это был его мир, его стихия. Задачи, созвучные его интеллекту. Хаос, который окружал его эти годы, был управляем. Среди разрушительных безумных стихий находился скрытый, действующий осознанно центр. Его одинокий, обессилевший разум нашел наконец свое подобие. Словно в огромном безжизненном Космосе, среди обугленных мертвых галактик, черных безмолвных дыр крохотная живая планета, страшащаяся своего одиночества, принимает послание с другой, удаленной планеты, на которой есть жизнь и разум, подтверждающее разумность бытия, его неслучайность, присутствие в мироздании Божественного промысла.

– Есть программа, которая показывает основные тенденции в обществе.

Копейко остановился у компьютерного стола, за которым работала красивая женщина, чье лицо казалось смуглым от легкого грима, веки были перламутровыми, как две темные раковины, а волосы отливали стеклянным блеском. От нее едва слышно веяло дорогими духами, и пальцы в кольцах плавно перебирали бесшумные клавиши.

– Мы можем проследить темпы спада в промышленности, кривую вымирания населения, износ оборудования на атомных станциях, нарастание вывозимых за рубеж капиталов. Можем предсказать возможность техногенных катастроф на флоте и в авиации, вероятность народных волнений и рельсовых войн, приближение военных конфликтов в Чечне и Дагестане, где распространяется ваххабизм.

Женщина перебирала пальцами, из-под которых бежали разноцветные графики. Сплетались, возносились, падали. Отображали умирание огромной страны, попавшей в катастрофу, находившейся под капельницей на операционном столе.

Белосельцев остро смотрел, понимая с полуслова, читая орнаменты графиков, как музыкант читает по нотному листу партитуру. Он отыскивал среди множества линий ту синусоиду, что изображала его мятущуюся мысль, всплески его надежды, провалы его безнадежной тоски.

Они покинули компьютерный зал и сидели теперь в уютной ампирной гостиной за овальным, отделанным бронзой ореховым столиком, перед горящим камином, на котором стояли фарфоровые часы с купидонами. Им принесли крохотные чашечки кофе из старинного усадебного сервиза с изображениями Наполеона и Александра I, молочник и сахарницу с золотыми каемками. Белосельцев с наслаждением делал маленькие глотки, глядя на пылающее смоляное полено. Ни о чем не расспрашивал. Довольствовался тем, во что его посвящали. Он должен был многое узнать о проекте, прежде чем ему укажут его место.

– В основе Проекта Суахили лежит теория конфликтов. – Копейко любезно, на правах хозяина, налил молоко из фарфоровой горловины в чашки Гречишникова и Белосельцева. – Наше умение искусственно создавать конфликты и управлять ими есть способ проникновения во власть и устранения препятствующих факторов. Мы создаем в монолитной обороне противника серию надломов и трещин, ведущих в Кремль, сквозь которые осторожно, шаг за шагом, продвигаемся в сокровенный центр власти. В этой гостиной во время тихих собеседований рождаются активные мероприятия, которые воздействуют на Думу, на членов кабинета, на самого Президента, и каждая «активка» неуклонно приближает нас к победе. Теория победы в конфликтах есть главный инструмент овладения властью, разработанный генералом Авдеевым…

Белосельцев упивался, вслушиваясь в формулировки, от которых отвык среди бессмыслицы фальшивых лозунгов, ханжеских молитв, лживых деклараций. Это был язык его племени, на котором изъяснялся его народ, рассеянный, поруганный, изгнанный из дома, потерявший своих вождей и пророков. Он узнавал своих единородцев по неповторимому языку, сохраненному ими после падения Вавилонской башни. Открывал единоверцев по их речениям, сбереженным среди смешения языков и народов. Теорию конфликтов он изучал под Кандагаром, прочесывая с отрядом спецназа пустыню Регистан, где вертолетным ударом был разгромлен караван моджахедов; раненные насмерть верблюды отрывали от песка плачущие глазастые головы, солдаты распарывали ножами полосатые тюки, вываливая груз автоматов и мин, уцелевшему погонщику в чалме и хламиде крутили веревкой руки. Теорию конфликтов он познавал в долине реки Кунене, где двигались батальоны ЮАР, горели тростниковые хижины, отряд ангольской пехоты, побросав оружие, убегал среди белесой травы, и «Канберры» на бреющем раздували траву до земли, косили солдат из пулеметов. Эту теорию управляемых локальных конфликтов он постигал на берегу Рио-Коко, где сандинисты в сыром окопе наводили пушку на коричневый блестящий поток, по которому скользило каноэ, индейцы-мескитос уходили от погони, и снаряд подымал на воде высокий гулкий фонтан. Эту теорию тлеющих конфликтов он проверял в кампучийском храме Ангкор перед золоченым Буддой, чье деревянное тулово было прострелено очередью; за окном устало пылила вьетнамская пехота, лязгали трофейные американские танки и тянулись унылые вереницы погорельцев и беженцев.

Теперь, слушая старого товарища, он наслаждался его жесткой, металлической лексикой, которая как наждак счищала с души ржавчину пустопорожних, обрыднувших слов.

– Публика, наблюдая Зарецкого, его влияние на семью Президента, неутомимую деятельность, что увеличивает его миллиардное состояние, виртуозные политические комбинации, от которых сотрясается страна, падают правительства, начинаются приграничные войны, – наша близорукая публика считает, что я являюсь его слугой и рабом, послушным исполнителем его воли, копьем, продлевающим его руку. – Копейко обвел смеющимися глазами гостиную, любовно осматривая каждый хрусталик в люстре, каждый завиток на лепном карнизе, каждую золотинку на фарфоровых часах с игривыми купидонами, наслаждаясь завершенностью старомодного интерьера, его музейной подлинностью. – Но никто не догадывается, что все финансовые операции и политические проекты, сделавшие Зарецкого миллиардером, осуществлены с нашей помощью, с использованием наших связей, нашей разведки, наших аналитиков и исполнителей, которых вы, Виктор Андреевич, могли встречать в Афганистане, в спецподразделениях нашего ведомства.

Копейко наслаждался окружавшим его комфортом. Тяжелым поленом в камине, над которым витало золотисто-голубое пламя. Ореховым полированным столом, в котором, как в ледяной поверхности, отражались фарфоровые чашки и кофейник. Высоким полукруглым окном, полным серебристого дрожащего солнца. Он прислушивался, словно за дверью, в соседнем танцевальном зале, вот-вот раздадутся звуки рояля.

– Это мы проникли в государственные банки и, взломав защиту, с помощью фальшивых авизо выкрали огромные деньги, перебросив их на зарубежные счета Зарецкого, списав это воровство на чеченцев. Мы, используя связи среди полевых командиров Афганистана, таджикских военных, русских пограничников и таможенников, организовали транзит наркотиков из Лашкаргаха через Россию в Западную Европу, с последующим отмыванием денег в игорном бизнесе Варшавы и Будапешта, контролируемом Зарецким. Мы создали хитроумную цепь подставных фирм и офшорных зон, куда сбрасываются кредиты Валютного фонда, выделяемые России, утекают в нью-йоркские банки, пополняя богатство Зарецкого на миллиард долларов в год. Мы помогли ему завладеть крупнейшим телеканалом, устранив опасного конкурента, о котором до сих пор рыдают либеральные журналисты, отмечая ежегодно день трагического убийства, когда этот кумир толпы и ловкий еврейский коммерсант был найден в подъезде с окровавленными усами. И именно наши специалисты, работающие с изотопами, заложили капсулу с калифорнием в спинку кресла, на котором любил сидеть один из удачливых соперников Зарецкого, после чего тот умер от скоротечного рака мозга. – Копейко бережно тронул фарфоровую чашечку, столь тонкую, что она просвечивала на солнце, как розовая мочка женского уха. Император Наполеон в военном мундире был чуть стерт от множества прикосновений, словно потускневший узор на крыле бабочки, которую помяли дожди и ветры. – Может показаться, что всем этим владеет Зарецкий. Но это иллюзия. Его богатство устроено нами так, что оно висит на тоненькой паутинке. Оно отрежется от Зарецкого и упадет нам в руки. Мы копили это богатство, лишь используя его имя, не для него, а для нас. Сбереженное, сконцентрированное, действующее, оно станет работать не на магната Зарецкого, которого похоронят в безвестной могиле где-нибудь в латиноамериканской стране, а на русское государство, которому мы присягнули на верность…

Белосельцев чувствовал, как у него по-молодому горят щеки, словно в блеклую усталую плоть, в стынущую, вялую кровь впрыснули молодящий гормон. Глаза, подернутые влажной пленкой, смотрели зорко, различая крохотные выбоины на мраморной плите камина. Ноздри чутко ловили запахи елового дыма и горьковатого бразильского кофе. Слух улавливал слабые потрескивания горящего полена, в котором закипали смоляные соки. Услышанное не пугало, а восхищало его. В борьбе с отвратительным злом, которое убивало народ, с преступным и мерзким укладом, в котором, как в кислоте, погибала и растворялась страна, были дозволены все методы, все без исключения средства, если они служили борьбе и победе. Он, разведчик, был готов сражаться по правилам беспощадной войны, для которой его готовили, в которой он был разгромлен, и теперь, найдя уцелевших соратников, был счастлив продолжить войну.

– Вместе с Зарецким мы втянули в незаконный бизнес множество высоких чиновников, министров правительства, действующих генералов, офицеров безопасности. Мы осторожно и незримо включили в его доходные, криминальные дела Администрацию Президента, дочерей и родственников Истукана, самого Истукана, запятнав его нефтяными кляксами, кровавыми брызгами, усыпав бриллиантами пальчики его сластолюбивых дочек, возведя в Австрийских Альпах, на Лазурном Берегу, на побережьях Испании особняки и виллы, записанные на августейшее семейство. И когда все спутались в преступный клубок из взяток, незаконных хищений, нераскрытых убийств, мы сделали утечку. Сначала во французские газеты – о русских счетах в отделениях банка «Барклай». Потом в американские – о незаконном отмывании денег в «Бэнк оф Нью-Йорк». Потом поместили в английских журналах фотографию виллы в Баварии, подаренной президентской дочери богатым банкиром. Потом передали швейцарской прокуратуре некоторые сведения о взятках и операциях с наркодолларами. И скандал начал разрастаться, как махровый георгин с жирными, мясистыми лепестками. О нем заговорили в американском Конгрессе, о нем зашептались на международных форумах, им стали заниматься прокуроры нескольких стран. И главное – им стал заниматься наш Прокурор, о нем стали писать наши газеты. Постепенно Кремль стал казаться местом, куда свозят краденое, где угнездилась грязная мафия, где хранятся наркотики, складируются фальшивые доллары, происходят содомитские оргии. Президент со своим окружением стал мишенью беспощадной критики со стороны конкурентов, Лысого Мэра, мечтающего въехать в Кремль, множества зубастых, как пираньи, журналистов, купленных Мэром, и главное – Прокурора, который открыл уголовное дело о коррупции в кремлевских верхах. Возник конфликт, в который вмешиваются все новые и новые силы, раскалывая правящий класс надвое. Раскалывают армию, систему безопасности, правительство, сообщество олигархов. Ибо соперник Зарецкого, которым незримо управляет наш умный соратник Буравков, талантливый и мерзкий Астрос, включился в конфликт на стороне Прокурора и Мэра со всей мощью своей телевизионной империи, своих капиталов, международных еврейских связей, превращая эту схватку в прелюдию гражданской войны. В монолитных льдах открылась трещина, появился просвет свободной воды, куда мы направили наш маленький юркий челнок – пирогу Суахили. – Копейко сочно расхохотался, показывая ровные вставные зубы, делающие его вечно молодым.

Белосельцев испытывал утонченное наслаждение, как от звука любимой музыки или созерцания любимых картин. Изощренное искусство управления людскими пороками, страстями и похотями, разработанное в иудейских молельнях, усовершенствованное в святилищах египетских жрецов, проверенное в римских дворцах и термах, блистательно применяемое ватиканскими нунциями, воплотилось в политику Сталина, сумевшего стравить и рассорить своих злейших врагов. Руками одних уничтожить других, а последних, обессиленных в кровавом конфликте, приковать к своей политической колеснице и протащить, как по булыжной мостовой, через пятилетки, коллективизацию и чистки. После чего он остался единственным властелином огромной Красной Империи, которую сделал мировой и космической. Этот метод, опробованный с библейских времен, в совершенстве освоенный Дзержинским и Берией, был теперь единственным средством борьбы, которую вело подполье разведчиков. И он, Белосельцев, не испытывал угрызений совести. Владея методом, он был готов включиться в борьбу.

– В этот разлом, постоянно его расширяя, не давая сомкнуться, мы ввели Избранника. Ведем его незримо для глаз. Мне поручено курировать Зарецкого. Управлять его действиями. Его руками подвигать Избранника к власти. А потом уничтожить магната. Я использовал тысячу способов, чтобы сделать его могучим. И знаю тысячу средств, чтобы его сокрушить. Нам известны его привычки, одна из которых побуждает его запираться в ванной и там, среди пенистых шампуней и зеркал, заниматься любовью с самим собой. Нам известны стихи Бодлера, которые он выучил наизусть и в которых видит отражение своего мазохизма и своего патологического честолюбия. У нас есть полная история его болезней с самого детства, включая психические расстройства и венерические инфекции. У нас есть отпечатки его пальцев, слепки с зубов, рентгеновские снимки скелета, пробы волос, данные о генетическом коде. Есть модели его поведения в случае успеха, неудачи, смертельной угрозы, приступов мизантропии. Когда кольцо вокруг него сомкнется и он убежит из России, сделает себе пластическую операцию, наденет парик, отрастит усы, мы все равно его вычислим. Найдем в каком-нибудь крохотном пуэрто-риканском городке на берегу океана, и наш снайпер пустит пулю в открытое окно, у которого тот будет дремать в плетеном кресле с книжечкой Бодлера в руках. Мы закопаем его в рыжую глину насыпи, по которой пройдет трансамериканское шоссе, и над его костями будут проноситься бессчетные автомобили тех, кому он хотел нравиться, кем желал повелевать, кого презирал и боялся и кто никогда о нем больше не вспомнит.

Гречишников все это время молчал, чуть прикрыв сухими пепельными веками оранжевые глаза, полагая, что из уст Копейко Белосельцев получает исчерпывающие сведения, необходимые на первых шагах. Но вот веки его поднялись, круглые глазки воззрились на часы с купидонами.

– Нам пора, – сказал он, вставая, – нас ждут в Кремле. Не следует опаздывать…

Белосельцев, не переспрашивая, ничему не удивляясь, вверяя себя товарищам, вышел из гостиной.

Глава четвертая

Они погрузились в знакомый «Мерседес» с молчаливым шофером в кепи. Поместились в него, как в замшевый мягкий футляр для дуэльных пистолетов. Пересекли Каменный мост, с которого Кремль казался уходящей в синеву горой с красными, белыми и золотыми ступенями. Повернули к Троицкой башне, где милицейский пост оглядел номера их глазированного лимузина, возжег зеленый огонь светофора, пропуская под каменный свод. Машина, похрустев по брусчатке, оказалась в Кремле, среди сияния дворцов и соборов, молчаливых куполов, в каждом из которых светилась золотая солнечная сердцевина. И в душе Белосельцева возникло давнее, никогда не исчезавшее чувство нежности, изумления, ожидания, словно вот-вот должно случиться чудо, и на эту черно-блестящую мостовую, вровень с колокольней Ивана Великого, с его сияющей золотой головой, опустится босоногий ангел в белых одеждах, прижимая к спине пышные дрожащие крылья, чтобы не задеть куполов и крестов, не смахнуть невзначай серебряные и золотые шлемы.

Автомобиль остановился на Ивановской площади, где уже стояли несколько дорогих тяжеловесных машин. Они вышли и двинулись через площадь к дворцу, мимо колокола и пушки, принадлежавших когда-то племени великанов – звонарей и артиллеристов, которые ушли из Москвы за Волгу, за Уральский хребет, в Сибирь, на Енисей, где окаменели, превратившись в Красноярские столбы.

Для Белосельцева Кремль был таинственным, родным, самым теплым и нежным местом земли, которое питало его, словно млечная материнская грудь, соединяло с бесконечной красотой и любовью, хранило среди кромешного бытия, не давая душе погрузиться во мрак. Детские рисунки с зубчатой стеной и башнями, над которыми горели огромные пятиконечные звезды и взлетали разноцветные букеты салютов. Новогодняя елка в Кремле, куда привела его бабушка, и он, запрокинув голову, смотрел на смоляное душистое диво, увешанное хлопушками и шарами, среди хрусталей и белого мрамора. Георгиевский зал с золотой геральдикой гвардейских полков, куда его приглашали на вручение наград, и он получал боевые ордена за афганский поход, за Кампучию и Африку, за разведоперацию в сельве Рио-Коко. Мистическое явление Кремля, когда он скрывался от зноя в подбитом вьетнамском танке на таиландской границе, в обугленной башне, среди ржавчины и пепла сгоревшего экипажа. На берегу океана, на белых песках Мозамбика, среди смертей и сражений, явился Кремль из зеленых туманных вод, возвращая силу и веру.

Он шел по Кремлю и мучительно чувствовал, что Кремль у него отобрали. Эти звезды и кресты были теперь не его. Во дворцах и церквах поселился враг, и солнечный блеск куполов, и белые камни соборов были покрыты едва различимой дымкой, словно плавала гарь, источалось чье-то больное дыхание.

На парадном крыльце их встретили охранники, дружелюбно и почтительно поклонившиеся Гречишникову и Копейко как хорошо знакомым и уважаемым визитерам. Они стали подниматься по широкой пустынной лестнице. Белосельцев глядел на огромную, приближавшуюся картину в золоченой раме, где суровыми, сумрачными красками была изображена Куликовская сеча. Вспомнилось, как он смотрел на эту же картину много лет назад, поднимаясь среди множества торжественных депутатов в кремлевский зал, где проходила сессия и обсуждались планы и свершения страны. Прошли по дорогому паркету, под высоким озаренным плафоном. Сквозь бело-золотые приотворенные створки, словно ослепительная глыба льда с отблесками хрустального солнца, мелькнул Георгиевский зал. Приблизились к дверям, за которыми Белосельцев, волнуясь, ожидал увидеть знакомое пространство главного зала страны, с рядами дубовых кресел, со ступенчатым возвышением президиума, с резным гербом на тяжелой деревянной трибуне. С этой трибуны, перед черными чашечками микрофонов, на протяжении полувека, сменяя друг друга, читали доклады вожди. Зал, рукоплеская, вставал, глядел с обожанием на усатое лицо, на плотно застегнутый френч. И Ленин, высеченный из лунного камня, слабо светился в нише.

Дверь растворилась, Белосельцев ахнул, зажмурил на мгновение глаза. Не было строгих рядов, туманно-сумрачных ниш, деревянной трибуны с гербом, статуи из лунного камня. Блистал ослепительный зал из мрамора, малахита и яшмы. Сверкали драгоценные люстры. Золото било в глаза. Со стен свисали шелковые знамена и флаги, голубые атласные ленты. Фрески, картины украшали высокие стены. Уходили ввысь лепные потолки и плафоны. Черно-желтые, с цветами и листьями, блестели узоры паркета. Казалось, вот-вот грянет музыка, офицеры в белых лосинах, в серебряных и золотых эполетах влетят в ослепительный зал, закружат по паркету легконогих нарядных красавиц.

Белосельцев стоял изумленный. Казалось, половину Кремля, суровую, сумрачную, пропитанную железным духом эпохи, отпилили и куда-то унесли. А вместо отпиленной приставили новую, изготовленную мастерами драгоценных декораций, художниками костюмов, музейными собирателями гербов и старинных знамен. Зал, блистая позолотой и краской, казался склеенным из папье-маше, и хотелось подойти, тронуть пальцем малахит или яшму, чтобы почувствовать мякоть картона, клейкость плохо просохшей краски.

– В новые мехи новое вино, – усмехнулся Гречишников, заметив изумление Белосельцева. – Царя еще нет, а покои готовы…

Они прошли великолепное пустое пространство. Два охранника растворили перед ними новые двери, и они оказались в другом ослепительном зале, еще богаче и великолепнее первого. Белосельцев изумленно-испуганными глазами успел разглядеть возвышение с царским троном и огромным пологом из горностая, просторные, полные солнца окна и, в пустоте, окруженный сиянием, овальный стол, уставленный яствами. Сидевшие за столом люди, легко узнаваемые, поразили Белосельцева, и он смотрел теперь только на них, желая убедиться, что это не актеры, играющие первых лиц государства, а сами эти лица, парящие в пустоте, с перевернутыми отражениями, чуть удлиненными и размытыми в льдистом паркете.

Зарецкий поместился в середине стола, как хозяин и заправила, жестикулируя, привлекая к себе внимание, и Белосельцев удивился его сходству с большой чернявой белкой, чей узкий череп покрывал линялый, с плешинами, вóлос, узкие плечи переходили в длинные подвижные руки, удерживающие какой-то плод, то ли крупный орех, то ли сморщенный гриб, большие резцы в ощеренном рту были готовы грызть и точить, а выпуклые черно-вишневые, почти без белков глаза смотрели настороженно и часто моргали.

Подле него сидел Премьер-министр, с розовым, воспаленным, напоминавшим мятый распаренный корнеплод лицом, без подбородка, с выпуклыми щеками, маленькими холодными глазками, не перестававшими наблюдать и высматривать, в то время как детский румяный ротик смеялся чьей-то шутке, кажется, Зарецкого, которому Премьер что-то угодливо подкладывал на тарелку.

По другую руку от магната сидела молодая женщина с крепким, казавшимся мужским лицом, розовая от выпитого вина, налегая на стол сильной грудью, замечая, что на ее грудь с отпечатанными выпуклыми сосками смотрят участники застолья. Снисходительно, весело сощурив глаза, она слушала Зарецкого, высунув кончик языка, проводя им по верхней губе. Белосельцев узнал в ней младшую дочь Президента, показавшуюся здесь, в застолье, более женственной и привлекательной.

Тут же сидел щуплый, сутулый, похожий на богомола человек, свесивший на слабой шее длинную рыжеватую голову с лысым лбом и подслеповатыми глазками. Он мучительно улыбался, словно слышал невыносимые для себя высказывания, и только правила хорошего тона мешали ему встать и уйти. В этом замученном, с несовершенным сложением человеке Белосельцев узнал могущественного главу президентской Администрации, откуда непрерывно истекали интриги и каверзные замыслы, пугавшие депутатов Думы, раздражавшие губернаторов, вызывавшие злые нападки язвительных журналистов.

Вольно развалившись на стуле, подбоченясь одной рукой, с удовольствием сытого и пьяного весельчака внимая застольным речам, сидел главный хозяйственник Президента. На его большом, красивом, начинавшем полнеть лице остро блестели маленькие плутоватые глазки. Они весело перебегали с Зарецкого на Премьера, с главы Администрации на президентскую дочь, словно их вид, а также еда, которую они поглощали, вино, которое они пили, доставляли ему наслаждение. Казалось, это он придумал поставить стол посреди великолепного зала, зажечь посреди стола свечи в серебряных подсвечниках, поместить у дверей служителей в старинных камзолах с галунами, в белых чулках и напудренных, завитых париках.

Еще один гость поставил на стол локоть, подпирая щепотью пальцев большую благородную голову. В белой манжете сверкала бриллиантовая запонка. Рука, белая, тонкая, с заостренными пальцами, розовыми ухоженными ногтями, небрежно касалась щеки. Умные, зоркие глаза внимательно озирали застолье. Сжатые, утратившие свежесть губы сложились в едва заметную презрительную усмешку. Это был известный художник, чьи выставки в Манеже собирали пол-Москвы, приходившей подивиться на огромные картины, похожие на кипящие котлы, в которых варились комиссары и белые офицеры, священники и красноармейцы, мученики царского семейства и жестокие вожди. В этом вареве рушились храмы, возводились железные капища, двигались окровавленные армии, бесновались развратные толпы. Теперь этот автор мистерий взирал на застолье, словно старался запомнить сидящих, чтобы поместить их на свой еще не законченный холст о царстве Антихриста. Сидящие позировали, не догадываясь, что их скоро нарисуют в виде уродливых и похотливых наездников, оседлавших ягодицы и спину Вавилонской блудницы.

Помимо тех, кого сразу узнал Белосельцев, присутствовали двое ему неизвестных. Густоволосый генерал в новом мундире, громко хохотавший, отчего во рту его загорались золотые зубы, словно он откусил часть купола на Успенском соборе и теперь пережевывал. И молча взиравший на шумное общество худой, очень бледный брюнет, завесивший шелковый галстук и черный атласный костюм белой салфеткой.

Все они не сразу обратили внимание на вошедших и еще минуту допивали и доедали, видимо, сопровождая вином и закуской произнесенный тост.

– А вот и моя безопасность! – воскликнул Зарецкий, воздевая руки, как конферансье, демонстрирующий выход артистов. – Бес опасный! – попытался он произнести каламбур и, чувствуя, что неудачно, повел рукой, отметая неполучившуюся шутку. – Садитесь! – указал он на остававшиеся свободными места, возбужденный вином, на правах щедрого и своевольного хозяина. Щелкнул пальцами, подзывая служителей, указывая на пришедших и тут же о них забывая. И пока наклонялась над бокалом черная французская бутылка, обернутая в белую салфетку, и золотились галуны на малиновом камзоле, Белосельцев, пользуясь невниманием к себе окружающих, стал наблюдать и слушать.

– Итак, достопочтенные господа и вы, наша блистательная дама. – Зарецкий склонил лысоватую, с желтыми проплешинами голову в сторону Дочки, блестя над ней черными веселыми глазами. – Не случайно мы выбрали для нашего торжества этот императорский дворец, ибо, если хотите, день рождения Татьяны Борисовны, который мы празднуем здесь, в самом торжественном зале России, является своеобразным венчанием на царство! – Глаза его смеялись, превращая в насмешку произносимые славословия, а длинные руки, узкая голова и подвижное сутулое тело двигались и возбужденно волновались, наподобие тонкой водоросли. – Русской государственности в переломные периоды было свойственно выдвигать на первые роли женщин, которые умели собрать вокруг себя блистательных мужчин, верных сынов Отечества, и направить их таланты и добродетели на служение Матушке-России. Не боюсь впасть в преувеличение, но я нахожу прямое сходство между императрицей Екатериной и нашей блистательной Татьяной Борисовной. Государственный ум, смелость, способность сплотить таланты, понимание ближней и дальней перспективы – все это делает нашу именинницу дочерью своего отца, продолжательницей великих реформ, вершительницей великих деяний. – Глаза Зарецкого блестели, тело сотрясалось от беззвучного смеха. – В такие эпохи, как наша, одни люди сгорают дотла, превращаясь в горстку ненужного пепла. Другим, редчайшим, удается уголь своей сгорающей жизни превратить в алмаз. Татьяна Борисовна принадлежит к последним. Она – бриллиант нашей политической элиты, и я счастлив моим подарком подтвердить это сравнение. – Зарецкий сунул руку в карман пиджака, извлек сафьяновый футляр. Как фокусник, показал его собравшимся, поворачивая разными сторонами, словно убеждая зрителей, что он пуст. Отворил его, и на черном бархате возникла ослепительная струйка бриллиантов, словно волшебная золотая змейка в солнечной чешуе, лежащая на темном камне. – Вашу ручку, августейшая Татьяна Борисовна! – Зарецкий, чуть кривляясь, с шутовскими смешными ужимками, но и с глубочайшим почтением, с нескрываемым обожанием укрепил на запястье именинницы драгоценный браслет, успевая оглаживать ее пальцы. Прижал к своим малиновым губам ее ладонь, продлив поцелуй на мгновение дольше, чем следовало бы, позволяя собравшимся отметить это многозначительное страстное промедление.

Все поднялись и стали чокаться бокалами, шампанским. Дочь держала над столом хрустальный бокал, приветливая, милостивая, позволяя любить себя, восхищаться собой. Она рассылала верноподданным бриллиантовые лучи своей власти и славы.

Почти без перерыва, не давая источиться возникшему в застолье воодушевлению, поднялся Премьер. Сдержанный и деликатный, осознавая свое достоинство и значение и одновременно тонко чувствуя свое место среди влиятельных персон, он стал говорить. Слегка ироничный, немного развязный, однако собранный и чуткий внутри, премьер зорко озирал лица, наблюдая, не возникнет ли на них тень неудовольствия и раздражения от его жестов и слов. Он был готов тут же отступить и стушеваться, если таковая появится.

– Мне, собственно, почти нечего добавить к вышеизложенному, где дана самая высокая аттестация достоинств Татьяны Борисовны. Как русский офицер, должен заметить, что служение для меня есть естественная потребность, подкрепленная воинской присягой. И я, пусть это подтвердят знающие меня, не изменял ей никогда. Служить под началом нашего Президента есть высшая для меня честь, а пользоваться расположением Татьяны Борисовны – высшая для меня награда. Мне думается, что в случае, если меня поддержат мои уважаемые коллеги и друзья, мы бы могли разработать законопроект о преемственности власти, аналог акта о престолонаследии, и добиться принятия Думой закона. Повторяю, для меня не будет выше чести и награды, чем возможность служить под началом Татьяны Борисовны. За что и предлагаю поднять наши звонкие бокалы!

Он быстро осмотрел всех круглыми настороженными глазками, проверяя, не наговорил ли лишнего, так ли были поняты его льстивые шутки, не переборщил ли он с выражением преданности. Перед тем как поднести хрустальный бокал к маленькому вялому рту, сделал знак стоящему у дверей служителю. Тот на мгновение исчез, вернулся к столу, неся нарядную, золоченую, в драгоценных камушках шкатулку. Премьер принял шкатулку, нажал в ней какую-то кнопку, ящичек с мелодичным звоном раскрылся, из него выпорхнула крохотная, выточенная из слоновой кости балерина и под переливы хрустальной музыки стала кружить, поворачивая во все стороны хрупкую ножку. Премьер с поклоном передал подарок имениннице, и та с любопытством, приоткрыв от удовольствия влажные губы, стала рассматривать забавную шкатулку. Затем благодарно коснулась плеча Премьера.

Все пили шампанское, тянули из блюд лепестки красной рыбы, розовые ломти языка, рассеченные надвое яйца с горкой красных икринок. Балерина в драгоценной шкатулке продолжала танцевать и кружиться.

Поднялся Главный Администратор, столь слабый телом, что казалось, его изможденная шея и хилые плечи едва удерживают тяжелую лысую голову с остатками рыжей растительности. Он держал ножку бокала двумя руками, словно боялся, что не справится с тяжестью хрусталя, и прежде чем начал говорить, некоторое время шевелил губами, словно вспоминал, как произносятся забытые слова.

– Помимо всех перечисленных достоинств, которыми природа щедро наделила нашу дорогую именинницу, я бы особо отметил еще одно, быть может, необязательное для красивой женщины, но абсолютно необходимое для государственного деятеля. Это бесстрашие, умение рисковать и идти до конца во имя поставленной цели. – Администратор, похожий на богомола, поймавшего в лапки добычу – хрустальный бокал, – произнес эти слова шелестящим, будто шелушащимся голосом, напоминавшим ржавчину, такую же рыжую и сухую, как и его желтоватые, местами сохранившиеся волосы. – Мы пережили много трагических, предельных минут, когда решалась судьба страны, судьба власти, наша личная судьба. Кровавый коммуно-фашистский путч. Чеченская война. Последние президентские выборы, совпавшие с опасной болезнью Президента, повлекшей за собой операцию на сердце. Во всех перечисленных случаях власть качалась на шатких весах, нам грозила смертельная опасность. И всегда Татьяна Борисовна проявляла отвагу, жертвенность, неутомимость, и часто благодаря ее воле и оптимизму мы исправляли безнадежную ситуацию. За нашу воительницу, за русскую Жанну д’Арк!

Он поднял двумя руками бокал, как священник подымает дароносный сосуд. Сделал служителю знак выпуклыми, печально увлажненными глазами, и тот поднес к столу старинный кокошник, шитый золотой нитью, убранный речным жемчугом, который переливался нежным теплым перламутром.

– Позвольте, Татьяна Борисовна, я увенчаю ваше чело этим древним русским убором.

Он отпил шампанское, осторожно поставил бокал и, выйдя из-за стола, так же осторожно поместил кокошник на голове именинницы. Та распрямила плечи, приподняла подбородок, свежая, властная, полная соков и сил, поводя блистающими глазами, дыша белой шеей и полуоткрытой грудью. Все аплодировали стоя, а Главный Администратор, довольный, осторожно вернулся на место, схватил вилкой вкусный, скользкий грибок.

Хозяйственник Президента, которого за глаза многие любовно называли Плут, наслаждался обильной сладкой едой, разносолами, выпивкой, вкушая не просто яства, но и речи, казавшиеся такими же аппетитными и вкусными, как и сама еда. Приподнял свое тучное тело, облаченное в тонкий дорогой костюм, и жестом опытного застольного декламатора повел рукой, привлекая к себе внимание. Радостно и любовно заморгал лукавыми искристыми глазами.

– Это все, – распахнул он руки, умещая в объятия роскошный зал с гербами, знаменами, золоченой геральдикой, с резным троном и горностаевым пологом, – это все я готовил для вас, для народа, для России. Кто-то говорит, что это-де слишком дорого, не по карману, когда кругом такая разруха и голодуха. Но это, скажу я вам, обычное лицемерие. Люди в своей бедности, в напастях, из темных углов придут сюда и радостно ахнут: «Вот она, Россия! Жива, сильна, царственна! Значит, можно и потерпеть, когда-нибудь и у меня будет радость!» – Плут поправил на животе расстегнувшуюся рубаху, из которой выглядывал полный живот с крупным пупком. Не смущаясь, зная, что его любят, ценят, глядят сквозь пальцы на его плутовство, он поднял бокал, обводя им золотые нимбы, гербы городов и княжеств, лучистые люстры. – Уважаемая Татьяна Борисовна, видит Бог, когда я торопился построить этот императорский зал и приглашал сюда лучших ювелиров, краснодеревщиков, скульпторов, я мечтал, что успею к вашему дню рождения. Я подымаю бокал в сердце Кремля, желаю вам счастья и повторяю слова запорожцев в адрес Екатерины Великой: «Будь здорова, как корова, плодовита, как свинья, и богата, как земля!»

Мужским плотским взглядом он осмотрел именинницу, ее открытую белую шею, выпуклую шаровидную грудь, вылепленные под тканью соски. Та благосклонно улыбалась, мерцая жемчужным кокошником, и соски ее еще больше набухли под шелком.

Служитель в белых чулках и завитом парике внес подарок – старинную икону Параскевы Пятницы, издали показывая гостям смуглый лик, тускло-золотой круг, алое облачение.

– Покровительница торговли и строительства. – Плут передал икону имениннице, предварительно поцеловав старинное дерево влажными от еды губами. – Будем торговать, будем строить, будем молиться.

Именинница приняла подарок, перекрестилась, приложилась к образу, и служитель отнес подарок к маленькому столику, бережно уложил рядом с другими подношениями.

Следующим говорил Художник с утомленным лицом умного царедворца. Его прищуренные глаза смотрели жестко и холодно на эпикурейское сборище, собравшееся среди имперского величия, воссозданного по его эскизам и рисункам. Он, рисовавший множество правителей и властелинов, которые бесследно исчезли из жизни, но сохранились на его парадных портретах, теперь был среди новых хозяев жизни, пригласивших его на пир. Когда-нибудь он поместит это застолье на свой огромный холст, положит на стол перед пирующими огромную отвратительную ящерицу, на голову именинницы вместо кокошника повяжет черную гремучую змею, Администратору в растворенных губах нарисует два кровавых клыка, карманы Плута будут туго набиты ворованными купюрами, Зарецкий будет держать на коленях голенький трупик задушенного им ребенка, на Премьере генеральский мундир будет надет на голое тело, а ляжки под столом будут женские, пухлые, с приоткрытым золотистым лобком. Но все это будет позже, когда присутствующие потеряют власть и влияние. Теперь же его выцветшие губы сложились в тонкую почтительную улыбку, и он с аристократическим поклоном обратился к виновнице торжества:

– Великие женщины России всегда были ревнителями искусств. Вы, уважаемая Татьяна Борисовна, служите России в том числе и на поприще искусств. Когда Мэр, невзлюбив меня, отказал мне в Манеже, и тысячи москвичей, ожидавших открытия моей выставки, были горько разочарованы, вы, Татьяна Борисовна, замолвили слово перед Президентом за скромного художника, и Москва две недели выстраивалась перед Манежем в тысячную очередь. Один очень тонкий наблюдатель заметил, что по отношению человека к моим картинам можно судить, как этот человек относится к России. Ваша любовь к России несомненна, и русские художники ожидают от вас дальнейших благодеяний.

Он махнул служителям, и те, распахнув узорные двери, внесли портрет в тяжелой золоченой раме. Дочь Президента была изображена в бархатном синем платье, с высокой прической. Ее строгое, надменное лицо выражало властолюбие и потаенную страсть, а на белой руке, на запястье, красовался бриллиантовый браслет, точно такой же, что недавно подарил ей Зарецкий.

Все ахнули, стали любоваться портретом, сравнивать нарисованные бриллианты с настоящими. Дочь встала из-за стола, подошла к Художнику, поцеловала его в бледную, слегка отвислую щеку. Тот верноподданно поклонился, осторожно прижал к губам ее пальцы.

Застолье продолжалось. Златозубый генерал подарил Дочери кавказскую серебряную вазу с узкой горловиной и черненым узором, сказав, похохатывая, что эта ваза принадлежала царице Тамаре и та, перед тем как идти на свидание к очередному возлюбленному, пила из нее любовный напиток. Бледноликий брюнет с длинными артистическими волосами оказался французским архитектором, проектирующим на Лазурном Берегу виллу для именинницы. Он подарил ей фломастер, который якобы принадлежал Корбюзье, на ломаном русском пригласил ее весной на Средиземное море справлять новоселье.

Белосельцев, едва лишь вошел и был приглашен к застолью, испытал мучительное изумление, больное непонимание: почему его привели в этот зал и сделали свидетелем сокровенной встречи? Ему, чужаку, показали закулисную сторону власти, куда не проникал посторонний глаз. Дали подсмотреть придворную сцену, один лишь кадр из которой стоил целого состояния. Кому из присутствующих было важно его появление? Кто из сидевших за овальным столом с яшмовой тяжелой доской и гнутыми золочеными ножками поручился за него, был гарантом его преданности, дал ему охранную грамоту? Пришедшие вместе с ним Гречишников и Копейко чувствовали себя среди своих, вступали в разговоры, смеялись, наливали в хрустальные бокалы шампанское. Белосельцев вставал вместе со всеми, протягивал над столом тяжелый, в золотых и лиловых отблесках бокал, слышал, как продолжают нежно гудеть от удара звонкие стенки.

Он стоял теперь с налитым бокалом, среди горящих свечей, нарядных тарелок, хохочущих возбужденных людей, к которым склонялись почтительные слуги в камзолах, с напудренными париками, и вспоминал, как много лет назад в строгом зале съездов, быть может, в той же точке пространства, он подымался вместе с тысячью рукоплещущих депутатов, приветствуя появление в президиуме правительственных и партийных вождей. Их темные пиджаки, чопорные одинаковые галстуки. Медлительный косноязычный старец, двигая тяжелым каменным ртом, читал с одышкой доклад, где рассказывалось о строительстве новых городов в Заполярье, о создании боевых кораблей и подводных лодок, о производстве урана и алюминия, о победе национальных движений на континентах Африки и Америки, откуда только что вернулся он, Белосельцев, загорелый, изможденный, с незажившей под рубахой раной, с орденом на груди. Он стоял теперь в той же точке пространства, где была испепелена огромная эра, свернулась, словно пыльный ковер, и была унесена прочь история его жизни. Невидимый, насмешливый и злой режиссер, изобретательный, как Мейерхольд, поставил его в бутафорский расцвеченный зал, перед муляжами гербов, перед пластмассовым троном, размалеванным бронзовой краской, над которым свисал искусственный мех, раскрашенный под горностая. Кому понадобился этот жестокий театр, в котором он играет роль страдальца с помутненным рассудком?

– Мне кажется, и пусть меня поправят, если я заблуждаюсь, нам бы следовало слегка придержать финансовые потоки на Кубань, к Кондратенко. – Премьер промокнул крахмальной салфеткой маленький, как у улитки, рот, приготовив губы, влажные от еды и велеречивых слов, к серьезному разговору. – Батька Кондрат своими антисемитскими высказываниями, дикими, на всю Россию, заявлениями о «жидах», становится опасен. Его влияние растет, и казачий юг России приобретает в его лице национального вождя, готовящего деникинский поход на Москву. Мне кажется, с этим больше невозможно мириться. Его следует наказать рублем. Пусть к его резиденции придут голодные пенсионеры, безденежные учителя и матери-одиночки, и он им расскажет о «жидах». – Премьер победно улыбнулся, довольный своей изобретательностью и изощренным чутьем, угадывающим царящие за столом настроения. Однако его настороженные стеклянные глазки продолжали бегать от Зарецкого к Администратору, останавливаясь на мгновение на Дочери, от которой он ожидал одобрения.

Дочь бережно сняла с головы жемчужный кокошник, вручая его подоспевшему служителю, этим самым давая понять, что праздничная программа выполнена и можно приступить к обсуждению государственных дел, во имя которых они и собрались в тронном зале Кремля.

– Я думаю, это рискованно и несвоевременно, – произнесла она задумчиво, прозревая всю глубину возможных последствий. – В ответ на это строптивый Батька может задержать у себя урожай кубанской пшеницы, что создаст угрозу голода в других регионах. К тому же Кондратенко станет мешать прокладке нефтепровода к новороссийским терминалам, а это больно ударит по нашим дружественным нефтяным компаниям. – Она многозначительно взглянула на Зарецкого, перехватившего ее взгляд и склонившего в знак согласия узкую беличью голову. – Я бы на месте правительства выплачивала ему деньги в полном объеме, но при этом просила бы ФСБ следить за их целевым использованием. В случае нарушений, что неизбежно, завела бы уголовное дело. Контроль рублем я бы заменила контролем спецслужб, которые смогут оказывать на Батьку-антисемита мягкое и эффективное давление. – Она завершила фразу и стала разглядывать бриллиантовый браслет, любуясь переливами света, позволяя остальным любоваться переливами изреченной мысли.

– Хотел посоветоваться. – Администратор молитвенно сжал у груди длинные сухие ладони, будто вымаливал совет у молодой властительницы, привыкшей облекать свои приказания в форму мягких дружественных советов. – Накануне голосования в Думе мы, как водится, провели профилактику депутатов, не выйдя за пределы установленных сумм. Ну, Жириновский, разумеется, взял все деньги разом, в одном конверте, не делясь со своим поголовьем. Коммунисты всегда берут стыдливо, с опаской, меньше, чем им выделяют, не зная себе цену, однако необходимое число голосов мы среди них наберем. А вот «Яблоко» по-прежнему сохраняет девственность, берет не деньгами, а исключительно министерскими портфелями. Может быть, я думаю, посулить Явлинскому пост премьера в следующем кабинете и держать его на этом крючке вплоть до голосования по бюджету? – Администратор умоляюще посмотрел в сторону Премьера, чье мятое бабье лицо от возмущения покрылось малиновыми пятнами. – Это не более чем уловка!.. Червячок для Явлинского!..

У Дочери возмущение Премьера вызвало едва заметную улыбку удовольствия, в которой сквозило легчайшее презрение к слабохарактерному несмелому человеку, чье лицо, пропитанное дурным розовым соком, как перезрелая, начинавшая бродить ягода, выражало смятение.

– То, что вы делаете с бедным Явлинским последние несколько лет, должно окончиться для него психиатрической клиникой, – сказала она, тронув Премьера за локоть, успокаивая, давая понять, что он по-прежнему в милости. – Бедный, он так стремится стать Премьером, а потом Президентом, так пылко об этом мечтает, репетируя перед зеркалом присягу на Конституции, что, когда в очередной раз проигрывает, с ним случается срыв, он рыдает, у него появляется тик, раздвоение сознания и он исчезает из политики на целое время года.

Она засмеялась своей шутке, остальные вторили ей. Плут от удовольствия щурил синие глазки. Военный гоготал, держа в зубах кусок позолоты. Художник тонко улыбался выцветшими губами, переносил их всех на невидимый, еще не написанный холст.

– Еврей, который хочет стать Президентом России, является врагом всех евреев, – зло произнес Зарецкий, жадно выпивая бокал. Дочь перестала смеяться, внимательно на него посмотрела.

– Прошу меня извинить, что я опять со своим. – Густоволосый генерал казалось сжевал и проглотил кусок золоченой кровли. – Может быть, я и не прав, но слухи относительно командующего Дальневосточным округом подтверждаются. Скрытый коммунист, ведет в войсках пропаганду. Высказывается в защиту сербов, хочет возглавить русский экспедиционный корпус на Балканах. Его опасно держать на таком посту. Все-таки у нас на востоке развернута одна из самых больших группировок. Я бы еще раз хорошенько его проверил да и отправил в отставку, чтоб не мутил воду. А то ведь в войсках сами знаете какая обстановка. Много недовольных офицеров. – Лицо генерала, минуту назад дурацкое и хохочущее, приобрело мстительное и жестокое выражение, словно крамольно мыслящий командующий был его личным врагом и генерал сводил с ним какие-то давние счеты.

Дочь обдумывала навет генерала, и ей, по-видимому, доставляла удовольствие мысль, что в ее силах вершить самые ответственные и деликатные дела государства. Однако это требовало обдумывания. Невозможно было рубить сплеча. И она обдумывала, придав лицу многозначительное, углубленное выражение, позволяя остальным наблюдать, как созревает в ней решение.

– Его нельзя отправлять в отставку, – произнесла она, когда воцарившееся молчание позволило ей наконец отыскать взвешенное решение, – он слишком влиятелен в войсках. Его отставка вызовет разнотолки не только у нас, но и в Китае, и в Японии. Я слышала, освобождается вакансия начальника Академии Генерального штаба. Вот туда его и назначим. От войск подальше, к нам поближе. Вы ведь сами говорили, что Академия в условиях сокращения войск готовит комдивов и командармов для несуществующих дивизий и армий. Вот и пусть формирует добровольческий полк из безработных генералов, едет с ними добывать Милошевичу Косово.

– Татьяна Борисовна, вам бы стать министром обороны, честное слово! – восхитился генерал, вновь, казалось, отгрызая невесть откуда кусок золота, то ли от двуглавого орла на троне, то ли от золоченого канделябра. – А то нынешний больно плох, одним ухом не слышит, одной ногой не ходит! – И захохотал, приглашая остальных потешиться над престарелым глуховатым маршалом, кого в войсках называли «дедуська».

– Ну уж если мы злоупотребляем временем, отведенным на праздник, и отвлекаем именинницу на решение государственных дел, – Администратор свесил голову на тщедушной шее так, словно его взяли, как нашкодившего котенка, за загривок и готовились выкинуть за дверь, – я бы хотел обсудить кандидатуру на Государственную премию по литературе. Вчера был в московском Пен-клубе, и там в один голос назвали замечательную книгу нашего известного писателя. – Администратор замолчал, пошлепав большими губами воздух, словно тренируясь перед тем, как выговорить трудное имя, а потом назвал писателя, чью книгу о судьбе гомосексуалиста, страдающего от непонимания и одиночества, азартно обсуждали газеты и журналы и по которой уже начал сниматься фильм с известной рок-звездой в главной роли. – Мне кажется, присудив эту премию, мы исправим несправедливость по отношению к сексуальным меньшинствам, страдающим от общественного порицания и церковного осуждения. Привлечем на свою сторону многих талантливых режиссеров, художников, модельеров, ждущих с нашей стороны подобных знаков внимания.

– Почему же только художников и модельеров? – Зарецкий зло хохотнул, ударив в хрустальный бокал зубами. – По-моему, многие в Администрации Президента воспримут эту премию как личную удачу! – И увидев, как в подслеповатых глазах Администратора вспыхнули зеленоватые огоньки ненависти, сделал рот бантиком и стал поводить плечами, изображая кокетливую женщину, намекая на известную всем аномалию Администратора.

Дочь с веселой гримасой наблюдала эту комическую, длившуюся несколько секунд сценку.

– Я думаю, повременим с присуждением премии. Мы должны дорожить нашими отношениями с Церковью. Хотя, как мы знаем, некоторые церковнослужители не уступят своими романтическими наклонностями самому Версаче. Я бы предложила другого писателя. – Она назвала имя прозаика, считавшегося последователем Юрия Трифонова. – Рекомендую его книгу о герое современного духовного подполья, в котором каждый из нас в той или иной степени узнает себя.

Она улыбалась, глядя остановившимися глазами в одну точку, на хрустальный подсвечник, словно мысленно погружалась в свое духовное подполье, где, невидимые миру, копились страсти и страхи, невыявленные пороки и неосуществленные добродетели. Все молчали, не мешая ей перемещаться вниз по вертикали на самое дно души, где та соприкасалась с преисподней. Были счастливы, когда она вынырнула наконец из бездны, снова оказалась с ними, среди роскоши кремлевских палат, за богатым столом, уставленным яствами и напитками.

Белосельцев боялся верить, что его допустили в самую сердцевину власти, где влажными от рыбьего жира губами, под дурные намеки и гнусные шуточки, принимают решения, от которых возносятся и гибнут карьеры, исчезают могучие армии и гаснут научные школы, нефть по огромной черной трубе, мимо остывших городов и голодных селений, утекает за море, и на этой трубе, как на спине огромного змея, восседает голая блудница в жемчужном кокошнике, сдавливает похотливыми ляжками сплющенную головку с мокрым языком и мигающими подслеповатыми глазками. К ее возбужденным соскам с сопением и чмоканьем припали плуты и мздоимцы, придворные брадобреи и лекари. Они сучат козлиными ножками, сосут из блудницы фиолетовое, пахнущее формалином молоко, и служители в париках и камзолах отирают их булькающие липкие рты.

Он хотел понять, чего желают соратники, заманившие его в этот помпезный зал, напоминающий позолоченную маску на лице мертвеца. Но Гречишников и Копейко, забыв о нем, с удовольствием поглощали вкусную еду, оживленно беседовали с соседями по столу. Белосельцев заметил, как с розовой куропатки, которую переносил в свою тарелку Копейко, упала на малахитовый стол жирная капелька.

– Пользуясь случаем, Татьяна Борисовна, как говорится, к столу будь сказано, – Плут щурился, рассылал во все стороны синие счастливые лучики, – не пора ли вашему уважаемому батюшке подписать президентский указ о строительстве зимней резиденции под славным городом Клином? Место изумительное – холмы, леса, трамплин, горнолыжная трасса. Тут же рядом охотхозяйство, подледная рыбалка. Сам ездил, осматривал. Проект резиденции готов. Не так ли, господин Дюран? – Плут повернулся к французу-архитектору, чье бледное лицо от выпитого вина не обрело румянца, но источало голубоватое лунное свечение. – Смета готова. Фирма-изготовитель проверена. Может, сделать кремлевский зал, или, если пожелаете, синагогу, или египетскую пирамиду, или виллу на Ривьере. Я, грешным делом, подумал, зачем ездить куда-то в швейцарские Альпы, когда рядом, почти под Москвой, своя Швейцария, только лучше. Тут тебе и слалом, и охота на лося, и теплый бассейн, и апартаменты по шестизвездочному стандарту. Давайте построим, Татьяна Борисовна! У каждого царствования своя архитектура и памятники!

Он радовался своему умению придать серьезному деловому предложению видимость веселой шутки. В застолье, на ходу, между прочим, в жаркой бане или в охотничьей сторожке ловко заключить рискованную сделку, устранить многотрудную проблему, уломать несговорчивого партнера, перехитрить осторожного конкурента, приумножить достояние своего кремлевского ведомства, насчитывающего множество пансионатов, оздоровительных баз, правительственных резиденций, курортов, больниц и лечебниц, куда съезжалась избранная, окружавшая Президента знать, укрываясь от назойливых глаз. Отдыхала, забавлялась, устраивала потехи, травила борзыми волка, била из карабина медведя, пускала фейерверки, гоняла на снегоходах, учиняла праздники на воде, погружалась в бурное пьянство, впадала в бесчинства и оргии, после которых сгорали дотла охотничьи домики и коттеджи, джипы с охраной увозили пьяных изможденных женщин, а доверенная служба безопасности прятала в капроновые чехлы, задергивала длинными молниями неопознанные, безымянные трупы.

– Может, кто-то и разрушал эти годы Россию, а уж мы в нашем ведомстве строили, как никто. Как при Петре и Екатерине Великой, дворцы и усадьбы!

Плут озирал гостей, ожидая одобрения от благодушной именинницы. Но та вдруг потемнела лицом, гневно подняла глаза, и на ее лбу пролегла злая тяжелая складка.

– Не хватит ли этих проверенных фирм-изготовительниц, от которых не отмыться, как от дерьма! Может, пора поумерить аппетиты, чтобы не лопнуть! Алексашка Меншиков и дворцы строил, и казну воровал, но ведь получал от царя затрещины! Вы втянули меня и отца в эти швейцарские дрязги, от которых идет гул по всем мировым газетам. Ничего не скажешь, вы дали отличный козырь врагам отца и врагам России, впутав меня в свои махинации. Вчера, когда отцу докладывали о ходе скандалов, связанных с этими кремлевскими залами, – она ненавидяще оглядела люстры, гербы и знамена, словно швырнула все это в испуганную и огорченную физиономию Плута, – когда ему читали вырезки из «Монд», «Шпигель» и «Нью-Йорк таймс», с ним случился приступ, и мы хотели снова везти его в Центральную клиническую больницу! Это ты, – она резко повернулась к Зарецкому, произнеся грубое площадное ругательство, – ты втравил меня и отца в свои дерьмовые махинации, чтобы связать нас одной веревкой и утопить вместе с собой. Не выйдет! Веревку обрежем, тони один! Многие у нас и за границей порадуются, увидев, как в твой труп впиваются раки! Да вот беда, – Дочь криво ухмыльнулась, цокнула ртом и полезла отточенным ногтем доставать из зубов застрявшую рыбью косточку, – ты все не тонешь, потому что легче воды!..

Зарецкий вздрогнул от оскорбления. Из суетливой белки превратился в малинового пятнистого осьминога с фиолетовыми выпученными глазами, жестоким нацеленным клювом. Казалось, из него во все стороны полезли ядовитые, усыпанные присосками щупальца, готовые впиться в обидчицу, впрыснуть в нее чернильный яд. Но он, вибрируя телом, больными конвульсиями вобрал в себя щупальца. Он сидел, мелко сотрясаясь, переваривая чернильные яды. Из жестокого моллюска снова превратился в злую, рассерженную белку.

– Не могу понять, как произошла утечка, – проговорил он, поворачиваясь к Копейко. – Мы спрятали все концы в офшорных зонах, засекретили банки, сделали переводы на подставные фирмы. Нигде не фигурировали имена, объекты и суммы. Неужели против нас работает ФСБ? Неужели долбаная служба работает против самого Президента? Неужели деньги, которые я закачиваю в этих поганых разведчиков, оборачиваются против меня? Сколько мы можем терпеть этого слюнявого директора во главе ФСБ? Он ведь враг, враг! Пора его вышвырнуть вместе с Прокурором и Мэром, пока они не спровоцировали импичмент!.. – Зарецкий последние слова произнес с тонким тоскливым вскриком. И, чтобы вернуть самообладание и скрыть появившуюся на губах пенку, он жадно, залпом выпил бокал шампанского, показывая служителю, что бокал его пуст.

– Мы обсуждали эту проблему, – смиренно сказал Копейко, – она сводится к тому, чтобы в ФСБ произвести замену директора.

– Не только директора! – Довольный тем, что гнев именинницы лишь краем его ошпарил, а весь пышный, душный удар огнемета пришелся по узкой плешивой голове Зарецкого, Плут изобразил высшую степень негодования, его полные, мясистые щеки стали похожи на две фляги с вином, губы оттопырились и задрожали, и только лукавые глазки искрились в глубине синим бисером. – Не только долбаного директора, но и долбаного Прокурора, и долбаного Мэра, и долбаного Астроса, вашего, я извиняюсь, недавнего друга! – Плут едко посмотрел на Зарецкого, желая его уязвить. – Президент столько им сделал добра, столько прощал, из рук кормил, а они, как неблагодарные суки, стали его кусать.

Премьер, испуганный нежелательным для него поворотом событий, боясь, что его заставят участвовать в щекотливом разговоре, произнес:

– Неблагодарность к благодетелю – самый тяжкий грех на земле. Великий Данте поместил грешника, предающего своего благодетеля, в центр ада, где сидит сатана и грызет зубами неблагодарного. Пусть меня поправят, но, мне кажется, наступило время унять Прокурора. У нас на глазах происходит подрыв государственной власти, а мы непростительно бездействуем. Я, как русский офицер, верен до конца Верховному Главнокомандующему. Пусть мне поручат, и я создам закрытый штаб, где мы изучим проблему. – Он мямлил, его розовое экземное лицо стало серым и дряблым, как «дедушкин табак», который рассеял по ветру горчичную пудру и мятыми кульками истлевает на овражных склонах.

– Ненавижу предателей! – Лицо Дочери огрубело, на нем выступили белые хрящи, малиновые воспаления. Оно отяжелело, стало почти мужским, в набрякших складках и линиях, в маленьких оспинах и пятнах пигмента. По этим внезапно проступившим чертам можно было судить, какой она будет в старости, когда исчезнут молодая припухлость щек и сочная женственность губ.

Все, кто сидел за столом, испугались того, как стала она похожа на своего отца. И только Художник, знающий законы преображения плоти, читающий маски смерти на лицах юношей, угадывающий былую красоту на изуродованных старостью ликах, спокойно и зорко, словно в анатомическом театре, изучал новый образ разгневанной женщины, перенося его на невидимый холст.

– Ненавижу! – повторила она. – Когда отец был здоров и в силе, они ползали перед ним по земле, целовали его ночную туфлю… Помню, Мэр приехал поздравить папу на Новый год. У нас гостила племянница, совсем малютка. Мэр опустился на четвереньки, стал изображать собаку, лаял, хватал зубами папу за брюки… Отец, вы знаете его шуточки, желая повеселить девчушку, кинул Мэру на пол говяжью кость, и тот, что бы вы думали, схватил ее по-собачьи и стал грызть!.. Теперь, когда папа слаб, болеет и мы все боимся, что он умрет, они на него ополчились! Травят, науськивают народ, оскорбляют прилюдно. Этот тайный блудник Прокурор, от которого веют тлетворные ветерки порока, – он готов завести на отца уголовное дело! Этот мерзкий жид Астрос, которому мы подарили телеканал, продали за копейки, в благодарность поливает нас грязью. У них одна мечта – отстранить отца от власти, выдать нас толпе, чтобы с нас сорвали одежды, стали топтать ногами, как Чаушеску! Или посадить всей семьей в клетку, в Ипатьевский дом, и держать там до расстрела!.. Это ужасно, ужасно! – Она закрыла лицо ладонями, и все подумали, что она зарыдает. Но слезы не достигли глаз, расточились по сосудам и венам. Она отняла от лица руки, сидела прямая, с покраснелыми веками, с пульсирующей синей жилой на шее.

Белосельцеву не было ее жаль. Он испытывал к ней гадливость, чувствуя ее несвежую, близкую к увяданию плоть, скрытые под дорогим платьем и тонким бельем запахи, болезненные выделения, слизистые покровы, требующие постоянного возбуждения и утоления. Ее страхи, семейное горе, близкие рыдания среди имперских знамен и штандартов, хрусталей и уральских самоцветов были смехотворны на фоне умирающей огромной страны. Невидимая за высокими кремлевскими стенами страна издавала непрерывный стон, словно выброшенный на отмель огромный кит, которому бессчетные птицы и гады выклевывали глаза, выедали внутренности, выгрызали в ребрах кровоточащие дыры. Белосельцев расценивал страдания Дочери как признаки надвигающегося неумолимого возмездия, которое настигнет ее вместе с отцом то ли через Прокурора, то ли через вирус СПИДа или болезнь Паркинсона. Он радовался, почти ликовал, ибо был свидетелем того, как реализуется теория конфликтов, о которой час назад поведал ему Копейко. Конфликт был налицо, он разрастался, пробивал в монолите власти змеистую трещину, куда, расширяя и углубляя ее, будет введен Избранник.

Высокие двери зала, украшенные гербами, золотыми кирасами, греческим меандром, растворились, и в зал вошел человек. Никто не обратил на него внимания. Он был невысок, ладен, в скромном сером костюме. Его лицо было спокойно, приветливо. Светлые глаза внимательно, без удивления осмотрели застолье, к которому он двинулся по паркету легким шагом, взмахивая правой рукой чуть сильнее, чем левой. Приблизился к насупленному, отяжелевшему от выпивки Плуту, наклонился и что-то сказал ему в ухо. Плут кивнул, ткнул пальцем в стоящий рядом пустующий стул, и вошедший послушно опустился рядом. Он не потянулся к шампанскому, не притронулся к вкусной еде. Молча, слегка улыбаясь, стал прислушиваться к разговору, стараясь уяснить для себя, в чем суть охватившего всех раздражения, как затронуты интересы и чувства присутствующих.

Белосельцеву показалось разительным его отличие от страстных, властолюбивых персон, каждая из которых сверяла свою величину и значение по влиянию и значению соседа, чутко следя за тем, чтобы неверным словом и жестом не была нарушена невидимая табель о рангах. Шутили, злословили, позволяли себе вольности и скабрезности, но при этом чутко соотносили себя с властной всесильной женщиной, способной среди смеха и возлияний учесть интересы каждого, каждому, по его заслугам и преданности, воздать своей милостью и расположением. Вошедший человек не был включен в эту невидимую иерархию. Был посторонен, асимметричен. Из иного чертежа отношений. И этим привлек Белосельцева.

– Кто это? – спросил он у сидевшего рядом Гречишникова.

Тот промолчал, передавая архитектору Дюрану блюдо с фиолетовым виноградом.

– Кто этот маленький человек, похожий на шахматного офицера, вырезанного из слоновой кости? – повторил вопрос Белосельцев.

Гречишников дождался, когда француз положит на тарелку тяжелую матово-фиолетовую гроздь. Поставил на место стеклянное блюдо с плодами. Повернулся к Белосельцеву и тихо сказал:

– Это Избранник.

Глава пятая

Белосельцев был поражен. Избранник явился без звука, без колокольного звона, без гонца и предтечи, возвещавшего о его приближении. Прошел по слюдяному паркету, как по тонкому льду, в который были вморожены золотистые цветы и листья. Лед выдержал его легкую поступь, не прогнулся, не хрустнул, словно вошедший был невесом. Он сидел за столом на пиру нечестивых, и мерзость застолья, скверна произносимых речей не касались его. Он был тих и невнятен, как дремлющее зерно. Таил в себе будущий урожай, несуществующее грозное время, к которому готовили его хлеборобы. Будущее, которое в нем содержалось, могло проявиться мятежами и войнами, невиданной грядущей победой или необратимым поражением. Белосельцев старался поймать у Избранника слабый жест, мгновенное выражение лица, невзначай произнесенное слово, чтобы угадать, каким будет будущее. Но зерно молчало, окруженное едва заметным свечением, терпеливое, тихое, уложенное в осеннюю землю, чтобы пролежать под снегом долгую зиму, вытерпеть бураны и льды, жестокие январские звезды, уцелеть до весны и с первым ручьем и теплом кинуться в рост.

Белосельцев был счастлив, что Избранник, находясь среди коварных врагов, ничем не обнаружил себя. Оставался ими неузнан. Был окутан невидимым облаком, сберегавшим его. Если бы чуткие, пугливые зрачки Премьера, или змеиные, упрятанные в костяной череп стекляшки Администратора, или беспокойные, подозрительно и остро взирающие глазки Зарецкого, или волоокий мутноватый взгляд Дочери, или умный, пронзительный взор Художника разгадали его, ему грозила бы немедленная гибель. Прямо здесь, за столом, множество клыков и когтей, раздвоенных жал и пупырчатых щупальцев растерзали и удушили бы его. Белосельцев восхищался его выдержкой и спокойствием.

Он перестал на него смотреть, чтобы своим пристальным вниманием не раскрыть его. И снова исподволь взглядывал, стараясь постигнуть суть человека, которому уже начал служить, принес присягу на верность и, если потребуется, за которого добровольно погибнет.

Избранник сидел прямо, в свободной позе, положив на край стола небольшие красивые руки. Белосельцеву чудилось едва заметное свечение вокруг его головы и рук. У переносицы, между светлых бровей, тоже ощущалось легкое трепетание света. Застолье продолжало шуметь, возмущаться, бурно бранить Прокурора и Мэра, усматривая в них угрозу своему благополучию и власти. Оно не ведало, что к ним за стол тихо подсела их смерть.

Эту их смерть Белосельцев должен был охранять и беречь, как свою жизнь, а также жизнь тех, кто еще не успел умереть. Опустив глаза, он молился о сохранении и сбережении Избранника.

– Он знает о нашем плане? – тихо спросил он у Гречишникова. – Посвящен в Проект Суахили?

– А разве обязательно знать?

Плут заволновался, заерзал. Глаза его стали бегать.

– Слушай, забыл свой мобильник в прихожей, – обратился он к сидящему рядом Избраннику, – сходи, принеси.

Тот послушно встал. Вышел из зала. Снова вернулся, неся телефон. Любезно, с легким поклоном протянул хозяйственнику. Плут, не поблагодарив, вылез из застолья. В дальнем углу зала, под имперским трехцветным знаменем, стал набирать светящиеся кнопки. Он не ведал того, что принял телефон из рук своей собственной смерти.

– Изумляюсь тебе, умной, отважной, дальновидной! – Зарецкий накрыл своей желтоватой рукой пухлую розовую ладонь именинницы. Он был возбужден выпитым шампанским, едкой, возникшей за столом атмосферой, пропитанной муравьиным спиртом, кислым уксусом, капельками пота, которые выделяли испуганные поры рассерженных людей. – Ты боишься народа? Боишься народного гнева? Русского бунта, бессмысленного и беспощадного? Боишься, что твоим пеплом зарядят Царь-пушку и пальнут через Кремлевскую стену? Что тебя задушат шелковым шарфом в коридорах Теремного дворца? Рванут бомбой твой «Мерседес» на Успенском шоссе? Что в Ипатьевский дом придут суровые стрелки и застрелят тебя, твою сестру, твоего отца и мать, весь ваш августейший род? Ты всего этого боишься? – Он смеялся, открыв желтоватые резцы. Его кожа на лице, на лысой голове, на волосатой руке стремительно желтела, наливалась таинственным пигментом, словно он был хамелеон и менял окраску в соответствии с переживаниями и эмоциями. Желтый гепатитный цвет соответствовал сарказму и иронии. – Ты хочешь сказать, что сегодня русский народ способен, подобно сербам, устроить этнические чистки и у русских есть свой поэт кровавого восстания Караджич? Полагаешь, что русские, подобно палестинцам, с камнями и бутылками способны пойти на танки и начать священную интифаду и у них есть свой вождь-федаин Арафат? Не бойся, здесь этого нет и не будет! Солнце русской поэзии, русской литературы, русской революции погасло, и мы живем под призрачным светом мертвой русской луны! – Его лицо стало мертветь, голубеть, по невидимым сосудам и жилам побежали фиолетовые соки, проступили на щеках склеротической сеткой, полированные, ухоженные ногти на руке, прижимавшие к столу ладонь именинницы, посинели, как у утопленника. – Русский народ мертв, он больше не народ, а быстро убывающая сумма особей, за популяцией которых мы пристально наблюдаем, регулируя ее численность исходя из потребности рабочей силы и затрат на ее содержание!

Эта мысль, произнесенная среди штандартов императорской славы, гербов и геральдики великих эпох, вызвала в нем прилив жара, и он стал краснеть, багроветь, как лакмус, опущенный в кислотный раствор. И возникла мысль, что это вовсе не человек, а таинственный гриб, или водоросль, или лишайник, меняющий свой цвет под воздействием растворов и соков.

– Мы вырвали у русского народа его волю, язык, глаза, отсекли семенники, наложили на него большую ременную шлею, и теперь это народ-мерин, больше не способный скакать, а может только жалко волочить по мерзлой обочине свои пустые сани, принимая от нас, как милость, охапку гнилого сена!

Все слушали его затаив дыхание, следя не столько за потоком его мыслей, сколько за преображениями его плоти, в которой совершалась волшебная химия, возникали разноцветные растворы, двигались волны цвета, сыпались лучи дискотеки, и он был частью колдовской цветомузыки. Одна его половина была малиново-красной и быстро темнела, как фонарь в фотолаборатории, а другая становилась золотистой, словно чешуя рыбы, скользнувшей под стеклом аквариума.

– Мы отняли у русского народа его страну, он отдал нам ее без боя, и мы разломали ее на части, как плитку шоколада, и поглощаем по частям эти сладкие ломтики. Мы отобрали у русских рабочих и инженеров великолепные заводы, где они изготовляли атомные реакторы и космические корабли, заставили их производить пластмассовые бутылки для пепси-колы, и они послушно их стали штамповать на поточных линиях, где еще недавно производились лучшие в мире перехватчики. Мы отняли у русских ученых циклотроны и обсерватории, компьютерные центры и научные полигоны, и атомные физики в обносках смиренно стоят на толкучках, продают турецкие колготки и китайские плюшевые игрушки. Мы покончили с русской военной мощью, перед которой трепетала Америка, привели в негодность танковые и воздушные армии, разрушили атомный флот, взорвали ракетные шахты. Мы уничтожили военную науку и Генштаб, перессорили генералов, а остатки бессильных контингентов кинули в Чечню, под гранатометы Басаева, набив морги неопознанными телами солдат. Мы остановили, развернули вспять, сбросили в овраг, завалили отбросами, залили бетоном русскую культуру, устроив на этом месте дансинг с бесплатной марихуаной, и исколотые девочки под музыку Купера танцуют, не ведая, что под ними, глубоко зарытые, истлевают иконы Рублева, книги Толстого, скульптуры Цаплина.

Зарецкий вдруг стал терять очертания, лишался формы и цвета, он растекался, словно студень, колебался, как огромная плавающая медуза. В его прозрачной синеватой глубине, среди слизи и влажных пленок, едва заметно темнела туманная сердцевина, таинственная скважина, соединявшая эту реальность с другой, запредельной, из которой вытек загадочный водянистый пузырь, чтобы снова в нее утечь и всосаться.

Белосельцеву казалось, что дурной Мейерхольд продолжает абсурдистский спектакль. Актер, загримированный под Зарецкого, с характерным носом и мимикой, играет роль русофоба, собрав воедино все подпольные русские страхи, все угрюмые толкования о заговорах, все болезненные знания и домыслы, напечатанные неразборчивым шрифтом в бессчетных брошюрах и книжицах, в мелких листках и газетках. Актер в красном, как стручок перца, трико, в клетчатой кофте футуриста, с колпаком скомороха пританцовывал в высоте на канате, протянутом от лепного Архангела к сусальному орлу, под хрустальной сверкающей люстрой. И все, кто сидел за столом, запрокинули головы, смотрели на акробата, слушали его слова, несущиеся из-под гулких сводов.

– Если захотим, мы сгоним их с территории к железной трубе, проложенной из-за Урала в Европу, по которой текут русские нефть и газ. И они будут жаться к этой трубе, как крысы, замерзающие на морозе, и из них уцелеют лишь те, кто сумел прислониться к нефтяной магистрали. Если они станут вдруг размножаться, мы прикажем их женщинам перестать рожать, предложим мужчинам безболезненную стерилизацию. Если это не поможет, мы столкнем их в гражданской войне, и пусть они убивают друг друга, пусть русские режут татар, татары стреляют в башкир, а якуты под бубны шаманов станут курить первобытную трубку мира, в то время как мы займемся их кимберлитовой трубкой. Зараженных СПИДом, туберкулезом и сифилисом, пьяниц и наркоманов мы отправим за Полярный круг, где они тихо уснут от переохлаждения, на радость песцам и росомахам. А у здоровых мы станем брать кровь и органы и продавать в медицинские центры Израиля, утоляя ностальгические чувства евреев – выходцев из России, чтобы у них не прерывалась связь с их второй Родиной.

Канатоходец в красном трико танцевал в вышине под сводами кремлевского зала, канат дрожал и пульсировал под напряженной стопой. Белосельцев подымал ввысь двустволку, выцеливал крючконосое под колпаком лицо, сажал на вороненые стволы, бил двумя выстрелами. Огромный тетерев падал, трепыхая крыльями, разбивался о паркет, и оставался лежать среди перьев, и из его клюва вместе с каплями крови выкатывались гроздья брусники.

Зарецкий налил себе полный бокал шампанского и выпил залпом, погрузив иссохшие от страсти губы в шипящую пену и хрустальные радуги. Он помолодел на глазах, на его лысеющем желтом черепе образовалась иссиня-черная волнистая шевелюра, лицо стало бледным и красивым, как у киноактера в немом кино, и на этом черно-белом жгучем лике краснел яркий сочный рот.

– Ты не должна бояться, – он крепко сжал запястье Дочери, вдавливая в плоть бриллиантовый браслет так, что она застонала, – ты находишься под нашей защитой, и тебе не страшны русские ряженые мужики из кинофильмов о Пугачеве и Ермаке, снятых на наши деньги для показа туземным зрителям. Мы сделали твоего отца Президентом, когда это было несложно, и русский народ слюнявил один на всех карамельный леденец под названием «демократические ценности». Но мы сделали его Президентом и тогда, когда это было почти невозможно, народ его ненавидел, а он сам умирал от гниения сердца. Я держал его холодное запястье без пульса, с малиновыми трупными пятнами, когда приборы кардиологического центра показывали клиническую смерть. Я послал самолет в Америку за еврейским стариком Дебейки, и пока он летел над Атлантикой, я поехал в банк донорских органов, где держали на искусственном кровообращении вологодского солдатика с простреленным черепом и с отличным, здоровым сердцем русского патриота. Я наблюдал за тем, как извлекают из грудной клетки сердце, как кладут его в хромированный сосуд с жидким азотом, а затем сам вез по Москве этот драгоценный сосуд русской государственности, торопясь доставить в клинику к прилету Дебейки. Этот великий кудесник, похожий на сморщенную обезьянку, пересаживал твоему мертвому отцу сердце юноши, и я видел, как оно погружается в пустую, похожую на синий сундук грудь твоего отца и на осциллографе возникает первый всплеск воскресшего Президента. Теперь, когда ты видишь, как у твоего отца проваливаются глаза и изо рта начинает пахнуть могилой, объясняй это тем, что он побывал на том свете. А когда он начинает буйно танцевать под «Калинку-малинку» или «Вдоль по Питерской», знай – это танцует в нем сердце юноши, которое не дотанцевало в другом, молодом теле.

Дочь, которую Зарецкий по-прежнему держал за запястье, оцепенела, глаза ее остановились и остекленели, из полуоткрытого рта едва доносилось дыхание. Она была под гипнозом, в полной власти красавца-чародея, надевшего на нее бриллиантовый наручник, приковавшего ее навеки к себе.

– Не бойся, милая, кроткого богоносного русского народа, за который день и ночь молится его Патриарх. Русский народ в душе монархист, пусть меня поправит наш великий живописец. – Зарецкий поклонился через стол Художнику, который фломастером Корбюзье делал эскиз на салфетке. – Под колокольные звоны и вынос чудотворных икон мы провозгласим твоего отца царем Борисом Вторым, а потом, при стечении духовенства, воинства и купечества, наш утомленный правлением царь, посасывая нарядную пустышку, сделанную из натурального соска певицы Мадонны, отречется от престола в пользу любимой дочери. В твою пользу, моя дорогая…

Белосельцев понимал, что это фарс, талантливая изуверская игра великолепного актера, который играл постоянно – на бирже, на взвинченных нервах истеричной публики, на противоречиях финансовых конкурентов, в казино, за ломберным столом, на слабостях немощного Президента, на скрипке, на саксофоне, на арене нарядного цирка, куда выходили обезглавленные политики, держа в руках свои окровавленные, с выпученными глазами головы, выкатывались толпы погорельцев и беженцев, неся в руках синюшных детей, выбредали разгромленные корпуса и дивизии, выволакивая из-под огня подорванные бэтээры. Он играл и сейчас, импровизируя, пугая игрой робкую горстку людей, которые зависели от его воли и прихоти. Белосельцеву стало тошнотворно и страшно. Ему хотелось подняться, приблизиться и ударить что есть силы в лицо красавца, плюща в кровь гордый нос с актерской горбинкой, малиновые насмешливые губы, мерцающие, как черные кристаллы, глаза. Он уже стал подниматься, но успел взглянуть на Избранника. Тот сидел спокойный, потупясь, едва заметно улыбался, и по-прежнему у переносицы его, чуть различимое, ощущалось трепетание света.

– Мы устроим твою коронацию в этом зале, при великом стечении народа. Будут наши генералы, командующие армиями и округами в плюмажах, лосинах и начищенных ботфортах. По Москве-реке во всей своей гордой красе поплывет наш флот, состоящий из ста петровских ботиков и двухсот весельных сверхсовременных галер. Над Кремлем проплывут наши воздушные армии из раскрашенных бумажных драконов и крылатых китайских фонариков. Прибудут тебя поздравить представители всех политических сил. Коммунисты в шитых кафтанах, монархисты в тюбетейках, демократы в конногвардейских шлемах, еврейские женщины в русских сарафанах, славянские молодцы в ермолках. И все в один голос воскликнут: «Правь нами, царица Татьяна!» И ты, приветливая, милостивая, в бархатном синем платье, какой тебя изобразил наш великий Художник, с высокой прической, которую он выдумал тебе и только забыл нарисовать на ней алмазную корону, ты пройдешь через зал и сядешь на трон.

Зарецкий поднялся, вывел из-за стола именинницу и, легко пританцовывая, как в менуэте, подвел ее к трону, усадил под горностаевый полог, и она, околдованная, испытывая блаженство, с полубезумной улыбкой, послушно уселась, а Зарецкий, со смеющимися глазами, пал перед ней на колени:

– Да здравствует ее императорское величество, государыня императрица Татьяна Великая!

Все встали из-за стола, подняли бокалы с шампанским, чокнулись, чествуя венценосную повелительницу.

За дверями дворцового зала раздался негромкий шум, створки раскрылись, у бело-золоченых косяков возникли два молодца с проводками антенн, торчащими из розовых промытых ушей. На пороге медленно, тяжко возник Президент. Быть может, он возвращался из кремлевского кабинета, где под трехцветным штандартом, среди роскоши и драгоценного блеска вяло и сонно листал государственные бумаги, ставя кое-где наугад нечеткую подпись. Или захотел взглянуть еще раз на великолепие царственных залов, которые он возвращал России, изгоняя из Кремля последние знаки большевистской эпохи, – оставалось лишь срезать с башен рубиновые звезды и отбойными молотками вырезать из кирпичной стены урны с прахом красных. Он стоял на пороге, мутно глядя на веселое пиршество, на Дочь, восседавшую на троне под горностаевым пологом, на Зарецкого, упавшего перед ней на колени. Он был одет в застегнутый плащ, ниспадавший колоколом почти до земли, скрывавший одутловатое грузное туловище, которое постоянно мерзло от замедленного движения крови, и он надевал под плащ множество теплых вещей.

Премьер в испуге уронил салфетку, и она стала медленно падать на пол вдоль его живота. Плут от неожиданности разбил бокал, и шампанское растеклось по столу. Администратор кинулся было в сторону, желая отмежеваться от фривольной компании, но застыл на месте под оловянным взглядом хозяина. Генерал вытянулся по стойке «смирно», и казалось, вот-вот пойдет строевым шагом навстречу Верховному рапортовать о боеготовности. Зарецкий встал, отряхивая колени, превращаясь из демонического киноактера в сутулого узкоплечего вырожденца с лысым черепом и глазами испуганной белки. Именинница словно проснулась, виновато покинула трон и, поправляя прическу, смущенно вернулась к столу.

Президент увидел совершаемое непотребство, скверну, занесенную в царственный зал. В нем стал подыматься гнев, но холодная кровь, вяло толкаемая больным и немощным сердцем, не разносила толчки гнева по тучному недвижному телу и вместо ярости, слепого бешенства, хриплого клекота порождала тупую боль в голове, ломоту костей, унылую тоску, от которой глаза сжимались в узкие слезные щели, брюзгливо оттопыривалась нижняя губа и на лбу прорезалась одинокая морщина страдания.

Белосельцев смотрел на того, кого ненавидел все эти годы столь сильно, что сама эта ненависть стала источником жизненных сил, поддерживала его бытие в надежде, что когда-нибудь он увидит смерть ненавистного человека. Тот, кто толчком ноги опрокинул страну, которая рассыпалась, как трухлявая колода, воитель, один одолевший могучую партию и разведку, оратор, прочитавший с танка смертный приговор коммунизму, беспощадный палач, спаливший Парламент и перебивший из пулемета тысячу безоружных людей, тиран, превративший цветущий Грозный в обугленный котлован, – этот человек стоял теперь бессильный и дряблый, и по его одутловатой щеке катилась слеза старческой немощи. Белосельцев, изумляясь, испытал к нему подобие сострадания.

– Веселитесь? – спросил Президент от порога, не ступая в зал. – Хотите меня в тираж списать?.. Да вас без меня сразу повесят, так вы народу обрыдли… Скоро сам уйду, сил больше нету… Хотите жить, ищите преемника… Хорошо ищите, а не то найдете такого, кто вас живьем закопает… Еще есть у вас пара месяцев, а потом поздно будет. – Он умолк, покачнувшись, будто прихлынула к его голове дурная кровь и все скрылось в красном тумане. Повернулся и исчез в дверях, увлекая за собой молодцов с антеннками, торчащими из промытых ушей.

Все облегченно вздохнули. Премьер нагнулся, подбирая салфетку. Плут налил шампанское в чужой бокал и жадно выпил. Генерал громко загоготал, рассказывая анекдот. Администратор цапнул вилкой ломтик севрюги и стал мелко жевать. Белосельцев стоял рядом с Гречишниковым и Копейко, оглядывал зал, желая увидеть Избранника. Но того не было. Он незаметно исчез, неясно, в какую минуту.

К ним подошел Зарецкий, возбужденный и злой. Обратился к Копейко:

– Надо кончать с Прокурором! Можете или нет остановить Прокурора?.. Я держу службу безопасности, соизмеримую с государственной спецслужбой… Располагая средствами, которые я вам предоставил, вы можете наконец остановить Прокурора?

– Считайте, что он остановлен. Через несколько дней мы заставим его уйти в отставку. Но этого мало.

– Что еще? – Зарецкий нервно ломал желтоватые пальцы, издавая неприятные хрусты.

– Мы должны сменить директора ФСБ. Вы правильно сказали, что этот тип куплен на корню Астросом и работает против нас. Мы должны поставить там надежного человека.

– Подберите кандидатуру. Я поговорю с Татьяной. Президент подпишет указ. Но не раньше, чем вы остановите этого долбаного Прокурора.

– Считайте, что он остановлен.

Зарецкий отошел к столу, где снова ели и пили.

– Мы можем идти, – сказал Белосельцеву Гречишников, – полдела сделано.

Не прощаясь, они вышли из парадного зала.

На выходе из Боровицких ворот постовой механическим жестом отдал им честь. Они подымались по Каменному мосту от Кремля, над рекой, по которой ветер водил легким серебряным веником. Навстречу, похожие на жуков-плавунцов, скользили машины в слепом неуклонном стремлении. «Ударник», словно мучаясь тиком, дергал бледной рекламой «Рено». Дом на набережной смотрел печальными глазами расстрелянных комиссаров. Округлость моста воспринималась как кривизна земли. В утомленных опорах и балках гудела железная музыка былых поколений.

– Ты показал мне мерзость, – Белосельцев мотнул головой на Кремль, где за розовыми стенами, среди золотых куполов чьи-то желтые зубы продолжали драть мясные волокна, шматок жирной рыбы падал на драгоценный паркет, мокрые губы громко тянули шампанское. – Я должен был это видеть? Зачем?

– Видеть, чтобы ненавидеть, – засмеялся Гречишников, и его смех оставил на реке отпечаток, словно махнула крылом большая птица. – После этой встречи нам легче будет осуществить операцию «Прокурор», в которой тебе выделена ключевая роль.

Комиссары в красных петлицах и ромбах смотрели из окон большого дома. Гудела железная музыка мертвых времен. Они миновали высшую точку моста, от которой синусоида скатывалась в Замоскворечье. Над потоком глянцевитых машин возвышалось здание времен сталинизма. На крыше трепетала реклама в виде красной бабочки, созданной из стеклянных газовых трубок. Белосельцев смотрел на бабочку как на символ своей прожитой жизни, который следовал за ним на всех континентах, над полями сражений, горящими городами и селами. Старался припомнить, на каком цветке – в пойме Меконга, на топком берегу Рио-Коко или в африканской саванне – он видел эту красную бабочку.

– В чем суть операции «Прокурор»? – Белосельцев смотрел на то, как красные крылья трепещут в московском небе. Бабочка, словно тотемный бог, следовала за ним по пятам, управляла его судьбой.

– Прокурор осторожен и чуток. Он – сверхточное оружие Мэра и Астроса в их смертельной войне с Истуканом. Он ощущает себя ракетой, которую будут сбивать. Множество глаз и радаров следят за его полетом. Он не догадывается, что это мы через швейцарских юристов сбрасываем ему информацию – наименование офшорных фирм и криминальных банков, через которые кремлевские воры утягивают из России несметные состояния. Он крайне осторожен в высказываниях, нелюдим, не идет на контакты. Хочет затеять громкие дела против Истукана и его окружения в момент президентских выборов. У него две человеческие слабости. Он тайно блудлив и время от времени хватает на бегу лакомые кусочки. И коллекционирует бабочек, покупая их во время зарубежных поездок. Кичится своей великолепной коллекцией. Эти слабости его и погубят, если ими умело воспользоваться…

Белосельцев вспомнил африканский глянцевитый куст с розовым соцветьем, на котором сидела красная, напоминавшая алебарду нимфалида. Она раскрыла чуткие крылья, комкала хрупкими лапками пышное соцветье, погружая раскрученную спираль хоботка в сладкую сердцевину цветка. Он тянул к ней сачок, чувствуя ее трепетную легкую жизнь, желая ее сразить и поймать.

– Ты выманишь его на свидание. Он домогается встречи с тобой, мечтает посмотреть твою замечательную коллекцию. Мечтает обменять ангольских бабочек, пойманных тобою в долине Кунене, на своих, бразильских, купленных на рынке в Сан-Паулу. Ты назначишь ему свидание в квартире, которая расположена в этом доме. – Гречишников указал на сталинское строение, увенчанное стеклянным газовым ангелом. – Мы развесим по стенам твою коллекцию. Ты станешь рассказывать ему о своих боевых трофеях, добытых не автоматом Калашникова, а воздушным куском кисеи. Твоя секретарша, которая на деле будет валютной проституткой гостиницы «Метрополь», станет потчевать вас коньяком, очаровывать Прокурора. «Эликсир любви», который она нальет в рюмку, усыпит его бдительность, сделает сентиментальным и страстным…

Красная нимфалида сидела на цветке среди эфирных испарений, и он тянул к ней сачок, готовясь ударить, прочерчивая зрачком траекторию к той пустоте, где через секунду окажется прозрачная кисея, в которой, просвечивая, станет мягко шелестеть пойманное алое диво. Он тянулся сачком, умоляя незримого лесного божка, владеющего африканской опушкой, повелевающего бабочками, антилопами, птицами, чтобы он даровал ему эту добычу. Хотя знал, что промахнется и бабочка от него улетит.

– Прокурор останется наедине с валютной красавицей, и та обольстит его. На широкой, как чистое поле, кровати он возбудит не уголовное дело, а нечто иное, на что будут направлены две телекамеры, спрятанные в потолке и стене. Когда он наконец застегнется на все свои прокурорские пуговицы и покинет квартиру, мы уже будем рассматривать уникальные кадры любви, которые войдут в анналы отечественной юриспруденции. Копейко смонтирует отличную ленту под музыку из кинофильма «Мужчина и женщина». И, быть может, в тот же вечер, сразу после вечерних известий, на канале Зарецкого изумленные зрители увидят того, кто воюет с кремлевским вором. Правда, детям до шестнадцати лет смотреть такое заказано…

Он ударил сачком, сшибая пустой цветок, цепляя кисею о колючки. Знал, что промахнулся и бабочка от него улетела. Она мчалась, удаляясь в жарком тумане, как крохотная красная искра. Из кустов смеялся над ним злой африканский божок. В горе, не в силах расстаться с мечтой, он кинулся следом за бабочкой, проламывая кусты, разрывая одежду, чувствуя, как загораются на теле длинные ожоги царапин. Бежал, задыхаясь, размахивая древком сачка, пронося несчастное, горячее от пота лицо там, где только что промчался крохотный красный ангел.

– Эти кадры возмутят общественность и дадут основание отстранить Прокурора от должности. Будут заморожены все крупные уголовные дела, направленные против Истукана. Мэр лишится оружия. В знак благодарности за блестящую операцию будет смещен директор ФСБ, и на его место сядет наш человек. Так завершится операция «Прокурор», один из фрагментов Проекта Суахили…

Бабочка, которую много лет назад он не догнал в африканской саванне, теперь, созданная из стекла, наполненная пылающим газом, присела на крышу московского дома, куда он должен войти. Он стоял, изумляясь таинственным совпадениям, в которых скрывалась тайна многомерного мира, куда страстно стремится душа и где она окажется лишь после избавления от плоти.

– Тебе понятна твоя роль? – спросил Гречишников. – Знаешь, как действовать?

– Я не буду действовать, – сказал Белосельцев.

– Почему?

– Гадко. Это вопреки моим этическим нормам.

– Неужели? – Оранжевые глаза, как ягодки рябины, вмороженные в ледяной круг, приблизились к лицу Белосельцева. – Твоя этика запрещает тебе быть подсадной уткой, ибо ты, как мы договорились, скворец? Но разве тебе неизвестно, что в атласе разведок подсадная утка есть самая распространенная птица? Что ею в любой момент может стать пеликан, или сова, или дикий голубь витютень? Это честь для разведчика – облечься в утиное оперение и немного покрякать, подманивая глуповатого селезня.

– Мне претит заманивать в постель к проститутке подвыпившего мужчину. Не хочу быть подсадной уткой.

– А разве ты ею не был однажды – в баре отеля «Дон Карлош», куда заманили Маквиллена и где он был арестован?

Сумрачный бар отеля. Полированная красноватая стойка с отражением цветастых бутылок. Узорная телефонная трубка. Бутафорский рыцарь в углу. Из далеких дверей навстречу идет Маквиллен, светловолосый, веселый, что-то издали ему говорит, дружелюбно кивает. С обеих сторон, из потаенных углов, кидаются на него чернолицые агенты разведки, крутят руки, утаскивают. И тот, оборачиваясь через плечо, кидает на него укоризненный взгляд.

– Если ты внимательно изучал мое африканское досье, – Белосельцев хотел уклониться от близких рябиновых ягодок, вмороженных в лед лица, – ты должен знать, что Маквиллен заманивал меня в ловушку. Это было под Лубанго, по дороге в Порт Алешандро, где меня пытались убить. Маквиллен враг, и в баре «Дон Карлоша» я поступил с ним как со смертельным врагом.

– Те, с кем мы боремся, – враги человеческого рода. К ним неприложима этика. Их истребление – богоугодное дело. Их пребывание в Кремле стоит Родине каждый год миллиона жизней. Нет такой цены, которую не заплатил бы народ, чтобы их уничтожить. Их истребление требует не выстрела, не взрыва, не победы на выборах, а сложнейшей интеллектуальной игры, а также молитвы старцев, которые своими помыслами блокируют их демонические силы. От тебя мы требуем ничтожных усилий, а результат последует огромный. Тебе нельзя отказаться…

Они стояли у подножья моста, на котором толпились глянцевитые жуки-плавунцы. Ветер прикладывал к реке серебристые пышные папоротники. Трепетала на кровле огромная стеклянная бабочка. Это был генерал Авдеев, продевший руки под стеклянные трубки, готовый вспорхнуть в небеса.

– Ты согласен? – спросил Гречишников.

– Да, – сказал Белосельцев. – Кто станет директором ФСБ?

– Им станет Избранник.

…Они приблизились к дому с бабочкой, обогнули его со двора. Под деревьями стояли машины, напоминавшие коллекцию разноцветных жуков. В одной из них, с затемненными стеклами, мог скрываться приемник, снимавший сигнал с телекамеры. Пока Гречишников заостренным пальцем постукивал по кнопкам кодового замка, Белосельцев высматривал, не топорщатся ли над капотом машины усики приемных антенн, не мелькнет ли за темными стеклами красный уголек сигареты. Мягкий лифт вознес их на верхний этаж. Они остановились перед серой замшевой дверью, на которой был выбит затейливый готический номер. Гречишников, орудуя ключом, открыл замок заветной квартиры.

На них пахнуло теплом и уютом, словно квартира была обитаема и где-то рядом, среди просторных комнат, вольных гардин, находился хозяин, любитель вкусного табака, дорогого одеколона, душистого мыла, а также старинных фолиантов, источавших сандаловые запахи древнего клея.

– Твой дом, – широким жестом радушного домовладельца Гречишников пригласил Белосельцева. – Здесь все отвечает твоим привычкам и вкусам.

Белосельцев удивился сходству этого сфабрикованного жилища с его собственным домом, словно кто-то изучал его быт и привычки, бывал многократно в его кабинете, гостиной, делал опись его безделушек и книг. Черные африканские маски Анголы и Мозамбика. Эфиопские цветные лубки, тисненные на пергаменте. Глиняные божки мексиканских пирамид и надгробий. Звонкая бронза Востока с фигурками летающих дев. Гератское стекло, похожее на голубые сосульки. Пуштунские ожерелья и бусы среди черно-красных кандагарских ковров. Это был дом путешественника, собравшего за долгую жизнь фетиши своих странствий, амулеты своих походов, талисманы своих сражений и войн.

– Вот бар, где любимые Прокурором виски, коньяки и марочные французские вина… Вот холодильник, где уже готовы кубики льда… Вот полка с кофейным сервизом и вкуснейшим бразильским кофе… Рюмки, бокалы, пепельницы для дорогих сигарет…

Гречишников ввел Белосельцева в кабинет, где стоял старинный письменный стол с гранитной чернильницей и стеклянными пустыми кубами, небрежно лежали бумаги и книги и, белый, словно вырезанный из снега, мерцал компьютер. На книжных полках пестрели лаковые паспарту и старинные кожаные корешки научных журналов, географических атласов, этнографических справочников и живописных альбомов. На журнальном столике лежал забытый энтомологический атлас с многоцветьем африканских нимфалид и альбом буддийских храмов, где черно-белые, словно из метеоритного камня, барельефы Ангкора воспроизводили сладострастные позы восточной любви.

– Здесь все говорит об уединенных трудах старого воина, который пишет одиссею своих походов, житие своих подвигов… Труд, который ты затеял и в котором тебе помогает молодая прелестная помощница, любя твои седины и раны, этот труд называется «Житие генерала Белосельцева». – Гречишников мягко усмехнулся, словно нехотя расставался с мечтой написать свою собственную книгу жизни, отдавал эту мечту Белосельцеву. – А это твоя опочивальня, место, где Прокурор сразится с обольстительным демоном и падет в неравной борьбе…

Они вошли в спальню, пустую и белоснежную, с полупрозрачными розовыми занавесками, где стояла просторная кровать, устланная полосатым восточным покрывалом, с длинными мутаками, обшитыми цветастым шелком.

– Стены, как видишь, пустые. На них мы развесим твою коллекцию, и битва Прокурора и демона будет проходить на этой арене, окруженной тысячами молчаливых крылатых ангелов, желающих поражения демону. – Гречишников радостно засмеялся, довольный своим сравнением. Он приподнял палец, к потолку, где висела красивая люстра из тонких бронзовых лент. Затем перевел палец к окну, к узорному карнизу, на котором висел прозрачный занавес. – Там телекамеры, установленные великим Антониони… Черно-белый и цветной варианты…

Белосельцев стал осматривать стерильно-чистые стены, где через несколько дней засверкает его коллекция. Просторную, без единой складки, кровать, на которую, среди восточных мутак и полосатых покровов, возляжет наивный, опьяненный любовник. Комната была операционной, куда приведут пациента, уложат под хирургическую сверкающую лампу, вольют обезболивающие растворы, наденут на лицо маску веселящего газа. И тому померещится, что он молод и свеж, его ласкает и нежит прелестная апсара, над ним летают восхитительные любимые бабочки. И в это время, под зрачком телекамеры, опытный хирург проведет операцию.

Из него извлекут крохотный красный лоскут мозга, кинут пинцетом в эмалированный, забрызганный кровью сосуд. Вставят маленькую золотую пластину, которая утонет среди пульсирующих сосудов, мягких слизистых тканей, прозрачных, как жир, студенистых складок. Он очнется с маленькой ранкой на темени, забыв, где он был, что с ним сделали. Побредет, как в дурмане, лишенный воли и разума, испытывая необъяснимые приступы страдания и ужаса. Будто кто-то невидимый вонзает ему в мозг тончайшее жало, впрыскивает капельки яда. Управляемый этим страданием, ведомый неизъяснимым неисчезающим страхом, он будет двигаться в непонимании жестокого мира, куда его поместили, в котором, словно в бреду, возникают пугающие видения бабочек, розовая колеблемая занавеска, прелестная женщина, наклонившая над ним розовую нежную грудь.

В прихожей раздался звонок, напоминающий нежные переливы клавесина.

– А вот и героиня романа. Та, которой ты диктуешь свои военные саги. – Гречишников заторопился в прихожую открыть дверь.

Вошла молодая женщина, прелестная и приветливая, изначально, от порога, излучающая красоту, очарование, рассчитанные на немедленное приятие и влечение. Все источало в ней свежесть и женственность: светлые, расчесанные на прямой пробор волосы, золотистые, с изумлением приподнятые брови, блестящие смеющиеся глаза, свежий, с милой усмешкой рот, нежный приподнятый подбородок. Она была похожа на дворянскую барышню, поступившую на Бестужевские курсы, какой желает видеть ее нынешнее, измученное сознание. Таково было первое от нее впечатление, взволновавшее Белосельцева. Но вторым, зорким и опытным взглядом он различил едва уловимую ненатуральность этого милого и простодушного образа. Весь этот облик был создан, сконструирован, надет на нее и плотно подогнан, скрывая под собой иную, незримую сущность, о которой не следовало знать и заботиться повстречавшемуся ей человеку. Ее красота и свежесть казались целлулоидными, кукольными. Блеск и свечение – целлофановыми и пластмассовыми, как у дорогого, вечно улыбающегося манекена, на который в озаренной промытой витрине надевают ювелирные украшения, дорогое белье, модные туалеты, в надежде на богатого покупателя, способного заплатить за качественный товар.

Ее наряд – жакет, блузка, короткая юбка, туфли – был вычерчен на тончайших лекалах, повторявших очертания тела, был измерен и вычислен до микрона, сочетая приоткрытую выпуклость груди с нежной белизной шеи, выступающие овалы коленей с гибкими, чуткими щиколотками. Каждая пуговка, крючочек и запонка, металлические и пластмассовые молнии были удобны и оправданны, как на чехле механизма, позволяя быстро и ловко освободить дорогой механизм от защищавшей его оболочки.

Ее маленькая кожаная сумочка с кармашками и застежками, чуть потертая от употребления, напоминала саквояж мастера с набором рабочих инструментов, где каждый имел свою ячейку, был под рукой, быстро и точно использовался. В этой плотно застегнутой сумочке, в каждом отдельном кармашке таились средства обольщения, гигиены, книжица с адресами клиентов, ключи от машины, а в кожаном узком отсеке – длинные мутно-зеленые купюры, полученные за выполненную работу.

Белосельцев смотрел на молодую прелестную женщину, стремящуюся очаровать его, расположить к себе веселыми круглыми глазами, милой улыбкой, струйкой золота на белой дышащей шее, и знал, что созерцает прекрасно выполненную, безупречную в исполнении «машину любви», способную утолить самый изысканный вкус, ответить на любой каприз, доставить наслаждение самому изощренному и искушенному знатоку. Так новая модель автомобиля, построенная по последнему слову техники, вызывает восхищение у опытного гонщика, когда он становится владельцем ее восхитительной пластики, упругой силы, кожаного салона, вкусных ароматов, комфортного дизайна, где каждый перелив света, каждый нежный изгиб и звук вызывают наслаждение, переходящее в головокружительную страсть, в слепой порыв, в перламутровый блеск размытого скоростью мира, в котором мчится потерявший рассудок ездок, погибая в смертельной вспышке и смерти.

– Здравствуй, Вероника, здравствуй, красавица! – по-отечески ласково приветствовал ее Гречишников. – А это Виктор Андреевич, которому ты помогаешь писать мемуары… Виктор Андреевич, это Вероника, твоя секретарша, которой ты надиктовываешь одиссею своей многотрудной жизни… Как говорится, любите друг друга и жалуйте.

Довольный, доброжелательный, он поглядывал на обоих. И Белосельцеву почудилось, что взгляд у него острый, холодный, точный, как у механика, осматривающего сложные, дорогостоящие механизмы, перед тем как пустить их в дело. В его глазах Белосельцев тоже был машиной, которую после долгого стояния вывели из ангара и теперь пробовали в работе, тайно сомневаясь, провернутся ли застоялые валы и колеса, схватит ли горючую смесь холодный двигатель, превратит ли в жаркий взрыв, в нарастающее вращение вала.

– Очень приятно, – произнесла женщина. Голос ее был звучный, сочный, но и в нем Белосельцеву почудились искусственные, неживые интонации, как в электронной музыке, когда знакомый милый мотив, пропущенный через синтезатор, обретает холодное металлическое звучание. – Я знаю, вы много путешествовали по Африке. Бывали в Анголе и Мозамбике. Какой эпизод ваших путешествий вы будете мне надиктовывать?

– Не знаю, – смутился Белосельцев, улавливая исходящий от женщины тончайший аромат духов, вдруг сравнивая его с неуловимыми запахами эфиров, которые бабочка, черно-зеленый светящийся махаон, оставляет в воздухе, прочерчивая среди ветра, солнца, древесной листвы и душных испарений болот невидимую трассу, по которой летят опьяненные, одурманенные самцы в поисках пролетевшей черно-зеленой самки, и он, стоя на берегу океана, подняв высоко сачок, захватывает в него вместе с синими солеными брызгами и белыми песчинками кварца пышного страстного махаона, похожего на сорванный ветром цветок. – Не знаю, – повторил он, – может быть, эпизод в ночной Луанде, на берегу лагуны, в отеле «Панорама», где собрался весь «бомонд» ангольского общества…

– И конечно, вы танцевали с черной красивой женщиной… – Она произнесла это приветливо, без всякой заинтересованности, все с той же целлулоидной улыбкой, за которую было уплачено, но эти случайно, наугад оброненные слова вдруг взволновали его.

Бархатная африканская ночь. Черная лагуна с золотыми веретенами отраженных огней, там, где днем взлетали в воздух тяжелые литые тунцы, держались миг, переливаясь на солнце, и рушились с плеском в воду. Сиплый рокочущий саксофон, похожий на изогнутое морское животное, которое целуют мягкие замшевые губы. Он обнимает за талию Марию, чувствуя пальцами гибкие позвонки на ее обнаженной спине, прижимает к себе ее длинные груди, видя за ее обнаженным затылком, как кружится белая балюстрада, проплывают черный фрак дипломата, пятнистый мундир военного, и кажется, что веранда медленно отрывается от земли, возносится над туманной водой к звездам.

– Я бы хотела услышать историю вашей жизни, – серьезно сказала она, – хотела бы узнать о вашем путешествии в Африку.

Переживание, его посетившее, было больным и острым. Этой сочной болью и сладостью он был обязан милой, равнодушной к нему женщине, которая с любопытством рассматривала атлас африканских бабочек и черно-каменные барельефы Ангкора.

– Вы хотите сделать Прокурору подарок? – спросила она. – Хотите подарить ему бабочку?

– Ты и есть та бабочка, которую мы подарим Прокурору, – засмеялся Гречишников. – Этот подарок он будет помнить всю жизнь.

Он увел Веронику в гостиную, хлопнул дверцей бара, показывая бутылки с напитками, хрустальные рюмки, блюдо для кубиков льда. Он что-то негромко втолковывал ей, и она, как прилежная ученица, переспрашивала. Белосельцев боялся спугнуть безумную, невозможную мысль. Он останется в этой красивой уютной квартире с молодой милой женщиной, которая будет выслушивать длинную повесть его прожитой жизни. Он станет наматывать пряжу своих нескончаемых повествований на ее белые терпеливые руки, которые она возденет перед его лицом. Виток за витком, он уложит на ее руки все разноцветные нити своих странствий, из которых она соткет для него поминальный убор.

Мысль была сентиментальной, из тех, что могла родиться в голове престарелого разведчика при виде молодой проститутки.

– Мне все понятно, – сказала Вероника, казалось источая радостный лакированный блеск. – Рада была познакомиться. Теперь мне надо идти. Меня ждут в «Метрополе». А я еще хочу зайти в парикмахерскую.

Она улыбнулась, качнула сумочкой и вышла, оставив в воздухе легкий аромат духов, по которому ее можно будет найти, следуя через Каменный мост, мимо Кремля и Манежа, угрюмого здания Думы, колоннады Большого театра к «Метрополю», с его фиолетовыми изразцами, туманными фонтанами, стеклянными плафонами, где в вечернем баре ее жадно отыщут глаза богатого арабского шейха.

– Ну что, Виктор Андреевич, пойдем и мы полегоньку. Место тебе известно. Время, когда потребуется твоя коллекция, тебе сообщат. Будем снимать кино. – Он засмеялся воркующим смехом лесного витютня и ушел.

Глава шестая

Белосельцев покинул дом с красной стеклянной бабочкой и двинулся пешком по Полянке, стараясь припомнить, как еще недавно называлась эта улица, по которой столько раз он проезжал от «Ударника» к Садовой. Но в памяти вместо названия улицы был неровный рубец, где вырезали у него кусочек мозга и наспех зашили нейлоновыми нитками, смазав обезболивающей перламутровой слизью. Однако другая улица, шелестящим драгоценным потоком катившаяся в стороне среди богатых магазинов, помпезных отелей, посольских палат и храмов, называлась Якиманкой, и он не забыл ее прежнее название – Георгия Димитрова. В этом исчезнувшем имени, как в круглой металлической коробке с документальной лентой, таился горящий рейхстаг, факельные шествия, открытый «Опель» с торжествующим Гитлером, жестокие легированные зубы, сжимавшие хрупкое горло Европы, на котором похрустывали позвонки и сухожилия. Москва захватила часть всемирной истории в качестве военного трофея, перенесла в свой пантеон, замуровала в стены своих домов, в названия площадей и улиц. Теперь же безвестный Якимка в колпаке скомороха снова выскочил из глухого сундука, где пролежал полвека среди шариков нафталина, истлевших кафтанов и бабьих салопов. Соскоблил имена красных героев и мучеников, скакал по крышам и проводам, корчил смешные рожи водителям «Мерседесов» и «Вольво».

Белосельцев шел утомленно, перебирая впечатления огромного, еще не завершенного дня, словно переворачивал фанерные листы, на которых были намалеваны яркие невысохшие картины художника-плакатиста. Человек, к которому он приближался, смотрел на него тихими ясными глазами стареющего москвича, и этот взгляд был знаком Белосельцеву, словно он видел этого человека вчера. Или встречал его многократно всю свою прежнюю жизнь в московских трамваях, на лавочках московских дворов, в московских магазинах и булочных.

– Куда идем, знаем, а куда придем – не знаем, – сказал человек, когда Белосельцев с ним поравнялся.

– Что вы сказали? – переспросил Белосельцев.

– «На полянке встали танки», такая песня поется. Пойдем, посажу тебя в самолет. «Мы, друзья, перелетные птицы». Такая поется песня.

Белосельцев вдруг узнал человека. Блаженный прорицатель, яблочный пророк, подаривший ему в церкви золотистый благоухающий плод, стоял перед ним все в том же потертом пиджачке, запорошенный мягкой пылью дорог. Лицо его было блеклым, как иссохшая на грядках ботва, но глаза, сияющие, серые, словно летнее тихое небо с сеющим теплым дождем, смотрели наивно и ласково.

– Змей сквозь метро в Кремль прополз? – спросил Белосельцев без насмешки, а лишь для того, чтобы напомнить о себе прорицателю.

– Змей, у которого голова с пятном, а сердце в ямах. Числится двумя, а значится одним. Есть число Змея, а есть имя Змея. Имя Змея – Яким, – прорицатель указал на соседнюю улицу с драгоценными витринами и дорогими палатами, вдоль которых катилось, волновалось, сжималось чешуйчатое тулово, проталкивая в глубину города сгустки льдистой металлической плоти, скользило мимо храмов, отелей и банков.

Эта встреча в солнечной предвечерней Москве была очередным совпадением. Из числа случавшихся в последние дни. Она подтверждала незыблемый закон совпадений. Казалось, сероглазый человек стерег его здесь, на перекрестке московских улиц. Стерег день назад в церкви среди душистых яблок. Стерег от сотворения мира, чтобы невнятными словами поведать о Змее, – будто он, Белосельцев, единственный, кто мог понять и услышать. Его звали Николаем Николаевичем. Руки его были черные от машинного масла и слесарного инструмента. Яблоко, которое съел Белосельцев, было рассыпчатым, сладким.

– В Москве одному царству конец, а другое настать не может. Змей не пускает, лежит поперек Москвы. Кто Змея убьет, тот и царь. Ты убьешь – ты царь, я убью – я царь. В ком больше слез, тот и убьет. Владыка Иоанн плакал три года, а вышел пожар Москвы. Змей танки прислал, и Пашка Мерседес в народ из танков стрелял. Царевичей всех убил, а царевны остались. Змей каждый день одну царевну под землю уводит. Под землей, в метро, есть мертвое поле, имя «Метрополь». Там русские царевны закопаны. Красавицы. Дальше сам понимай… – Он повернулся и пошел, не оглядываясь, зная, что Белосельцев следует за ним.

Тот следовал. Увлеченный путаницей слов, их вязким невнятным смыслом, он шагал за прорицателем, чувствуя, как в помутненном рассудке блаженного открыта таинственная малая скважина, из которой в мир сочится загадочный родничок, выплескивая через косноязычную речь блаженного неизрекаемые истины. Будто рядом с пророком, не касаясь земли, огибая углы домов и железные водостоки, прозрачный для встречных прохожих, летит ангел. Он нашептывает пророку на ухо, а тот, как старательный переводчик, мучаясь недостатком слов, переводит на человеческий язык вещие истины. Белосельцев шел за Николаем Николаевичем, не понимая его бормотаний, наслаждаясь этим мучительным непониманием.

В переулочке, близко от Полянки, они остановились около автомобиля, похожего на те, что вращаются на каруселях вместе с разноцветными конями, нарядными самолетами, цветастыми ракетами, наполненными веселыми визжащими детьми. Машина была маленькая, какой-то забытой советской марки, многократно перекрашенная, в наклейках, нашлепках, в переводных картинках. За стеклом красовался портрет генералиссимуса Сталина, была укреплена икона Богородицы, был собран целый иконостас открыток, где соседствовали православные святые, советские вожди и герои. Вдоль машины была прочерчена сочная красная линия, а на багажнике была выведена красная звезда, что придавало автомобилю сходство с довоенными тупоносыми «ястребками», бесстрашно погибавшими от стальных «мессершмиттов».

– Садись на место второго пилота. – Николай Николаевич открыл перед Белосельцевым маленькую дверцу, запуская его в тесный салон, и тот, удивляясь себе, послушно сел, оказавшись внутри экипажа, похожего на железную божью коровку. И первое, что странно его поразило, был мимолетно налетевший аромат духов. Словно женщина, с которой он только что виделся на заповедной квартире, заглянула сюда. Оставила в воздухе улицы, среди испарений бензина, дыма сигарет, запаха ресторанных кухонь свое терпкое ароматическое вещество, как пролетевшая бабочка.

Они покатили на этой расцвеченной будто заводной игрушке, стесненные хромированными оскалами джипов, сдавленные раскормленными боками «Мерседесов», обгоняемые узкими рыбьими телами «Ниссанов». Когда мимо них заструился нескончаемый, скользкий, как угорь, «Линкольн», Николай Николаевич заметил:

– На ней мертвецов хорошо возить, а живые ко мне садятся. – И посмотрел на Белосельцева тихими, одобряющими его выбор глазами.

Их затянуло в водовороты и шумные промоины Садового кольца, где их автомобиль казался скомканной пестрой бумажкой, несущейся по бурным волнам. Таганка напоминала рулет, в который замешивались дома, колокольни, мигающие светофоры, стальное месиво машин, сочное варево толпы.

Белосельцев не спрашивал, куда они едут. С тех пор, как несколько дней назад кончилась его сонная неподвижная жизнь и в нее стали вторгаться деятельные, энергичные люди, которые стали ее наполнять яркими эпизодами и зрелищами, с тех самых пор множество случайных совпадений говорило ему, что в невидимой мастерской по невидимым чертежам осуществляется огромный и таинственный замысел, в котором задействован и он, Белосельцев. Он перестал сопротивляться напору явлений, принимал их как неизбежную данность, где смысл и значение имеет любая частность, пускай до поры до времени непонятная. Как и этот странный пилот, направлявший свой бутафорский истребитель к туманным московским окраинам.

Несколько раз Николай Николаевич останавливал свой «лимузин», и они выходили. В первый раз это случилось, когда пророк зашел в продуктовый магазин и среди нарядных витрин, пластмассовых бутылок с цветными ядовитыми напитками закупил большое количество конфет в разнообразных обертках, указывая черным масленым пальцем на горки помадок, соевых батончиков, шоколадок, искусственных трюфелей, чьи фантики были нарядные, словно елочные игрушки. Весь этот блестящий конфетный ворох он ссыпал в холщовую сумку, дал ее подержать Белосельцеву и долго, старательно мусолил деньги, расплачиваясь изношенными, истертыми купюрами.

В другой раз они остановились у аптеки под зеленым крестом. Выстояли небольшую печальную очередь, поглядывающую на флакончики и пузырьки, где содержались заморские эликсиры долголетия, выжимки из желез экзотических животных, настои на целебных растениях, одни из которых должны были утолить ноющие и щемящие боли, а другие – ноющую и щемящую тоску умирающей плоти. Николай Николаевич сунул рецепт в стеклянное оконце, за которым сидела библейского вида жрица в белом колпаке, из-под которого взирали черные прекрасные глаза, в свое время столь полюбившиеся Олоферну. Жрица поставила на прилавок коричневый флакон с таинственной жидкостью, и Николай Николаевич молча и старательно выложил ей мятые деньги, извлекая их поочередно из нескольких карманов.

Третья остановка была сделана у рынка, накрытого, словно цирк, бетонным куполом. Николай Николаевич пошел по рядам, а Белосельцев остановился среди пьяных и сладких ароматов, радостного и возбуждающего многоцветья, гулкого и сочного многоголосья. Горы яблок, аккуратно возведенные пирамиды груш, прозрачные, источающие сиреневый свет виноградные гроздья. Мятый оранжевый урюк, коричневый изюм, смуглые грецкие орехи. Рассеченные на длинные доли, напоминающие египетские ладьи, желтые дыни. Алые, как хохочущий рот негра, влажные половинки арбузов, наполненные блестящими черными семенами. Все благоухало, отекало соком, манило и возбуждало. И повсюду за прилавками стояли крепкие черноусые азербайджанцы, плохо выбритые, с синей щетиной, дружные, наливающие из чайника горячий черный напиток, подносящие к усам отточенный ножичек с ломтиком красного арбуза. Они же, предприимчивые дети Кавказа, деловитые и уверенные, стояли у рыбных прилавков, на которых лежали золотистые остроносые осетры с колючими загривками и перламутровыми пластинчатыми жабрами, похожие на драконов. Серебряные льдистые семги с зубастыми хищными клювами излучали голубой свет зимнего утра. Горы зеленых креветок, пересыпанных крошками льда, представляли в Москве бессчетных обитателей тепловодных глубин. Панцирные пупырчатые крабы, разложенные на холсте, раскрывали для дружеских объятий клешни. Черноусые торговцы, произнося ласковые слова на неведомом языке, зазывали покупателей. Они приподнимали тяжелую семгу за влажный хвост, и рыбина, как зеркало, кидала в глаза восхищенной московской даме отблеск студеного моря.

Белосельцев двигался между прилавков, разглядывая кавказские лица с синей щетиной, мелькавшие среди цветочных рядов. Смеющиеся среди темно-малиновых роз и белоснежных лилий. Он наблюдал за тем, как ловкие пальцы с серебряным перстнем сжимают мокрый ножик, отделяют пленки от бараньих ляжек, отслаивают жир от круглых бараньих семенников. Ставят поудобней отсеченную баранью голову с круглыми рогами и высунутым, прикушенным языком. Он испытывал к азербайджанцам неприязненное чувство поруганного шовинизма. Разрушив «империю зла», обглодав до костей Россию, нарыдавшись всласть над жертвами «русских оккупантов» в Баку, пылкое племя Кавказа не отпускает Россию. Передравшись с армянами за Карабах, растерзав русские погранзаставы и гарнизоны, передав бакинскую нефть американским компаниям, торговцы Гянджи и Шуши вторглись в Москву сплоченной миллионной ордой. Захватили рынки, оттеснили с прилавков русских старушек с их грибками и клюквой. Яростно, жадно торгуют, скупают дома и квартиры, земли и фермы, картины и драгоценности. Держат рестораны и казино, захватывают власть в префектурах. Отмытые и выбритые после рынков, в дорогих костюмах и галстуках сидят в застольях, весело высматривая русских красавиц, демонстрируя среди русских печалей кавказское жизнелюбие и достаток.

Работая на Кавказе в последние месяцы своего пребывания в разведке, Белосельцев помнил, как в районе Гянджи был пойман русский майор, как был забит до полусмерти, вложен в старый баллон от «КамАЗа», и когда подоспел на бэтээре взвод десантников, среди черной зловонной резины торчали лишь обгорелые кости и скалился белозубый череп майора.

Белосельцев отыскал Николая Николаевича в дальнем углу рынка, когда тот прятал баночку меда, купленную у тихого старичка, облизывающего остренькие чистые пальцы.

– Теперь и белки сыты, и пчелки здравы, – произнес Николай Николаевич, удовлетворенный сделанными покупками. – Теперь и мы в силе, и Бог в славе! – добавил он, увлекая Белосельцева к своему экипажу, приспособленному для перевозки конфет. И опять, усаживаясь на затертое сиденье нелепого автомобиля, вдыхая запах прелых фруктов, бензиновый ветер, дым невидимого кавказского шашлыка, Белосельцев, как наваждение, уловил мимолетный аромат женских духов, словно пролетела бабочка, оставляя душистый след своего полета.

Они въехали в Печатники, в монотонную серо-белую застройку, напоминавшую не затейливые печатные пряники, а сухие, поставленные под разными углами галеты из солдатского пайка. Покрутили по бестолковым улицам и вдруг оказались на берегу Москвы-реки, среди откосов, подъемных кранов, полузатопленных барок, мимо которых мутно и широко текла вода с далекими озаренными островами и медлительным красно-белым сухогрузом. У самого берега, на пустыре, стояли гаражи, и машина Николая Николаевича, похожая на раскрашенную нахохленную птичку, остановилась перед одним из них, с открытой дверью и горящей в глубине лампой.

– Бомбардировщики, которые без бомб, суть истребители. А остальные не значатся, – непонятно изъяснился Николай Николаевич и покинул машину.

Из гаража вышел худощавый подросток в косынке, прижимающей к голове белесые волосы. У него были измазанные руки, которые он отирал масленой ветошью, ярко по-гагарински улыбался гагаринскими же, чуть поднятыми вверх уголками губ.

– Дядя Коля, долго добирался! Клиента привез? – смело, как на равного, посмотрел он на Белосельцева. – Я передние подвески поменял. Будешь-нет проверять? – Он кивнул в глубь гаража, где под лампой, с поднятым капотом, стояла «Волга», туманился железный воздух, смутно различались полки с инструментами, газовые баллоны, верстаки и табуретки. – Давай загоню твой «Гастелло»! – Он ловко поместился в машине и въехал на ней в гараж, заслонив стоящую на яме «Волгу».

Внезапно из гаража, из тусклого мрака, из-под земли, из-за чахлых кустов, казалось, даже с веток облезлого дерева посыпались, выбежали, выскочили ребятишки. Множество, с целый десяток, маленькие девочки и мальчики, смешно, разношерстно одетые, в поношенных курточках, в драных брюках, в линялых, не по росту длинных платьях. Чумазые, глазастые, шумно обступили Николая Николаевича. Стали хватать его за полы пиджака, теребить за руки, подскакивать, норовя вскарабкаться на него. Они были похожи на белок, цепко прыгающих, цокающих, верещащих. Это сходство еще больше увеличилось, когда Николай Николаевич достал кошелку и стал выкладывать на перепачканные детские ладони купленные конфеты. Маленькие грязные пальцы цепко хватали сласти, почти вырывали, прятали в карманы. Либо тут же разворачивали нарядные фантики, раскрывали серебряные бумажки. Набивали конфетами рот, вырывали их друг у друга, роняли, ползали по земле. Визжали, ссорились, снова лезли к Николаю Николаевичу. Так белки хватают грибы и орехи, прячут в дупла, насаживают на острые лесные сучки и при этом крутят хвостами, скачут, наполняя лес цокающими сочными звуками.

Николай Николаевич улыбался блаженно, расставив руки, словно накрывал детей покровом, защищая от опасности в момент, когда они были поглощены мишурой, лакомились, пачкались шоколадом.

– Опять все деньги потратил, – произнес юноша в косынке, обращаясь к Белосельцеву без осуждения, но с легкой усмешкой, словно извинял Николая Николаевича за его слабость. – Каждый раз пенсию на конфеты просаживает.

– А у меня «Арахис»! – вертела конфетой черноглазая смуглая девочка, чьи коричневые золотистые глаза были обведены синеватой тенью. – У меня «Арахис», «Арахис»!..

– А у меня «Раковая шейка» и «Мишка»! – хвасталась другая, белокурая и синеглазая, подпрыгивая и пританцовывая сношенными туфельками. – А у меня больше ваших!..

– А у меня «Трюфель», шоколадный, с орехом! А у вас нет! – торжествовал миловидный мальчик с русым чубчиком, в слишком просторной, поношенной курточке с оторванными пуговицами. – У тебя, Верка, карамельки липучие, а у меня шоколад за сто рублей!

– Давай, Сонька, меняться. Я тебе две «Раковых шейки», а ты мне «Мишку на севере», идет? – Девочка с голубыми глазами протягивала конфеты другой, рыжеволосой, зеленоглазой, чьи тонкие оголенные руки были в темных синяках.

– Хер тебе! – ответила рыжая, стискивая зло кулачок, в котором была зажата дорогая конфета.

Белосельцева поразило грубое, мужское ругательство, жестоко прозвучавшее из уст веселой, игривой девчушки. Он уже догадывался, что дети, окружавшие Николая Николаевича, были беспризорными. И тот одарял их лакомствами и подкармливал, как сердобольные люди подкармливают бездомных собак и кошек, подсыпают зерно в кормушки зябнущим на морозе птицам.

Заглотав первую порцию конфет, набив про запас карманы, теперь они расправляли красочные обертки и играли в фантики. Но не так, как это делал в детстве Белосельцев, складывая конфетные обертки в плотные маленькие конвертики, после чего сложенный фантик помещался на ладонь, пальцы с силой ударяли о край стола, и цветная бумажка, брошенная катапультой, летела в гущу других, рассыпанных на столе. Накрывала своей плоскостью разноцветный конвертик, делая его собственностью удачливого игрока. И каким богачом и счастливцем чувствовал себя азартный метатель, если его прозрачная, дешевая, от лимонных карамелек бумажка накрывала тяжелый и плотный фантик шоколадной конфеты «Мишка на севере», где заиндевелый медведь, стоя на красочной льдине, подымал морду к серебряному полярному сиянию. Малой грошовой бумажкой выигрывалось целое состояние, помещалось в жестяную коробку из-под монпансье, откуда перед сном, в постели, перед тем, как мама властно и неумолимо выключала свет, фантики ложились на подушку радужными рядами, словно крохотный драгоценный иконостас, перед которым молилась его восхищенная бесхитростная душа.

Дети у гаража играли в иные фантики. Они разглаживали конфетные обертки во всю ширину, складывали их в кипы, делили по размеру, дороговизне, достоинству. Пускали в обмен, ловко перебирали маленькими грязными пальцами. Считали, мусолили, придирчиво наблюдали за партнером, подозревая обман и подвох. Слова, которыми они обменивались при игре, были: «Твои сто баксов!» – «Еще отстегни!» – «Сшибаю зеленые!» – «Давай по обменному курсу»! – «Ты мне капусту не суй!» Голоса их были азартные, страстные, злые. Глаза блестели. Маленькие руки, хватая кипу бумажек, ловко сметали в карман. Некоторые фантики вырывались из общей кипы, просматривались на свет, словно подозревался обман, возможность фальшивой купюры.

Внезапно из стайки играющих раздались крик, визг. Две девочки сцепились, как маленькие разъяренные кошки. Они тянули в глаза друг другу раскрытые отточенные пятерни, норовили цапнуть за волосы, дерануть кожу, выцарапать очи, разодрать платье.

– Лахудра рваная, кинуть меня хотела! – визгливо выкрикивала смуглая, похожая на цыганочку, девочка с глазами, черными, как жужжащие пчелы, яростная, гневная, беспощадная. – Ты сперва заработай, а потом и хватай!.. На халяву хотела! – Она трясла конфетной оберткой перед своей голубоглазой подругой, которая в ответ толкала ее кулачком, и ее лицо покрывалось пунцовыми пятнами.

– Ты у меня будешь пасть разевать! – кричала она в ответ. – Я Ахмету скажу, он тебя раком поставит!..

Они сцепились, дрались, хватали друг друга за волосы, впивались в кожу ногтями, отстаивая право на собственность в виде конфетных бумажек. Как зверьки, еще учились биться насмерть, выкраивая себе среди жестокого, враждебного мира малую территорию жизни.

Мальчик с чубчиком, миловидный, с тонкой переносицей и синей жилкой на шее, грязно выругался. Он кинулся к дерущимся девочкам, пинками и ударами разнял их:

– Морды себе поцарапаете! С мордами поцарапанными ни хрена не заработаете!.. Ахмет вас обеих раком поставит!

Эти слова и ругательства остудили дерущихся. Девочки разошлись. Они всхлипывали, поправляли растерзанную одежду, подбирали с земли рассыпанные фантики. Мальчик, установивший перемирие, желая его продлить, достал из кармана пачку сигарет. Предложил соперницам. Извлек прозрачную пластмассовую зажигалку, поднес газовый огонек. Обе девочки, черноволосая и русая, молча, по-взрослому, закурили. Глубоко затягиваясь, выставляя нижнюю губу, выпуская струю дыма.

Белосельцев беспомощно, изумленно смотрел на эту скоротечную схватку. Подросток в косынке не вмешивался. Виновато, будто извиняясь перед Белосельцевым, улыбался гагаринской улыбкой. Николай Николаевич печально потупился, не вторгаясь в детскую ссору, признавая свое бессилие, не умея изменить уродство и жестокость жизни, лишь приукрашивая ее мишурой конфетных бумажек.

Эту печаль благодетеля чутко уловил мальчик с чубчиком, бывший среди детей старшим. Он по-взрослому, вразвалку, держа в зубах сигарету, подошел к подростку в косынке:

– Ну чего, Серега, давай включай воду! Помоем «Гастелло»! А то Николаю Николаевичу на грязной ехать неловко!

Из шланга забила вода. Чубатый мальчик, не выпуская изо рта сигарету, стал окатывать целлулоидный автомобиль искристым водяным ворохом, разбивая струю о лобовое стекло с портретом генералиссимуса и Богородицей, о красную звезду, о нарисованный на мятом корпусе самолетный киль. Девочки, уклоняясь от брызг, терли машину губками, мылили, визжали, вылизывали ее со всех сторон, напоминая купающихся детей, которым подбросили для забавы целлулоидную игрушку. Николай Николаевич, опустив усталые руки, стоял в стороне, нежно и печально смотрел на мойщиков.

Парень в косынке, которого звали Серегой, держал в руках ненужную отвертку, бесцельно протирал ее ветошью, поясняя Белосельцеву:

– Вон та черненькая, Ленка, сама не знает, откуда взялась. Из Тамбова, что ли. Как котенок бездомный… Вон та беленькая, Верка, – у нее мать под электричку попала, а больше никого нет, так и слоняется… Вон та рыжая, Сонька, – родители, пьяницы, ее цыганам продали, а она сбежала и здесь толчется… Лешка, пацан, – у него мать и отец воры, в тюряге сидят, а он из детдома сбежал…

Дети превращали мытье машины в игру. Брызгались, визжали, норовили мазнуть друг друга белой пеной. Паренек направлял струю то на одну, то на другую девчонку, и те восхищенно вопили, делали вид, что сердятся, грозили мокрыми кулачками.

Белосельцев чувствовал, как проникает в него ноющая боль, словно в суставы медленно вонзали иглу, вводили маслянистый ядовитый раствор, и страдание расширялось, как пятно, растекалось по телу.

– Их всех, ребятишек этих, прибрал чечен Ахмет… Гнида сучья, паразит, наркотой торгует… Он их вечером собирает. Пудрит, красит и к азерам на рынок отвозит, в гостиницу, на всю ночь… А утром девчонки и Леха сюда приползают, синюшные, побитые, кто пьяный, кто накуренный. В гараже, на нарах отсыпаются… Вечером Ахметка опять их на рынок везет…

Дети, окружавшие расписную игрушку, брызги воды, радостный хохот и визг напоминали аттракцион. Детский фонтан, придуманный добрым затейником, к которому добрые родители приводили любимых детей. На память, чтобы снова вернуться, кидали монетки. Денежки маленькими кругляками усеяли дно фонтана, переливались, струились. Исчезали, если по воде шлепала веселая детская рука.

Боль разрасталась, жарко и душно заливала грудь, жгла сердце, вливалась в глохнущие уши, приливала к ослепшим глазам. Этой боли не было подобия. Господь, изыскав для человека бессчетное разнообразие страданий, выбрал для Белосельцева это, прежде неведомое. Словно змея впрыснула в него парализующий яд, который расплывался по телу убивающим пятном боли.

– Люди в милицию обращались: «Арестуйте Ахмета, всех наркотой отравил!.. Над детишками измывается!.. Вы что в милиции, не русские люди?..» А его на час в отделение забрали, допросили и обратно выпустили. Он ментов с потрохами купил, с ними деньги делит. Они у него как охрана работают….

Дети радовались, шалили. Рыжая девочка, вся мокрая, в прилипшем платье, с потемнелыми от воды волосами, вырывала шланг у мальчишки, визжала. Направляла струю в дверцу автомобиля, зажигая на стекле серебряную водяную брошь. Другие восхищенно хватали эту лучистую водяную звезду, которая улетала из их мокрых ладоней.

Белосельцев не мог шевельнуться. Боль, которую он испытывал, причиняла страдание сама по себе и одновременно воскрешала все прежние виды боли, когда-либо им пережитые. От ранений, ожогов, тоски, сострадания, душевного помешательства, ревности, перелома костей, предсмертного ужаса, вида бессильной погибающей Родины. Эта боль была праматерь всех прочих видов боли. Она рождала их всех заново, помещала в плоть, кости, мозг, изнывающее сердце. И он стоял, как у пыточного столба, и кто-то невидимый, жуткий, в колпаке палача, мучил его. Рылся отточенным железом в его хлюпающих внутренностях.

– Оксана, девчушка, – беженка из Казахстана… Ее азеры какой-то болезнью заразили… Ахметка избил, сказал, что живьем закопает, чтобы заразу не разносила… Она в реку бросилась… Мы с Николаем Николаевичем выловили, откачали… Теперь в больнице лежит, лечится. Николай Николаевич ей лекарства возит и мед покупает…

Мир, в котором жил Белосельцев, был недостоин существования. Должен был погибнуть, распасться на изначальные атомы. Чтобы Бог, убедившись в ошибке своего творения, получил возможность создать мир заново, по иному замыслу и чертежу. Распад мира, от которого отрекся Бог, уже начался. Происходил в нем, Белосельцеве. Он распадался на изначальные клетки, исходные молекулы, первичные безымянные корпускулы. Боль, которую он испытывал, была страданием порочного, обреченного мира, который Бог отзывал обратно. Стирал его изображение. Возвращал в мироздание очищенные от скверны, стерилизованные частицы, отбирая их у богомерзкой падшей материи.

– Я Ахметку достану… Я его в джипе достану и в казино достану… Я его на рынке возьму и в ресторане возьму… Если в Чечню сбежит, я его, черножопого, там достану… Осенью в армию иду, в Чечню попросился… Буду его по горам гонять, как зайца, пока его уши вонючие на подметки себе не пущу… За ребятишек отомщу… – Подросток, еще недавно казавшийся смешливым и легкомысленным, теперь был темен, жесток лицом. Уголки губ были опущены, как у беспощадного бойца, готового нанести удар. Отвертка в руке мерцала, словно нож.

Белосельцев любил его как сына. Исповедовал его молодую ненависть. Ненавидел тех, в кремлевских палатах. Их чавкающие плотоядные губы, чуткие и влажные, как у крыс, носы, ненасытные, пожирающие мир глаза, потные похотливые ляжки, усыпанные алмазами пальцы, неутомимость, с которой они хватали, жевали, переваривали. Бесстыдство, с каким смердили и пакостили в святых местах. Топтали любимую Родину, мучили гибнущий беззащитный народ. Эта ненависть была праведна, она укрепляла веру в безусловную справедливость дела, которому он служил. Избранник, кого, сберегая и пестуя, проводя над пропастью, они приведут во власть, положит конец страшному игу. Изгонит из кремлевских палат жестоких крыс. Спасет от гибели этих брызгающих водой, измученных и беззащитных детишек.

Дети отложили опустевший шланг. Они отдыхали, оглаживали мокрые волосы. Приводили в порядок мокрую одежду. Машина, влажная, умытая, напоминала цветную ракушку. Николай Николаевич что-то говорил чубатому мальчику, передавал ему фунтик с лекарствами, баночку меда, должно быть, для больной Оксаны. Дети еще пощебетали, поскакали и все разом, как птицы, снялись и исчезли, мелькая на пустыре, на отдаленной дороге, оставив после себя легкое гаснущее свечение.

Солнце опускалось к реке, освещая травяной остров красным светом. Краны порта казались красными. Затонувший остов ржавой баржи выглядел сочным, свежим, словно покрашенный суриком. Руки Николая Николаевича, пропитанные маслом, запорошенные железом, были опущены, и казалось, он только что мешал в большом тазу раздавленную малину, и теперь этот таз, полный варенья, висел над рекой, и под ним на воде лежал след пролитого сока.

Они сидели с Белосельцевым у речного откоса на старом бревне, и Николай Николаевич тихо вещал, сосредоточиваясь внутренним оком на раскрытой, невидимой книге, вычитывая из нее длинные незавершенные строки.

– Были Печатники, а стали Печальники, потому такие начальники… Оксана – царевна, ее Змей ужалил, а мы отстояли… Она птичка Божья, ей рай снится, а ее Змей в ад утащил… Райских птичек нельзя стрелять, они мудрость Божья, им перышки Бог раскрашивал… Змея с земли не видать, ты взлети, тогда и увидишь… Я икону пишу, ангел с крыльями, капитан Гастелло… Он Змея с высоты увидал, сам знаешь, что вышло…

Невидимая книга, которую держал на коленях Николай Николаевич и водил медлительным пальцем, была богословским учением. Она была написана загадочным языком, состоявшим из толкований и притч. Учение содержало в себе космогонию мира. Как и в русских волшебных сказках, в ней присутствовали образы яблока, Змея и птицы. Образ умыкаемой Змеем царевны и витязя, убивающего жестокого Змея. Образы рая и ада, простиравшихся где-то рядом, за домами Печатников, за травяным озаренным островом, на который опускалось малиновое солнце.

В книге были буквицы, перевитые цветами и листьями, диковинные животные, невиданные растения, скалистые горы, на которых возвышались затейливые палаты. Николай Николаевич считывал из книги отдельные отрывки, допуская пропуски, полагая, что до Белосельцева дойдет сокровенный смысл учения.

– Отчего ты мне друг? Оттого, что другой… Русские люди – другие… Они от другой травы, от другой земли, от другого камня… На русском камне весь мир стоит… Когда Змей русский камень сдвинет, тогда и мир завалится… Не хочу быть другим, да Бог велит… Русский камень больно тяжел… Из него Голгофа сложена… Христос под русским камнем лежит, товарищ Сталин, Александр Матросов… Русский камень только детям под силу… Все русские люди – дети, а кто для них мать, это сам пойми…

Белосельцеву казалось, что он читает берестяные грамоты, найденные в темной глубине, среди истлевших мостовых и сгнивших срубов. Часть текстов была утрачена, а оставшаяся не позволяла понять всю полноту учения. Его смысл постигался не усилиями разума, а наивной и ищущей верой. Белосельцев верил написанным на бересте прорицаниям. Учение откладывалось не в голове, не стройным, обоснованным знанием, а в груди, медленно расширявшимся мягким теплом.

– Стрела мира летит против солнца, а русская стрела летит на солнце… Река мира течет под гору, а русская река течет в гору… Нам Бог землю дал, чтобы мы ее заново слепили руками и поцелуями… Христос в Россию придет и каждого в глаза поцелует, тогда и рай увидим… Красную Пресню знаешь?.. Там генерал Макашов… Ему верь… Он на жидов поднялся, за это его и убили…

Все, что слышал Белосельцев, казалось безумием. Голова прорицателя была полна тумана, в котором являлись размытые видения и образы. Но эти видения объясняли Белосельцеву его самого. Он был другой. Его стрела, пусть на излете, продолжала стремиться к лучезарной таинственной истине, которой никогда не достигнет. Он заблуждался, терпел поражения, был обречен на неведение. Но верил, что на смертном одре, перед тем как исчезнуть, кто-то любимый и чудный прильнет к изголовью, поцелует в глаза, и возникнет видение рая. Бочка с застывшей водой. Вмерзшая в лед ветка красной рябины. Холодная синева в высоте.

– У Змея топор, томагавк называется, потому на Россию гавкает… Змей топором русский рай до пеньков вырубает, а нам снова сажать… Каждые сто лет заново рай сажаем, а яблок никак не отведаем… У России цари – садоводы… Царь Иван – садовод, в Казани сад посадил… Царь Петр – садовод, в Полтаве сад посадил… Сталин – садовод, в Берлине сад посадил… Теперь одни пеньки… Русский народ – трава, его косят, головы, как цветки, летят… Но и в косе усталость, железо о цветок снашивается, потому как живем без вождя… Будет вождь, имя ему Избранник, но не мы изберем… Чтоб ему в Кремль пройти, надо Змея убрать, а то не пройдет… Кто Змея от Кремля уберет, тот герой. Рядовой Матросов – герой… Лейтенант Талалихин – герой… Капитан Гастелло – герой… А нам с тобой помолчать, еще повидаемся…

Белосельцев был поражен. Прорицатель своей путаной речью угадал его, Белосельцева. Назвал Избранника. Ясновидящим оком разглядел за кремлевскими стенами царский зал, бесстыдное пиршество. Избранника, бесшумно явившегося на совет нечестивых. Легкое дыхание света над его бровями и лбом. Встреча с блаженным была не случайной, она входила в загадочный замысел, где ему, Белосельцеву, выпадала неотвратимая роль. Их связь была путана и невнятна, как и сами речения, где лишь смутно угадывались контуры древней религии. И хотелось запомнить, записать речения, чтобы позже, в тиши кабинета, обложившись томами книг, орнаментами древних культур, оттисками наскальных рисунков, берегинями вологодских холстов, расшифровать туманную суть. Раскрыть вероучение.

– Русский рай есть Победа… Победа есть Бог… Жуков есть Бог Победы… Если ты есть Победа, тебе и молюсь… На станции «Баррикадная» многие ходят, которых в живых нет… Пойди и поймешь… А теперь помолчим… Солнышко спать ложится…

Круглое солнце касалось воды. Словно огромная таблетка красного стрептоцида растворялась в реке. Остров был малиновый. Затонувшая баржа потемнела, казалась фиолетовой. Низко над водой, бесшумные, как красные стрелки, пролетели утки. Белосельцев поднялся с бревна, простился с умолкнувшим, не ответившим на поклон Николаем Николаевичем, махнул рукой парню в косынке и пустырями, мимо складов и гаражей, уже в сумерках, вышел к метро.

На углу многоэтажного дома, под уличным фонарем, стоял джип. Дверцы были раскрыты, и молодой усатый кавказец в кожаной куртке, с крутыми плечами, подсаживал в машину ребятишек, тех, что недавно веселились и брызгались у гаража. Девочки были в коротеньких юбках, на высоких каблуках, с обнаженными хрупкими руками. Их лица были покрыты гримом, глаза подведены, губы в яркой помаде. Чубатый мальчик был причесан на пробор, волосы блестели от бриолина. Он был облачен в темный сюртучок и бабочку, был похож на маленького пианиста, выступающего на музыкальных конкурсах. Чеченец подсаживал их в машину, посмеивался, легонько подшлепывал. В глубине машины сидели еще двое, в кожаных куртках, такие же смуглые и усатые. Они принимали девочек себе на колени.

Джип укатил, влажно помигивая хвостовыми огнями. Белосельцев смотрел вслед, испытывая такую боль, словно напоролся грудью на железный штырь, и теперь остроконечная дыра заполнялась хлюпающей кровью. Ненависть его была столь велика, что уличные фонари в его глазах увеличились и стали лиловыми.

Глава седьмая

Он ехал в метро, вспоминая разговор с Николаем Николаевичем, пытаясь уразуметь смысл учения. Словно с древнего наречия, на котором когда-то изъяснялись мудрецы и кудесники, Белосельцев делал перевод на современный язык, за обилием дробных, избыточных слов переставший выражать глубинные мысли. Он вдруг вспомнил наказ прорицателя посетить станцию «Баррикадная». Невзирая на усталость, изменил маршрут и, пересаживаясь с поезда на поезд, отправился на указанное место.

У выхода, словно черные птицы из разорванной сетки, разбегалась толпа.

Под мелким дождем Белосельцев стал удаляться от шипящей сверкающей улицы в темноту пустынного сквера, над которым, заслоняемый древесными кронами, белый, словно огромная театральная маска, возвышался Дом Правительства. Приближаясь к дому, он почувствовал сквозь летний пиджак и рубашку дыхание льда. Казалось, стволы деревьев, земляная тропинка, чугунная ограда сквера покрываются изморозью.

Этот могильный холод был вызван обилием смертей, случившихся здесь несколько лет назад, когда улицы и аллеи сквера кипели толпой, краснели в дожде знамена, отряды ОМОНа, в железе, в белых металлических касках, освещенные огненной ртутью, махали дубинками, раскалывали щитами толпу, ломали черепа, с грохочущим стуком выдавливали демонстрантов из сквера. В те осенние недели и дни к осажденному дому на помощь баррикадникам рвалась и стенающая Москва, и в солнечный ослепительный день танки били с моста, и от каждого выстрела с деревьев осыпалась листва, и на белом фасаде дворца кудрявился взрыв, и черно-красная копоть лениво ползла из окон вверх по белому камню – и он, Белосельцев, в ужасе смотрел через реку, как трассеры впиваются в дом. Позже мертвое обгорелое здание дикой руиной торчало на набережной, укрытое тканями, оно было похоже на синего мертвеца, завернутого в саван. С тех пор это место вызывало у Белосельцева неисчезающее страдание, непреходящий ужас, будто под деревьями все еще бродили тени убитых баррикадников, души изнасилованных девушек, звучали голоса расстрелянных офицеров. Дом Правительства, голубоватый, сияющий, сквозь черную ограду казался саркофагом, где в жидком азоте лежал голый огромный труп.

Он приблизился к ограде, к тихому, безлюдному месту, где в теплом моросящем дожде стояли поминальные знаки. В октябрьские дни тут было многолюдно и шумно. Тут служили молебен, возлагали цветы, пили водку, обнимались и плакали, в чем-то упрекали друг друга, в чем-то винились. В толпе появлялись забытые вожди, померкшие, ушедшие в небытие депутаты. Мелькали казачьи мундиры, офицерские кители, золотые ризы священников. Теперь же, в тихом летнем дожде, среди влажных запахов сквера, Белосельцев стоял один на крохотном участке земли, отведенном для поминовения мертвых.

Тут возвышалось корявое дерево с распростертыми суками, на которых вяло качалась матерчатая обветшалая лента, слабо струилась серебряная паутинка фольги. В траурные дни дерево украшалось стягами, увешивалось венками, на него крепились транспаранты и лозунги, и оно возвышалось над толпой, как языческая Берегиня, в уборах, рушниках, ожерельях, и всяк проходящий норовил коснуться его шершавой коры.

Тут же у дерева стоял православный крест с резным распятием, с земляным холмиком, на котором малиновым тихим огнем горела лампада, лежали огарки церковных свечей, стояли поминальные стаканчики, увядали букеты цветов.

Чуть поодаль, сооруженная из железной арматуры и труб, с наброшенными кирпичами и досками, топорщилась маленькая баррикада. В нее был вплетен обрезок колючей проволоки, той, что, подобно кольчатому жестокому змею, опоясывала осажденный дом. К баррикаде был прикреплен алый лоскут, налеплены прокламации и листовки. Тут же лежали противогазная сумка, рабочий бушлат, пластмассовая каска баррикадника.

Три знака, три поминальные святыни соответствовали трем стихиям, принимавшим участие в восстании. Дерево было языческим божеством, которому поклонялись защитники из «Славянского собора» и «черные венеды». Вооружась автоматами, они продолжали носить на голове тонкие золотые перевязи, держали на груди ладанки с нордическими рунами и магическими славянскими символами. Крест собирал вокруг себя православных, казаков, монархистов. Тех, кто водил вокруг осажденного дома крестные ходы, выносил навстречу бэтээрам чудотворные иконы или, осенив себя крестным знамением, кидал бутылку с бензином под гусеницы броневика. Баррикада была «красной святыней», ей поклонялись коммунисты, дружинники «Трудовой Москвы», соратники Зюганова и Анпилова. Но все они, приверженные разным учениям, из разных движений и партий, переходили от креста к баррикаде, от православной лампады к дереву, братались, целовались и плакали. Они были русскими, которых убивали в смертельном бою за Родину.

Белосельцев глядел на крест с зажженной лампадой, на дерево с матерчатой лентой, на колючую, похожую на цветок чертополоха баррикаду, и ему казалось, что все они прорастают сквозь его дышащую грудь и, уже нераздельные, единым стволом и кроной восходят в бесконечное небо.

Он увидел, как в сумерках из-под черных деревьев возник человек. В длинном плаще, напоминающем темную рясу, с поднятым воротником, хоронясь от дождя, он подошел к кресту. Трижды перекрестился, наклоняясь, сгибая сутулую спину. Белосельцев, не видя лица, чувствовал, что человек чем-то ему знаком. Тот кланялся, повернувшись спиной, но казалось, он знает, что Белосельцев за ним наблюдает. Постоял, созерцая лампаду, словно молча читал поминальную молитву. Обернулся на свет фонаря. Белосельцев узнал Гречишникова.

– Ты? – изумился Белосельцев, оглядывая его хламиду, весь его смиренный облик. – Как ты здесь оказался?.. Ведь мы с тобой днем расстались!.. Следил за мной?

– Что ты!.. Сам поражен!.. Иногда сюда прихожу… Именно в это время… Не ожидал тебя здесь увидеть…

– Неужели возможны подобные совпадения?

– Суахили вывел закон совпадений, по которому элементы мира, предназначенные Творцом для строительства, начинают тяготеть друг к другу. Мы выбраны Творцом для строительства. Все, что нас теперь связывает, вписывается в закон совпадений.

Слова не объясняли, а лишь давали намек на объяснение. Мир, в котором жил Белосельцев, становился все загадочней. Год от года таинственней. Каждый миг его бытия был исполнен загадок. Каждое место, где он оказывался, казалось волшебным. Было исполнено тайного смысла. Место, где они сейчас находились, – между деревом, крестом и баррикадой – рождало мерцающее, едва различимое свечение, столпом уходящее ввысь. И в этом столпе слабо переливались, искрились мельчайшие частички мироздания. Они соединяли его верящую, ожидающую чуда душу с бесконечно удаленным центром Вселенной. Туда, в этот центр, прорастало волшебное дерево, уходил православный крест, возносилась баррикада. Тайна мира, которую он лицезрел, была огромней, чем их случайная встреча. Она, эта тайна, нуждалась в разгадке, она требовала великих напряжений ума и души, а не их случайная встреча. Они стояли в моросящем дожде, и казалось, медленно отрывались от земли, восходили ввысь по мерцающей прозрачной дороге.

– Сегодня я слушал пророка, – тихо произнес Белосельцев, еще не уверенный, должен ли он делиться с Гречишниковым сокровенными переживаниями, – слушал его невнятные притчи. Они касались нас, нашего священного дела. Как будто он нас видит и слышит. Наблюдает за нами. Что-то силится объяснить, на что-то вдохновить и подвигнуть. Его пророческий язык слишком прост. Лишь наполовину язык, а в остальном – шум ветра, бульканье воды, крик птицы. Он волхв, колдун, православный блаженный. В него вселился дух, отобрал человеческий разум, но исполнил знания. Если его понять, расшифровать его путаные речи, то возникнет учение. Религия русской Победы…

– Знаю таких блаженных, – взволновался Гречишников, колыхнув долгополым, похожим на подрясник плащом. – Они до сих пор встречаются на папертях русских церквей. Неизвестно, откуда они берутся и кто их посылает на Русь. Он может быть космонавтом, который вышел в открытый Космос и там вдруг повстречал такое, что оно сделало его блаженным. Он может быть чернобыльским спасателем, который заглянул в четвертый разрушенный блок и там такое увидел, что стал пророком. Он может быть грозным царем или кровавым вождем, но вдруг ему приснился вещий сон, и он бросил дворцы и палаты, ушел в леса, чтобы там, среди мхов и лишайников, проповедовать истины. Должно быть, ты встретил одного из таких. Он пережил потрясение, и ему открылась истина.

– Ты это знаешь? – спросил Белосельцев, поражаясь глубине и истинности услышанных слов. – Тебе такие встречались?

– Суахили был таким. Он пережил откровение, Бога узрел. Крестился, собрал нас, как апостолов…

Белосельцев жадно, страстно всматривался в лицо Гречишникова, которое казалось строгим и истовым, как на фреске. Лицо апостола, обнимавшего шею орла. Или державшего священную книгу. Или возлегшего на косматую гриву льва. Они узнали друг друга по тайному знаку и жесту. Пришли на встречу в условленное потаенное место. Они были учениками одного и того же Учителя. Окруженные ненавидящим миром, гонимые враждебным племенем, они ушли в катакомбы, чтобы вычерчивать на камнях одни и те же божественные фигуры и символы. Молиться у одного алтаря. Пересказывать друг другу слова одного учения. Они были братья по вере. Их обоих ожидал мученический венец, и они с радостью были готовы его принять.

– Мы, русские, – другие, как сказал прорицатель Николай Николаевич, потому и кладем свои жизни «за друга своя», – начал Белосельцев, стараясь не отступать от пророческих слов и лишь заполняя в них пропуски. – Мы выбраны Богом, или Космосом, или творящей мироздание силой, чтобы быть другими. Помышлять о другом, стремиться к другому. Господь слепил русских из другой глины, замешал на другой воде, вдохнул другое дыхание. В час творения над нами сияла другая звезда, светил другой сверкающий знак. Весь мир от начала стремится выстроить Вавилонскую башню с устрашающим начертанием ада. А мы от язычества, вот от этого священного древа, и от первых святителей – вот от этого честного креста, от народных заступников и радетелей – вот от этой красной баррикады, тысячу лет мы строим храм с начертанием светлого рая. Господь так провел наши реки, прочертил дороги, устроил наши холмы и равнины, так направил воздушные ветры и морские течения, такие песни вложил в уста нашим бабкам, такие сказки нашептал нашим внукам, что мы, избранные Богом для другого мира, уже не сможем никогда измениться. Среди зла и кромешной тьмы мечтаем о рае, о вселенском благе, о любви, которая должна сочетать и людей, и лесных зверей, и цветы, и камни, и души, и звезды небесные. Об этой любви вся наша история, все наши муки и жертвы, все богословские трактаты и ученые книги… Так я понял слова прорицателя Николая Николаевича из Печатников, который ездит на смешном автомобиле с названием «Гастелло»…

Белосельцеву казалось, что он разгадывает смысл невнятных речей прорицателя. Считывает строки учения с невидимого, развернутого свитка. Не он говорит, а кто-то незримый и вещий приник к его чуткому уху, вдувает слова, и они тут же возникают у него на устах.

Гречишников смотрел на него с обожанием. Дорожил каждым услышанным словом. Белосельцев обретал в нем духовного брата. Им обоим открывалось учение, обоих вдохновляло на единоверческий подвиг.

– Говори!.. – побуждал его Гречишников, прислоняясь к языческому дереву, словно приобщался к волшебным силам, живущим в древесных волокнах. – Только ты это и можешь сказать!..

– Быть другими – не радость для нас, не веселье, а великая ноша и бремя. – Белосельцев слышал, как жаркий шепот раздается у его уха. – Мир всей своей тяжкой громадой, всем непомерным весом, всеми соборами, пирамидами, капищами летит в погибель. А мы не даем ему упасть. Выправляем дорогу, которая валится в пропасть. Выпрямляем чугунный рельс, по которому катится в бездну грохочущая колесница мира. Голыми, сбитыми в кровь руками удерживаем ее на краю. За это мир ненавидит нас. Он хочет в погибель, жаждет ада, торопится сгореть и пропасть. И нас, спасающих его, ненавидит. Мы – помеха миру, укоризна миру, и мир на нас ополчается. Россия – помеха аду, и ад желает ее поглотить. Нас убивают испокон веков. Стирают с лица земли. Вырубают до пеньков посаженный нами сад. Выжигают взлелеянный нами рай. Хотят залить Россию огненной серой, синильной кислотой, лишить рассудка, заразить смертельной болезнью. Мы несем бессчетные траты. Мучаемся невыносимыми муками. Но мы другие и не в силах измениться. Сажаем заново сад, взращиваем заново рай. Мы – свет миру, укоризна миру, спасение миру. Так задумало нас мироздание. Так объясняют нашу долю Серафим Саровский и Владимир Вернадский, Николай Федоров и Лев Толстой, Владимир Ленин и прорицатель из Печатников Николай Николаевич!..

Белосельцеву казалось, что наконец он уяснил содержание жизни. Весь его многотрудный путь, скитанья и странствия, сражения и войны, заблуждения и духовные поиски находят свое завершение. На священном московском месте, где в туманном столпе мерцают духи героев, ему открылось сокровенное знание. Оно вселилось в него через смутные речи пророка, которые он отгадал. Сам он не был пророком, говорящим от имени Бога. Он был толкователь, раскрывающий пророческий смысл.

Гречишников жадно внимал.

– Как был прав Суахили, когда послал меня за тобой!.. Сказал: «Пойди и приведи Белосельцева…» – Гречишников приближался к кресту с увядшим букетом цветов, к малиновой влажной лампаде. Его губы шевелились, словно читали молитву.

– Мир ополчается на нас и наносит страшное поражение, – Белосельцев чувствовал у уха жаркое дыхание, – горят наши города и посады, истлевают в оврагах наши пророки и мученики, несется по ветру пепел наших книг и икон. Мы в поражении, в разгроме, в великом унижении. Но каждый раз собираемся с силами, отстраиваем города, пишем заново иконы и книги, насаждаем райский сад. Одерживаем русскую Победу. Наша конница вступает в Париж. Наши танки идут по Берлину. Наши спутники летят в мироздании. Наш рай земной расширяется на все континенты. Красный конь на картине Петрова-Водкина. Лазурная чаша на картине Поздеева – суть образы русского рая. Каждый век был веком русской Победы. Каждый век ее у нас отнимали. Сейчас мы снова во прахе. Наш рай осквернен и погублен. В Кремле блудница. На ракетном заводе враг. В школе развратник. В банке вор. Народ расчленен и рассеян. Исконные земли отобраны. И снова, как в былые века, нам предстоит одержать Победу. Подняться из праха. Взлелеять наш рай. Об этом я сегодня узнал у пророка и прорицателя Николая Николаевича, сидя на бревнышке у Москвы-реки, глядя, как опускается солнышко…

Белосельцев дарил это учение новообретенным друзьям. Награждал Гречишникова. Они были не заговорщиками, но братством монахов и воинов. Были не горсткой хитрецов из разведки, но тайным мистическим орденом. Исповедовали мистическую тайну России.

– Я так ждал от тебя этих слов… – Гречишников трогал железную арматуру баррикады, словно старался ее согреть. – Перед смертью Суахили сказал: «Найди Белосельцева… Он имеет мистический опыт… Он напишет философию нашего общего дела… Создаст религию нашей борьбы…» Теперь я вижу, такая религия есть…

– Народ не уснул, не умер. Сражается, бьется. Ведет невидимую миру брань, без бомбовых ударов и танковых атак. Каждый год нас меньше на миллион, не хватает земли для погостов. Умираем бесшумно, как трава, которую косит коса. Но и коса затупляется, сталь истирается, режущая кромка сгорает. Скоро совсем истает. В нас попал осколок, остановился у сердца, причиняет нестерпимую боль. На этот осколок накинулись кровяные тельца, взяли его в кольцо, окружили стеной, облепили воспаленной горячей опухолью. Не пускают к сердцу, затупляют заусенцы, оплавляют колючие жала, выдавливают. Миллионы кровяных телец умирают, жар во всем теле, бред, помрачение. Но осколок медленно, незримо для глаз, удаляется от сердца. Обезвреженный, с умягченными кромками, он замрет под кожей, превратится в рубец. Народ, умирая, ждет вождя. Ждет спасителя. Предчувствует его появление. Слышит его тихую поступь. Видит сияние вокруг его головы. Встретит его ликованием. Вручит ему сбереженные от пожара хоругви, сохраненные от врага знамена. Пойдет за ним неоглядно, всей несметной силой и верой, добывать завещанную, вмененную русскую Победу… Так говорил Николай Николаевич, называя детишек птичками Божьими, которым Бог перышки красит…

Место, где они стояли, было святым. Несколько лет назад здесь убивали героев. Бэтээры стреляли в баррикадников. ОМОН домучивал раненых. «Бейтар» насиловал девушек. Мерцающий столп уходил в небеса, соединяя святыню с Божьим престолом.

Гречишников обнял Белосельцева.

– Все будет как ты сказал… Избранник явился… Победа будет за нами…

Белосельцев благодарно принял объятия друга. Он страшно устал. Его глаза от утомления, от созерцания мерцающего столпа обрели прозорливость. Дерево, минуту назад корявое и ободранное, казалось, вдруг покрылось густыми цветами. Православный крест стоял увитый спелыми виноградными гроздьями. На колючей проволоке, оцеплявшей баррикаду, распустились красные розы.

– Теперь по домам. – Гречишников, колыхая черным, напоминавшим подрясник плащом, стал увлекать Белосельцева под деревья парка к светящейся аркаде метро. – Завтра день больших свершений…

Белосельцев послушно шагал, вверяя себя воле духовного брата. Где-то, забытая им в московских переулках, ждала его старая черная «Волга».

Утром духовный брат позвонил и сказал, что пришло время перенести коллекцию бабочек на заветную квартиру, куда, быть может, уже сегодня вечером нанесет визит Прокурор. Вслед за звонком к Белосельцеву явились вежливые молодые люди, одинаковые в своей ловкости и любезности. Они стали снимать со стен стеклянные коробки. Бережно, словно хрустальные сервизы, уносили коллекцию вниз, помещали в длинный, черный, похожий на катафалк кабриолет, казалось, предназначенный для перевозки мумий и энтомологических коллекций.

На стенах вместо коробок оставались светлые прямоугольники обоев – пустоты его исчезнувшей, незапечатленной жизни. Ему было больно смотреть на эти блеклые бельма, где только что сверкали многоцветные глаза континентов. И он пугался от мысли, что коллекция больше никогда не вернется.

Он прожил среди хрустальных коробок многие годы и представлял себя мертвым, лежащим на диване среди молчаливого многоцветья бабочек. Спутницы его походов, свидетельницы его подвигов, его боевые трофеи и прелестные пленницы, они станут созерцать его бездыханное тело. Почетным караулом встанут у его изголовья. Их ряды и шеренги, мундиры и звания, отточенная голубоватая сталь, белые перевязи с начертаниями земель и датами походов будут напоминать армию, пришедшую проводить своего полководца. И, быть может, как в древний курган умершего князя или в пирамидальную усыпальницу фараона опускают домашнюю утварь, оружие, драгоценные украшения и любимых рабынь, чтобы те продолжали служить властелину в его загробных скитаниях, так и в его могилу опустят коллекцию бабочек, и они вместе продолжат посмертные странствия.

Когда коллекцию увезли, опять позвонил Гречишников.

– Не тревожься, ни один усик не упадет с головы твоих гренадеров… Загляни в гардероб, извлеки свой лучший костюм и галстук… Через полчаса я приеду…

Ровно полчаса потребовалось Белосельцеву, чтобы облачиться в серый английский костюм, повязать просторным узлом французский шелковый галстук и, разглядывая в серебристом стекле утомленное, словно в легчайшей металлической пудре лицо, отметить среди складок и ломаных линий взгляд прищуренных, с потаенной тревогой, глаз.

Гречишников поджидал его у подъезда, преображенный, в светлом, превосходно сидящем пиджаке, в клетчатых брюках, не в галстуке, а в батистовом шарфе, который он повязал на шее, словно был модным художником или богемным поэтом. Весь его облик и стиль, до мельчайших оттенков, перламутровых запонок, краешка торчащего из нагрудного кармана платка, свидетельствовали о вкусе, любви к дорогой одежде, о том, что он консультировался у опытного модельера.

– Мы сегодня гости званые. – Гречишников поймал его взгляд и белоснежно улыбнулся прекрасно отреставрированными зубами, как улыбаются на рекламах жизнерадостные потребители вкусной зубной пасты. – Положение обязывает.

– Кто нас принимает? – обеспокоенно спросил Белосельцев.

– Весь блеск еврейской интеллигенции, которую собирает Астрос по случаю присуждения телевизионной премии «Созвездие». Постарайся быть милым, хвалить Шагала и Бродского, чуть-чуть грассировать, пару раз щегольнуть знанием театральных постановок Бродвея, и Боже тебя упаси хвалить Макашова. – Он произнес это столь легкомысленно, по-светски, тронув свой пышный шарф, что Белосельцев, не узнавая в нем вчерашнего, в длинной хламиде, апостола, невольно улыбнулся. – Но прежде мы навестим Буравкова в его тайной пещере и захватим с собой. – Гречишников указал на сияющую, сиреневую, с хрустальными фарами «Ауди», которая вскоре бесшумно, словно не имела двигателя, понесла их по городу.

Тайная пещера Буравкова, о которой обмолвился Гречишников, на самом деле была домом приемов телевизионного магната Астроса. В стиле модерн, особняк с изразцовыми панно, на которых фиолетовой кистью Врубеля были нарисованы игривые фавны, ночные фиалки, обнаженные нимфы. Балконы украшали медные решетки в виде переплетенных водорослей, цветущих лилий и лотоса. Зеркальные, со стеблевидными переплетами окна драгоценно сверкали. Внутри все поражало первозданной подлинностью, духом и эстетикой декаданса, так что казалось: вот-вот в гостиную, придерживая длинное бархатное платье, войдет горделиво-таинственная Гиппиус, или появится с тетрадкой новых эротических стихов жгучий, черный, с костяным белым черепом поэт Кузмин, или ступит в небрежной бархатной куртке утомленный известностью художник Фальк. Но вместо них появился Буравков. Белосельцев отметил, что и тот, готовясь к предстоящему торжеству, был одет в строгий, очень дорогой серебристо-серый костюм. Его выпуклую пеликанью грудь прикрывал темно-малиновый галстук с золотой алмазной булавкой.

– Покажи-ка нам свою «Электронную Хазарию», – попросил Гречишников. – Пусть Виктор Андреевич познакомится с хозяевами, что пригласили его на банкет.

– Добро пожаловать в «Электронную Хазарию», – благодушно, бархатным голосом произнес Буравков, провожая гостей сквозь игривые декадентские интерьеры к стальной, окруженной видеокамерами, электронными запорами двери, на которой Белосельцев мысленно прочитал грозную надпись: «Оставь надежду всяк сюда входящий!»

Буравков приблизил к стене свой глаз – к полупрозрачной, врезанной в сталь пластине. Расширил выпуклое, с красными склеротическими прожилками око, словно показывал его окулисту. Пластина всмотрелась в расширенный глаз, сверила его с электронным изображением. Обнаружила сходство, и дверь с легким чмоканьем отворилась. Они вошли в просторный зал с приглушенным светом и едва слышной электронной музыкой, льющейся из полукруглой стены. Помещение своим мягким сумраком, печальной музыкой, округлой стеной, собранной из слюдяных пластин, напоминало колумбарий. И одновременно – диспетчерский зал с большими, погашенными, врезанными в стену экранами.

– То, что вы сейчас увидите, – проговорил Буравков, незаметно облачившись в белый халат, который слабо отливал голубизной от невидимых ультрафиолетовых источников, – есть плод творческого откровения наших лучших кибернетиков, работавших в советское время над супердисплеем. Этот огромный экран должен был высвечивать картину мирового театра военных действий. На дисплее, который они разрабатывали, вы могли увидеть все подводные лодки, плавающие в Мировом океане. Все космические орбитальные группировки, патрулирующие в околоземном пространстве. Локальные конфликты на всех континентах с постоянно меняющейся картиной борьбы. Можно было наблюдать все армии мира, ракетные шахты, перемещения войск, массовый взлет авиации, движение мобильных ракетных установок на железных дорогах и лесных просеках. В случае мировой войны на этом экране вы могли бы следить за развитием апокалипсиса, за разрушением мировых столиц, бросками армий по зараженным территориям, смещением фронтов, исчезновением военных группировок и целых стран. После распада Союза работы над экраном были прекращены, коллектив кибернетиков стал рассыпаться. Но Астрос перехватил лучших специалистов, обеспечил неограниченное финансирование, заставил их работать над проектом «Электронной Хазарии»…

Буравков приблизился к пульту, напоминавшему старинный шахматный столик с инкрустированными темными и светлыми клетками. Тронул кнопку. На овальном экране во всю стену засветилось пятно. Оно всплывало, мерцало, вспыхивало едва различимыми искрами. Наполняло экран млечными сгустками света. Гасло и тускнело в одной своей части. Наливалось светом в другой. Напоминало облако космической пыли, висящее в пустоте мироздания. Пылинки сталкивались, сцеплялись. Укрупнялись и вновь распадались. Казалось, пятно дышало, в нем шло движение. Его закручивал влетевший завиток гравитации. Он перемешивал, сбивал, как гоголь-моголь, увеличивая его плотность, намечая ядра и сгустки будущих планет и светил. Это была еще не галактика, не система созвездий, а только слабый ее прообраз, переживающий первые дни творения.

– Здесь собрана информация обо всех членах Еврейского конгресса, главой которого является Астрос. Их социальное положение и статус. Их общественные связи и финансовое состояние. Политические, культурные или коммерческие процедуры, в которых они задействованы. Прогнозируется исход этих процедур. Отслеживается движение карьер, репутаций, восхождение по социальной лестнице. Особое внимание уделяется тому, чтобы место, которое освобождает умирающий член Конгресса или уходящий вверх по ступеням карьеры, тотчас занималось другим, молодым, перспективным членом…

Буравков тронул другую кнопку. Тонкая стрелка коснулась наугад точки в туманном пятне. Точка, выхваченная из туманности, увеличилась, укрупнилась. Каждая мерцавшая в ней пылинка стала различимой ячейкой. В нее было внесено имя. От нее тянулись связи к другим подобным ячейкам. Каждая была включена в бесчисленное количество связей. Все они, словно паутинки, напрягались, рвались, вновь завязывались, сотрясаемые невидимым пучком. Ячейка светилась, будто крохотный бенгальский огонь, окруженный множеством хрупких лучей. Поджигала соседнюю ячейку, превращая ее в живую лучистую звездочку. На экране прочитывались имена: «Блюменфельд Семен Михайлович», «Ломеко Арнольд Давидович», «Беспрозванный Лев Аронович»… Все они были окружены пушистой мерцающей оболочкой, как легкое пернатое семечко, вырванное из сухого репейника. Подхваченное солнечным ветром, оно несется в синеве через поля, деревни, колокольни на старых погостах, чтобы где-нибудь зацепиться за былинку, коснуться влажной плодоносной земли, кинуться в бурный, мгновенный рост.

– На этом экране вы можете оценить совокупную мощь Конгресса, выраженную в условных единицах, наподобие килобайтов. Она определяется степенью присутствия и уровнем влияния евреев в правительстве, силовых структурах, прокуратуре, бизнесе, банковском деле, науке. Отдельно – в электронике. Отдельно – в биоинженерии. Отдельно – в медицине. Отдельно – в армии и судебной системе. Здесь отслеживается уровень контроля за прессой, отдельно – в телевидении. Присутствие в искусстве, отдельно – в театрах и на эстраде. Особый интерес представляет проникновение членов Конгресса в Православную Церковь, не только в среду иерархов, но и в каждый отдельный приход…

Буравков манипулировал кнопками на магическом столике. На экране мерцающий сгусток то удалялся, то приближался. Разворачивался во всех проекциях. Обнаруживал выпуклости и впадины. Он напоминал мерцающий ком живой слизи. Скопление фантастической лягушачьей икры, отложенной огромной перламутровой жабой в водах весенних болот. Этот студенистый комок был обрызган млечной спермой пупырчатого голубого самца. Согрет лучами теплого солнца. Пронизан мерцающей радиацией звезд. Он разрастался, созревал, взбухал каждой отдельной икринкой. В прозрачной капельке слизи виднелось черное уплотнение, живая твердая точка. Она росла на глазах, пульсировала, трепетала. В ней дергался похожий на запятую темный зародыш, крохотный головастик, свернувшийся дрожащий малек. Мощь непрерывного роста разрывала студень. Из прозрачного, липкого, как клейстер, месива выбирались в чистую воду маленькие юркие головастики. Прыскали во все стороны стремительными черными стрелками, впивались в травы, в сочные берега, в питательный ил. Дышали, ели, увеличивались в размерах, обрастали перепончатыми лапками, покрывались пупырышками, сбрасывая ненужные хвосты. И вот уже все болото кишело несметными жизнями, дрожало под луной от скопления скользких страстных существ, ненасытных, жадно сталкивающихся тел. Болото оглашалось немолчным, все забивающим кваканьем.

– Вы можете, к примеру, узнать, – Буравков водил по экрану волшебным лучом, – можете узнать, как один влиятельный член Конгресса, занимающий пост в Правительстве, сообщает другому члену, играющему на бирже ценными бумагами, конфиденциальные сведения о готовящемся обвале акций. И тот успевает провернуть выгодную сделку, получить огромный доход, перевести его в офшорные зоны, растворить бесследно в потоках мировых криминальных финансов. При этом множество мелких предпринимателей в русских провинциях, лотошников, челноков, по крохам собирающих скромные состояния, разоряются. Люди начинают пить горькую, пускают пулю в лоб. А чиновник из Правительства пересаживается на «шестисотый» «Мерседес», строит великолепную виллу по Успенскому шоссе…

Теперь на экране было скопление одинаковых мерцающих чешуек, встроенных в огромную кристаллическую решетку, сквозь которую проносились вихри энергии. Отдельные кристаллики складывались в причудливые орнаменты, образовывали матрицы и узоры. Они были похожи на элементы огромного компьютера. Подобно живым нейронам, соединялись в гроздья, в бессчетные скопления нервных клеток, в коралловый риф, созданный жизнедеятельностью отдельных моллюсков. Переливались свечением, напоминавшим северное сияние. Казалось, по ним постоянно прокатывается конвульсия, проходит болезненная судорога, поджигая и гася отдельные участки мозга. В нем происходит мыслительный процесс. Вырабатывается глобальная комбинация. Зреет огромная, непомерных объемов, мысль. Эта мысль способна объять суть мировых процессов, смысл истории, иерархию земных и небесных сил. Таинственные, пробегавшие по экрану сполохи отражали усилия мирового интеллекта, куда каждый посвященный еврей, каждый призванный член Конгресса вносил свою малую лепту, свое разумение и смысл. Как пчела, брызгающая в соты сладкую капельку меда.

– Вы без труда углядите действие оборонного лобби, возглавляемого еврейским вице-премьером. – Буравков нажимал на кнопку, вырывая из общей картины отдельный фрагмент, который словно увеличивался под выпуклой линзой, принимал вид разветвленной схемы со множеством имен, учреждений и фирм, стянутых стропами. – Например, здесь вы видите, как израильская фирма, разрабатывающая приборы ночного видения для боевых вертолетов, получила заказ в обход российских конструкторских бюро, хотя приборы превосходят по качеству израильский аналог. Деньги из военного бюджета России идут в Израиль, израильская технология поступает на секретный боевой вертолет, который становится прозрачным для чужих разведок. А великолепное русское КБ разоряется, чахнет без заказа. Рабочие и инженеры разбегаются, занимаются мелкой спекуляцией и торговлей. А изобретатели и ученые уезжают за границу, в Америку или в тот же Израиль, получая щедрые вознаграждения…

На экране медленно свивался и развивался мягкий голубой завиток, словно качалась в теплых водах приплывшая сине-зеленая водоросль. Заброшенная штормом, или занесенная птицей, или подхваченная плавником акулы, или зацепившаяся за винт корабля, она оказалась в благодатном, насыщенном жизнями море, с бирюзовым планктоном, несметными косяками рыб, играющими касатками и дельфинами. Водоросль жадно всасывает кислород, выпивает морские соли, хватает солнечный свет. Разрастается, выедая другие жизни, превращая изумрудное прозрачное море в вязкую тину, в смрадную плесень, в которой запутываются и гибнут киты, всплывают вверх брюхом задохнувшиеся дельфины, булькают ядовитые пузыри. Зловонье летит к берегам, выжигает прибрежные леса, засевает отмели скелетами рыб и птиц, сеет болезни в приморских селеньях.

– А вот открывается невидимый миру заговор по удушению русского писателя. – Буравков направил электронный перст на участок туманности, мерцающей, как ночное море. Словно водолаз, он извлек на поверхность фрагмент затонувшей подводной лодки, доступный для обозрения. – Его новый роман о русской истории нигде не печатается. Рукопись, в какое бы издательство, возглавляемое членом Конгресса, он ни приносил, отвергается. О нем не говорят. На его имя наложено табу. Его произведения запрещено упоминать. Критики пишут хвалебные оды малоизвестным еврейским сатирикам, смешливым поэтам и рассказчикам, а исторический роман русского писателя о переломной эпохе Родины замалчивается. Писатель существует во плоти, живет, пишет. Но его и нет. Он не существует. Его присутствие можно угадать по бестелесной пустоте, образовавшейся вокруг его имени. Он приговорен к смертной казни через удушение. Он бродит с целлофановым мешком на голове, выпучив глаза, беззвучно и страшно открывая рот. А потом исчезает. Его провожает в последний путь горстка таких же, как и он, забытых русских писателей под осенним дождичком на Хованское кладбище. А в это время на еврейском блистательном празднике присуждают престижную премию «Созвездие» прелестной еврейской дикторше. Венчают миловидную кудрявую головку алмазной короной…

Белосельцеву было жутко. Ему казалось, что он попал в плен к огромному клейкому грибу, который обступал его со всех сторон. Он налипал на лицо, втискивался в глазницы, раздвигал губы и вдавливался в них. Гриб был из тех, что московские хозяйки разводили в толстых пузатых бутылках, питая его спитым чаем и сладким сиропом, но только огромней, непомерней. Он просачивался внутрь сквозь ноздри, проскальзывал в рот. Отслаивался внутри липкими пленками, обволакивая кишечник. Удушал, набиваясь в легкие пористой губкой. Впрыскивал в кровь разноцветные яды. Разлагал, рассасывал, растворял в кислоте кости и внутренности. Съедал его заживо, переваривая огромным желудком.

– Главный заговор, укутанный во множество непроницаемых оболочек, спрятанный от глаз множеством отвлекающих скандалов, праздников, фестивалей, главная цель Конгресса, замаскированная сотнями ложных целей, есть устранение от власти Истукана и выдвижение на его место Мэра. Этому посвящена огромная, охватившая весь Конгресс работа. Распределенная по средствам информации, по силовым ведомствам, по корпорациям и банкам, включающая в себя сбор колоссальных денежных средств, поддержку зарубежных отделений Конгресса, иностранных разведок, тайных обществ и клубов, параполитических образований и лож. Эта работа должна привести в ближайшее время к моментальной смене власти. К устранению русского самодура, изъеденного болезнями и сумасбродством, и воцарению энергичного, деятельного, управляемого Конгрессом Мэра. Это послужит окончательному утверждению в России новой еврейской реальности, которую сами они называют «Новой Хазарией»…

Туманность на экране приняла образ разветвленного дерева, похожего на баобаб. Со множеством ветвей и веток, огромным массивом листвы, которая колыхалась, волнуемая невидимым ветром. Дерево росло, увеличивалось, занимая все больше пространства и неба. На нем созревало множество плодов. Их обилие, плотность и спелость увеличивались по мере приближения к центру кроны, где в густой сердцевине, наполненный соками, светящийся, драгоценный, созревал диковинный плод. Увеличенный волшебной линзой, выхваченный из гущи листвы, возник кокон, причудливо сотканный из множества имен, званий, титулов. Они соединялись в клубок, переплетались, стягивались явными и едва уловимыми связями. В этом коконе, словно в прилепившемся осином гнезде, взращивался заговор. В нем участвовали высшие чины государства, генералы разведки, чиновники президентской Администрации, известные телерепортеры и финансисты. В центре клубка, окруженный заговорщиками, как осиная матка, оплодотворяемый ими, постоянно плодонося, высеивая вокруг множество яичек, червячков и личинок, присутствовал главный вершитель заговора – московский Мэр.

– «Новая Хазария» есть грандиозный план перенесения в Россию центра еврейской цивилизации. Создание для нее абсолютной безопасности. Обеспечение условий для ее максимального процветания и развития, исключающих русский реванш, любую форму русского самосознания, русской суверенной государственности…

Белосельцев почувствовал, как опрокидывается мир, в котором он живет. На этот мир дул из звезд гигантский черный сквозняк. Он сдирал с земли жизнь, сворачивал ее в свиток, свертывал в жгут. Устремлял этот свернутый, свитый, словно веревка, мир в открывшуюся скважину, в тесную бездонную щель. Белосельцев полетел в эту свистящую бездну, теряя сознание. И упал перед экраном без чувств.

Очнулся и увидел над собой встревоженное лицо Гречишникова. Тот легонько похлопывал его по щекам, приводя в чувство:

– Тебе лучше?.. Извини… Но это был тест… Мы проверяли тебя таким образом на непричастность к заговору… Ты выдержал тест… Всякого, кто входит в наш союз, мы сажаем под это электронное дерево. «Дерево познания Добра и Зла»… Чистый, незапятнанный человек, как правило, не выдерживает и лишается чувств…

– Не все так безнадежно и страшно. – Буравков помог Белосельцеву подняться. Его белый халат переливался в сумерках фиолетовыми разводами, словно крыло бабочки. На экране продолжало шевелиться, мерцать листвой огромное электронное дерево, словно колеблемое незримым ветром Вселенной. – Все, что вы услышали, отнимает рассудок и вызывает помрачение. Но это не фатально. Не Бог выращивает во Вселенной это библейское дерево. Я – его садовник. Я знаю законы его роста, движение корневой системы, питательную среду для его листвы и плодов. Разве вы не замечаете, что иногда один влиятельный член Конгресса убивает другого?.. Один еврей безжалостно истребляет другого?.. То разбивается самолет с блистательным еврейским журналистом. То находят в подъезде с простреленной головой любимца телезрителей. То преуспевающий еврейский банкир умирает от странной лучевой болезни, словно в его кабинете рассеяна пыль Чернобыля… Я могу одним нажатием кнопки отсечь это дерево от питательной среды, и оно зачахнет. Могу перепутать в нем корни и ветви, движение соков. Создать в нем путаницу, хаос, так, чтобы одна его часть поедала другую. Чтобы вместо плодов на нем вырастали уродливые грибы, сжирающие его ствол. Плодились мхи и лишайники, поедающие его древесину. – Буравков тронул на пульте невидимую клавишу, и дерево заволновалось, испуганно зашевелило всей своей огромной кроной, словно в него задул ураганный ветер, готовый сорвать и унести листву. Или села в середину огромная тяжелая птица, нагибая ветви, распахивая крону, готовая вить гнездо. – Астрос думает, что это он выращивает заговор, помещает его в самую глубину ветвей, маскирует, прячет от враждебных глаз. Но я-то знаю, где таится его смерть. Где на этом электронном дубе, к какому суку прикован волшебный сундук с зайцем, с уткой и колдовским яйцом, в котором спрятана игла с Кощеевой смертью. В должный час я сброшу сундук на землю, затравлю зайца, подстрелю утку, расколю яйцо, выну из желтка иглу со светящимся жалом и передам ее Избраннику. Он отломит ядовитый кончик, и Астрос умрет. Мэр из грозного Черномора превратится в трусливого угодливого человечка, знатока городской канализации и водопровода. Он будет на праздниках города возглавлять колонну скоморохов и сам, в дурацком колпаке с бубенцом, понесет портрет нового Президента. А иглу с отломанным кончиком я подарю премьер-министру Израиля, чтобы тот пользовался ею в качестве зубочистки после употребления кошерной пищи!

Буравков засмеялся, протянул руку к магическому столику. Выключил экран. Электронное дерево погасло, будто его срубил топор. Вспыхнул мягкий матовый свет. Белосельцев стал изумленно озираться, словно с него сняли маску с парами эфира и он медленно возвращался в реальный мир, чуть размытый в своих очертаниях. Буравков и Гречишников смотрели на него глазами ласковых врачей, радующихся выздоровлению пациента.

– Пора, – сказал Буравков, вновь оказавшийся в парадном серо-стальном костюме и малиновом галстуке, в котором, как полярная звезда, блистала алмазная булавка, – нас ждут на фестивале «Созвездие». Там будет Прокурор, любитель ночных бабочек. Но сам попадет в сачок! – Он снова засмеялся, заколыхал под галстуком пеликаньим зобом, и его большой вислый нос приобрел отчетливое сходство с тяжелым клювом.

Глава восьмая

Действо, на которое они устремились, проистекало в концертном зале «Россия». И первое, что изумило Белосельцева, – это огромная, красочная, расцвеченная лампами и газовыми трубками надпись, возвещавшая о торжестве: «Созвездие Россия». На ней было множество взлетающих звезд – целый салют мерцающих, золотистых шестиконечных звезд, а слово «Россия» было выведено шрифтом с неуловимыми искривлениями и характерным наклоном влево, напоминающим еврейский алфавит.

К цоколю то и дело подлетали глазированные, роскошные лимузины с воспаленными хрустальными фарами, хромированными радиаторами, фиолетовыми вспышками, иные с дипломатическими номерами и крошечными флажками на капотах. Из них выходили великолепные дамы с обнаженными плечами, они были в драгоценностях, в бальных туалетах, приобретенных у знаменитых кутюрье. Дамы преподносили себя толпе репортеров и операторов, убежденные, что ими любуются, их узнают, их сияющие лица и драгоценности украсят лакированные страницы модных журналов. Им сопутствовали мужчины в смокингах, в изысканных костюмах, гордые, властные и надменные, успевавшие, тем не менее, лучезарно улыбнуться фотокамерам и телеобъективам, зная, что о каждом в разделах светской хроники расскажут невероятные истории их любовных похождений, курьезных браков, с перечнями киноролей, шокирующих привычек, странных пристрастий и аномалий. Их машины, одежды и драгоценности были самые дорогие, прически, грим, духи – высшего качества. Их походка, жесты, манера улыбаться и кланяться, искусство ступать, слегка выворачивая колени и бедра, ничем не отличались от повадок голливудских звезд, приглашаемых на вручение «Оскаров». Однако Белосельцеву чудилась в них едва уловимая вторичность, тщательно скрываемая искусственность, почти незаметная тревога и неуверенность – так ли они воспроизводят великосветский стиль большого искусства, верно ли копируют здесь, в провинциальной Москве, знаменитые американские подлинники.

Они предъявили свои пригласительные карты, и суровые в фирменных пиджаках с бронзовыми пуговицами охранники, еще недавно сидевшие в засадах на чеченских дорогах, отрабатывавшие приемы рукопашного боя в воздушно-десантных войсках, молчаливые здоровяки с приколотыми бирками, пропустили их в просторный, слабо озаренный зал, напоминавший рокочущее море, перемывавшее на отмели драгоценные раковины и разноцветные камни.

– Все, что вы видели на экране, здесь представлено в натуральном виде, – пояснял Буравков, вводя Белосельцева в блистающий мир, наполненный независимыми гордецами, влиятельными политиками и свободолюбивыми журналистами. – «Новая Хазария», полнокровная, но еще не провозгласившая свой государственный статус.

Белосельцев в сумраке зала пытался разглядеть Прокурора. Лица гостей были почти не видны. Лишь иногда, словно радужная росинка, вспыхивал бриллиант на обнаженной груди. Или гуще, темнее становилось скопление в рядах, оживленнее рокот голосов там, где оказывалась особо важная персона.

Сумрак сгущался, становился непроглядней, превращался в полный мрак, в котором умолкали голоса, стихали шарканья и воцарялась тишина, напряженная и живая, какую может создавать тысяча ждущих, замирающих от нетерпения зрителей. В этой затянувшейся тишине и беспросветной тьме возникло тревожное ожидание. Оно соединяло людей в одну общность, в один народ, окруженный бесконечным пространством, враждебным мирозданием, с беспредметными страхами, с невыявленными угрозами. Эти опасности и напасти сплотили избранное племя для непрерывной борьбы, неутомимой молитвы, неутолимой надежды и веры. Вера и неиссякаемое взывание к Богу, слезное выпрашивание его милостей, готовность преодолеть все напасти и кары Господни выливались в ожидание Божией награды – вселенского благополучия и власти над остальными народами, от которых исходили вековечные угрозы и страхи. Религиозное ожидание, царившее в зале, постепенно побеждало тьму, в которой начинали мерцать едва заметные блестки и искры. Их становилось больше. Словно кончалась неодушевленная пустота Вселенной, появлялись признаки населенных миров, близились долгожданные одухотворенные пространства, угадывалось соседство Обетованной Земли. В тишине, сначала неуловимо, а потом все отчетливей, зазвучали скрипки. Тихие, сладостно-печальные звуки еврейских местечек, оглашаемые воздыханиями бледных темноглазых музыкантов, играющих в корчме Бердичева, где за дощатым столом, возглавляемая чернобородым степенным отцом, сидит многочисленная благообразная семья. Она смотрит на фарфоровое блюдо, где лежит серебряная, окруженная кудрявой зеленью и красными стручками перца рыба фиш.

Музыка становилась все более страстной и сладостной. В мерцании неба вдруг возник и приблизился, озарился красным свечением огромный летящий петух с огненным гребнем, развеянным хвостом. Он проплыл над залом, под восхищенное аханье обомлевших зрителей, приветствующих мистическую птицу как знак услыхавшего их божества. Вслед за красным петухом возник голубой, с раскрытым клювом, с белым дышащим нимбом, с развеянными волнообразными перьями. На спине петуха сидела обнаженная женщина, рыжая, зеленоглазая, с розовыми сосками, с пучками жарких, торчащих из подмышек волос. Все в зале приподнялись, зааплодировали прекрасной наезднице, провожая ее воздушными поцелуями. В небе возникла невеста, в белом подвенечном платье, в венке из цветов жасмина. Жених с малиновой розой в петлице, страстный, красногубый, обнимал свою избранницу за пышные бедра. Они летели в небе, перевертывались. То она нависала над ним пышными, не помещавшимися в платье грудями. То он царил над ней, притягивая ее к своей полосатой жилетке, сгибая от возбуждения ногу в блестящей туфле. Резвясь, заполняя все небо своей любовной игрой, предвещая мирозданию славную еврейскую свадьбу, проплыли жених и невеста. Ее пелерина дышала, как перистое прозрачное облако. Вслед за ними пролетела по небу корова. За ней крылатые ангелы выстроились в гусиный клин. Протанцевала беленая хатка с синими ставнями, крытая черепицей. Следом другая, крытая желтой соломой. Зал восторгался, рукоплескал, славил божественного Марка Шагала, запускавшего в небо, подобно дирижаблям и аэростатам, пышных красавиц, зеленых рыб, пылающие девятисвечники, пурпурных молодух, чернявых щеголей, утомленных богослужениями раввинов и снова – восхитительных петухов, своим кукареканьем в центре Москвы возвещающих новую эру, новое утро, новое солнце, остановленное в небесах по воле великого кудесника и воителя…

Один из петухов отделился от небесного свода. Он стал снижаться, как фантастический дельтаплан, сопровождаемый пятном прожектора. Опустился на сцену. Приподнял крыло, и из-под крыла, сквозь красные и зеленые перья, вышел сияющий, блистательный, известный на всю страну содержатель телевизионного казино, в котором он собирал вокруг своего магического «колеса счастья» наивные толпы, верящие в чудесный выигрыш.

– Господа, – восторженно, с легкой хрипотцой, блистая белыми, из чистейшего фарфора, зубами, произнес спустившийся с неба посланец, – я явился к вам из других миров, где для жизни вечной среди миллиардов землян выбираются отдельные выдающиеся экземпляры. Этот выбор сделан, и я хочу представить вам новых небожителей, чьи имена горят, как звезды, как золотые девятисвечники!.. Вот они, снискавшие наше обожание и любовь!.. Одна из них прекрасна, как царица Савская!.. Другой великолепен и мудр, как царь Соломон!.. Слава им!..

Посланец, появившийся из чрева петуха, взмахнул рукой. Занавес раздвинулся, и в аметистовых лучах появились лауреаты «Созвездия». Они шагнули навстречу восхищенному, грохочущему овациями залу.

Белосельцев, вовлеченный во всеобщее ликование, потянулся к аметистовым лучам, казалось, летящим на сцену из небес, прямо из Господней длани, высвечивая из всех живущих на земле миллиардов этих двоих, отмеченных божественной милостью. Одна была маленькая, изящная дикторша, известная своей прелестной улыбкой, воспетой влюбленным псалмопевцем, а также своими печально-прекрасными глазами, взирающими на жестокосердный мир из самой глубины варшавского гетто. Второй счастливец был руководителем аналитической программы. Его прищуренные, проницательные глаза, слегка увеличенные стеклами очков, казалось, прозревали самые скрытые и замысловатые комбинации кремлевских властителей, а рыжеватые благообразные усы придавали ему респектабельность лорда, знающего, как управляться с черепашьим супом и серебряными щипцами, раскалывающими панцирь лобстера. Оба светились в лучах, словно были созданы из неземного вещества. Они позволяли любоваться собой. Милостиво прощали обожателям их восторги. Слегка поворачивались, давая возможность всему залу видеть, какие чудесные изумрудные серьги висят в маленьких ушках прелестной женщины, какой безукоризненный, сияющий лаком пробор разделяет причесанные волосы аналитика.

Демонстрация прелестей и пробора продолжалась минуту. И затем на сцену, бодрый, великолепный, пышущий здоровьем и благополучием, щедрым жизнелюбием и воинственностью, вышел Астрос, главный устроитель церемонии. Он был бел лицом, с румяными щеками, голубыми, навыкате, глазами. Его сочные пухлые губы счастливо улыбались. Бодрое тело наслаждалось великолепно сшитым костюмом, удобными туфлями, вольно повязанным галстуком, оно двигалось свободно и независимо. Всем своим видом он демонстрировал победу, одоление вековой несправедливости, удерживающей разбег талантливого народа, вынужденного сжиматься, таиться, терпеть унижения свирепых грубиянов, ленивцев и неучей. Теперь эти времена миновали. Гнет был преодолен. Мощь и красота еврейского интеллекта, неусыпное трудолюбие, неукротимая воля двинули вперед дружный, искушенный, закаленный страданиями, окрыленный верой народ. И он уже не свернет с пути, сметет ненавистников, жестоко подавит ревнивцев, заставит работать ленивых, научит необразованных, просветит заблудших. Даст всем великую цель. Поведет к процветанию дикую, несметно богатую страну, лишь на время отданную Богом в руки мракобесов и дикарей.

Именно это демонстрировал Астрос, когда, радостно улыбаясь, шел через сцену. Зал вскипал, как шампанское, приветствуя своего идеолога и вождя. Он любил в нем каждую клеточку, каждый волосок, каждую белую ресничку. Был готов унести эту бесцветную ресничку в ладонях, чтобы вырастить из нее ливанский кедр своего преуспевания.

– Телевидение – это не просто власть, с помощью которой мы подавляем мятежников, усмиряем врагов, изгоняем предателей, возводим на вершину самых талантливых и преданных! – начал Астрос свою радостную, хвалебную речь. – Телевидение – это не только информация, которая выявляет событие, подмечает явление, называет человеческую личность и ее деяние, и тогда она существует, она – реальность, с которой нужно считаться. Или эту личность игнорируют, даже будь она Александр Македонский или Александр Пушкин, и тогда она не существует, не рождалась, умерла, не появившись на свет… Телевидение, – Астрос вытянул вперед руки, ладонями вверх, призывая в свидетели верховное Божество, которое тут же пролило на его белые ладони аметистовое сияние, – телевидение – это религия, которая захватывает всю полноту человеческого бытия, требуя от человека поклонения, любви и смерти, вызывая в нем реликтовый ужас или порождая несбыточную мечту. Это многоцветное диво, переливающееся на экранах множеством форм, ликов и ипостасей, неуловимое в своей сущности, неотразимое в своей красоте, неодолимое в своем могуществе, и это электронное чудо находится в наших руках, служит нашему делу. Вот почему награждаемые сегодня лауреаты – не просто великолепные мастера, не только любимцы и кумиры публики, но и жрецы, стоящие между Богом и людьми. Умеющие угадывать пожелания Бога, управлять с помощью этих желаний своенравной толпой. Я горжусь, что работаю с этими великолепными магами. Я счастлив, что могу прилюдно, в присутствии лучших представителей нашего круга вручить им награды! – Астрос поднял вверх заостренную ладонь, на которой аметистовый луч зажег драгоценный перстень.

Грянула музыка. На сцену вышли жених и невеста, которые только что летали в поднебесье, играя и перевертываясь, как два влюбленных дельфина. В руках у них были ларцы. Они остановились перед лауреатами. Невеста с белой фатой и соблазнительно распахнутой грудью – напротив аристократического аналитика. Жених в полосатой жилетке с пунцовой розой в петлице – перед милой, напоминающей невинную Дюймовочку дикторшей.

Астрос, сохраняя на устах ликующую улыбку, открыл ларцы. Извлек из них две маленькие, усыпанные бриллиантами короны с острыми, как на статуе Свободы, лучами. Ловко водрузил диадемы на головы лауреатов. Затем отошел в сторону, приглашая зрителей полюбоваться. Зал бушевал, славил своих любимцев, посылал им свои восторги, обожание, преклонялся перед ними. Усатый аналитик, увенчанный бриллиантами, кланялся осторожно, чтобы не уронить корону, он прижимал ладонь к груди, растроганно блестел сквозь очки увлажненными глазами. Дюймовочка мерцала на темечке алмазной лучистой звездой, взволнованно, много раз повторяла: «Спасибо!..» Углядев в зале американского дипломата, послала ему воздушный поцелуй, произнеся: «Сенкью!..»

Астрос взял лауреатов за руки и, как своих детей, увел со сцены.

Появились верткие скрипачи-виртуозы и, орудуя усиками смычков, проворные, дружные, с черными закрылками фраков, похожие на энергичных кузнечиков, сыграли радостный мажорный танец, под который Саломея искушала сладострастника Ирода, а поздние поколения развеселившихся иудеев танцевали, просунув под жилетки большие пальцы рук, оттопыривая себе выпуклые груди.

Вслед за ними высыпала целая толпа музыкантов с трубами, саксофонами, тарелками, ударными, контрабасом. Задудела, загромыхала, забарабанила. Засверкала медью, белым серебром, смуглым лаком, одинаковыми белоснежными улыбками. Маленький приветливый дирижер, копируя Леонида Утесова, расхаживал перед оркестром, поворачивался лицом к залу, подмигивал. И зал упивался музыкой из кинофильмов «Веселые ребята», «Свинарка и пастух», и кто-то из рядов воодушевленно кричал: «Браво!»

Затем на сцену выкатили белый рояль. Распахнули настежь крышку. Пианистка, пышная, в бархатном платье, из-под которого виднелись полные розовые ноги в маленьких туфельках, громко и мощно играла Шнитке, погружая в клавиши все десять растопыренных, усыпанных кольцами пальцев, будто отталкивая от себя рояль. А потом вскакивала, погружала торс в раскрытое нутро рояля, нащупывала в нем какую-то щемящую, умоляющую струну, казалось, стараясь ее выдернуть, как нерв больного зуба. Затем доставала откуда-то крохотный стеклянный колокольчик, который дрожал у нее в руке, издавая хрустальный звон. Снова возвращалась к роялю, била в него, яростно оттаптывала педали, от возбуждения покрывалась малиновыми пятнами, которые со щек спускались на полную шею и ниже, за вырез бархатного платья.

Концерт завершил известнейший зарубежный рок-певец, изображавший сатану, с клыками вампира, волосатой дымящейся грудью, разбухшими в плавках гениталиями. Он харкал кровью, швырял в зал липкие внутренности растерзанной жертвы, полосовал себя цепями, вскрывал вены, бился в изнурительном незатихающем оргазме и под конец вознесся в бело-голубом пятне лунного света, бросая в зал жуткую рогатую тень.

На этом концерт окончился. Вальяжный держатель телевизионного казино направил воодушевленных гостей в соседний банкетный зал, сопровождая их возгласами: «Уж и погуляем, господа!» Все потекли, словно блестящая слюдяная река, и у Белосельцева возникло ощущение, что мимо него скользит по камням чешуйчатая шелестящая ящерица, унося из зала гибкий шуршащий хвост.

– Через некоторое время мы отыщем Прокурора, и ты постараешься его увезти, – глухим от волнения голосом сказал Гречишников, пропуская вперед Белосельцева.

– «Как ныне сбирается вещий Олег…» – попробовал пошутить Буравков, ступая следом, но было видно, что он волнуется.

Залипая в вязком потоке туалетов, драгоценностей и причесок, они втроем потекли в банкетный зал.

Уже при входе Белосельцев ощутил обжигающее дыхание невидимых лучей, разящую радиацию, давление ядовитого жара. В просторных дверях, ведущих в банкетный зал, колыхалось прозрачное зарево, как над чернобыльским реактором, из которого источался ядовитый туманный чад. Накаляя воздух, из расплавленной сердцевины реактора выносились незримые потоки смертоносных частиц, убивающие деревья в лесах, рыбу в озерах, людей в селениях. Частицы проникали в сталь машин, в глубину камня, в молекулы воды, в кровяные тельца, преображая их в свое подобие. Делали их источником губительных сил. Подобное же злое дыхание, свечение смертоносных лучей ощутил Белосельцев, заглядывая в банкетный зал. На длинных столах было тесно от обильной еды, вкусного мяса, благородной рыбы, пышной зелени. Теснились на блюдах копчености и заливные. Искрились маринады и разносолы. По всему столу, головами в одну сторону, подогнув колени, стояли жареные поросята с румяными корочками на боках, с пытливыми, вытянутыми пятачками. С ними перемежались осетры с зубчатыми спинами и острыми, как веретена, клювами. Вдоль столов, вторгаясь в стройные ряды кушаний, хватая вилками и цапая руками, рассекая ножами и разрывая пальцами, стояли гости. Они жадно жевали, глотали, давились, роняли жирные куски на пиджаки и платья. Поливали свои одежды вином и водкой. Блестели мокрыми губами. Двигали челюстями. Погружали зубы в поросячьи ножки. Над столами раздавался ровный, из тысячи звуков сотканный шум, где хрусты, звоны и бульканье, свисты, стуки и хлюпанье сливались в сочное урчание, какое издает мутная струя воды, утекающая в сливное отверстие. Туда, в это невидимое отверстие, сливалось земное вещество, пропущенное сквозь пищеводы толпящихся у столов разодетых гостей. Превращалось в испарину, бесцветный туман, ядовитое зарево, витавшее над столами. Это зарево, от которого слезились глаза и начинали гореть слизистые оболочки носа, ощущалось Белосельцевым как продукт распада и перерождения земного вещества. Как результат жизнедеятельности инопланетян, спустившихся на Землю, чтобы накормиться ее атмосферой и жизнью.

И в этот реактор, в эту ядовитую злую среду он должен был войти без скафандра. Жестокие лучи мчались сквозь проемы дверей жалящими потоками. Дышало прозрачно-туманное адово зарево. И он, набрав глубоко воздух, сжав глаза, шагнул в это пекло.

Он издали углядел Прокурора, его дряблое, как остывший кисель, лицо, маслянистые, как ягодки облепихи, глазки, белесую лысеющую голову, напоминающую кукурузный початок в путанице блеклых волосьев. Первым побуждением Белосельцева было подойти, вступить в общение. Но инстинкт осторожности, проверенный опыт разведчика, устанавливающего опасные контакты, заставлял его медлить. Постепенно, от одного гостя к другому, он стал приближаться к Прокурору, ненароком попадаясь ему на глаза, давая возможность привыкнуть к его, Белосельцева, появлению, уверовать в случайность их встречи.

Гости, утолив первый аппетит и жажду, забросав в себя массу ломтей мяса и рыбы, опрокинув в горящие от соленостей пищеводы потоки вина и водки, складывались в отдельные кружки и группы. В центре каждой, словно семечки в недрах сочного сладкого плода, находилась какая-нибудь особо яркая именитость. Чтобы доклеваться до нее, приходилось пробиваться сквозь клейкую мякоть, ароматы духов, дым табака, мельчайшие капельки приторных выделений.

Гости обступили счастливых лауреатов, на головах которых продолжали сверкать алмазные венцы. Обе знаменитости держали бокалы шампанского. Усатый аристократ-аналитик, воодушевленный успехом и шампанским, произносил тост в честь Астроса. Тот радостно и наивно внимал, глядя на говорившего с любовью кукольного мастера, создавшего изощренное и затейливое изделие. Прелестная дикторша-дюймовочка обворожительно улыбалась, позволяя собравшимся рассматривать свои пленительные черты. Она посылала Астросу с вершины смоляной головки алмазный луч благодарности и счастья.

– Вы – Творец в самом высоком, религиозном смысле. – Эту фразу аналитика услышал Белосельцев, подойдя к блистательному кружку. – С помощью телевидения вы сотворяете землю, природу, земные существа, устанавливаете закон бытия, побуждаете следовать этому закону… До вас эта страна напоминала каменистую безлюдную планету, кое-где покрытую мхами и лишайниками, населенную бактериями и червями. Вы же создали атмосферу, насадили прекрасные растения, сотворили высшие существа, создали истинного человека, который повторяет ваши заповеди как символ веры… Пью за ваши творения, среди которых почитаю и себя, созданного, что называется, по образу и подобию вашему! – он потянул к Астросу бокал.

Дикторша, трогательно улыбаясь, добавила:

– В саду, который вырос на нашем телевидении, в самом его благоухающем месте, растет великолепный цветок – астра, а над ним сияет синяя звезда Астрос!

Все три бокала сдвинулись, издав мелодичный звон. Окружающие зааплодировали, восхищаясь этим неповторимым содружеством.

Белосельцев всматривался в миловидное женское лицо, столь знакомое по выпускам новостей, где главное место занимали такие, от которых не хотелось жить. Возникало тупое бессилие перед бесконечной чередой катастроф, обугленных самолетов, рухнувших мостов, обгорелых тел, обтянутых кумачом гробов, изуродованных пулевыми отверстиями лиц, рыдающих вдов, вскрытых, с остатками трупов, могил, исколотых шприцами наркоманов, раздутых, с водянкой мозга, младенцев, пьяных матерей, бегающих с топорами отцов, изнуренных старух, разрушенных городов, отравленных рек, срубленных лесов. И благородных еврейских интеллигентов, убеждающих несовершенный, обреченный на вымирание народ повернуться лицом к общечеловеческим ценностям. Это милое, ласково-печальное лицо напоминало надгробие в виде ангела. И созерцая его вблизи, Белосельцев испытал головокружение, породившее особую зоркость, род ясновидения, как у кудесников и искателей кладов.

Он вдруг увидел, какой у нее огромный, горбатый, со слизистыми ноздрями нос. Какие кривые, с вывернутыми коленями ноги, словно она всю жизнь просидела на чьей-то потной, скользкой спине. Ее живот, который виднелся сквозь платье, был складчатый, отвислый, в наплывах желтого жира, словно старая хозяйственная сумка, а пупок черный, набитый сором, с нездоровым фиолетовым вздутием. Ее лобковый волосяной покров занимал половину живота и напоминал набедренную повязку, сделанную из черной овчины. Ляжки, вплоть до колен, были покрыты экземой, мелкой розовой сыпью, крохотными гнойными точками. И вся она пахла теплой гнилью, как только что сброшенный с нарыва бинт.

– Помню наш весенний разговор на яхте, на Женевском озере, – говорил аналитик Астросу, беря его дружески за шелковый галстук. – Вы пророчили, что этой осенью из Кремля вынесут большое мертвое тело и повезут его мимо Триумфальной арки и Поклонной горы в Барвиху. Похоже, ваше пророчество начинает сбываться.

Своим ясновидящим взором Белосельцев обнаружил, что под тканью дорогого костюма тело аналитика лишено сосков, пупка, гениталий. Не имеет волосяного покрова. На нем отсутствует живая человеческая кожа. Все оно, как мобильный телефон, помещено в плотный черный чехол с зашнурованными жесткими швами, проходящими вдоль рук и ног, по ребрам и паху, охватывая промежность и поднимаясь вверх, по спине. Внутри кожаной, стянутой шнурками оболочки что-то мелодично позванивало. Озарялись цифры. В прорезях виднелись кнопки. По крохотным экранам пробегали синусоиды. Лауреат был электронный, фирмы «Филипс». Он находился в постоянном электронном контакте с отдаленными передающими центрами, соединяясь с ними через серию ретрансляторов. И пока его усатая человеческая голова разговаривала с Астросом, его электронное тело связывалось с «Боингом-747», который летел сейчас над штатом Флорида и в котором находился шеф ЦРУ.

Белосельцеву стало не по себе. Разведоперация, которая ему предстояла, была намного опасней тех, что он совершал в ущельях Афганистана, пустынях Анголы, джунглях Кампучии, сельвах Никарагуа. Противник, с кем ему предстояло сразиться, был из племени адова. Разоблачение грозило не просто истязаниями и пытками, а муками ада. Он был нелегал, проникший в преисподнюю. В случае, если его опознают, за ним захлопнутся врата ада, и он больше никогда не вернется на землю. От этой мысли ему стало жутко. Но он победил свой ужас и, чувствуя, что побледнел и на висках выступила испарина, он, тем не менее, двинулся дальше, изображая рассеянную веселость и легкомысленное любопытство.

В окружении поклонников и последователей, делая вид, что не замечают их ищущих, обожающих взглядов, стояли три персоны, которые долгие годы принято было именовать «молодыми реформаторами», хотя время, проведенное ими на телеэкранах и пресс-конференциях, в правительстве и парламенте, усилия по созданию движений и партий, учреждению личных банков и корпораций, – это время не прошло для них даром. Все трое, казалось, изрядно полиняли, облупились, осыпались, и сквозь опавшие млечные краски молодости проступила костяная желтизна, делавшая их похожими на одинаковые, хорошо заточенные клыки.

Один из них был мужчина с мелкокудрявыми волосами, которые он тщательно разглаживал с помощью паровых компрессов. Его большое лицо было похоже на миску, в которой мешали кисель и забыли вынуть ложку. Кисель сохранил застывший завиток, делавший лицо недовольным, брюзгливым, иронично-болезненным. На этом недомешанном лице тревожно и самолюбиво поблескивали глаза, под которыми образовались нездоровые мешочки, похожие на клецки. Он говорил громко и назидательно, с поучающими интонациями, словно кафедральный профессор, втолковывающий мысли не слишком сообразительным студентам.

– Если вы хотите потворствовать расползанию по стране «русского фашизма», вы бы не могли для этого изыскать лучшее средство, чем и впредь поддерживать все это кремлевское уродство и непотребство. Я же предлагаю вам соглашение на принципиальной основе, которая будет понятна демократам как внутри страны, так и за ее пределами…

Ему отвечал второй реформатор, очень бледный, с иссиня-черными, стеклянно блестящими волосами, который одно время считался любимцем Президента, его приемным сыном и прямым наследником. В этой роли он ходил несколько месяцев, повелевал, грозно красовался на заседаниях правительства, принимал присягу на верность от министров, художников и банкиров, но потом был внезапно удален из Кремля, отброшен ударом ночной туфли, выброшен из теплой уютной квартиры под дождь. С тех пор обида и неутоленность сделали его мертвенно-бледным, подозрительным и принципиальным. Ибо повсюду он угадывал скрытое злорадство, злые насмешки и шепотом произносимое слово: «Выкормыш».

– Вы не правы, никто не желает, чтобы «Газпром» питал своими трубами газовые камеры для демократов. Вы знаете, я не честолюбив, не стремлюсь к личной власти. Готов работать на общее дело хоть трубочистом. Но я полагаю, если мы хотим достичь желаемой цели и коренным образом изменить ситуацию в Кремле, мы должны сплотиться вокруг одного человека. И этим человеком, как бы вам ни горько это было услышать, должен стать Мэр…

Третьим говорящим была женщина. Ее имя было похоже на название японского острова. Ее фигура напоминала колючую веточку засохшей сакуры. Ее подвижные, с ухоженными ноготками руки имели сходство с кошачьими лапками, только что растерзавшими наивную птичку. Она смотрела на обоих мужчин, как на костюмы, висящие в гардеробе, высматривая на них пылинки.

– Доверьтесь моей интуиции, господа. Сейчас самое время, чтобы добиться расчленения атомного монстра, доставшегося нам от времен Курчатова и Берии. Мы начали приватизацию атомной энергетики, и ваши связи – одного на Западе, другого в правительстве – должны ускорить создание банка, где будут учтены интересы и наших партий, и наши личные. Поверьте интуиции восточной женщины, господа…

Белосельцев слышал все это, пробравшись к столу, делая вид, что его интересуют ломтики рыбного заливного с вмороженными дольками лимона. Искоса, боясь привлечь внимание, он рассматривал всех троих своим ясновидящим взором.

Первый, тот, что напоминал кафедрального баптистского проповедника, имел лишь голову человека, а в остальном был рыбой. Сразу под воротничком и галстуком, выступая едва заметной блестящей кромкой, шла чешуя. Она спускалась вниз по туловищу, вздувалась на боках с красноватыми жесткими плавниками, мокрыми от слизи. Местами чешуя отсутствовала, как у зеркального карпа, и вместо нее была мокрая холодная кожа, издававшая запах водоема. Там, где туловище начинало сужаться, под треугольным плавником отчетливо было видно анальное отверстие, из которого сочилась молока. Она стекала к хвосту, под штанины, набегала на пол маленькой лужицей около модной туфли. Туфля переступила, и от подошвы потянулись мутные липкие нити.

Второй, с бледным лицом оскорбленного испанского гранда, на самом деле был собакой. Непородистым бобиком с клочковатой шерстью по всему жилистому костлявому телу, с пролысинами на спине от частого пролезания под заборами, с репейником на хвосте и с черной неутолимой блохой, впившейся в розовый пах в том месте, где размещались истрепанные семенники, испуганно вздрагивающие при каждом громком слове собеседника. От него сквозь дорогой мужской одеколон попахивало псиной, и он, поглядывая на резную золоченую колонну, с трудом удерживался, чтобы не приподнять ногу в блестящей, с тупым носком туфле.

Дама, продолжавшая говорить о создании банка, лишь по грудь была женщиной, а ниже маленьких жилистых вздутий с пористыми камушками сосков была ящерицей, гибкой, серо-серебристой, с начинавшей шелушиться кожей. С чувственным изгибом хвоста, который в случае внезапного нападения и захвата был готов отвалиться, оставив на теле шевелящуюся кровавую ранку с бело-розовым позвонком. Мускулистые лапки пружинили, она отжималась ими от камня, по которому молниеносно скользнет, не оставляя следа. Она издавала едва различимый шелест, сокращая и распуская чешуйки кожи, и от нее пахло змеей.

Белосельцев не удержался от брезгливой гримасы, которую тут же заметила женщина. Она воззрилась на него недоверчивыми красноватыми глазками, и он, боясь, что будет разоблачен, роняя на скатерть рыбный холодец с лимоном, поспешно отошел.

Прокурор о чем-то благодушно витийствовал, поднимал коньячную рюмочку, чокаясь с какой-то пышной блондинкой, старавшейся походить на Мерилин Монро. Белосельцев не выпускал из вида его белесую, осыпанную тальком голову. Он приближался к нему неторопливо, от кружка к кружку, стараясь не спугнуть.

Три именитых деятеля либеральной культуры стояли вместе, угощаясь крохотными слоистыми сэндвичами, насаженными на заостренное деревянное копьецо. Лепесток жареного хлеба, тонкий ломоть ветчины, долька соленого огурчика, пластинка сыра, красный мазок соуса, фаршированная ягодка маслины. Все это быстро исчезает в ненасытном рту известного сатирика, рождая в маслянистых глазках блудливое наслаждение, вызывая на лысом черепе мягкую испарину, оставляя в уголках губ красную томатную пенку.

– А вот еще анекдотец, – говорил сатирик, дожевывая сэндвич-малютку, прицеливаясь к следующему. Их пикантный вкус приятно раздражал его слизистые оболочки, побуждая непрерывно острить. – Значит, так. В Кремле у Президента завелись мыши. Все документы погрызли, ботинки, Конституцию, переписку с Биллом Клинтоном, все изгрызли. Что делать? – Острослов мерцал глазками, ухватив руками слушателей, принуждая их заранее смеяться. – Президент в мышей и чернильницей кидал, и мышеловки ставил, и из пистолета стрелял. Ничего не помогает! – Сатирик сотрясался от мелких смешков, дрожа пухлым животом. – Президентский штандарт изгрызли, у двуглавого орла голову откусили, в стакане с водкой мышиный помет оставили. Наконец Коржаков, видя такое страдание хозяина, выписал ему из Германии самого знаменитого изводителя мышей. Привез в Кремль. «Сделай милость, – говорит Президент, – мыши замучили. Помоги». Человек снял шляпу, вынул из кармана пиджака маленькую заводную мышку, повернул ключик, пустил, – юморист нагнулся, вильнув полным задом, перебирая пальцами, показывая, как быстро побежала заводная мышка. – И тут, представляете, все мыши, какие водились в Кремле, кинулись следом за механической мышью, вниз по склону, через Кремлевскую стену, в Москву-реку и утонули… – Рассказчик засмеялся, издавая щебечущие птичьи звуки. – Президент удивился, заплатил заморскому человеку хорошие деньги. Подумал и говорит: «Слушай, а нет ли у тебя такого маленького заводного еврея?» – Сатирик захохотал сочным квакающим смехом, принуждая собеседников смеяться этому характерному еврейскому анекдоту, который пользовался особым успехом именно в еврейских кругах.

Второй либеральный интеллигент, составлявший их дружеский круг, был известный кинорежиссер, поставивший в советское время несколько остроумных комедий, тонко изобличавших нравы авторитарного строя, заступавшихся за маленького обездоленного человека. Теперь же, когда фильмы больше не снимались, кинотеатры были превращены в салоны иностранных автомобилей, киностудии арендовались под склады азербайджанскими и чеченскими торговцами, кинорежиссер продлил свою славу тем, что в период предвыборной кампании больного, умирающего Президента снял фильм о его семейной жизни. Он расхваливал на всю страну пирожки президентской жены, умиленно демонстрировал избирателю скромное убранство президентской кухни, где его принимали в качестве гостя.

– Все меня упрекают этими президентскими пирожками с котятами. – Режиссер капризно выставил пухлую губу, на которой с тыльной стороны проступали загадочные фиолетовые пятна. Наподобие трупных, хотя хозяин губы выглядел здоровяком, если не считать геморроидального, стеаринового цвета лица. – А что было делать? Опять в коммунистическое прошлое? С Зюгановым? Уж лучше пирожки на президентской кухне, чем пирожки на головах членов Политбюро. – Он пробовал шутить, в то время как сатирик, поощряя его шутку, оскалившись, скусывал с деревянного копьеца ветчинку, сырок и маслинку. – Это теперь мы видим, что Кремль наполнен гнилью, и только титанические усилия нашего Мэра смогут восстановить благополучие нации….

Третий собеседник был пианист высокого класса, годами пропадающий в зарубежных поездках, дающий концерты в лучших консерваториях мира. В демократических кругах он был прославлен тем, что в грозные дни октября, когда Президент собирался закрыть Парламент и строптивые депутаты заперлись в своем белом дворце, и вокруг копился московский люд, и ходили крестные ходы, и баррикадники готовили камни, и дни и ночи с балкона звучали через мегафон речи, – пианист, только что явившийся из американского турне, потребовал от Президента расстрелять мятежный парламент, потопить в крови неугомонную коммунистическую гадину. После чего танки генерала Грачева под фортепьянную музыку Мендельсона стали бить по Парламенту прямой наводкой.

– Это правда, что Президент уже не встает с постели и дочь сама выносит от него ночную вазу? – наивно вопрошал пианист, огромный, тучный, похожий на кита в смокинге и с маленькой бабочкой под тройным, жидким, как желе, подбородком. – Ведь это, если угодно, дочерний подвиг…

– Две вазы, мой дорогой. Одна японская, другая китайская. Обе подарены на последнем дальневосточном саммите, – съязвил юморист, раздув щеки, забавно уперев руки в бока, став неуловимо похожим на восточную вазу с ручками.

Все трое засмеялись. Пианист стал громко пить шампанское, процеживая его сквозь зубы, словно кит планктон. Белосельцев ожидал увидеть над головой пианиста золотистый фонтанчик шампанского.

Все трое были из тех, что в прошедшие годы поддерживали Президента, давали в честь него концерты, представления, телевизионные шоу, отождествляя свое искусство с его правлением, получая за преданное служение множество льгот и привилегий. Однако в последнее время, когда Президент угасал на глазах и стала восходить победная звезда московского Мэра, они потихоньку, бочком, шаг за шагом, стыдливо отступили от Кремлевской стены и перебрались в окружение Мэра. Они предугадывали его восхождение, готовились к концертам и представлениям в его честь.

Белосельцев боялся обнаружить свою к ним гадливость. Не приближаясь, со стороны просвечивал их ясновидящим взглядом.

Юморист имел обличие человека лишь в верхней своей надстройке. Под жилеткой и пиджаком же сразу превращался в мочевой пузырь, большой, желто-прозрачный, с непрерывным падением капель. Этот пузырь занимал всю нижнюю половину тела. Не имел ни ног, ни живота, ни кожи, ни костей, ни иных внутренних органов. В болезненных прожилках, в мутных солях и накипях, пузырь был постаментом, на котором возвышалась смеющаяся, хитроглазая голова. В нем непрерывно капало, когда шутник молчал, и начинала бежать желтоватая струйка, когда тот острил и смеялся. Пузырь пульсировал. В нем отчетливо был виден камень, похожий на морского ежа.

Пианист обладал столь же нелепой анатомией, но вместо пузыря у него был желудок, огромный, ненасытный, постанывающий, покрытый изнутри болезненными вздутиями и опухолями, в черных затверделых наростах и красных сочащихся ранках. Этот желудок был соединен с головой пианиста посредством отростка, похожего на ребристый противогазный шланг. Такой же отросток, только большей длины, спадал до пола, и в нем постоянно звучала фортепьянная музыка. На дне желудка лежал проглоченный пианистом младенец, весь в слизи, разлагаемый едким соком, и казалось, пианист беременен и это растущий в нем эмбрион.

Третий либеральный интеллигент, мастер киноискусства, был увеличенной до непомерных размеров предстательной железой. Разбухшая, словно испуганный моллюск, больная и страдающая, железа была личностью. Обладала самосознанием, идеалами, этикой. Стремилась к свободе. Всем видам правления предпочитала демократию. И всякий раз, когда ее оперировали, извлекали скопившееся в ней протухшее и бесплодное семя, она начинала верить в Бога. Воображала его в виде другой, во все небо, предстательной железы, усыпанной звездами.

Белосельцеву было страшно. Он испытывал брезгливость. Существа, среди которых он находился, были проницательны. Их конвульсии, легкие судороги, перистальтика, чуткие подергивания свидетельствовали о постоянной бдительности. В любой момент его могли обнаружить. Распознать в нем разведчика. Кинуться на него всем скопищем. Расклевать, распилить, искусать отравленными зубами, исполосовать отточенными клыками, залить ядовитым желудочным соком, ошпарить смертоносными выделениями. Приблизить к нему цепенящий, лиловый, как у осьминога, взгляд, и он тотчас умрет. Спасаясь, отделяя себя от нежити, стремясь стать невидимым, он укутывался в спасительный покров бессловесных молитв и образов, одним из которых была его бабушка, милая, белоголовая, чудная, повторявшая охранительные слова: «Мой мальчик. Мой добрый мальчик».

От Прокурора его отделяла тесная группа гостей, состоявшая из театральных примадонн, эстрадных звезд, думских депутатов и нескольких лысеющих, бестолково говорящих мужчин, по виду политологов. В центре этой группы, наполняя ее, как спелый желудь наполняет чашечку, выступая из нее лакированной твердой головой, находился Мэр.

Белосельцев впервые видел Мэра столь близко и не мог миновать его, не мог обойти. Казалось, Мэр притягивает его загадочным магнетизмом. От него, как от мощного магнита, расходятся силовые линии, выстраивая всех присутствующих в зале по определенным кругам и эллипсам. Где бы ни находилась та или иная группа гостей, о чем бы ни говорила, она соотносилась с Мэром, подглядывала за ним, вслушивалась в звуки его голоса, желала быть замеченной Мэром.

Он был благодушно настроен. Крепок и коренаст. С головой, похожей на огромную твердую пятку с толстой кожей, связками сухожилий, среди которых поблескивали маленькие жестокие глаза носорога. Под его пиджаком и рубахой, в недрах модных брюк отсутствовали пустоты. На них не было складок, словно одежда была плотно натянута на чугунную тумбу, распиралась ею изнутри. Если совлечь с него облачение, как он иногда это делал на краю ледяной проруби, позволяя фотографировать свою жирную курчавую грудь, плотный живот и ляжки, собираясь рухнуть в шипящую зеленую воду с плавающими мелкими льдинками, то обнаружится гладко отшлифованный, смугло-блестящий чугун, как у основания уличного фонаря. Это основание погружалось в асфальт, уходило в грунт, расширяясь огромной металлической луковицей. Оно соединялось стальными волокнами с железным ядром Земли, что и объясняло происхождение его магнетизма. Позволяло жителям отдаленных губерний с помощью компаса точно выходить на мэрию, где их обычно задерживала охрана, не пуская дальше порога. Этот фонарный столб, закрепленный в металлическом центре ада, где сгорали и корчились грешники, вершиной своей подымался над Пушкинской площадью, распускался венчиком нарядных светильников. Под фонарями падал серебристый дождь, сыпал голубой снег, летали белые летние шелкопряды. Трепетала закрепленная матерчатая реклама казино «Голден Палас». Дежурил постовой, отдавая честь проносившимся правительственным «Мерседесам». Стояла красивая валютная проститутка в норковой шубке, больная СПИДом. Светились лунным светом большие часы, указывая на приближение судного часа. Тянулся медный провод, под которым, зажигая зеленую искру, проплывал прозрачный троллейбус, наглотавшийся перед сном безденежных интеллигентов и пьяниц.

Мэр пропустил под собой медлительный троллейбус. Поправил на голове светильник, смотревшийся как стеклянная ермолка. И продолжил фразу, обращенную к заискивающему политологу:

– Я открыто говорю: если Президент страдает от болезни, которая мешает ему работать по десять часов в сутки, он должен, в интересах государства, оставить свой пост и уйти на покой. Я открыто говорю: если кремлевское руководство поражено коррупцией, о чем заявляет нам уважаемый Прокурор, то это руководство должно быть наказано по суду, невзирая на посты, на близость и родство с Президентом. Я открыто говорю: получив власть законным путем, мы готовы взять на себя заботы по воссозданию Великой России. Такова моя открытая и честная позиция…

Эту фразу уловил проходивший мимо Белосельцев, испытывая притяжение чугунной намагниченной тумбы. Мэр был всегда ему страшен своей неукротимой, геологической энергией. Эта неодолимая энергия превращала любимую Белосельцевым Москву, где он родился и рос, изведал самые нежные и возвышенные переживания, связанные с обожанием милых и близких, первой любовью, опытом увлекательной и грозной профессии, эта кипучая, неиссякаемая энергия превращала любимую Москву совсем в иной город. В столицу иной страны, куда силой вселили Белосельцева, принуждая жить в постоянном больном изумлении. Словно город спешно украшали для какой-то пышной коронации. Готовили чье-то пышное венчание на царство. Изгоняли из столицы всю предшествующую, драгоценную для Белосельцева жизнь.

Мэр железными палками избивал ветеранов войны, насылая на них закованную в латы милицию, которая ломала ребра защитникам Москвы и участникам штурма Берлина. При этом на Поклонной горе он отстроил Пантеон Победителей, соорудил мечеть, синагогу и церковь, которые издалека, с недоверием, наблюдали друг за другом, создавая треугольник тревоги и отчуждения.

Он построил белоснежный, златоглавый храм Христа, сиявший над туманной Москвой как золотое негасимое солнце. Но туманы, в которых сияло солнце храма, были испарениями греха и болезни, дыханием распада и тления, которое выделяли бессчетные притоны, игорные дома, скопления проституток, праздники садистов, фестивали извращенцев, конкурсы детоубийц, аукционы по продаже человеческих органов.

Он пригласил в Москву орды денежных предприимчивых кавказцев. Посадил в префектуры армян. В музеи – коротконогих упитанных татов. В казино и отели – чеченцев. В банки и тресты – евреев. Рынки и нефтезаправки отдал азербайджанцам. За ним по пятам, как придворный колдун и советник, следовал неотступный кореец. Он же, Мэр, в бархатной черной ермолке, окружил колючим кольцом Дом Советов, где русские люди молились перед смертью, выносили в дождь иконы и зажженные свечи, прислушиваясь к ночному рокотанию танков.

Страна, для которой Мэр спешно готовил столицу, была «Новой Хазарией». Повелитель, которого Мэр звал на царство, был ослепительный чернокудрый красавец в пурпурных одеждах, в рогатом, усыпанном алмазами венце. Мэр украшал Москву златом и мрамором, возводил висячие сады, пускал в небеса хрустальные фонтаны, ожидая часа, когда в День города на черном «Кадиллаке», в упряжке тысячи крылатых грифонов, сошедших с рекламы «Шелл», в окружении голых юношей из эротического театра Виктюка въедет Антихрист. И Мэр в сопровождении Патриарха под венчальную ораторию Шнитке, написанную на стихи Бродского, поведет его в Успенский собор.

Такая несусветная картина пронеслась в измученном воображении Белосельцева, когда он преодолевал магнитное поле Мэра. Сердце его колотилось так, словно он пешком взобрался на вершину Останкинской башни. Он удалялся от Мэра. Приближался к Прокурору.

Прокурор разговаривал с пышной полуобнаженной блондинкой, изображавшей из себя Мерилин Монро. Он нежно обсасывал розовую креветку, заглядывая в глубокий вырез платья, где круглились взволнованные влажные груди, и, казалось, раздумывал, на какую из двух грудей поместить усатое панцирное существо со множеством хрупких ножек.

– Мы будем действовать только в духе Его Величества Закона. – Прокурор слегка шепелявил, выдувая воздух сквозь розовую свистульку. – Нам необходимо очищение, которое, как весенний ливень с грозой, смоет с кремлевских башен всю грязь и скверну. – Он слегка грассировал, словно во рту его вибрировала розовая чешуйка креветки. – Но закон для прокурора превыше всего. Знаете, как называют меня за спиной? «Рыцарь Закона»!..

Он обсосал креветку, посмотрел на дамскую грудь, сожалея, что не смеет исполнить свое желание. Аккуратно отложил креветку на край тарелки. В этот момент и подошел к нему Белосельцев, старавшийся придать себе легкомысленный и рассеянный вид.

– Боже мой! – сказал Белосельцев, протягивая Прокурору ладонь, с легким испугом ожидая рукопожатия. – Вот уж не думал вас здесь увидеть!

– Поистине, это чудо! Чудо совпадений! – Ладонь у Прокурора была мягкая, сдобная, и если поковыряться в ее теплой глубине, то можно было отыскать изюм. – Сегодня утром звонил вам, да не застал. И по дороге сюда думал о вашей коллекции.

– Вот она, коллекция бабочек! – Белосельцев, ощутив свободу и прелесть игры, повел рукой по блистающим туалетам, драгоценностям, приклеенным ресницам и парикам. – Столько великолепных экземпляров!

– Жаль, что у нас нет сачков, – принял игру Прокурор, глядя вслед удалявшейся Мерилин, чье серебристое платье раздваивалось при ходьбе, приклеиваясь к ягодицам.

– Вон та – африканская нимфалида. – Белосельцев глазами указал на известную эстрадную певицу, в полупрозрачной накидке, из-под которой выглядывали полные, обтянутые панталонами ноги. – А вон тот – кампучийский сатир. – Он проследил, как проходит мимо, сверкая лысиной, редактор влиятельной либеральной газеты, одетый в бархатный пиджак. – А вон папильонида с атлантического побережья Никарагуа. – Он кивнул в сторону женщины-депутата, известной своей безудержной пропагандой презервативов. – Есть странное сходство между бабочками и людьми, ставящее под сомнение дарвинскую теорию видов.

– Как я вам завидую! – загорелся Прокурор. – Вы собирали свою коллекцию среди джунглей и саванн. А я, увы, только в больших городах. В цветочных магазинах, в лавках колониальных товаров. Недавно в Испании ехал по дороге в окрестностях Барселоны. На цветке, растущем на обочине, сидел великолепный парусник. И я не решился остановить машину, со мной был прокурор Каталонии…

К ним подошел официант, неся на подносе два бокала шампанского, свеженаполненные, шипучие, источавшие золотые брызги. Один бокал был ближе к Белосельцеву, другой к Прокурору. Официант с блестящими, набриолиненными волосами молниеносно взглянул на Белосельцева, указав зрачками на ближний бокал. Из толпы померещились Белосельцеву оранжевые, страстные глаза Гречишникова. Белосельцев взял ближний бокал, оставляя второй Прокурору.

– За ваше начинание!.. – поднял он искристый сосуд. – За ваше мужество!.. За «Рыцаря Закона», не ведающего страха и упрека!

– За вашу изумительную коллекцию и великие труды, в которых вы ее собирали!

Они выпили шампанское. Черноволосый официант наблюдал, как тает напиток в рыбьих губах Прокурора, пропитывая его внутренности таинственным, брошенным в бокал снадобьем.

Прокурор держал на весу опустошенный бокал, медлил вернуть его на поднос. И пока он держал бокал за хрупкую хрустальную ножку, в нем совершались перемены. Мутноватые, пугливо бегающие глаза заблестели, твердо, зорко, с молодеческим весельем воззрились на проходящую полуголую певичку, которая сразу же почувствовала мужской жадный взгляд, сладострастно передернула худыми лопатками. Вялые рыбьи губы порозовели, наполнились соком, были готовы произносить остроты, дерзости и колкости. Редкие, словно кукурузная повитель, волосы, казалось, потемнели, стали гуще, воинственней.

– Ха-ха! – легкомысленно хохотнул Прокурор, возвращая бокал на поднос, который тут же уплыл в толпу. – Собственно, я неплохо танцую… Женщины любят силу и богатство… В воскресенье на даче я опробовал мой пистолет… Стрелял в березу, и ни одного промаха, ни одного!..

Мысли роились в голове Прокурора одна отважней другой. Выпитое зелье возбуждало его. Делало дерзким, смелым, неотразимым. Он преображался, вырывался из кокона, куда запечатала его врожденная осторожность, скопидомство, деланье карьеры, множество соглядатаев и соперников. Теперь он был свободен, независим и смел. Был бабочкой, вырвавшейся из тесной сухой оболочки.

– Вы сказали, она похожа на африканскую нимфалиду? – Прокурор нашел глазами в толпе эстрадную звезду, облаченную в тесные панталоны. – Хотел бы я поместить этот экземпляр в мою коллекцию, предварительно освободив ее из этих пестрых тряпочек и осмотрев ее тельце! – Полагая, что удачно сострил, он громко захохотал, привлекая к себе внимание.

– Все в наших силах! – Белосельцев засмеялся его остроте. Он чувствовал, что в сознании Прокурора устранены все препоны, что он готов совершать неожиданные шальные поступки. – Мы бы могли отправиться сейчас ко мне, посмотреть мою коллекцию. Вас ждут африканские экземпляры, которые я специально для вас отложил… Это здесь, рядом…

– А почему бы нам не поехать!.. Давно мечтал!.. Надо вызвать машину!.. Красота превыше всего!.. Эстетика выше этики!.. Закон – это этика, беззаконие – эстетика природы и жизни!..

Внезапно погас свет, и над столами, вначале тихо, потом все громче, яростней, зазвучала электронная свистящая музыка, рожденная космическим ветром, жгучими лучами галактик, слепыми вихрями, ударяющими о колючие кристаллы мертвых планет, ревущим дыханием огненной плазмы. В темноте замерцали лазерные вспышки, полетели пучки радиации, стали проноситься частицы света, космической пыли, озаренные обломки планет. Мчались бесформенные, в дырах и вмятинах, метеориты, куски загадочных конструкций, остовы утонувших в космосе кораблей. Пролетел остаток колонны погибшего в катастрофе храма, огромный белый скелет неведомого чудовища. Музыка создавала вихри, искривляла пространство, сворачивала в жгут, разрывала на множество отдельных волокон. Внезапно промчался знакомый многоцветный петух, перебирая лапами, сотрясая огненным гребнем. Вслед за ним пролетел девятисвечник, пылая свечами, наклонившими в одну сторону длинное пламя. Перевертываясь, ныряя, как два дельфина, пронеслись жених и невеста, и он умело просовывал руку в вырез ее платья, а она ловко расстегивала пряжку его тесного ремня. Следом промчалась дикторша-лауреатка, очаровательно улыбаясь, вцепившись лапками в косматую шевелюру ведущего известной радиопрограммы. Сжимая его шею голыми коленями, она колотила ведущего по ребрам заостренными пятками. Он ревел от боли и наслаждения, скалил редкие лошадиные зубы, екал на лету селезенкой. Астрос и аристократ-аналитик промчались, как два фигуриста в парном катании, оба в коротеньких юбках, с выпуклыми грудями, страстно целуясь, брызгая под мышки дезодорантом. Литературный критик, воспевавший по телевидению книги талантливых еврейских писателей, похожий на морского бычка, губастый, шершавый, в очках, несся, оставляя в небе лунный след холодной молоки, которая попадала на губки женщины-политика, известной своей борьбой с привилегиями. Та жадно сглатывала, запивая шампанским едкое кушанье. Кинорежиссер – предстательная железа – лежал теперь в стеклянной вазе, похожий на мохнатый плод, и эта космическая летающая ваза облетала столы, и каждый мог потрогать режиссера, помять его, перевернуть на другую сторону. Московский Мэр, по-прежнему притворяясь фонарным столбом, парил в околоземном пространстве среди рекламных щитов, и на его перекладине покачивались, словно висельники, три «молодых реформатора», бывшие еще недавно рыбой, змеей и собакой, а теперь представлявшие собой три аккуратно обглоданных хрупких скелета тех же тварей, столь белых и чистых, словно их вынули из муравьиной кучи, где они пролежали долгие годы реформ.

Белосельцев стоял на столе, который взлетал и падал, словно доска в океанском прибое. Лицо Прокурора, безумное и счастливое, колыхалось рядом, будто они оба занимались виндсерфингом. Вокруг танцевали, подскакивали, ходили на руках, тормошили друг друга за уши, совокуплялись, справляли малую и большую нужду, говорили громкие речи, рекламировали «Тампакс», боролись за демократию, грассировали, плевались, пели эскимосские народные песни, выносили из Мавзолея вождя, изгоняли арабов с левого берега реки Иордан, изобретали атомную бомбу, сочиняли для Бродского стихи, тащили из овцы Долли недоношенного ягненка, совали за пазуху Папе Римскому мокрую лягушку, лакали по-собачьи воду из реки Лимпопо, завинчивали большую крышку на ягодицах улыбчивой жирной тетки из первой волны демократов, хоронили Влада Листьева, надев на него очки, совали в руки Холодова чемоданчик, приговаривая: «Так будет лучше, Дмитрий». И все кружилось, шлепало по полу перепончатыми утиными лапами, било по паркету слизистыми плавниками, долбило грачиными клювами, сыпало перхотью, золотыми монетами, колкими остротами, издавая острый запах нефти и чеснока. Всасывалось, погружалось в огромную воспаленную матку, которая жадно пульсировала, вбирая в себя этот шумный, летящий из-за горизонта рой.

Белосельцев очнулся на набережной под мелким дождем. Прокурор махал рукой, подзывая машину.

– Прошу вас, Виктор Андреевич, едем смотреть коллекцию!..

Глава девятая

От гостиницы «Россия» они катили по набережной, глядя на реку, где скользили нарядные, в лампочках и гирляндах, кораблики, с которых пускали салют в честь победителей фестиваля. Струи огня взлетали над палубой, распускались в небе пышным букетом звезд, превращая реку в золотистое сверкание. Белосельцеву казалось, что каждая звездочка имеет шесть крохотных кончиков, и он удивлялся этому искусству пиротехники. Прокурор был очень возбужден, говорил без умолку, перескакивая с темы на тему:

– Я считался лучшим оратором на факультете и вполне бы мог практиковать адвокатом!.. Мы проводили на первом курсе конкурсы экзотических галстуков, и я завоевал первый приз!.. Я даже писал стихи, от которых девушки сходили с ума!.. Там была такая строфа: «Умирают левкои – легко им. Как сиреневый пар – парк…» Неплохо, не правда ли?..

Кремлевская стена, мимо которой они проезжали, казалась сочно-малиновой, воспаленной, словно щека, по которой ударили ладонью.

– Не спрячутся! – Прокурор иронически кивал на стену, подразумевая засевших в Кремле властителей. – Мы их заставим уйти!.. Вы знаете, как говорил Франко?.. «Друзьям – все, врагам – закон». В Испании я видел его могилу… И там, представляете, летали бабочки-белянки, как белые духи примирения…

Они въехали на Каменный мост. Комиссары с красными и синими ромбами стояли в окнах Дома на набережной. «Ударник» все так же мучился тиком, дергая рекламой «Рено». Белосельцев боялся, чтобы прежде времени не кончилось действие веселящего напитка, от которого Прокурор испытывал потребность в сильном поступке, в ярком впечатлении, в страстном переживании. Чтобы тот не опомнился, не заподозрил неладное, не развернул машину в сторону Генеральной прокуратуры, где в сейфе лежит сокровенная секретная папочка со стопкой бумаг, способных сокрушить Президента. Но Прокурор был в ударе, продолжал разглагольствовать:

– Прокурор должен быть бесстрашным и честным… Мне угрожают… После последнего телеинтервью угрожают сжечь дачу… Я непременно приглашу вас на дачу… У меня великолепно… На участке весной цветут ландыши, а осенью растут белые грибы…

Дом времен сталинизма возник в окончании моста, и над ним, в сыром тумане, огромная красная бабочка складывала и раскрывала крылья, привлекая к себе внимание. Словно требовала от Белосельцева, чтобы тот не проехал мимо.

– Вот здесь! – Белосельцев указал водителю разворот, куда следовало направить машину, чтобы приблизиться к дому.

Во дворе было сумрачно, сыро. На тяжелом фасаде желтели окна. У тротуара стояли машины. Белосельцев быстро просмотрел их ряды, безошибочно выделяя одну, притаившуюся под деревом у заветного подъезда, – со штырями антенн, с погашенными фарами, затемненными стеклами. Машина была обитаема. Сидевшие в ней невидимки отметили их прибытие. Проверили частоту настройки приемника. Всматривались в индикаторы, принимая сигналы крохотной, размещенной в квартире телекамеры.

– Приехали… Можем выходить… – бодро сказал Белосельцев, указывая Прокурору на подъезд.

Поднялись на этаж, к замшевой двери, с затейливо выбитым готическим номером. Белосельцев позвонил, и в глубине квартиры откликнулся нежный клавесин, пролепетавший аккорд средневековой мелодии.

Дверь отворилась, и Вероника, светящаяся, радушная, радостно изумленная тем, что хозяин явился не один, а с гостем, встала на пороге. Прямой пробор на маленькой красивой голове, белая просторная блузка с отложным воротником. Неуловимое сходство с дореволюционными барышнями, поступившими на Бестужевские курсы. И опять на пороге пахнул на Белосельцева легкий запах ее духов, породив летучий рой ассоциаций, столь быстро исчезнувший, что невозможно было в нем разобраться, – один дурман и головокружение.

– Здравствуйте, – улыбнулась она сразу обоим свежей и чистой улыбкой, от которой Прокурор стал чуточку выше, потянувшись на ее свет. – Дождик на улице?

– Какая у вас милая дочь. – Прокурор стал галантно расшаркиваться.

– Это мой секретарь, – посмеиваясь, сказал Белосельцев. – Помогает мне писать мою книгу. У меня с ней роман чисто платонический. – Дивясь своей непринужденности, Белосельцев взял Веронику за руку, осторожно поцеловал. – Дайте-ка нам что-нибудь выпить, милая Вероника.

Белосельцев пригласил Прокурора в комнаты, зорко оглядывая уже знакомые декорации. Бар с напитками, среди которых не виден флакон с возбуждающим, веселящим настоем. Ангольские и нигерийские маски. Эфиопские лубки на пергаменте с изображением чернокожих святых. Буддийская бронза, добытая на рынках Камбоджи. Каталог бабочек, раскрытый на африканской странице. Белый куб компьютера с голубым экраном, на котором мерцает таблица. Все говорит о привычках и пристрастьях хозяина. О его скитаньях. О многотрудной работе над книгой, в которой ему, утомленному путешественнику, помогает молодая поклонница, с которой он на «вы», которой старомодно целует руку.

– Боже мой, какая красота!

Этот возглас Прокурора относился к сверкающему драгоценному многоцветью, которым была наполнена вторая, полуоткрытая комната. Там, на стенах, переливались всеми цветами радуги бабочки, помещенные в промытые стеклянные коробки. Они словно были запаяны в хрустальные призмы, излучавшие сочные спектры. Стекла были освобождены от пыли. Коллекция вернула себе первозданную свежесть тех дней, когда он, наполнив очередную коробку, ставил ее под ночной свет лампы. Часами неотрывно смотрел на узоры, порождавшие головокружение, сладостные галлюцинации, разноцветные бреды. В них не было мыслей, а одни восхитительные абстрактные чувства, не прекращавшиеся во сне, когда душа, освобожденная из плотского плена, летала среди цветных райских туманов.

– Вот моя коллекция, которую я вам обещал показать.

Белосельцев ввел Прокурора в комнату, занятую почти наполовину просторной кроватью под полосатым восточным покрывалом с длинными круглыми мутаками. Эта постель была волчьей ямой, тщательно замаскированной, куда должен был рухнуть потерявший бдительность Прокурор. Не подозревая близкого конца, тот шел в яму с завязанными глазами, на которые ему наложили многоцветную повязку. Две телекамеры, черно-белая и цветная, спрятанные в люстру и узорный оконный карниз, следили за ним.

– Расскажите, как вы ее собирали? Как провезли сквозь горящие границы и воюющие континенты? – Прокурор приближал лицо к коробкам, и оно отражалось в стекле, облепленное бабочками.

Вошла Вероника, приветливая, милая, неся маленький серебряный поднос, на котором стояла бутылка коньяка, две налитые рюмки, стеклянная вазочка с фисташками.

– О чем же книга, которую пишет Виктор Андреевич? – Прокурор был восхищен коллекцией, восхищен Вероникой. Опоенный зельем, он искал поводов восхищаться. Казался себе чутким, романтичным, утонченным.

– Он пишет книгу о бабочках, – охотно и приветливо стала объяснять Вероника. – Каждая пойманная бабочка – это страничка его жизни, какой-нибудь военный случай, встреча с политиком или разведчиком. Ну и, конечно, любовные приключения, встречи с прекрасными женщинами. Книга – дневник жизни, где каждая бабочка – листок календаря.

Белосельцев был изумлен проницательностью молодой женщины, угадавшей его тайную мечту. Был изумлен утонченной веселой ложью, которую она говорила. Ей нравилось лгать и играть. Нравилось держать серебряный подносик с коньячными рюмками, в одну из которых она капнула зелье. Она видела в Белосельцеве соучастника, такого же лжеца и лицедея. Они оба губили доверчивого человека, присевшего на край кровати.

– Рад видеть вас в моем доме. – Белосельцев взял с подноса рюмку, ту, на которую указали ему смеющиеся глаза Вероники. – Я восхищаюсь вашим мужеством. Понимаю весь риск вашей деятельности. Желаю вам успеха в многотрудных деяниях на благо России, во имя Его Величества Закона!

Прокурор благодарно принял рюмку из рук Вероники. Они чокнулись, и Белосельцев, глотая обжигающий душистый коньяк, увидел, как хватают хрусталь рыбьи губы Прокурора, как не спускает он глаз с Вероники.

Действие дурманного зелья стало проявляться немедленно. В голове Прокурора загорелось негасимое солнце. Он испытал прилив возбуждения, желание говорить, рассуждать. Ему хотелось нравиться, слышать похвалы, быть в центре внимания. Растворенный в коньяке препарат порождал в нем род безумия, когда он остро, с нарастающей силой ощущал свое величие, был милостив к окружающим, делился с ними этим величием. И все остальные переживания, свойственные ему – бдительность, осторожность, прозорливость, – были усыплены и подавлены этим господствующим возбуждением.

– Вы верно меня угадали!.. Его Величество Закон и Ее Величество Россия!.. Я чувствую драматизм момента!.. От меня одного зависит, в каком направлении двинется история России!.. Страшно подумать, что от воли, честности, бесстрашия одного человека зависит судьба великой страны, великого народа, нашей молодой и такой хрупкой демократии!.. Это страшная тяжесть, страшная ответственность!.. И одновременно счастье!.. На тебя смотрят враги и друзья, тебя ненавидят, тебя обожают!.. Стараются подкупить, грозят убить и одновременно молятся за тебя по монастырям и церквам, думают о тебе с надеждой в каждой семье!.. Я владею страшной тайной!.. Если бы вы знали, что содержится в тоненькой розовой папочке, лежащей в сейфе в моем кабинете!.. Какие чудовищные преступления власти!.. Какая бездна падения!.. Это не люди, а клубок червей, проползший в Грановитую палату!.. Не просто воры, похитившие заводы, прииски, авиационные компании!.. Не просто грабители, уносящие из казны алмазы, золото, драгоценные изделия и царские монеты!.. Они похитили саму власть, сам священный выбор народа, каждый раз в дни выборов похищая миллионы голосов избирателей, продлевая с помощью невиданного обмана свое бесчестное присутствие в Кремле!.. И вокруг этого трупы, заказные убийства, развязывание войн!.. В этой папочке смертный приговор Президенту!.. Смертный приговор его ненасытной семейке!.. Смертный приговор Зарецкому!.. Все они обязательно кончат в металлической клетке, и я сам приду на процесс, чтобы убедиться, надежно ли она заперта!..

Прокурор говорил бесконечно. О своей священной, религиозной миссии, делающей его современным князем Пожарским. О спасительной судьбоносной роли московского Мэра, который после смуты начнет на пепелище новую эру процветания и могущества. О необходимости объединяться всем честным людям. О влиянии женской красоты на поведение рыцаря, готового совершить свой подвиг. О прекрасном уделе прожившего жизнь человека, имеющего досуг писать книгу жизни, глядя, как за окном падает снег, принимая из добрых женских рук чашку горячего глинтвейна.

Белосельцев чувствовал его беззащитность. Ему было скверно от мысли, что он участвует в неправедном деле. Что вероломно заманил человека в ловушку. Опоил его ядом. Помутил рассудок. Усадил на край просторной кровати с полосатым восточным покрывалом. Подвел наложницу. Выставляет обоих под острые глазки телекамер. И все это бесчестное, непотребное действо освящается драгоценным иконостасом его коллекции, где каждая бабочка как крохотная икона, перед которой он молился о любимых и близких, об избавлении от смерти, о встрече с небесным ангелом. Вся летопись его жизни, драгоценный, в муках добытый опыт оскверняются гадким деянием.

Надо прервать обман. Открыться говорливому, потерявшему разум человеку. Увести его из фальшивой, созданной декоратором квартиры. Отпустить в безумный, непоправимо изуродованный мир, где ему, Белосельцеву, нет места. А место его – в одиноком бревенчатом доме, среди осенних дождей и зимних снегопадов, когда замерзшей рукой он станет заталкивать в печь березовое полено, жечь сухую кору, слушать в трубе вой огня и ветра. Длинные одинокие вечера и долгие бессонные ночи позволят ему вспомнить прожитую жизнь, куда он вбежал счастливым смеющимся мальчиком, любящим маму, милых и близких, синюю сосульку в окне, сверкающую рыбку в аквариуме, а выходит убеленным стариком с непроходящей печалью в сердце, с ноющей болью в старой ране.

Он уже собирался прервать Прокурора, открыть обман. Но в соседней комнате громко, властно зазвонил телефон. Белосельцев поспешил к телефону, снял трубку и не ошибся – звонил Гречишников:

– Молодец, все отлично!.. Вижу вас на экране… Слушаю ваш разговор… Все классно, все удается!.. Ты делаешь великое дело!.. Отомсти за «Новую Хазарию»!.. Отомсти за оскверненный Кремль!.. Отомсти за ребятишек из Печатников!.. Через пять минут уходи, оставляй его с девкой!.. Если что, я рядом!..

Гудки в трубке. Острое понимание того, что он несвободен. Им управляют. Как реактивный, начиненный электроникой снаряд, выводят на орбиту. Сбрасывают ступени. Отделяют боеголовку. Сближают с целью. Включают бортовое оружие. Выстрелом лазерной пушки сбивают ракету противника. Бесшумная вспышка в небе, словно погасла звезда. Она опадает на землю обгорелыми лоскутками металла, обугленными лепестками антенн, опаленными крыльями бабочек.

Он вернулся в комнату в момент, когда Прокурор читал Веронике стихи, держа ее руку.

– «Умирают левкои – легко им. Догорела заря – зря. Как сиреневый пар – парк…» Ну, это так, пустое… Воспоминания чудных дней… Теперь в моей судьбе властвует не рифма, а закон… Впрочем, сейчас, когда я вас увидал… – Появление Белосельцева его смутило. – В молодости я увлекался Бальмонтом, Северяниным… Божественная коллекция…

– Срочный вызов. Должен вас ненадолго оставить, – сказал Белосельцев. – Вероника, развлеките дорогого гостя. Расскажите ему подробнее о нашей коллекции. Совершите с ним путешествие на иные континенты, в иные миры…

Вероника проводила его до дверей, улыбнулась на прощанье очаровательной улыбкой, синтезированной в лаборатории обольщений. Он снова ощутил терпкий запах ее духов, как летучую струйку эфира в душном воздухе Африки, оставленную пролетевшей бабочкой.

Во дворе было темно, шел дождь. Горели по фасаду мутные желтые окна. Машина с антеннами стояла под мокрым деревом без огней. Белосельцеву почудилось, что за темными стеклами загорелся и тут же погас красный уголек сигареты.

Он вернулся домой, зажег свет, и голые, лишенные коллекции стены кабинета ужаснули его бледными прямоугольниками, испятнавшими обои. Эти блеклые, оставшиеся от коробок отпечатки были образом смерти, ожидавшей его неизбежно, когда погаснут разноцветные впечатления мира и в глазницах останется тусклый сор истлевших зрачков. Он закрыл дверь в кабинет, как закрывают двери ограбленной церкви, с пустыми проемами иконостасов, откуда выломали иконы, с опрокинутыми подсвечниками, разбитыми лампадами, мерзкими надписями на лицах святых и угодников. К святотатству, которое учинили разбойники в его домашней молельне, был причастен он сам. Ощущение нарушенных заповедей, оскверненных святынь вызывало в нем брезгливость к себе самому, словно он надел чьи-то нечистые, взятые в мусорной яме одежды. Он пошел в ванную, долго стоял под душем, смывая с себя клейкую пленку, оставшуюся после прожитого дня, похожего на огромную скользкую медузу, которая, проплывая, коснулась его, оставила на нем едкую слизь.

Вернулся в гостиную. Снял с книжной полки Тургенева. Положил на столик. Лег на кушетку под плед. Открыл «Записки охотника» и стал читать наугад отрывок с описанием летнего луга. И вдруг счастливо задохнулся, ослеп от солнечного блеска травы, мелькания цветов. От мотыльков, прозрачных в слепящем свете, облепивших пряный цветок. От жужжанья шмелей и пчел, падающих в сладкие ароматы цветного горошка. От тусклого свечения бронзовых тяжелых жуков, сонно копошащихся в белых мохнатых зонтиках. Он стоял в путанице стеблей, шелковистых листьев, изумрудных колосков и метелок. Капля росы вдруг загоралась алмазом и тут же пропадала, стоило качнуть головой. Разноцветные мушки вились над белой ромашкой. Прозрачная, в черных прожилках боярышница плавно пролетела, как барышня в девичьем сарафане. Огненно-красный червонец с металлическим блеском метался над лугом. Крохотная птица, нанизав на клюв зеленую стрекозу, повисла на гибкой травинке. Ветер, волнуя легкие гривы, пролетал над лугом, неся ароматы пыльцы, сладкие запахи меда, дуновения цветочного сока.

Это видение летнего луга было прекрасным, очистительным. Он зарывался в траву, спасаясь от мучительных, настигавших его видений. Катался по стеклянным стеблям, пушистым листьям, мохнатым соцветьям, прячась в них от недавнего жуткого игрища. Обнимал теплые сырые охапки, в которых запуталась, не умела освободиться серо-коричневая, с фиолетовыми крапинками, сенница. Заслонялся от зрелища бутафорской квартиры с кроватью и болтающим без умолку Прокурором.

Его сон был продолжением луга. Он бежал по траве, и голые ноги чувствовали теплую землю, режущий, застрявший между пальцев стебель, рыхлую кротовую норку, пепельно-сухой муравейник. Он не хотел просыпаться, стараясь продлить молодой и горячий бег, слыша вторжение режущей телефонной трели.

Говорил Гречишников:

– Немедленно приезжай к Копейко!.. Такое увидишь!.. Ты великий разведчик, Виктор Андреевич!.. «Подвиг разведчика», вторая серия!.. – С захлебывающимся смехом он будто кувыркнулся и исчез в глубине телефонной трубки, оставляя на мембране падающую капель звука.

Среди ночи Белосельцев отыскал ампирный особняк с колоннами, с чугунной решеткой балкона, с кнопкой звонка, врезанной в белую кладку. Охранник, успев разглядеть его сквозь застекленную трубочку телекамеры, впустил в дом. Сопровождая, как пленного, держа ладонь на кожаной кобуре с пистолетом, проводил сквозь электронные залы с неутомимо думающими, мигающими машинами.

В небольшом, матово озаренном помещении его встретили Гречишников и Копейко. Оба возбужденные, переполненные радостным кипением, будто в каждого кинули шипучую пенистую таблетку.

– «О тебе, моя Африка, шепотом в небесах говорят серафимы…» – Гречишников обнял Белосельцева, любовно заглянув в него оранжевыми глазами. – Радовался ли так Королев, получив первые снимки с лунохода? Испытывал ли он подобное чувство, когда разглядывал фотографию лунного камушка, длинную тень от него, колесо лунохода, попавшее в объектив телекамеры?

Копейко, круглоголовый, пушистый, округлив совиные глаза, усмехался маленьким ртом.

– Настаивал и буду настаивать!.. Что невозможно достичь с помощью воздушных армий, достигается с помощью женского лобка, правильно сориентированного во времени и пространстве!..

Он держал в руках кассету. Целил ее в скважину видеомагнитофона, перед которым стояли початая бутылка водки, мокрые рюмки, тарелка с нарезанной семгой.

– Не томи, покажи! – Гречишников наполнил рюмки, восторженно глядя на Белосельцева как на героя, за которого предстояло выпить. – Засунь ее поглубже, будь добр!

Копейко утопил кассету в мягко чмокнувшей глубине магнитофона. Нажал пульт. На матовом экране, среди легкой ряби, как отражение на выпуклой голубоватой поверхности, возникли кадры.

Белосельцев увидел знакомую кровать с полосатым покрывалом, изображенную в косом ракурсе сверху. Прокурор притягивал к себе Веронику. Та слегка отстранялась, а он двумя руками обнимал ее за пояс, прижимал к своему животу. Изображение было синеватым, ночным, сделанным при лунном свете. Словно и впрямь съемка велась на Луне, где отсутствовала атмосфера, лежали глубокие тени, и сигнал, долетая к Земле, проходил сквозь магнитные бури, поколебленный электронной рябью.

– Он может вернуться?.. Вы уверены, что он не вернется? – Прокурор целовал Веронику в открытую шею, при этом была видна его лысеющая голова и ее смеющееся, словно из фарфора, лицо.

– Вернется через час или больше. Должно быть, поехал к своей старой больной тетушке, которой стало плохо. Он иногда уезжает к ней по срочному вызову. Мы прерываем редактирование книги.

– Давай ее с тобой редактировать!.. – Прокурор поцеловал ее шею, стал неловко расстегивать ей блузку. – Пускай помогает тетушке, а мы будем редактировать книгу… Вернется, а она отредактирована…

Был слышен ее смешок, его тяжелое дыхание, различались грассирующие рокоты его взволнованного голоса. В объектив попадал фрагмент стены с коллекцией бабочек, синеватых, с черной графикой, обведенных тенями. Будто пойманных на Луне, в Море Дождей, когда он, Белосельцев, в серебристом скафандре, плавно отталкивался и взлетал, оставляя на мучнистой поверхности ребристые отпечатки.

– Ну давай, давай, старый козел! – весело комментировал Гречишников. – Давно не раздевал молодых баб?.. А как же жена?.. А семья?.. А нравственность?.. А честь мундира?.. Ну, Прокурор!.. Ну, Рыцарь Закона!.. Ну, совесть нации!.. Козел похотливый!..

На следующих кадрах, уже прошедших предварительный монтаж, следовал эпизод раздевания. Прокурор, неловко нагибаясь, хватая подол, а затем подымаясь на цыпочки, снимал с Вероники юбку. Вздымал над ее головой. Вытянув руки вверх, она позволяла снимать, чуть мешая, выгибая бедра, поддразнивая Прокурора. Тот справился с юбкой, откинул ее куда-то в сторону, может быть, на пол. Принялся из-за спины расстегивать ей лифчик. Она улыбалась. Был виден ее прямой бестужевский пробор, зябкое передергивание плеч. Прокурор, что-то курлыкая, освободил ее от лифчика. Колыхнулись ее круглые, тяжелые груди. Словно купальщица, она заслонила их, положив руки на плечи крест-накрест. Прокурор стал жадно наклонять лицо, пытаясь поцеловать ее грудь, он задыхался, а она мешала ему, глядела насмешливо на его наклоненную, дрожащую лысину.

– Дорогая, как же ты хороша, как прелестна!.. Не бойся меня, не бойся!..

Гречишников едко смеялся:

– Да она тебя не боится, хрыч!.. Ты бы ее не боялся!.. Своя небось баба обрыдла!.. Свежатинки захотелось?.. Кушай, кушай, с подливочкой!.. Скоро икать начнешь!..

Белосельцев смотрел на это эротическое лунное шоу. Оно не вызывало в нем вожделения. Не вызывало вины и раскаяния. Ему не было жаль Прокурора. Он не испытывал злорадного ликования, видя, как бездарно и пошло гибнет одно из первых лиц государства. Обнимавшиеся на экране голые люди были давно мертвы. Их тела и возбужденные губы, жадные глаза и похотливые трясения голов, сладострастное дрожание животов и рук – все давно истлело в могилах, превратилось в пыль и труху. На экране двигались призрачные тени, болотные духи, сквозь которые беспрепятственно пролетал свет луны, порождая недоумение и печаль, какие бывают, когда разглядываешь снимки начала века – кафешантаны, царские выезды, первые автомобили, исчезнувшие, с конками и бородатыми мужиками, кварталы Москвы.

Затем следовали кадры, которые не включали в себя раздевание Прокурора, по-видимому, состоявшее из бестолкового сволакивания пиджака, дерганья галстука, отстегивания нелепых подтяжек, комканья брюк, стыдливого освобождения от длинных семейных трусов. Сразу появилась постель с двумя телами, уже успевшими смять покрывало и сдвинуть мутаки. Вероника лежала лицом вверх, согнув красивый локоть, подложив ладонь под голову. Другой ладонью чуть прикрывала грудь, растворив тонкие пальцы, сквозь которые невинно выглядывал сосок. Она была похожа на спящую Венеру, и эта поза была усвоена ею из созерцания репродукций итальянских мастеров кватроченто. Прокурор тыкался в нее по-собачьи, жадно целовал ее неподвижное тело, и казалось, что он собирается не любить ее, а торопливо ею поужинать. Были слышны его постанывания, утробные, похожие на всхлипывания слова:

– Богиня!.. Несравненная!.. Помоги мне!.. Ты мне как дочь!.. Я теряю сознание!.. Сделай так, чтоб я умер!..

– Ты уже умер, козел!.. – ликовал Гречишников. – Ты уже на Ваганьковском!.. Закажем тебе памятник работы Эрнста Неизвестного!.. Фаллос в прокурорском мундире!.. «Под камнем сим лежит законник, он членом бил о подоконник!»

Они с Копейко подняли рюмки. Не дождавшись того же от Белосельцева, чокнулись, жадно выпили, хватая руками жирные розовые ломти семги.

Белосельцев вдруг испытал острое, нарастающее чувство позора. Сознание своего мерзкого греха. Того, за который в Дантовом аду сводники и держатели домов свиданий превращались в ветки ивы. Мимо человекоподобных деревьев ходил чернокожий палач, срубая секирой ветви. Обрубки брызгали кровью, кричали человечьими голосами. И тут же вновь вырастали. На них со свистом падал удар секиры, которую ловко держал черноликий, белоглазый экзекутор, напоминавший воина на эфиопском лубке. Позор усиливался ощущением необратимого проигрыша, при котором в одночасье погибли крохи драгоценного опыта, мучительно обретенного знания, добытого в долгие дни одиночества, когда он пытался очистить свой разум от бессмыслицы похотей и страстей, стремился обнаружить в своей сумбурной греховной жизни божественный закон бытия, чтобы, следуя ему, приготовиться к смертному часу. Теперь он сорвался вниз. Лежал среди расколотых коробок коллекции, где каждая бабочка означала его грех и проступок. Чью-нибудь загубленную жизнь или затоптанную любовь.

Прокурор лежал навзничь, лицом в потолок, с полуоткрытым постанывающим ртом, идиотическими, побелевшими от наслаждения глазами, уродливо раздвинув стопы с загнутыми большими пальцами. Женщина склонилась над ним, белея гибкой спиной, с подвижной линией позвоночника, круглыми, кувшинообразными бедрами. Она целовала его волосатую грудь, выпуклый дышащий живот. Ее голова двигалась, плавно описывала цифру «восемь». Были видны ее маленькие, тесно сжатые стопы. Время от времени она поднимала голову, отбрасывая назад спадавшие волосы.

– Как хорошо!.. – подавал ноющий голос Прокурор. – Мы созданы друг для друга!.. Мы поедем во Францию!.. Будем жить у моря!.. Как мне хорошо, моя радость!..

– Обещаю, козел, через день это услышит вся Россия! – гоготал Гречишников, подливая водку. – Только уточни, где будете жить?.. В Ницце?.. На Лазурном Берегу?.. В какой-нибудь маленькой уютной гостинице под Марселем?.. Может быть, вам обвенчаться?.. Справим свадьбу в «Метрополе», позовем на нее всех валютных проституток Москвы!..

Женская голова описывала цифру «восемь», и это напоминало фигуру, которая создавалась в вечернем воздухе над каким-нибудь влажным черно-зеленым листом монотонно пульсирующей бабочкой шелкопряда, танцующей брачный танец. Это сходство изумило Белосельцева, а потом породило в нем мучительное влечение, разгоравшуюся слепую похоть. Он пытался с нею бороться, чувствуя, что проваливается все глубже. Его грех становится все ужаснее, обретая черты языческой оргии, свального соития, когда все они – Прокурор с ноющими бабьими звуками, Гречишников с безумными похотливыми смешками, Копейко с напряженным посапыванием и он сам, Белосельцев, хватающий жадно воздух, – все они набросились сообща на молодую женщину, терзают ее, выдирают один у другого, распинают на полосатом покрывале, подкладывают ей под спину мутаку. Закрывают ее кричащий искусанный рот своими мокрыми, хрипящими ртами. Эта похоть вошла в него вместе со струей горячего дыхания. Свилась в жгут. Проскользнула под сердце, сдавливая мощным чешуйчатым узлом. Проползла вниз, в желудок, в пах, кидая впереди себя обжигающее ядовитое пламя. Она рвалась наружу, раздвигая тазовые кости, вызывая сладкое помрачение.

Прокурор лежал на женщине, похожий на носорога, с жирной горбатой спиной, тучными плечами, маленькой лысеющей головой. Он сопел, бормотал, хлюпал. Через несколько пропущенных кадров поднялся из постели. Стыдливо отвернувшись от женщины, он стал напяливать нелепые семейные трусы и при этом хотел казаться галантным, благодарил ее. Она, продолжая лежать, смотрела ему в спину и улыбалась.

– Стоп-кадр!.. – возопил Гречишников. – Это лучшее, что мы имеем!.. В журналы «Лица» и «Профиль»!.. На первые страницы!.. Правосудие надевает трусы!.. Зевс покидает Данаю, натягивая сатиновые трусы образца первых сталинских пятилеток!.. После этого его будут узнавать не только по лысине, но и по трусам!.. Ради такого стоит жить и работать!..

Белосельцев почувствовал, как недавняя, переполнявшая его похоть, не находя естественного выхода, превратилась в ком рвоты. Кинулась вспять, подымаясь от сердца к гортани. Не пуская этот ком наружу, он схватил рюмку водки, опрокинул в себя. Внутри что-то начало биться, извивалось и корчилось, как змея, которую бросили в банку со спиртом.

Они выключили магнитофон. Сидели молча, отдыхая, как альпинисты, одолевшие пик, с которого открывалось волнистое лазурное пространство окрестных хребтов, зеленоватый туман глубоких влажных долин.

Внезапно дверь растворилась, и вошел Зарецкий, возбужденный, нетерпеливый, бледный, с крохотными пятнами больного румянца на скулах, словно загримированный Арлекин.

– Где?.. Получилось?.. Покажите!.. – потребовал он, заикаясь, голосом, близким к истерике.

Гречишников и Копейко с победным видом перемотали кассету. Пустили запись с восхищенными лицами, готовые тысячу раз просматривать любимую ленту, как космонавты на Байконуре перед полетом в космос ритуально смотрят «Белое солнце пустыни».

Белосельцев больше не смотрел на экран, где в лунных лучах, среди синих туманных болот, что-то хлюпало, пузырилось и лопалось, вынося на поверхность утробные звуки наполненной газами земли. Он наблюдал за лицом Зарецкого, которое напоминало открытую книгу французского декадента, который, пользуясь образами ядовитых цветов, описывал людские пороки.

В первые минуты просмотра это лицо выражало торжествующую радость и облегчение, как если бы с плеч Зарецкого спала огромная тяжесть. Миновали тревоги, отодвинулись смертельные угрозы, сулившие крушение, арест, тюрьму, торжество беспощадных врагов. Он опять был свободен. Ибо главный его палач, медленно, неуклонно прокручивающий у него на горле деревянный винт, так что начинали потрескивать хрупкие позвонки, пучиться от удушья глаза и из бледного рта начинал выпадать фиолетовый распухший язык, его главный враг – Прокурор – был обезврежен. И Зарецкий ликовал, хлопал себя по худым ляжкам.

Затем на его лице пропали пятнышки румянца, он побледнел еще больше от внезапной страсти, которая была не вожделением, не похотью, не соблазном, а мучительным, до потери дыхания, садизмом. Он представлял все предстоящие Прокурору мучения, позор в семье, крушение карьеры, радостно-злые лица сослуживцев, бессчетное количество газетных статей, где острословы не пропустят ни одной детали этого совокупления, ни одного восторженного воздыхания и смешного стенания. Зарецкий издавал ртом свистящие звуки, словно процеживая сквозь зубы синий, льющийся с экрана сладостно-ядовитый напиток.

Но скоро он успокоился. Лицо его стало сосредоточенным и созерцательным, как у Гарри Каспарова, который уже обдумал десять ближайших ходов и теперь размышляет над двадцатым, обыгрывая компьютер, у которого не хватает кристаллов для предсказывания несуществующего, ненародившегося будущего. Видимо, Зарецкий размышлял над тем, что последует после окончательного истребления врагов, до десятого колена, когда даже семя ненавидящих его будет вытравлено кислотой, выжжено из семенников раскаленным шкворнем.

И, наконец, к моменту, когда Прокурор одолел свое бессилие, превратившись в подвижную гору жира, ревматических костей и дряблых, оплывших мускулов, лицо Зарецкого стало величественным и надменным, словно на голове его образовалась треуголка и он с холма, от походного шатра, сквозь дым батарей и пестрые, уходящие умирать каре, взирал на туманные золотые колокольни загадочной русской столицы, куда он въедет на белом гарцующем скакуне. Больше не существовало армий, способных ему противостоять. Не существовало властителей, смевших ему перечить. Не было сокровищ, которыми бы он не владел. Женщин, которые не взошли бы к нему на ложе. И венерический гепатит, которым он периодически страдал, превращаясь в канарейку, был болезнью великих завоевателей, спутником всемирно-исторической славы.

Экран погас. Зарецкий жадно схватил кассету, засунул ее в нагрудный карман пиджака тем особым залихватским жестом, каким прячут туго набитый бумажник.

– Благодарю! – произнес он тоном, каким полководцы благодарят полки за победу. – Копия сделана?.. Дубль обеспечен?.. Завтра по нашей программе в прайм-тайм мы это покажем стране. Никаких утечек!.. Атомный проект, Лос-Аламос!.. Они узнают о нашем оружии после того, как оно будет взорвано!.. Благодарю вас отдельно! – обратился он к Белосельцеву. – Тогда, в Кремле, не было возможности узнать вас поближе. Ваши друзья прекрасно вас аттестуют. Я убедился, что они абсолютно правы. Хотите вместе работать? У меня есть восточное, кавказское направление. Чечня, Азербайджан, Грузия, нефтяной проект. Вы специалист по Востоку… Или, если желаете, можете вернуться в свою родную контору, в ФСБ. Там нужны преданные, разделяющие наши убеждения люди… В любом случае, я не забываю друзей, не оставляю их без вознаграждения… – С этими словами он повернулся и ушел шагами скорохода, несущего драгоценную ношу.

– Он сдержит обещание, – сказал Гречишников. – Избранник будет директором ФСБ.

Они еще немного посидели, глядя на молчащий, пустой видеомагнитофон, напоминавший отнерестившуюся рыбину, которая, без икры, с опустелым, помятым брюхом, ненужная природе, скатывалась обратно по быстрой воде в океан. Белосельцев простился и вернулся домой.

Он спал бесконечно долго, и ему казалось, что кости его, большие и малые, раздроблены и расплющены. Они превратились в пудру, в костный порошок, насыпаны из щепоти на дно черной ямы, в древний могильник, где ребра, позвоночник, мослы усопшего доисторического человека утратили объем, нарисованы белой известью на черной материи, как карнавальное изображение смерти. Когда наступил день и сквозь веки забрезжило, засветилось, мучительно замерцало, он все еще цеплялся за сон, желая подольше оставаться внутри небытия, болезненно чувствуя, как его медленно, словно рубаху, выворачивает обратно в явь, пуговицами наружу.

Среди дня ему вернули коллекцию. Те же вежливые молодые люди с ловкостью рабочих сцены внесли в кабинет коробки, начали было развешивать. Но он остановил их рвение, сказав, что сделает это сам. Некоторые экземпляры при перевозке были сотрясены и покинули свое место в коробках. У двух или трех бабочек отломились крылья и усики, и он, вооружившись пинцетом, тюбиком резинового клея, приступил к реставрации.

Так реставрировали фрески в новгородском «Спасе Нередице», сорванные взрывом со стен, превращенные в разноцветную крошку. Он наносил на высохшее тельце липкую прозрачную капельку, приближал пинцетом тончайший лепесток крыла, соединял полупрозрачную пластину с остальной обветшалой конструкцией. Нежно хватал обломанный, с едва заметным утолщением усик, стараясь прикрепить к мохнатой головке. Но при этом реставрировал не просто экземпляр, а само лучистое изображение, существовавшее в коробке до вчерашнего святотатства, искривившего и погасившего фреску. Он старался вернуть изображение ангела, свечение нимбов над головами святых и пророков.

Он и сам нуждался в реставрации. Он выгорел, как дом, в который попала струя огнемета. Успел остыть и теперь с болезненным отчуждением осматривал пепелище, находя среди холодных головешек спекшиеся часы без циферблата, оплавленный барометр с обгорелой пружиной, гвоздь в окалине, на котором висел дорогой фамильный портрет.

К вечеру это отчуждение и холодная пустота сменились раздражительным нетерпением, когда болезнь уже проявилась, первый жар начинает накалять отдаленные закоулки тела, вызывая размытость предметов, легкий звон перегретой крови. Он подходил к телевизору, не решаясь его включать. Дождался вечерних новостей. Рассеянно прослушал гадкий набор событий, живописующих жизнь страны как непрерывную череду эпидемий, заказных убийств, производственных аварий, юбилеев еврейских артистов, с небольшим вкраплением праздника в Голливуде и трогательного сюжета из жизни эстонских коллекционеров.

Новости кончились, и после безжизненной синевы экрана, без объявления, возникло знакомое лицо телевизионного хама, с лысым лбом, неопрятными бровями, вывороченными мокрыми губами и лунками ноздрей, в которых, как в вазончиках, кустились волосы. Обычно вертлявый, наглый, добродушно-пошлый, он был теперь страшно взволнован:

– Только чрезвычайные обстоятельства… Детям младшего возраста… По нашему глубокому убеждению… Честь прокурорского мундира… Долг честного журналистского расследования…

У него было лицо растлителя малолетних, которого пришли забирать. Он трусливо пропал, а вместо него возникли знакомые лунные кадры, на которых Прокурор освобождал из лифчика женскую грудь. Обморочно, как раненный в пах, он лежал на кровати, раскрыв рот. Взбухал жирной спиной и тучными волосатыми ягодицами. Подымался смущенно с ложа, стараясь спрятаться в длинные семейные трусы. И все это сопровождалось постанываниями, смешками, сентиментальными и пошлыми признаниями. Прокурор был узнаваем по грассирующему голосу, плешивой голове, рыбьим губам, хотя весь его облик был слегка невнятен, как бывает на кадрах космической или оперативной съемки.

В следующий момент возникла четкая, официальная фотография Прокурора в служебном мундире, словно для того, чтобы подтвердить подлинность недавних кадров. Диктор зачитал Указ Президента о временном отстранении Прокурора от должности, до выяснения обстоятельств, связанных с продемонстрированной пленкой. Еще через минуту была показана иная фотография – Избранника, спокойного, утонченного, с легким свечением в области переносицы, чьи светлые, чуть навыкат, глаза смотрели мимо фотографа, мимо телезрителя, мимо текущего мгновения, наполненного мерзостями бытия, – куда-то вдаль, в другое, еще не наступившее время. Диктор зачитал второй Указ – о назначении Избранника на пост директора ФСБ.

Белосельцев выключил телевизор, испытав облегчение. Болезнь отступила. Жар спал. Кровь уносила в своих красных руслах бессчетное множество мертвых кровяных телец, павших смертью храбрых в битве с жестоким вирусом. Он выполнил долг разведчика, продолжавшего служить Родине после страшного, нанесенного ей поражения. Друзья могли быть довольны. Проект Суахили продвинулся еще на малый отрезок. Он же, выполнив долг, был свободен и одинок. Он станет использовать доставшиеся ему одиночество и свободу для реставрации бабочек. Для реставрации разворошенной души, напоминавшей дом, в котором произвели грубый обыск. Ничего не нашли, лишь оставили на полу груду изуродованных, оскверненных предметов.

Ночью он ушел гулять. Двинулся не вниз по Тверской, куда устремлялся блистающий поток ночных лимузинов, в которых сидели уверенные, прожившие осмысленный день мужчины, иные бритоголовые, в золотых цепях и браслетах, иные в дорогих галстуках, у них были спокойные глаза умных и великодушных победителей. Он нырнул в подземный переход, уклоняясь от этого неиссякаемого потока довольства, преуспевания, неограниченных земных возможностей, который скатывался по Тверской туда, где светились вывесками ночные клубы и казино, отражались в Москве-реке иллюминированные ковчеги ресторанов и игорных домов, стояли под вывесками у огромных озаренных витрин ночные красавицы в коротких юбках, скрестив обнаженные ноги магическим знаком, принятым во всех мировых столицах. Он торопливо обогнул здание кинотеатра «Россия», на котором сверкало самоцветами огромное павлинье перо, привлекая в ночную дискотеку бледных юношей, выросших без солнечного света, под лиловыми фонарями, среди сладких дымов и пьянящих дурманов. Туда же устремлялись нервические, блистающие глазами барышни с огоньками дорогих сигарет в вечно смеющихся, в сиреневой помаде, губах. Достиг Страстного бульвара и оказался в сырой бархатно-коричневой пустоте, под пышными молчаливыми деревьями, отдыхавшими от дневного света, играющих детей, гуляющих собак, от сидящих на лавках, похожих на муляжи стариков. Бульварное кольцо, как спасательный круг, опоясывало Москву, и он, потерпевший кораблекрушение, ухватившись за этот круг, качался на темных волнах, спасаясь от бездонной пучины.

В этот час московской ночи бульвары, окруженные летящими фарами, озаренными особняками, были безлюдны и пустынны, как лес. И ему вдруг начинало казаться, что он идет по лесной дороге, в черной, наполненной водой колее, из которой растут розовые лесные гераньки, фиолетово-золотые иван-да-марьи, желтые лютики и красные метелки осоки. Памятники, которые встречались среди деревьев, напоминали спящих лесных животных, а высокие, спрятанные в листве фонари излучали таинственный блеск лунных лесных озер. Он не думал, не вспоминал. Только шел, желая утомиться в ходьбе, дать предельную нагрузку мускулам, чтобы усталость плоти обманула тончайшую нематериальную печаль, которая двигалась за ним по пятам, как прозрачная тень, от которой он не мог спрятаться ни за высокую липу с круглой кроной, где сидели невидимые сонные птицы, ни за каменный памятник женщине, похожей на лосиху, дремлющую среди ночных болот.

Погруженный в свое созерцание, он вышел по бульварам к Котельнической набережной, где высотное здание смотрелось горой с удалявшимися к вершине огнями окон. Ему не хотелось к набережной, где дрожало зарево неугасимых ночных увеселений, и Кремль, озаренный стараниями московского Мэра, казался праздничным ванильным тортом, с марципанами и цветами сладкого крема. Он уклонился от этого кондитерского дива и свернул на Яузу, сохранявшую таинственность притока, отломившегося от какой-то иной, безвестной реки. Она прилепилась к случайно подвернувшейся Москве-реке, молча вздыхает по другой воде, едва струясь среди обветшалых монастырей, заброшенных парков, старинных бань и купален.

Он шел среди изгибов реки, у подножья холмов, на которых молча, словно стены крепостей, высились здания самолетных и ракетных КБ с погашенными окнами лабораторий, зарастающих мхами и лишайниками. Он думал о своей жизни, которая приближается к завершению, и он не знает, чем она завершится. То ли приступом невыносимой боли, которая сопровождает распад здоровых телесных тканей и образование сгустков больной и прожорливой плоти, после чего наступает освобождение смерти, рассыпание бренного тела на первичные кирпичики мироздания, на капли воды, пузырьки газа, пылинки известняка. Или вслед за этой прожитой жизнью, после краткой темноты, необходимой для смены декораций, наступает другая жизнь, подобная этой, но в виде лесного гриба, или комнатной мухи, или абиссинского бабуина, или маленькой девочки, рожденной в патриархальной ирландской семье, с последующим взрастанием, свадьбой, рождением детей, изменами мужа, морщинами на блеклом лице, с сединой в рыжих прядях, с блекнущей зеленью слепнущих глаз, с неминуемой смертью и погребением на каком-нибудь каменистом бестравном кладбище, после чего последует перемена декораций, поворот круглой сцены и новая, с иголочки, жизнь, с бесконечным колесом воплощений, бессмысленных, как карточный пасьянс идиота. Или же после смерти явится грозный ангел, охватит мощной рукой белую куколку онемевшей души, повлечет сквозь клубящиеся тучи на небо, где сидит Судия в ослепительных лучезарных одеждах, пославший его, Белосельцева, на разведку в земную жизнь, чтобы он добыл драгоценное знание, вернулся к Пославшему его, принес добытые пробы жизни. И вот он откроет перед Судией свой секретный, с двойным дном, чемоданчик, выложит добытую в долгих скитаниях добычу. Горстку стреляных гильз. Женский гребешок, забытый в гостиничном номере. Бабочку-белянку, пойманную на огороде. Щепотку пыли, в которую превратились зрелища стран и народов, пышные пиры и забавы, страстные любови и дружбы. Все это он выложит перед Пославшим его, который медленно, тускнея лицом, отвернется, переводя лучистый вопрошающий взор на другого, что движется навстречу ему в объятиях грозного ангела.

Он шагал вдоль Яузы, к ее верховьям, к неведомому ключу, бьющему в отдаленном лесном овраге. На черной воде струилось длинное, волнуемое отражение фонаря. Он услышал негромкий плеск, как если бы в воду, мягко оттолкнувшись от гранитной набережной, погрузился пловец. Белосельцев заглянул через край каменного парапета, надеясь разглядеть причину плеска. Вода оставалась неразличимо черной, но отражение фонаря всколыхнулось. От него оторвались золотые полумесяцы, побежали, нагоняя друг друга, позволяя определить центр колебаний. В центре была темнота, но Белосельцев чувствовал: река не пустая, в ней присутствует жизнь, она движется, волнуя воду, издавая слабые всплески.

Он чутко вслушивался в звуки, всматривался в колебания света, ощущая лицом от холодной воды тепловое излучение живого невидимого существа. Вдруг он различил едва приметное скольжение, словно в реке двигалось черное гладкое тело, покрытое лаком водяной пленки. Так движутся дельфины, морские котики, ночные выдры, оставляя слабое свечение, заметное лишь на удалении от бесшумной, рассекающей воду головы.

Он всматривался, наклонялся и вдруг с испугом и сладким предчувствием, расширяя зрачки, увидел, что это женщина, черная, с отливом, с глянцевитыми, прижатыми к голове волосами. Светились ее белки. Дышали, отгоняя набегавшую воду, полные губы. Колыхались плечи, окруженные мазками млечного света. Когда она проплывала под фонарем, наполнив все неширокое пространство реки ртутным сверканием, брызгами света, подымая из воды длинную гибкую руку, с которой сыпались яркие капли, и вскипал голубоватый бурун, подымаемый ее стопой, она обратила к нему свое лицо, похожее на африканскую маску, и он на грани счастливого обморока узнал Марию. Африканская богиня, бессмертная волшебница горячих пустынь и душистых зарослей, избегнув огня и смерти, сохранила молодую прелесть, тонкость и гибкость шеи, плавную силу плеч, сочность длинной груди, которая становилась на мгновение видна в свете фонаря, когда рука ее выхватывала из реки пригоршню светящейся воды. Чудо ее возникновения на Яузе состоялось в минуту его отчаяния и духовной болезни. Напоминало давнишнее ее появление в «Полане», когда, вызволенный из плена, он лежал, обгорелый, в ушибах и ссадинах, с умерщвленным духом. И она явилась к нему как целительница, накладывая на переломы и раны отвар из кореньев и трав, шепча заклинания и заговоры, наклоняя к его губам розовый млечный сосок.

Она подплыла к каменным ступеням, на которые плоско накатывалась ночная вода. Поднялась из реки, осторожно ступая, нащупывая дно. Отекала голубоватым блеском, подымая колени, на которых светились два золотых мазка. Ее стопы с длинными гибкими пальцами расплескивали мелкую, облизывающую ступени воду. Длинные груди колыхались над круглым глазированным животом. Он видел ее стеклянно-черный кудрявый лобок, темные чаши бедер, узнавая все таинственные пропорции ее африканского тела, боясь неосторожным вздохом спугнуть ночное видение.

Она подошла и встала рядом с ним, поставив на парапет острый локоть. И он чувствовал, как пахнет рекой ее тело, как она дышит, отдыхая после купания. Видел, как подымаются по ступеням ее мокрые маленькие следы, и в каждом притаился лучик света.

И вот они танцевали на открытой веранде у теплой ночной лагуны, и за белой балюстрадой вдруг возникало бронзовое лицо автоматчика, а потом проплывал саксофон, изогнутый, как морское животное, и он обнимал ее за гибкую спину, чувствуя, как движется у него под ладонью мягкая ложбина, округло колышутся бедра и сквозь блузку давит ее выпуклый твердый сосок. На закрытых веках, поверх изумрудной тени, блестела крохотная слюдяная блестка. В маленьком ухе, похожем на черную ракушку, золотилась серьга с зеленым камушком, и он хотел его коснуться губами. Он прижимал ее к себе, глядя на туманные, за лагуной, огни, и она едва слышно откликалась на его объятья.

Они лежали на просторном ложе в его прохладном номере. В стеклянной вазе круглились спелые яблоки, топорщил перья медовый чешуйчатый ананас, свисали лиловые виноградные грозди. Он украшал ее плодами и ягодами, как богиню плодородия. Клал на ее чело кисточку вишен, помещал на грудь тяжелые золотистые груши, на дышащий живот – полумесяц отекающей дыни, на округлые бедра – два алых ломтя арбуза, на теплую кудель лобка – золотистую виноградную гроздь, на гибкие пальцы ног – душистые земляничины. Она милостиво принимала дары, сладко дремала, улыбалась ему в полусне.

Они плескались в океане, в солнечном зеленом рассоле. Он подныривал под нее, видел, как колеблется размытое зеленое солнце, лучи шатром вырываются из ее ног, гаснущими лопастями погружаются в глубину. Она окружена пузырьками, искрами, стеклянными бурунами. Под водой он охватывал ее колени, целовал ее живот, ее гладкие скользкие бедра. Чувствовал губами соль океана, водяное скольжение вокруг ее ног. Он вырывался на поверхность, в бурю воды и света – ее смеющееся лицо, яркие белки, красный быстрый язык.

Они шли под дождем в ночную «Полану», брызги скакали по белому столику с забытой кофейной чашкой, изумрудный овал бассейна был туманным от ливня, и он, промокая насквозь, держа над ее головой бесполезный журнал, ловил себя на счастливой мгновенной мысли – запомнить навеки этот дождь, золотистую арку отеля, столик с забытой чашкой и ее, в прилипшем к телу сиреневом платье, ступающую босой ногой по газону. Белосельцев стоял, улыбаясь, на набережной. Смотрел на влажный парапет, к которому только что был прислонен ее локоть, на недвижный, отраженный фонарь. Думал: что это было? Кто послал ему это чудное наваждение? Что сулит ему это чудо на Яузе?

Часть II

Операция «Премьер»

Глава десятая

Звонок, которого он не хотел, с отчуждением и раздражением отдалял несколько дней, а потом, удивляясь и уязвляясь тем, что его все нет, с тем же раздражением нетерпеливо стал ожидать, – звонок Гречишникова последовал под утро. Дружелюбный, домашний голос произнес:

– Прости, Виктор Андреевич, дорогой, что не звонил, пришлось ненадолго уехать… Соскучился, хочу повидать… Все коллеги соскучились, говорят, пора повидаться… И вот какая счастливая мысль – поехали-ка мы на охоту!.. Есть свое родное охотхозяйство. Лося завалим, воздухом подышим… Рюмку подымем, подальше от посторонних глаз и ушей… Согласен?

– Да я уж давно не охотник, – недовольно стал отнекиваться Белосельцев, – бабочек и тех не ловлю. А ты говоришь – лось…

– Тряхни стариной… Лес, красота… Домик охотничий… В тесном кругу посидим… Вечером выезд, к ночи на месте… Переночуем, а утром, с зарей, – на охоту… Жди, мы заедем! – И зазвучала веселая музыка коротких звонков, похожая на первые такты телеигры «Угадай мелодию» с целлулоидным, как попугай, телеведущим.

Вначале мысль о необходимости покинуть дом, уютный диван, мягкий абажур торшера, под которым так удобно держать томик раскрытых стихов, утопив голову в расшитой серебряной нитью пакистанской подушке, купленной на рынке в Равалпинди, – мысль куда-то тащиться за тридевять земель показалась ему ужасной и невозможной. Но мало-помалу, от воспоминания к воспоминанию, им вдруг овладело молодое волнение, вселившееся в его усталое печальное тело из румяной и свежей юности, когда школьником вместе со старшим другом он уезжал на охоту в волоколамские леса. Накануне весь вечер при свете настольной лампы снаряжал патроны. Блестящим наперсточком сыпал в картонную гильзу горстки бездымного пороха, состоящего из крохотных сизых квадратиков. Вгонял мохнатый, вырубленный из валенка пыж. Вкатывал в гильзу порцию литой дроби, напоминавшей черно-серебряные икринки. Закручивал края гильзы специальным устройством, которое потом вспоминалось каждый раз, когда особым штопором открывал бутылки сухого вина. И вот снаряженные патроны, натертые парафином, вставлены в кармашки патронташа. Одностволка, смазанная маслом, покоится в брезентовом чехле. Собран старенький рюкзак с провиантом. И вся предшествующая охоте ночь полна сладких мечтаний и предчувствий, звона молодой возбужденной крови. Ночь обрывается мгновенным утренним пробуждением, с черным еще окном и туманным контуром заиндевелой колокольни. Прощальные хлопоты и тревоги бабушки, и вот уже морозный вокзал, хрустящий перрон с простывшими пассажирами, зеленый промороженный вагон электрички, которая с наждачным воем начинает мчаться навстречу красному дымному солнцу. Пригороды, заводы, белесые пустые поля, ослепительные березняки, придорожные сугробы с янтарными мазками солнца, и вдруг, рождая страстное нетерпение, мелькает на снегу рыхлый, полный синей тени заячий след.

Эти воспоминания опьянили его, и он решил ехать не с тем, чтобы стрелять и убить лося, а затем, чтобы продлить в себе это молодое, пьянящее чувство.

Под вечер его подобрал вместительный джип, где ему протянули крепкие дружеские руки Копейко и Буравков, одетые по-охотничьи, в удобные куртки, один в тирольском берете, другой в клетчатой, с помпоном, кепке. Гречишников, в удобных сапожках, в смешном колпачке, приобнял Белосельцева, пуская его внутрь уютной, вкусно пахнущей машины, за рулем которой сидел молодой приветливый шофер, улыбнувшийся Белосельцеву свежей улыбкой.

– Вся гвардия в сборе!.. Лося по дороге купим!.. Трогай, Леня!.. – бодро приказал Гречишников, заглядывая на всякий случай в задний отсек, где лежали кожаные чехлы с ружьями, стояли ящики с пивом, водкой и виски. Машина мягко снялась, покатила в гуще московского вечернего потока, среди гаснущего золотистого города с утомленной, нескончаемой на тротуарах толпой.

Устроившись на глубоком сиденье, глядя на вечерние витрины Арбата, на зеленый, как хвощ, стеклянный стебель мэрии, на сиреневый, в туманной тени, с последним солнцем на шпиле, небоскреб гостиницы «Украина», Белосельцев не жалел, что поехал. Было приятно покидать летний нарядный город на один только день, зная, что снова в него вернешься, обогащенный зрелищами подмосковных красот. Триумфальная арка была похожа на мраморный белый камин с чугунными решетками, античными колесницами, римскими воинами, с полукруглым проемом, в котором жарко, словно огненные поленья, пылала заря. На шоссе машина набрала скорость, и забытое ощущение воли, которое он испытал накануне, повторилось, словно джип проникал не просто в другие слои и пласты пространства, но и в другое, исчезнувшее время, умудрившись найти в него прозрачный, наполненный сиреневыми сумерками вход.

Компаньоны вели себя так, словно их связывало единственное увлечение – охота. Ни слова, ни намека о недавно случившемся. Только шутки, анекдоты, легкие друг над другом насмешки – над тирольской шапочкой Копейко, над помпоном Буравкова, над кожаной, похожей на ягдташ сумкой Белосельцева, куда он, по-видимому, собирался запихнуть убитого лося.

Через некоторое время Буравков извлек изящную, обшитую кожей фляжку, отвинтил серебряную крышку, превратившуюся в маленькую рюмку, и предложил всем для поднятия духа испить вкусный французский коньяк. Что они и сделали, пуская рюмку по кругу, один, другой, третий раз, приятно возбудившись от бодрящего напитка.

Копейко рассказал какой-то смешной анекдот про «нового русского». Буравков поддержал его анекдотом про Клинтона и Монику Левински. Гречишников очень смешно поведал об охоте в Германии, где его возили стрелять фазанов. Белосельцеву было хорошо от скорости упругого мощного автомобиля, от синей темноты за стеклами, в которой летели сумрачные боры, мутные откосы, туманные пустоши, от чувства товарищества, которое возникло к этим троим, как и он сам, ветеранам, хватающим последние утехи и радости жизни.

Они приехали в охотхозяйство, на лесной кордон, поздно ночью, осветив ослепительными фарами бревенчатую избу с крыльцом, такой же бревенчатый двор с тесовыми воротами, стог сена, окруженный пряслами, и волнистую, влажную глубину близкого леса с недвижными великолепными березами, окруженными белесым туманом.

Их ждал егерь, расторопный угодливый мужик, вскипятивший самовар, принявший участие в их трапезе, с удовольствием поглощавший дорогую городскую еду, копчености, колбасы, наливавший в мокрые рюмки кристальную водку.

– Надо его бить наверняка, чтоб из шкуры вылетел, – учил егерь, разомлевший от водки, чувствуя расположение гостей. – Лучше в хребтину целить, в скелет. Парализует его, и ляжет. В прошлый раз генерал приезжал, пробил быку сердце, так он еще двести метров, не сбавляя хода, шел.

– Главное семенники ему сразу вырезать, – со знанием дела добавил Копейко. – Он еще жив, а ты ему вырежь. А то мясо мочой пропахнет.

– Если течка, тоже мясо пахнет, – с видом знатока заметил Буравков. – Но под водочку да с приправой – любое сойдет.

– Ну что, друзья, по последней. Завтра ранний подъем! – завершил трапезу Гречишников, глядя сквозь мерцающую рюмку на лица друзей. – Кто рано встает, тому Бог подает!

Они переместились в прохладную спальню с удобными кроватями, и Белосельцев, запахиваясь одеялом, подумал, как хорошо, что он согласился поехать на охоту, – не за лосем, а за давнишними, драгоценными переживаниями, делавшими его молодым.

Утром он проснулся от голосов, звяканья, шумных шагов. За окнами было темно. Охотники, полуодетые, стояли под лампой, собирали ружья, оглаживали иссиня-черные вороненые стволы охотничьих автоматов, ощупывали и прижимали к плечу лакированные приклады, смотрели на лампу сквозь стволы, в которых играли длинные струи света, окружали глаз ярким зеркальным пятном.

Холодный чай, бутерброды. На пороге возник егерь, в брезентовой куртке, картузе, ладный, ловкий, озабоченно-строгий:

– Лошадь запряг, пора… До острова добираться, а там по номерам вставать… А то уйдет стадо, ходи за ним целый день…

Один за другим они вышли на крыльцо, в темень, в душистую прохладу, в чудный сырой аромат недвижного близкого леса, сплошного, черного, над которым начинало чуть заметно синеть. Под желтым окном стояла телега. Лошадь погружала ушастую голову в пятно света. В клетках поскуливали, шумно бросались собаки. Истово, хрипло, продирая горло, прокричал петух.

Погрузились в телегу, покидав на влажное сено ружья. Тронулись вдоль леса по мягкой, бархатной, продавливаемой ободами дороге, от которой запахло растревоженной землей, горькой травой, невидимой в колеях хлюпающей водой. И все это сдабривал теплый запах чмокающей и дышащей лошади, табачный дымок кем-то запаленной сигареты.

Сна как не бывало. Белосельцев изумлялся своей бодрости, легкости, наивному восхищению, с которым тело ловило качанье и толчки телеги, слух жадно и сладко выхватывал скрипы колес, плеск воды, фырканье лошади. Глаза, обретая звериную зоркость, различали во тьме кусты, деревья, пни, их шероховатости, мокроту, еще не проявленный в сумерках цвет. После недавнего опустошения и разочарования в нем происходило выздоровление, рост, собирание по кусочкам рассыпанного и, казалось, утраченного богатства, в котором вновь обнаруживались крупицы драгоценного знания. Это они, друзья, догадались о его беде. Увезли на любимую природу, посадили на крестьянскую телегу, мягко скрипящую под утренними небесами, среди светлеющих вершин, черного сумрака у корней, первого желтоватого блеска в недвижной луже.

«Природа – вот русская религия, в которой душа обретает себя в раннем детстве, до чтения священных книг, до первого посещения храма. Русская природа – вот храм, где я впервые почувствовал Бога своей прозорливой детской душой. Желтая осина в дожде – икона, которой я первый раз поклонился. Осенние леса на холмах – как бессчетные нимбы на всехсвятской русской иконе. – Белосельцев всматривался в редеющую тьму, где возникало множество живых и прекрасных образов. – Русские боги обступили меня своими тихими ликами. Конский щавель – придорожное божество русских проселков. Голубая зорька – предвестница русского чуда. Береза, опустившая до земли недвижные ветки с желтой осенней лентой, вплетенной в зеленые волосы, – русская богиня, хранительница рода и Родины. – Ему казалось, он находит прибежище после огромной прожитой жизни, где разрушались учения и верования, тускнели идеалы и истины, и этим прибежищем была русская родная природа с хранящей березой Берегиней. – Для каждого, кто родился в России, она припасла напоследок старые черные избы, утренний крик петуха, синюю зорьку над лесом, букетик вялых цветов».

Рассвело, когда они въехали в сырое мелколесье с желтыми мокрыми травами, полуоблетевшим пушистым кипреем, редкими вершинками сосен, в которых желтела, наливалась заря.

– Тут, на выходе, встанете, – сказал егерь, соскакивая с телеги. – А я пойду гнать… Некуда им деться, с болота на вас пойдут…

Он провел охотников краем сырого прогала, за которым чувствовалось близкое болото, источавшее медленный, вялый туман, сочные, кисло-сладкие ароматы ягод и мхов и таинственный дух невидимых болотных существ. Там, завершив ночную жировку, отяжелев от обильного корма, укладывалось стадо лосей, чутко прислушиваясь к шелесту осин, разбуженных утренним ветром.

Белосельцева оставили одного среди пушистых зеленых кочек и хилых болотных сосенок, под желтым утренним небом. Ему вложили в руки двустволку, которую он не намерен был пускать в ход, довольствуясь ее изящной легкостью, скрипичной сухостью и нежностью приклада, волнующим запахом железа и смазки, выделяющимся среди терпкого настоя трав и цветов. Остальные охотники, проминая сапогами мох, ушли вперед, окружая болото. Белосельцеву издалека был виден Копейко, остановившийся в зарослях, его тирольская шапочка, мутно белевшее лицо.

Стало тихо. Стремительно светлело. Стал виден ярко-лиловый цветок лесной гераньки, резные острые папоротники с налетом осенней ржавчины, чахлый кустик малины с одинокой робкой ягодой. Белосельцев сорвал зернистую малинину, положил в рот, и вкус раздавленной ягоды, капля сока, оросившая язык, вызвали волну воспоминаний, переместивших его в иной лес, под иное утреннее небо, на иные ржавые травы.

Он вспомнил, как влюбленным юношей уезжал на охоту и, путаясь в мокрых цветах, в дурманах болота, смотрел, как летит высоко самолет. Гадал, колдовал, закрывая глаза, отпуская его от себя. Считал до десяти или больше, вновь находя в пустой синеве. «Любит, не любит. Найду, не найду, – воображал он свою избранницу, с которой познакомился на школьном балу, танцуя медленный и наивный падеспань, сжимая ее хрупкую пугливую руку. – Любит, не любит». И вдруг из травы, вспугнув черных крякв, поднялся навстречу лось, глянцевитый, темный, в качающихся цветах, с огромным выпуклым оком.

Еще он вспомнил маму и бабушку, встречавших его с охоты, когда он, похудевший, порозовевший на осеннем ветру, возвращался из волоколамских лесов в их маленькую московскую квартирку. С порога жадно, тревожно оглядывали его, замечая царапину на щеке, вырванный клок пальто, застрявшую в шапке еловую веточку. Он гордо, неторопливо опускал на пол старенький, истертый рюкзак, извлекал из него окостеневшего золотисто-коричневого, пахнущего лесом рябчика с запекшейся капелькой крови.

Еще вспоминал, как, намотавшись на лыжах в короткий солнечный день по полянам, синим тенистым борам, проваливаясь в пышные овраги, перебредая замерзшие, в сизых пузырях, речки, он возвращался в деревню, на ее мутные желтые огни. Заиндевелый, твердый от холода, входил в избу. Видел под лампой хозяйку у самовара. Ее соседок, прихвативших в гости бутылочку сладкой наливки. Рюмочки с красными донцами. Они пели высокими истовыми голосами песни про коней и орлов. И он до нежных слез любил их вдовьи лица, круглые, как у испуганных птиц, глаза, их песни, от которых в избе будто разгоралось ночное солнце.

«Для каждого, кто родился на ней, эта земля припасла, как и для меня, эти черные старые избы, петуха на насесте, старуху с вязальными спицами, ее путаную пеструю пряжу. И опять я приду с мороза, хлопну тугою дверью. У самовара пять женщин, пять волоколамских вдовиц, поют старинные песни. И в самую кровь, в любящее сердце, до седых волос – эта долгая слезная песня, рюмочки с красными донцами».

Он услышал, как за болотом, высоко и тонко, с переливами и перепадами звука, что-то прогудело и смолкло. Еще и еще раз. Это егерь, приложив к стволу побледневшие от напряжения губы, выдувал сложный бурлящий мотив. По сосняку, перепархивая через чахлые вершинки, загавкало, застучало. Это молодой шофер, сопутствуя егерю, колотил палкой по стволам, тявкал, изображая собаку. И в ту же минуту из мелколесья, как из растворенных ворот, вышли лоси, переставляя высокие ноги, качая горбатыми спинами. Черный гривастый бык со вздыбленной шерстью толкал впереди трех пугливых низкорослых коров. Плавно качаясь, выбрасывая пар на холодные мокрые травы, они пробежали мимо Белосельцева, не замечая его, чавкая и треща, продавливая среди стеблей и кустов шумную дорогу. С восторгом и сладким ужасом он смотрел на зверей, чувствуя их горячие запахи, мощь и красоту работающих мышц, сотрясавших гладкую кожу. Он видел, как погружаются они в заросли и над их спинами смыкаются ветки.

Резко и чисто ударил выстрел. Следом – другой. Передняя корова схватила на лету пулю в грудь, ее развернуло страшным ударом, кинуло вбок. Черным тяжелым вихрем она смяла вокруг себя тонкие сосны, срезала копытами стебли, вздыбила жидкий бурун земли. В лесу затихал хруст от убегавших лосей.

– Готов! – раздался торжествующий крик Копейко.

Все сбежались на этот крик, выскакивая из зарослей сосняка, ржавой гущи болота. Окружили лосиху. Она лежала на боку, вытянув далеко, в последнем мучительном натяжении, длинные ноги, забрызгав густой кровью папоротники и хвощи. Из мокрых ноздрей курился розовый пар. Черно-синий глаз на мохнатой голове широко и пусто раскрылся. Прямо торчало пушистое мягкое ухо. Тугой горой вздулся дымчатый бок. Из пробитой груди, сквозь жесткую шерсть, торчали красные пузыри легких.

– Кто стрелял? – спросил егерь, подбежавший на проворных кривых ногах, скаля щербатый рот.

– Я! – разгоряченно и азартно сказал Копейко, нависая над лосихой с поднятым ружьем. – Обе пули в ней!

– Молодцом! – похвалил егерь. – Корова – трехлетка…

– Бык следом шел, да она на выстрел вышла…

– Бык больно грамотный, вперед коров пропускает…

Буравков, оттолкнув остальных, неожиданно легким, мягким броском подскочил к лосихе, схватил ее за жесткий клок бороды, приподнял тяжелую голову и, выхватив из ножен длинный сияющий нож, полоснул по горлу. Горло раскрылось, и из него, звеня, густо шлепая на листья, потекла кровь. Этот ловкий взмах Буравкова был приемом опытного, бывалого охотника, спускавшего звериную кровь, но также проявлял неутоленную страсть добытчика, которому не удалось выстрелить и который желал хоть как-нибудь приобщиться к убийству зверя.

Все громко, возбужденно разговаривали над убитой лосихой. Белосельцев был потрясен не убийством, не черной, как вар, парной кровью, а застывшим, окаменелым в смерти вихрем, длинной тонкой ногой с черным точеным копытцем, грациозной, женственно-нежной, будто стягивали ее невидимые струны и она звенела.

– От елки зеленые! Котлеты будут! – Молоденький шофер, помогавший егерю гнать стадо на выстрелы, ухватил лосиху за ногу, приподнял сильную шерстяную лишку, и там, на белом влажном брюхе, открылись четыре розовых острых сосочка.

Все было странно – яркое, чистое небо, опаленные кровью, сильно пахнущие болотные травы, сломанные листья папоротника и сильная, серебристая, дивно красивая нога.

Егерь под уздцы подвел лошадь, сделал вокруг лосихи круг, сминая молодые сосенки, стал подгонять телегу задом, продавливая ободами влажные кочки. Лошадь послушно топталась, скалила желтые зубы.

Добычу подхватили за ноги, за уши, с трудом вволокли на подводу. Лосиха не помещалась на ней, и егерь супонью стянул ей к животу ноги, подогнул голову и плотно уселся ей на глаза. Лошадь тронулась, все двинулись следом, оставляя на болоте черную мокрую вмятину, розовую по краям.

Телега мягко колыхалась в колее. Спина лосихи бугрилась, закиданная зеленым сеном. Белосельцев шагал за телегой, видя, как капает кровь, будто кто-то вколачивал в дорогу маленькие красные гвоздики. Он перешагивал их суеверно.

«Все неясно, неясно… Не то, что убили, а что все это существует зачем-то… И я, и они, и тележные обода, продавливающие земляную черную мякоть, и эти красные шляпки гвоздиков, и пушистое ухо… Если жить бессознательно, только шагать и дышать, то все очевидно – скрип колеса, сухой пучок тимофеевки на лосином боку, красное от ходьбы, в крепких складках лицо Буравкова под кепкой с помпоном. Вот лосиная голова соскользнула, свесилась, зашуршала по придорожной траве. Егерь за бороду втянул ее обратно на телегу, подмигнул мне, прижался теснее к зверю… Греется, еще много в мертвой тепла… Но если попытаться понять, если вникнуть во все, то зачем все это? Это небо и дали? Зачем весь давешний русский простор? Зачем сначала принял меня, а теперь от меня избавляется? Что мне делать в эти последние, отпущенные жизнью годы? Туда ли иду, ступая по мокрой колее, над цветочком лесной гераньки, вслед за мертвой головой прекрасного убитого зверя? Не ждет ли меня страшный, жестокий обман?..»

Они вернулись на кордон под хрипы и визги загнанных в клеть собак, учуявших издали запах звериной плоти. Егерь соскочил с телеги, достал из-под сена веревку, ловко накинул петлю на лосиную ногу, другой конец намотал на столб. Тронул лошадь, веревка натянулась, лосиха соскользнула с телеги, грохнулась с гулом и стоном. Опустевшая телега облегченно покатилась.

Лосиха лежала посреди двора, одна нога вытянута, как струна, с веревкой, подтянутой к столбу. Столб, вбитый в землю, как продолжение земной оси, напряженно гудел, будто зверь старается сместить эту ось, остановить вращение Земли, исправить ценой своей смерти уродливое искривление жизни, ее нелепый, неправедный ход.

Все сошлись над добычей, и каждый, желая подтвердить свою долю, метил ее прикосновением. Гречишников поскреб крепкими пальцами шерстяной бок, щипнул и выдрал щепотку шерсти, понюхал ее. Молоденький шофер пальцем с золотым обручальным колечком тронул открытый лосиный глаз, удивляясь тому, что глаз не моргает, не закрывается. Надавил сильней, вдавливая черную сияющую оболочку, а потом постучал в глазное яблоко острым ногтем.

– Кто разделывать станет? – спросил егерь, обращаясь к Копейко как к главному хозяину добычи. – Шкуру бы не испортить. Из нее хороший ковер выйдет.

– Пусть Буравков разделывает, – усмехнулся Копейко. – Всю жизнь сдирал шкуры. Ни одной не испортил.

Буравков вынул длинный блестящий нож и быстро, точно обвел им лосиные ноги выше копыт. Шкура легко распалась, из-под шерсти глянули красные жилы. Буравков ухватился за кромку кожи, потянул, скаля от напряжения зубы. Кожа поползла с легким потрескиванием, обнажая кость с белыми, туго натянутыми сухожилиями и перламутровыми венами. Он толкал шкуру концами коротких пальцев, то и дело вытирал их о шерсть. Он не казался пожилым и обрюзгшим, куда-то делся его вялый зоб, желтоватые складки жира на щеках, склеротические лиловые сосудики на крупном пористом носу. Помолодел, двигался быстро и точно, глаза сухо и остро блестели, розовый язык жадно облизывал губы, нож ловко крутился в руках.

Из-под звериной шкуры буграми выходили мускулы, как из открытой кастрюли, шел пар. Лицо Буравкова розовело сквозь пар, ноздри его сжимались, ловя разлетавшийся запах крови. Все жадно помогали ему, хватались за шкуру, тянули, чертыхались, пинали лосиху с веселой ненавистью.

Белосельцев, страдая и изумляясь, расширенными, все подмечающими глазами смотрел на разделку туши, понимая, что этим действом ему явлен знак, прервавший его утренние мечтания, остановивший его робкое выздоровление. Распался в который раз хрупкий, непрочный покров его сентиментальных упований, поэтических представлений об устройстве мира, о стремящейся к добру и вечной жизни душе, и под этим покровом обнажилась яркая, несомненная сущность, объясняющая мироздание, место в нем живой природы, присутствие в ней человека, и его, Белосельцева, каждый раз впадающего в разноцветные, словно мыльные пузыри, иллюзии, из которых он проваливается в этот хруст и хлюпанье.

– А ну, колыхни ее!.. – приказал Буравков. – На бок, на бок вали!..

Тушу перевернули. Что-то вдруг екнуло в ней, забурлило. Из раскрывшейся шеи брызнула мертвая кровь. Лизнула Буравкову сапог. Он брезгливо отдернул ногу, пнул лосиху.

– Давай сюда колун, – потребовал он. – Шкуру сильней натягивай!

В несколько рук стали тянуть шкуру, отделяя ее от мускулов, а Буравков тыльной стороной колуна, мокрым тупым железом стал бить в млечные пленки, в перламутровые сплетения, отбивая шкуру от красных мышц. Ее содрали с хрустом и чмоканьем, вытолкали красную мускулистую тушу, как из халата. Постелили шкуру на траву посреди двора, и она, как серебристо-серый ковер, устлала траву, окутанная розовыми испарениями.

Зверь и без шкуры, обезображенный, был прекрасен. Тонкие, точеные формы, исполненные движения и силы. Мышцы сошлись на груди звездой. Была видна огромная, совершенная природой работа, создавшая зверя из лугов, болот, звездных ночей, из лосиных боев и криков. Зверь, вырванный из природы, лежал посреди двора, и азартные люди суетились над ним.

Звякнув и повертев лезвием в позвонках, отделили голову. Оттащили ее, ушастую, черную, поставили в траве как скульптуру. Собаки хрипели, кидались сквозь железные прутья. Голова смотрела из травы, словно лосиху закопали по плечи в землю. Она будто нюхала большими ноздрями небо. Шофер подошел к ней, долго и пьяно смотрел на нее, а потом внезапно с силой ударил кулаком по скуле.

Принялись разделывать тушу. Всунули нож в легкие, и будто дохнуло оттуда красным ветром. Раскрыли брюшину, закачались огромные мешки кишок, перетянутые сетью жил. Раскроили грудную клетку, и там, среди бледно-розовых легких, гладкое, похожее на боксерскую перчатку, зачернело сердце.

– Дай-ка за него подержусь!..

– Ого, склизкое!..

Кишки колыхались, как резиновая надувная лодка. Среди них синяя печень ныряла, как маленький гладкий тюлень. Жадные руки хватали и драли внутренности, тянули их, как постромки огромного парашюта. Подсекли последнюю жилу, рыхлый ком вывалился на траву, плоско растекся, заливая двор. Маленьким флакончиком всплыл наверх пузырь, полный прозрачной слизи, и в сверкающем золотистом студне колыхнулся крохотный плод. Тонкие стебельки ног. Копытца, словно сырые набухшие почки. Голова с черной ягодой глаза. Маленький точеный лосенок.

Страшный дурман ударил Белосельцеву в голову. В помрачении, в потере рассудка, померещился ему ужасный смысл всего, к чему он прикасался за свою прошедшую жизнь. Страны, куда он являлся, превращались в руины. Города, где он любовался на мечети и пагоды, обращались в пожарища. Люди, к которым он стремился, после кратких знакомств и дружб гибли в засадах, умирали под пытками, качались в петле, вставали у кирпичной стены под дулами. Новое его начинание, тайный заговор, в который вступил, священный союз борцов, сражающихся за спасение Родины, таил в своей глубине какой-то жуткий, неразгаданный смысл, на который указывало окровавленное тело животного.

Пузырились лосиные легкие, как кровавые слюни, раздувались до неба. И в этих пузырях копошились люди, тонули города и дороги, колыхались дворцы и храмы. И опять подводили к дувалу погонщиков в белых одеждах, вели автоматной очередью, и они ложились длинно и плоско, все в одну сторону, под ноги верблюдов. И летели на утренней заре вертолеты, пикируя на отряд намибийцев, превращая его в косматые красные взрывы. Качался в петле Наджиб с изрезанным, иссеченным лицом, с запекшимся красным усом. Как дыни, желтели у кампучийской дороги горы черепов, и девушка в розовом платье, прижимая к груди, подносила к костяной горе глазастый смеющийся череп. Индеец-мескитос был привязан к столбу на берегу Рио-Коко, и сержант-сандинист бил его наотмашь железной проволокой, прорубая в нем глубокие мокрые раны.

Все пронеслось – и счастливое, помолодевшее лицо Буравкова, и азартный, в красных мазках, Копейко, и Гречишников, танцующий вокруг убитого зверя бурный священный танец, – все разлетелось, распалось. Пустая лосиная туша, как глубокая красная лодка, и белые ребра внутри, как струганые шпангоуты.

Работа подходила к концу. Зверя четвертовали, разбрасывали вокруг куски ног, грудину, хребет. Огромные небеса сияли над белесой землей. И в них, высоко, летела сорока.

Вернулись в избу. Гремя рукомойником, смыли с пальцев сукровь и слизь. Стали резать на доске печенку, чистить лук, кидать на шипящую сковородку. Потом достали из ящика водку и виски. Ели раскаленную печень, опрокидывали вслед частые хмельные рюмки. Блестела клеенка с розовыми цветочками. На нее падали и застывали капельки сала. За окном, в сумерках, что-то темнело в обломках, словно грохнулся самолет и распался в страшном ударе. Егерь и шофер, охмелев и насытившись, вышли из избы, чтобы покормить жилами и костями собак. Гречишников, жадно запивая обжигающую рот печень стаканом холодного пива, сказал:

– Теперь от наших лосей к нашим баранам. – Он весело и любовно взглянул на Белосельцева. – Тебе особая благодарность от Избранника. Он восхищен проведенной операцией. Сказал, что она войдет в историю новейшей русской разведки.

– Польщен, – ответил Белосельцев, чувствуя, как отяжелел от вкусной и сытной пищи, как мягкими прозрачными волнами катится хмель, словно колышется стеклянный воздух миражей. Распавшийся чехол, скрывавший под собой жестокую сущность бытия, снова сомкнулся, и над ним толпились перламутровые пузыри, излетающие из соломинки.

– Нам нужно обсудить следующий этап Проекта Суахили, – продолжил Гречишников голосом руководителя конференции, отодвигая черную сковороду с потускневшим остывшим жиром. – Пускай Копейко кратко проанализирует сложившуюся ситуацию.

На лице Копейко будто отворилось невидимое сливное отверстие, в которое утекло благодушное, жидкое выражение, и на обмелевшем дне выступили твердые камни.

– Надо констатировать, – начал он тоном докладчика на оперативном совещании штаба, – что в результате спецоперации по устранению Прокурора в президентском окружении возникла высшая степень доверия к Избраннику. Дочь пригласила его в избранный круг друзей, и они провели несколько часов вместе в элитном ночном клубе. Зарецкий нанес ему визит на Лубянку, посвятил в свои закрытые проекты, в том числе и в тот, что касается чеченской нефти, и просил содействия, обещая участие в доле. Сам Истукан принял его в резиденции. Необычно много говорил. Жаловался на одиночество, на здоровье, на вероломство подданных, на бездарность помощников. Сообщил, что занят поисками преемника, кому мог бы передать власть, которую уже не в силах нести.

Белосельцев понимал, что является участником тайной встречи, законспирированной под лосиную охоту. Что он по-прежнему участвует в заговоре. Что он член тайного общества, из которого его не пускают. И он должен прояснить ситуацию, объявить о выходе из союза. Он честно, с большими издержками для своей чести и совести, выполнил возлагавшуюся на него задачу. Продвинул вперед Проект Суахили. Все остальные деяния будут проходить без него. Он давно ушел из разведки, а теперь уходит навсегда из политики. Он уедет из Москвы, запрется на осенней даче и угрюмым одиночкой, молчаливым отшельником станет доживать свои годы в листопадах, поземках, звездных ночах. Перечитывать любимые стихи, перелистывать бабушкин томик Евангелия, отпуская от себя уносящуюся разноцветную жизнь, с которой успел соскочить. Упал, перевертываясь, в травяную насыпь, слыша, как затихает вдали стук колес, видя уплывающий за лесистый поворот красный хвостовой огонь.

– Раскол в правящей верхушке после устранения Прокурора не уменьшился, однако приобрел иной характер, – продолжал Копейко, четко, по-оперативному формулируя мысли. – Мэр и Астрос ослаблены, и вместо фронтальной атаки на Президента, с обвинениями в коррупции и упреками в слабоумии, они стараются пойти с Истуканом на компромисс. Предметом торга является пост Премьера. Нынешний слабый и безвольный Премьер должен уйти в отставку. Его место занимает московский Мэр. Для Президента это означает снятие уничтожительной критики. Для Мэра возникает сверхвыгодный плацдарм для последующего рывка в Кремль…

Предметы конспирации были умело расставлены на столе. Пустая бутылка водки. Мокрые, поблескивающие рюмочки. Черная сальная сковорода, в которой, как стеарин, застывает лосиный жир. Белосельцев не хотел вникать в этот сиюминутный ходульный расклад политических сил, который был зыбок, одномоментен. Был готов сместиться, распасться, навсегда исчезнуть и потерять значение. Кануть в небытие, как кромка несущихся по небу туч, их неповторимо случайный рисунок, обманчивый и неверный, скрывающий огромную недвижность неба с молчаливым золотым солнцем, с недвижными алмазными звездами. Он, Белосельцев, всю жизнь проведший среди клубящихся туч сиюминутной политики, теперь желал покинуть зону бурь и тайфунов. Умчаться в недвижный космос, из которого Земля кажется мягким мохнатым клубочком пыли, и в великолепной пустоте недвижно, словно алмазы на бархате, сверкают вечные истины.

– Таким образом, – Копейко завершал свое сообщение, выписывая глазами, интонациями, легким всплеском руки эллипс, – слабым звеном, удерживающим равновесие политических сил, является Премьер. За эту позицию разгорается схватка. Нынешний Премьер, слабый, безвольный и недееспособный, неизбежно будет отставлен, и мы должны опередить Мэра и продвинуть на эту позицию Избранника… Доклад окончен.

– Благодарю, – тоном председателя произнес Гречишников, устремляя глаза на Белосельцева. Этим взглядом давая ему понять, что сообщения делаются специально для него. Ему отдельно открывается следующий этап проекта. Его, соратника и собрата, на правах особого доверия и признательности, посвящают в план, который уже известен остальным участникам встречи. – Пусть Буравков кратко изложит содержание операции «Премьер».

Буравков, весь день демонстрируя удаль и молодечество, лихо играя ножом, ловко свежуя зверя, молодцевато опрокидывая рюмки с водкой, наливаясь румянцем, брызгая остроумием, вдруг разом сбросил с себя разноцветную мишуру. Так разваливается душистая, стоящая на лугу копешка сена, и из-под нее выползает литой черный танк.

– Психологические и моральные характеристики Премьера способствуют проведению подрывной операции, имеющей цель дискредитировать его в глазах силовых структур, лично Президента и общества в целом. – Буравков, утонченный мастер активных операций, в прошлом подавлял диссидентов. Он чернил их репутацию, отсекал от общественной поддержки, травмировал угрозами. После чего следовал суд над ними, арест или высылка за рубеж. Буравков использовал теперь свой уникальный опыт для истребления новой жертвы. – Премьер слабоволен, тщеславен, пуглив, подозрителен, подвержен маниям, легко внушаем. Это делает его объектом манипуляций, чем следует, несомненно, воспользоваться…

Белосельцев представил круглое, толстощекое лицо Премьера с недоразвитым подбородком, на котором присутствовало углубление, как дефект воздушного шарика. Его экземную воспаленную кожу, постоянно страдающую от соприкосновений с воздухом. Пугливые, подозрительные глазки умного зверька, готового кинуться в норку. Неуверенную улыбку на тонких, почти несуществующих губах, произносящих вялую, неостроумную шутку. Это лицо вызвало в нем едкий прилив антипатии. Словно в кровь ему впрыснули концентрированную капельку ненависти, и она зашипела, начала источать пузырьки, которые стали разноситься по всему телу. Он воображал бабье лицо Премьера и чувствовал, как бегут в сосудах пузырьки закипающей ненависти.

– Нам видится возможным побудить Премьера сделать перед телекамерами ряд мировоззренческих и политических заявлений, которые затем будут опровергнуты действительностью и обнаружат полную интеллектуальную и политическую несостоятельность Премьера в глазах общества. Нам также кажется эффективным представить Премьера нарушителем кодекса офицерской чести, которой он часто и не к месту бравирует. Для этого следует выставить его в глазах силовых ведомств предателем их интересов, выявить его неспособность и нежелание заступиться за одного из генералов, влиятельного и любимого в среде силовиков…

Это круглое, невыразительное, как картофельный клубень, лицо перекатывалось все эти годы на кухонном столе Президента, среди битой посуды, нечистоплотных объедков, грязных очисток, во что превращались один за другим политические выскочки, из которых Президент без устали варил жидкое ядовитое пойло, снимая на пробу зловонную пенку, вливая черпаком в миски оголодавшего и дурного народа, покуда народ не начинало тошнить и пучить. Потом кастрюля безжалостно выливалась на помойку, а жуткий суп начинали варить заново, для чего в кипяток кидались ядовитые мухоморы и поганки, несвежее собачье мясо, костная мука мертвых рыб, с непременным добавлением слабящих средств. Премьер, прежде чем стать таковым, присутствовал во всех суповых наборах, неизменно оставаясь в кастрюле, вывариваясь все больше и больше, лишаясь витаминов и питательных веществ, превращаясь в сгусток мертвой, несъедобной материи. Пожар Дома Советов, бездарность чеченской войны, неправедность судов, продажность милиционеров и следователей – все это с негодованием припоминал Белосельцев, представляя похожее на колобок лицо слабовольного политика.

– Шаткое равновесие на Кавказе, мнимое замирение с Чечней, брожение в ваххабитских районах Дагестана есть больная мозоль Президента. Ответственный за эти проблемы Премьер может пасть в глазах Президента в случае, если мир на Кавказе, хотя бы на краткий момент, будет нарушен. Дестабилизация Северного Кавказа есть радикальнейшее средство устранения Премьера, что было рассмотрено нами на прошлой встрече, где я озвучил геополитический и военный аспекты операции… Доклад окончен.

Они молчали, обступив Белосельцева настороженными птичьими ликами. Большая седая сова смотрела с вершины осеннего стога. Тяжелый пеликан с наполненным желтым зобом наблюдал из мелкой лагуны. Зоркий голубь-витютень всматривался оранжевыми глазками, пружиня на ветке. И сам Белосельцев вновь превратился в усталого немолодого скворца с тусклым зеленым отливом и розовым отсветом черных истрепанных перьев. Он был членом стаи. Был заговорщиком.

– Ты нам поможешь? – спросил Гречишников, желая, чтобы согласие его было добровольным, не вынужденным. Чтобы в их тесном кругу сохранялось ощущение братства. – Очень мало талантливых, верных людей.

– В чем моя роль?

– Она покажется тебе незначительной. Но она очень важна.

– Что я должен сделать?

– Подготовь небольшую референтную справку о движении ваххабитов. Пусть Премьер перед телекамерами заверит общественность, что это неопасное, миролюбивое учение, которого не нужно бояться. И второе. Освежи свои дагестанские контакты. Ты был близок к молодому Исмаилу Ходжаеву. Сегодня он очень влиятелен, контролирует боевые отряды. К его слову прислушиваются. Нам нужен надежный на него выход, чтобы с его помощью воздействовать на ситуацию в Дагестане. Ты готов это сделать?

Секунда, которую он размышлял, была потрачена на то, чтобы вспомнить, какое ужасное чувство он пережил посреди двора, где в траве продолжала стоять отрубленная голова лосихи и лежала мокрая, с липкими краями шкура. Не смог припомнить. Мир снова был в чехле, задернутый на блестящую молнию. Смысл жизни был вне его разумения.

– Я готов, – сказал Белосельцев.

– Вот и ладно, – тряхнул плечами Гречишников, сбрасывая оперенье витютня.

Выпили прощальную чарку. Стали собираться в Москву.

Глава одиннадцатая

Референтная справка о ваххабитах, написанная Белосельцевым, уместилась на двух страничках и содержала сведения о мистическом вероучении, соединявшем мусульман в земное братство, где равенство, нестяжательство, совместный труд и жертвенность вели правоверных в рай. Белосельцев, опуская метафизическую сущность учения, придал ему черты утопического социального братства, стремящегося среди неравенства современного мира, несправедливости жизнеустройства построить подобие исламского социализма. Лазурь минаретов, красота и мудрость Корана побуждали героев и мучеников, жертвуя за ближних, становясь угодными Богу, очистить заблудшее человечество от разврата и скверны. Соединиться в едином солнечном царстве Божественной Правды и Святости.

В этом виде справка была вручена Премьеру, и тот взял ее так, будто попробовал ее на язык, подложил под губу, как пучеглазый бычок в пруду засасывает червячка, не чувствуя в скользком вкусном тельце отточенное жало крючка. Бычок мусолит, мнет добычу, осторожно водит лесу. Не дергает, а мягко тянет целлулоидный пузырек поплавка, на который уселась нежная голубая стрекозка, доставляя терпеливому опытному рыбаку наслаждение, радостное напряжение руки, сжимающей гибкую удочку.

Через несколько дней Белосельцев был приглашен Гречишниковым в Кремль, присутствовать на вручении боевых наград участникам чеченской кампании. За неимением хворого, впавшего в слабоумие Президента вручение производил Премьер. Гречишников, проходивший в Кремль так же свободно, как действующий работник охраны, взял с собой Белосельцева, чтобы тот мог принять участие в увлекательном предприятии. Наблюдать, как Премьер озвучит перед телекамерами текст «ваххабитской записки», пропуская ее смысл сквозь затейливые завитки и лабиринты своего, похожего на ракушку, сознания. Тележурналисты унесут из Кремля кассеты, в которых высказывания Премьера, не теперь, а несколько позже, станут звучать как последнее, произносимое перед казнью слово.

И вновь, второй раз за недавнее время, Белосельцев очутился в Георгиевском зале, среди мраморных стен с золотыми начертаниями гвардейских батарей и полков, под сверкающими люстрами, на которые больно смотреть. И опять показалось ему, что ангел в белых одеждах раскрыл над ним свои снежные крылья, взирает ослепительным лучезарным оком.

В зале на креслах сидели военные, те, кому вручались награды. Тут же, как почетные гости, сидели генералы в лампасах, церковные иерархи в митрах и мантиях, орденоносные артисты, именитые, отмеченные наградами ученые. Все смотрели на пустое пространство с большой корзиной цветов и маленькой изящной подставкой, на которой были выложены сафьяновые коробочки с орденами. Все ждали появления Премьера.

Поодаль, тесной группой, стояли тележурналисты, наладив свою аппаратуру. На треногах, как на членистых гибких конечностях, камеры наставили молчаливые темные рыльца. Они напоминали загадочных марсианских животных, которых держат на поводках молчаливые дрессировщики в потертых жилетах со множеством карманов и пряжек. Ждут появления добычи, чтобы разъять поводки, спустить на жертву свору длинноногих, с красными глазками, существ, и те, обнюхивая рыльцами след, цапая землю ногами, догонят по чернотропу добычу и растерзают. Белосельцев всматривался в молчаливых равнодушных репортеров, стараясь угадать среди них того, кто подставит черный, застекленный омуток телекамеры доверчивому Премьеру, и его судьба всосется в стеклянную лунку, как в черную скважину мироздания, исчезая бесследно.

По невидимому, едва ощутимому колебанию света почувствовалось приближение важной персоны. Из боковых дверей, толкая перед собой нарастающее сияние, вошел Премьер. Радушный и одновременно величественный. Простой и доступный и в то же время возвышенный, как сама верховная власть. Готовый служить призвавшим его, делать полезное для общества дело и при этом требующий к себе высшей благодарности и почтения. Все встали, и Премьер, испив сладкое мгновение оказанной ему почести, продлив его на долю секунды, заулыбался. Мягкими взмахами усадил всех на место. Занял позицию у корзины цветов, в стороне от конторки с наградами, где уже оказалась красивая женщина в строгом английском костюме, ассистент и помощник.

Белосельцев испугался его розового лица, напоминающего медный таз для варки варенья. В сладкий сироп, в розовую пенку, в душистые ягоды умелый отравитель плеснет из стеклянной чашечки невидимый яд, обрекая Премьера на мучительную скорую смерть. Телекамеры чуть слышно заурчали, замигали рубиновыми глазками, направили на Премьера будто нюхающие чуткие рыльца.

– Уважаемые друзья и товарищи, я уполномочен передать вам поздравления Президента Российской Федерации, который в силу легкого недомогания не смог приехать в Кремль и поручил мне исполнить этот почетный долг. Вручить награды Родины тем, кто в недавних боевых операциях своим мужеством и геройством отстоял демократию, остановил расползание нестабильности на юге России, сделал все, чтобы на нашей земле установился прочный и долгожданный мир.

Слова были тщательно подобраны, умно расставлены, напоминали искусно раскрашенный фанерный стенд, за которым не был виден разрушенный до фундаментов Грозный, обгорелые остовы танков, русские рабы на цепях, вагоны с замороженными русскими трупами, разросшиеся военные кладбища и тоска в глазах офицеров, кому банкиры и миротворцы в Кремле не дали добить врага, отозвали из Чечни окровавленную, остервенелую армию.

– Высшей награды Родины, звания Героя России, удостаивается подполковник воздушно-десантных войск…

Премьер с торжественным, одухотворенным лицом, возвышая интонацию до трепещущей певучей вершины, напоминал взволнованного конферансье, чей пылкий голос предвосхищает появление эстрадной звезды. Он упивался своей ролью. Не просто подменял Президента, но почти становился им, предлагая присутствующим восхищаться не только героическим подвигом подполковника, но и им, Премьером, который явился в этот царственный зал как высшее лицо государства.

Подполковник, плотный десантник с офицерскими усами и крестообразным шрамом на лбу, встал из рядов. Приблизился к Премьеру. Тот принял из рук красивой ассистентки сафьяновую коробочку с наградой. Раскрыл ее. Жестом фокусника, обращая в разные углы зала, показал собравшимся, улыбаясь и кланяясь, словно чародей, создавший звезду из воздуха. Белосельцев смотрел на десантника, получившего звезду на грудь, а огненный крест – в лоб, там, на лестницах и переходах дудаевского дворца, куда рвались штурмовые группы, пронося клок алого знамени сквозь вспышки очередей, ртутные пунктиры трассеров, и в пролом стены, оставленный фугасным снарядом, Грозный колыхал дымы и пожары. А потом их полк отвели из Грозного, бородатые боевики презрительно ухмылялись вслед уходившим колоннам, и один, молодой, с чернильным блеском в глазах, плюнул на корму отступавшего бэтээра. Подполковник принял из рук Премьера награду, произнес: «Служу России!» Проследовал на свое место, и лицо с офицерскими усами и перекрестьем на лбу было напряженным, с потаенной тревогой глаз, глубинным непониманием и болью.

– За героическое поведение в боевых условиях при наведении конституционного порядка в Чеченской Республике награждается орденом Мужества командир вертолета огневой поддержки майор…

Премьер, озаренный люстрами, окруженный золотыми надписями, упивался своей ролью. Он был торжественно строг и празднично взволнован, чутко угадывая грань между тем и другим. Чувствовал себя победителем, баловнем судьбы, чья блистательная карьера яркой ракетой вознесла его над соперниками, сделала любимцем Президента. Сулила продолжение взлета, когда в скором времени утомленный болезнью и властью Президент покинет свой кремлевский кабинет, украшенный малахитом и яшмой, и назначит преемника.

И этим преемником станет он, беззаветно преданный Президенту, не отступавший от него ни на шаг, ловивший его слово и взгляд, не колебавшийся ни секунды в самые опасные минуты правления, когда качалась верховная власть. Ни тогда, когда горел захваченный смутьянами Дом Советов и танки стреляли по красным флагам и золотым часам на фасаде. Ни тогда, когда боевые колонны входили в горящий Грозный, и броня горела под залпами гранатометов, и из люков торчали обугленные руки танкистов. Ни позже, когда недавние друзья и союзники, почуяв немощь Президента и скорую смену власти, переметнулись на сторону московского Мэра. Он всегда оставался с Президентом, получая посты и портфели, следуя за ним, как прозрачная тень. И теперь, когда все громче заговорили о преемнике, то и дело раскладывая карточный пасьянс претендентов, он не сомневался, что этим преемником окажется он, самый умный, любезный и преданный. Он взял из рук красивой и строгой помощницы, пахнущей вкусно духами, сафьяновый коробок с крестом, напоминающим четыре сложенные вместе алебарды. Передал худому лысеющему майору. Тот неловко принял. Запинаясь, произнес ритуальный ответ. Майор подслеповато озирался под люстрами, окруженный золотыми вензелями и мрамором. А его вертолет, рокоча простреленными лопастями, садился в ущелье, где попала в засаду группа спецназа. Там лежали в снегу убитые, стонали раненые, живые вставляли последние магазины, отбивались от атакующего вала чеченцев. Они молились, прощались, когда сверху, как пятнистый, в стальном оперении ангел, возник вертолет. Окруженный взрывами, с дырами в фюзеляже, он качался, не выключая винтов. Экипаж, стреляя из курсового пулемета в чеченцев, подобрал живых и убитых, вертолет взмыл над ущельем, уклоняясь от колючих пунктиров. Он ушел, оставляя в небе дымок горевшего масла. А через две недели майор привез к чеченцам делегацию московских политиков – генерала с квадратным лицом и злыми змеиными глазками, олигарха с плешивым теменем, похожего на беспокойную белку, министра, стертого, как старая подошва. Их встретили бородачи, обняли, троекратно поцеловали. В полевом шатре подписали бумагу о позорном мире, а майор, поглаживая залатанные борта вертолета, вспоминал убитых, лежащих на клепаном днище.

– За мужество и отвагу, проявленные в боевых условиях, орденом «За заслуги перед Отечеством» второй степени награждается капитан бригады морской пехоты…

Премьер знал, что выбрал верную интонацию, точные жесты, достойную осанку, приличествующие случаю, делавшие его неуловимо похожим на полководца, раздающего награды прямо на поле брани. Все они – Наполеон под Аустерлицем, Нахимов под Балаклавой, Жуков на Зееловских высотах – были просты и торжественны, доступны обожающим их воинам и непомерно возвышались над ними. И эти, награждаемые им офицеры, преданные ему беспредельно, по мановению его руки направят полки и эскадрильи на вероломного врага. Выполнят приказ своего Верховного Главнокомандующего.

Морпех в черной парадной форме прошествовал на пустое озаренное место, где его поджидал Премьер с крохотным сафьяновым ларчиком. Его бригада штурмовала дом в центре Грозного. Танки прямой наводкой били в подвалы, подавляя пулеметные гнезда. Пехота прорывалась в подъезды, швыряя гранаты. На лестницах шла рукопашная. Люди визжали и рыкали, вонзали друг в друга клинки, рвали руками рты, били в лицо лопатками. Дом был взят, и он доложил в штаб о потерях, глядя, как сносят с этажей убитых и раненых, и лицо замкомбрига, на котором разорвалась граната, казалось красным прожектором. А через месяц, вернувшись на флот, он увидел по телевизору, как во двор знакомого дома возвращается чеченский отряд. Боевики вывешивают зеленое знамя, варят пищу в котлах, стреляют в воздух, славя своего командира. А тот, со смоляной бородой, белозубо смеется, воздевает кулак, возглашает: «Аллах акбар!» Капитан с товарищами пил водку, не вытирая злых ядовитых слез.

Белосельцев видел лица награжденных героев, и они напоминали подновленные фасады выгоревших зданий, где было опасно находиться.

Церемония завершилась фуршетом, который проходил в соседних покоях. Премьер в сопровождении свиты направился туда, задержавшись у телекамер, благодушно и мило пошутил с журналистами, демонстрируя простоту и доступность, умение ладить с прессой.

– Журналистский хлеб – самый черный!.. Как и хлеб Премьер-министра, не так ли?.. Мы всегда друг друга понимали и будем впредь понимать! – Он занял место перед телекамерами, над которыми враз загорелись белые лампы, озаряя одутловатые щеки Премьера с рыжеватыми крапинками пигмента. Весело сощурился на гуттаперчевый букет микрофонов, протянутых к его маленькому чуткому носу.

Белосельцев чувствовал его превосходное настроение. Задача, с которой он только что справился, была ему вполне по плечу. Не напоминала изнурительной работы в правительстве. Не касалась проблемы долгов, захлебнувшейся военной реформы, междоусобиц нефтяных компаний, невыплат зарплаты, эпидемий туберкулеза и СПИДа, бандитских убийств в Петербурге. Люди, которые его окружали, были безвредны. Слова, что он произнес, не требовали последующих действий. Журналисты, перед которыми он выступал, были знакомы, проверены. Не расположены к подвохам и дерзким вопросам.

Первый вопрос, который был задан тучным, вальяжным, жующим жвачку журналистом, обслуживающим официоз, касался предстоящих перемен в правительстве:

– Правда ли, что готовится чистка последних министров прежнего кабинета? Что вы стремитесь достичь целостности и согласованности правительственных действий?

– Кабинет – не грязный ботинок, чтобы его чистить, – грубовато пошутил Премьер. – А я, как вы видите, не похож на чистильщика сапог, хотя уважаю и эту профессию. Как работали, так и будем работать. С огоньком! – По расплывшейся улыбке журналиста он понял, что понравился и его грубоватые, военные шутки сегодня же вечером выйдут в эфир.

Второй вопрос касался возможного перенесения столицы в Санкт-Петербург. Его задал работающий в Кремле со времен советских вождей чернявый тощий репортер, напоминавший обгрызенный карандаш.

– Не кажется ли вам, что Россия устала от сытой и равнодушной Москвы и не желает в ней видеть столицу? Ваша родина, Санкт-Петербург, вполне могла бы вернуть себе статус главного города.

– Мы, петербуржцы, никогда не считали свой город вторым. – Премьер подметил тонкую лесть репортера. – Но Москва остается столицей. Я ратую за построение сверхскоростной магистрали, и тогда мы сможем проводить заседания кабинета то на брегах Невы, то у Москвы-реки.

Третий вопрос задал молоденький, румяный, похожий на кудрявого херувимчика журналист, робеющий в кремлевской обстановке, стремящийся казаться независимым, дерзким, выделиться незаурядным острым вопросом.

– Как вы, господин Премьер, относитесь к возможности выноса тела Ленина из Мавзолея? Дискуссия на этот счет становится все более острой!..

На долю секунды лицо Премьера окаменело, ибо он почувствовал опасность вопроса. Как либерал, он был за вынос тела. Однако его ответ не должен был задеть интересы «красного» думского большинства, с которым не стоило ссориться перед рассмотрением годового бюджета. Его щеки вновь умягчились, губы раздвинулись в тонкой улыбке, глаза шаловливо заблестели:

– Вы помните, что случилось, когда в Самарканде разрушили могилу Тимура и вынесли на свет его кости? Этим самым выпустили дух войны, и она пошла гулять по миру. Вы хотите, чтобы растревоженный призрак коммунизма вернулся на землю? Не лучше ли оставить его в Мавзолее, под стеклянным колпаком?

Юноша стал пунцовым от удовольствия. Вихры на его голове поднялись, как рожки, и он стал походить на козлика. Премьер залюбовался его свежестью и нежностью. Подумал, хорошо бы его приблизить и взять с собой в какую-нибудь заграничную поездку.

Четвертый вопрос в завершение отведенной для пресс-конференции пятиминутки задал невзрачный лысеющий репортер в поношенном журналистском жилете, похожий на бухгалтера, потерявшего цвет лица над кипами блеклых бумаг. Его телекамера на упругой треноге наставила на Премьера внимательную ждущую мордочку с маленькой черной пастью, в которой почудились Белосельцеву отточенные хищные зубки.

– Господин Премьер-министр, небольшой горный район Дагестана, контролируемый ваххабитами, заявил о своем отделении от России. Не является ли это новым признаком начавшегося распада страны? Что намерена делать власть? Послать туда войска для усмирения сепаратистов? Или просто не заметить этих горцев, повторяя наш опыт в Чечне, когда мы предпочитаем не говорить о статусе территории?

Премьер сделал строгое, почти сердитое лицо.

– Говорить о посылке войск – значит идти на прямую провокацию. Вопрос вольнолюбивого Кавказа нельзя решить с помощью войск, – наставительно заявил Премьер, считая правильным отчитать этого малопривлекательного, не смыслящего в национальной политике журналиста. – Ваххабизм не является тем учением, с которым следует бороться с помощью танков и штурмовой авиации…

Хищная мордочка зверька потянулась к Премьеру, к его застегнутому пиджаку, под которым круглилось брюшко. И в это брюшко, сквозь пуговицы пиджака, нарядный шелковый галстук, будто вгрызалось зубастое рыльце. Оно словно продиралось сквозь брюшину в хлюпающий сгусток кишок. Чмокало, булькало, как лисенок спартанца, подбиралось к горячей печени. И очень скоро Премьер ощутит нестерпимую боль, смертельную муку, от которой упадет и умрет.

– Ваххабизм – это вполне безобидное, утопическое учение о всеобщем равенстве, рожденное в современном исламе. Исламская идея несет в себе устарелые средневековые черты и, по мнению ваххабитов, нуждается в модернизации. – Премьер почти дословно повторил выдержку из референтной записки, составленной для него Белосельцевым.

Белосельцеву вдруг стало жаль этого человека, неуверенного, тайно боящегося, робкого и зависимого, не ведающего о неизлечимой болезни, которой его уже заразили. Было поздно его спасать. Вирус проник в кровь, растекался по горячему руслу. Первые кровяные тельца, распознав врага, вступили в смертельную схватку. Но погибли, превратившись в больную слизь, лишь умножая ядовитый поток. Инфицированный человек был еще весел и свеж, полон бодрости и здоровья. И не ведал, по какому сосуду, в какой беззащитный орган вторгается незримая смерть.

– Два крохотных дагестанских сельца, наивно заявивших о своей независимости, – это курьез, шутка, на которую мы будем реагировать улыбкой. Очень скоро эти горцы образумятся, и мы на общем с ними празднике выпьем за великую неделимую Россию!..

Премьер ласково кивнул журналистам, давая понять, что встреча окончена. Бодро, стараясь придать себе офицерскую выправку, направился туда, где уже наливали в бокалы шампанское. Белосельцев заметил, как похожий на бухгалтера телевизионщик выключил камеру, извлек кассету, бережно уложил ее в карман своего поношенного жилета.

Фуршет проходил в золоченой нарядной гостиной с вензелями, гербами. Зеркальные стены многократно отражали стол. Эти подхватывающие друг друга сверкающие отражения уносили вдаль тарелки, хрусталь, генеральские погоны, офицерские усы и награды, и казалось, фуршет распространяется бесконечно, от кремлевских стен до Урала, и дальше, до Тихого океана.

Премьер, сжимая бокал шампанского, поднял по-офицерски локоть. Озирая стол острым и, как ему казалось, орлиным, суворовским взглядом, произнес тост:

– Россия – лучшая страна в мире. Армия – лучшее, что есть у России. Вы – лучшие представители армии. Так выпьем же за героев, которым нет равных. Я, в свою очередь, даю вам слово русского офицера, что сделаю для армии все, что позволяет мое положение! Ваше здоровье! – И он лихо, запрокидывая голову, выпил до дна шампанское, делая удалой взмах опустошенным бокалом, как если бы собирался его разбить. В последний момент передумал, аккуратно поставил на скатерть.

Сострадание не покидало Белосельцева. Стоя невдалеке от Премьера, слушая его добродушные шутки, мягкие поучения, мнимозначительные суждения, он видел, как расползается в нем темное пятно смерти, как под рубашкой и дорогим пиджаком выступают фиолетовые пятна.

К Премьеру приблизился епископ в мантии, в клобуке и с фарфоровой, золоченой панагией на золотой цепи. Как и все остальные, он держал бокал с шампанским, нес его к Премьеру, как лампаду, перед своей чесаной, пахнущей духами бородой.

– Наше воинство подает примеры высокого служения Отчизне и Христу Распятому. – Епископ добился внимания Премьера, направил на него острые, умные, одновременно и веселые, и смиренные глаза. – Без преувеличения могу сказать, что русское воинство все больше становится воинством православным. Земным прообразом небесной Церкви Воинствующей. Не сомневаюсь, что подвиги наших воинов, совершенные за Отечество и за веру православную, воссияют, как подвиги святомучеников, украшая и умножая несметный сонм наших православных святых!

Епископ протянул Премьеру бокал, и тот смиренно поклонился, словно чокался и одновременно принимал благословение. Пригубил шампанское, а потом изрек, придав своему лицу набожное, как ему казалось, выражение:

– России нужны новые святые. Новый период русской истории должен быть освящен подвижниками и святыми. Ваша, Владыка, деятельность по углублению связей Церкви и армии находит глубокое понимание у Президента. Помолитесь, чтобы ему стало лучше и его оставили досадные недуги и немощи, мешающие ему в полную меру предаваться государственному служению.

К ним присоединился худощавый, слегка разболтанный генерал, ответственный за воспитательную работу в армии. Его движения и мимика неуловимо напоминали манеру игрока, сдающего карты. Глаза весело и плутовато бегали, словно стараясь угадать, каким количеством козырей судьба наградила партнера. Еще издали он понял смысл затеянного разговора, присоединился, ловко находя в нем свое место.

– В воспитательной работе в войсках нам надо соединить православие и демократию. И нам это удается. Есть офицеры, которые по итогам чеченской войны пишут научные работы о совместимости православных ценностей и демократических идеалов.

– Одно не противоречит другому, – глубокомысленно заметил Премьер, довольный тем, что разговор ведется на религиозные и философские темы. – Собственно, если правильно взглянуть, Христос был первым на земле демократом. Если угодно, его заповеди отстаивали и защищали права человека.

Генерал-воспитатель восхищенно откинул голову, развел руки, словно пытался обнять огромную, возникшую перед ним мысль. Епископ, напротив, склонил клобук, то ли в знак согласия, то ли для того, чтобы не заметили веселый моментальный блеск в глазах.

И пока все трое сводили бокалы в хрустальном сверкании и звоне, Белосельцев вновь испытал мучительное, необъяснимое сострадание к Премьеру, которого не любил, все эти годы видел в нем врага и мучителя, а теперь, принимая участие в его истреблении, чувствовал свою вину.

Премьер поворачивался во все стороны, принимая знаки внимания, словно это он получил награды и был возведен в герои. Он был легковесен, целлулоидно-розов, пуст внутри, издавал звуки трескучего, сухого гороха, как нарядный игрушечный попугай. Он был малообразован, усвоив при своем стремительном восхождении множество поверхностных случайных знаний, которыми прикрывал одно-единственное устремление – продолжить свое восхождение. Он открыл для себя самый верный и точный рецепт, возводящий его к вершинам власти. Этим рецептом было слепое, безоговорочное служение Президенту. Так движется вслед ледоколу в открытой парной полынье крохотный юркий кораблик среди расколотых глыб, застывших больших кораблей, расплющенных давлением льдов. Он знал, что ледокол не вечен, но к моменту, когда заглохнет ядерный угрюмый котел и ледокол остановится, надеялся достичь безопасных вод, куда проскользнет один, оставив в торосах мертвых конкурентов. Он искал опасность вокруг себя, прятался от врагов за спину неповоротливого, мнительного Президента. Не ведал, что опасность уже скрывается в нем самом, сопровождает в успешном плавании, готовится сгубить в момент торжества.

Военные, получившие награды, пили на другой оконечности стола. Белосельцев видел, как они опустили в бокалы с водкой свои ордена, окрасившие стекло в красные и золотые тона. Что-то кратко сказали друг другу. Подняли бокалы и, двигая кадыками, напрягая на лбах ожоги и раны, выпили красно-золотую водку. Всосали в себя едкую горечь, пьяный настой войны. Наливку из горящих городов и селений. Эликсир подорванных транспортеров и танков. Бальзам лазаретов и цинковых тяжелых гробов. Коктейль из крови, блевотины и слез. Джин предательства. Русский ром беспросветной беды и ненависти, когда по приказу политиков бригады оставляли Грозный – и отряды Басаева занимали русские гарнизоны на Ханкале, у площади Минутка, у развалин ДГБ, у изглоданной туши дудаевского дворца, похожего на мертвого кита, у которого из гнилых боков вылезли склизкие ребра. Выпили, задыхаясь. Поставили бокалы на скатерть. Сквозь стекло размыто краснели и золотились награды, как мокрые моллюски на отмели.

Подполковник десантных войск, с крестовидным шрамом на лбу, прикрепил на китель Звезду Героя, чувствуя, как начинает гудеть контуженая голова, словно в ней заработали двигатели боевых машин, карданные валы бензовозов, катки транспортеров и танков. Он направился к Премьеру мягкой походкой разведчика, сжав кулаки до белых костяшек, покачивая крутыми плечами борца. Премьер издали услышал его приближение, как тихий гул начинавшей сходить лавины. По его лицу пробежали белые и красные пятна, словно кто-то стал с силой хватать его за мясистые щеки и нос, и белые отпечатки тут же наливались малиновым соком.

Десантник подошел к Премьеру, остановившись в двух шагах, словно успел заметить тонкую струнку растяжки, пересекавшую тропу. Он стоял, едва заметно покачиваясь, выбирая, повернуть ли ему вспять или идти на подрыв.

– Товарищ Председатель Правительства, разрешите обратиться? – глухо сказал десантник.

– Разрешаю, – облегченно ответил Премьер, понимая, что лавина зацепилась за утес и повисла, не дойдя до земли.

– Никто нам нигде не сказал, почему мы ушли из Чечни. Мы разгромили этих долбаных «чехов», загнали Басаева в горы, где у него яйца к камням примерзли, а нас увели из Чечни и отняли победу. Полбатальона я отправил в Россию в цинковых пиджаках, и что я скажу теперь вдовам? Как мне искать ротного, капитана Бессмертных, которого взяли в плен под Шатоем, когда подорвалась бээмдэ, а теперь выкалывают ему глаза и срезают лоскуточками кожу? Кто и сколько получил за наши кости и кожу? Что стоил наш уход из Чечни банкирам и что он стоил России? И когда, товарищ Председатель Правительства, мы снова пойдем брать Грозный, подставляя наши лбы под гранатометы Басаева?..

Десантник стоял белый, без единой кровинки, словно его заморозили в жидком азоте. На белом лице, как сосульки, сияли голубые глаза. Медленно, казалось, хрустя промороженными суставами, роняя на паркет пластинки льда, он сделал «кругом, марш» и вернулся на место, где обеспокоенные товарищи, желая его отогреть, влили в его бескровные губы бокал водки.

Все заметили неловкую сцену. Испуганно, перестав жевать вкусную еду из кремлевских запасов, уставились на Премьера, не зная – то ли сгрудиться вокруг него для защиты, то ли кинуться врассыпную.

– Нельзя говорить о поражении или победе над чеченским народом, который входит в братскую семью народов России. – Премьер убедился, что опасность конфуза миновала, и теперь говорил назидательно, чуть сердито, извиняя контуженого героя. – Армия сделала главное – остановила кровопролитие, обеспечила соблюдение Конституции, добилась мира, пускай худого, но который, как известно, лучше любой хорошей войны. – Премьер окончательно осмелел, подыскав глубокомысленный, неоспоримый аргумент, с помощью которого выиграл интеллектуальный поединок. Победно обвел стол глазами. – Наши жертвы не напрасны, ибо они принесены за Конституцию, демократию и права человека.

Участники торжества успокоились и повеселели, некоторые настолько, что принялись жевать вкусные бутербродики, запивая их полусладким шампанским. Премьер нащупал верную, успокоительную интонацию и все более раскованно и свободно, чувствуя, что его слушают с удовольствием, стал развивать свою мысль.

– Я всегда говорю: нам нужно быть терпимей и снисходительней. Я уже упомянул, что ваххабизм – это оригинальное вероучение, которое вдыхает новую энергию в одряхлевшие формы ислама. Поверьте мне, изучавшему эту проблему. Ваххабизм нужно понять, освоить, сделать частью нашей политики на Кавказе, а не грозить по каждому поводу установками залпового огня. Я немного знаю Кавказ, чувствую кавказский характер. Знаю, как легко на Кавказе можно превратить друга во врага. Нам чаще нужно вспоминать наших великих предшественников – Пушкина, Лермонтова, Толстого, которые не только воевали на Кавказе, но и любили его. Мы должны полюбить Кавказ, не потерять для России его драгоценный аромат.

Премьер разволновался, ибо заговорил о прекрасном. Лишь усилием воли удержал себя от того, чтобы не прочитать запомнившийся ему лермонтовский стих. Он был не просто политик, не просто военный, но и знаток истории, ценитель русской поэзии. Пережитое вдохновение окрасило его щеки в нежный пунцовый цвет.

– Должен вам сообщить, что завтра я отправляю моего специального представителя по Кавказу, генерала Шептуна, в Грозный. Обычным пассажирским авиарейсом, не задействуя для этого истребительную и бомбардировочную авиацию. – Премьер усмехнулся своей удачной шутке. – Генерал Шептун передаст президенту Масхадову мое личное послание. Не сомневаюсь, оно послужит дальнейшему развитию добрых отношений между Москвой и Грозным. – Он снова поднял бокал, кивая через головы высокому красивому генералу, который, услышав свое имя, радостно обернулся на голос начальника. Замер, распушив красивые породистые усы. – За вашу успешную миссию, генерал! – Тот оживленно задвигал сильным красивым телом, словно растирался после освежающего душа. Подошел к Премьеру, радостно чокнулся, преданно глядя выпуклыми глазами. Влил шампанское под пышные колосья пшеничных усов.

Белосельцеву было тягостно находиться возле Премьера, чьи мысли напоминали переслащенный, густой сироп, произведенный химическим способом в подражание вкусу лесной ягоды. Химическая сладость была столь велика, что переходила в горечь и склеивала губы. Испытывая презрение к пустомеле и неисчезающую вину и жалость, Белосельцев отошел от Премьера к другой половине стола.

Теперь его внимание привлек генерал Шептун своей естественностью и нескрываемым жизнелюбием. Оно проявлялось в движениях сильного холеного тела, в добрых веселых глазах, насмешливых свежих губах, к которым он подносил хрустальный бокал шампанского, вонзал белоснежные зубы в ломоть вкусного мяса, отирал рот чистым платком с кружевной каймой. Он двигался вдоль стола, везде встречаемый радушно и радостно, отвечая на улыбки и рукопожатия ровным и щедрым расположением. Он был баловень, царедворец. Всегда на виду, участник торжеств и парадов. Исполнял ответственные, личные поручения руководства. Он любил своего начальника, свой генеральский мундир, обильный кремлевский стол, хрустальный бокал, ложечку черной икры, которую протягивала ему нежная женская ручка.

Дама, во время награждения подававшая Премьеру сафьяновые коробочки с орденами, теперь ярко улыбалась Шептуну, изумленно и счастливо смотрела на него, невзначай поправляя блузку, увеличивая вырез, на который был устремлен дерзкий взор генерала.

– Как бы я хотел быть орденом и висеть на вашей груди, – услышал Белосельцев начало фразы, а ее завершение было произесено тихим голосом, почти на ушко женщине, куда приникло пышными усами лицо генерала. Женщина смутилась, порозовела, засмеялась влажным глубоким смехом. Шептун, отходя, успел поцеловать ее длинные лакированные ноготки.

Он уже находился возле епископа, с которым, по-видимому, их связывало знакомство. Генерал фатовато расправил усы, оглядывая церковное облачение, клобук, дорогую панагию на золотой цепи. Скосил веселый взгляд на свой золотой погон, перевел ниже, на свою отставленную ногу с алым лампасом.

– Мы оба, Владыка, из служивого сословия. Только вы служите Богу, а я Государю, – произнес он с легкой развязностью и одновременно с почтением, не делавшим его сомнительное замечание фамильярным. Что, видимо, понравилось епископу, допускавшему в столь высоком собрании мягкую насмешку над чопорностью канонических форм. Они сказали друг другу что-то незначительное и шутливое, и епископ, явно расположенный к генералу, перекрестил ему лоб.

Шептун вошел в круг награжденных офицеров, где сгущалось горячее, нервное опьянение и неслись тревожные, с трудом удерживаемые волны раздражения. Свободно и бесстрашно погрузился в эти волны. Кого-то приобнял, с кем-то лихо чокнулся. Начал анекдот, приглашая всех поближе, чтоб не повышать голоса и не смущать фривольным содержанием слух начальника, благочестивого иерарха и нескольких присутствующих дам:

– Заходит Масхадов в военторг, а там прапорщик, наквасился, лыка не вяжет. «Слушай, дай, – говорит, – консервов, но чтобы свинины не было!» А прапорщик снимает портки…

Тут Шептун опасливо оглянулся на Премьера, который что-то строго внушал худощавому начальнику протокола. Понизил голос, так что Белосельцев не услышал конца анекдота. Только увидел, как умягчились и повеселели лица офицеров, и потом грохнул хохот, так, что Премьер изумленно вздрогнул. Офицеры наполнили бокалы, дружно, по-товарищески чокнулись с генералом.

Белосельцеву нравился Шептун. Нравился его лихой лейб-гвардейский вид. Его сильные плечи с золотыми погонами. Стройные ноги с алыми ручьями лампасов. Крупная, хорошо посаженная голова с выпуклыми голубыми глазами и пышными ухоженными усами.

Белосельцев следил за тем, как движется эта голова среди зеркал, гардин, золоченых багетов. И от пристального вглядывания, от напряженно следящих зрачков ему показалось, что воздух вокруг головы вдруг затуманился, словно на зеркало дунул мороз. И вместо генеральских усов, румяных щек, жующих и пьющих губ возникла отрубленная голова лосихи, с мягкими ноздрями, оттопыренными бархатными ушами, выпуклыми чернильно-фиолетовыми глазами, в слезах и сукрови, стоящая на траве посреди двора.

Видение было необъяснимым, напоминало бред искривленного пространства, приславшего по световому лучу образ отрубленной звериной головы.

– Ну просто вылитый поручик Ржевский, – засмеялся рядом с Белосельцевым Гречишников, любуясь красавцем Шептуном. – Так, значит, завтра авиарейсом, без прикрытия истребителей, к другу Масхадову?.. Э-хе-хе, банкетные политики… Армии за ними придется дерьмо разгребать…

Видение исчезло. Снова задвигалась красивая голова генерала, кому-то улыбалась, кивала.

– Ну пошли, – сказал Гречишников, – хорошо поработали… Нам здесь больше нечего делать… Ждут в другом месте. – Он взял Белосельцева под локоть. Болтая о пустяках, повел к выходу.

Глава двенадцатая

Из Кремля они уезжали в дожде, в слюдяном потоке, который накрыл Москву водяной мерцающей толщей. Белосельцеву казалось, он плывет среди утонувшего города, пробираясь сквозь зеленоватые заводи улиц, протоки переулков, где в утонувших домах, в наполненных водой квартирах висят абажуры, стоят в библиотеках книги, расставлены на столах тарелки и чашки, и молчаливые, колеблемые течением люди сидят за столами, с распущенными, плавающими волосами. Это напоминало сновидение, когда знакомые образы возникают размытые и поколебленные рябью, встречаясь друг с другом в необычных, невозможных наяву сочетаниях. Белокаменный дворец, светящийся, словно жемчуг, и мимо него проплывает ярко-синяя надувная реклама газеты, похожая на фантастическую глубоководную рыбу. Чудный храм с изразцами и кустистыми золотыми крестами, и рядом, заслоняя его, огромная бутылка пива «Балтика» с отекающей перламутровой пеной. Памятник Пушкину, печальный, с понурой головой, и вокруг его шеи, словно огромная светящаяся водоросль, обмоталась огненная надпись.

Город еще был узнаваем, еще прочитывались на стенах названия улиц и номера домов, но он был уже заселен обитателями подводного мира. Вокзальная площадь с озаренным стеклянным куполом была наполнена розовыми медузами, проплывающими прозрачной флотилией. Вокруг высотного здания, мерцая чешуей, струились рыбьи стаи, мгновенно замирали мерцающим сонмищем, а потом, по неслышному приказу, разом поворачивались и плыли в другую сторону. Это напоминало гипноз, и Белосельцев не противился сладостному наваждению.

– Вижу, Виктор Андреевич, как ты устал, как мучают тебя сомнения. – Голос Гречишникова, мягкий, отеческий, звучал сквозь шелест дождя и рокот мотора и лишь усиливал ощущение гипноза. Он будто раздавался во сне, среди утонувшего города, где знакомое здание газетного концерна напоминало потопленный крейсер с еще горящими иллюминаторами, но уже окруженный множеством серебристых, уходящих вверх пузырей, сквозь которые проплывало розовое стадо кальмаров, пульсируя щупальцами, как маленькие живые кометы. – Если бы ты знал, как я тебя понимаю. Я и сам в минуты печали помышляю о побеге, о тихой обители, одинокой и возвышенной старости, когда пустынная дача, астры на клумбах, вялый огонь в камине, и можно сидеть, набросив на плечи плед, листать запыленную книгу Тацита или Плутарха, смотреть, как тихо гаснет за окнами осенний день.

Военное министерство опустилось на дно, и в наполненном водой гардеробе вяло колыхались, стремясь к потолку, повешенные генеральские шинели, и в затопленных кабинетах перед картами мира стояли офицеры и тихо вальсировали в круговоротах воды, среди актиний и раковин, где резвились маленькие голубоватые крабы.

– Что может быть важнее для такого философа, как ты, осмыслить прожитую огромную жизнь, прозреть ее смысл, написать свою «Книгу царств», которые ты покорял, перед тем как смиренно постучаться в Царствие Небесное с надеждой, что тебе отворят.

Стадион казался заросшим подводными мхами и травами, скульптуры атлетов начинали покрываться кораллами, высоко над трибунами, перевертываясь, играя хвостом, плавал огромный кит, и сверху, от удаленной поверхности, расходящимся бледным снопом падал свет.

– Но, друг мой, не время нам читать фолианты и писать о галльских походах. Родина наша в беде, ее взяли в плен, как рабыню. Ее убивают и мучают, и никто, кроме нас, ей не сможет помочь.

Старинное здание банка с полукруглыми окнами, с чугунными фонарями и тумбами казалось подводной пещерой, и над входом застыл осьминог, чуть заметно свивая розовые чуткие щупальца, выкатив черно-лиловый глаз.

– Как победить насильников? Кто-то молится, надеясь на чудо, взывая к милости Божией. Кто-то подготавливает взрывчатку, собираясь взорвать министерство. Кто-то пускается в пьянство и в безбрежный разврат. Кто-то бежит за границу, оставляя Россию в беде. Но только наш путь, наш Проект Суахили приведет к победе. К русской Победе, как ты говоришь. И тогда, постучавшись в Небесное царство и услышав строгий вопрос: «Что сделал в жизни земной?» – ты сможешь ответить: «Жертвовал собой для Победы».

Голос тихо вещал, словно несся из перламутровой раковины. Белосельцев внимал не смыслу, а шумящему мягкому звуку утонувшего города, куда его погрузили, как в сон. И теперь нашептывали, давали наставления, управляли его волей, судьбой. И он не противился, жил и действовал, как во сне.

Сон кончился вместе с дождем. По мокрому асфальту бежала толпа, складывая сырые разноцветные зонтики. Город всплыл, омытый, перламутровый, сочный. Автомобили раздували из-под колес шипящие водяные усы. И только на тротуарах, откуда убегала вода, лежали обрывки водорослей, шевелились медлительные вялые звезды, мелькали рыбьи мальки.

Они подкатили к Останкинскому телецентру, к зеленому стеклянному бруску, окруженному колючим чешуйчатым блеском. Казалось, мясистый громадный червь разрывал землю, возносил сгустки пульсирующей плоти, словно полз на небо, сотрясаемый перистальтикой, возгоняя ввысь темные дымные клубы. Это место, когда-то любимое Белосельцевым, куда приводила его в детстве бабушка, к пятиглавой чудесной церкви, где он несколько раз стоял в печальном сумраке богослужений, это место после пулеметного расстрела толпы, кровавых, пробитых пулями тел, устилавших подножие башни, вызывало у Белосельцева непроходящее омерзение и ужас. Оно было отмечено несмываемым пятном смерти. Являлось средоточием самых жестоких и враждебных Белосельцеву сил.

– Куда ты меня привез? – Выйдя из машины, Белосельцев задохнулся от, казалось, ядовитого воздуха, от незримой радиации смерти, источаемой огромным стеклянным боксом, напоминавшим инфекционную больницу. – В этом проклятом месте у меня начинают болеть старые раны, ныть переломы, обостряется язва и повышается до опасных пределов давление.

– Не мудрено, – ответил Гречишников. – Плотность сознательно совершаемого зла превышает в «Останкине» все прочие места в России, включая территории массовых казней, концлагерей или тайных фабрик по изъятию органов у похищенных детей. Экстрасенсы здесь не могут работать. У них случаются инфаркты и кровоизлияния в мозг. Чтобы рекультивировать это место, потребуется лет триста, и оно будет возвращено в землепользование вместе с Чернобылем.

Белосельцев воззрился на башню, на ее затуманенное, погруженное в тучи острие, и ему померещилось, что в тумане и копоти, среди вихрей эфира, носятся духи. Безобразные голые ведьмы и пучеглазые колдуны, похожие на телеведущих, только с трупными пятнами на лобках и поросшими шерстью животами.

Из стеклянного здания вышел Буравков, поднимая руки к башне, словно вознося ей молитвы:

– Добро пожаловать в электронную империю Астроса!..

Они вознеслись на лифте к верхним этажам. Проследовали по коридорам, где неустанно сновали изможденные молодые люди и чахоточные, прокуренные до селезенок девицы. Как во сне, задевали друг друга локтями, переворачивались от столкновений. Иные – не раскрывая слипшихся глаз. Иные – закатив лунные, без зрачков, белки. Кто-то допивал на бегу, пребывая в летаргическом сне, чашечку кофе. Кто-то курил, окутанный дымом, словно тлела на нем одежда. Некоторые говорили сами с собой, хохотали, жестикулировали, что-то объясняя невидимым собеседникам. Среди них, узнаваемый, пожелтелый, как старый бильярдный шар, припадая на подагрическую ногу, держа в фарфоровых зубах маленький американский флаг, пролетел телеведущий Познер. Белосельцев и не думал его останавливать, лишь удержался, чтобы не сделать подножку, представляя, как Познер станет скользить подбородком по линолеуму, выставляя вперед полосатый флажок, трепещущий, как на капоте «Кадиллака».

Они миновали обветшалую, дурно пахнущую часть стеклянного корпуса. Достигли поста, на котором блестели турникеты из нержавеющей стали, стояли детекторы, мерцали глазки контролирующих индикаторов и охранники в черных униформах, с короткими иностранными автоматами осмотрели их ледяными глазами, не убирая пальцев со спусковых крючков.

– Это со мной, – произнес Буравков, проводя товарищей сквозь систему контроля, которая обилием звонков, разноцветных миганий, рентгеновских снимков, казалось, показывала содержимое их желудков, форму позвоночников, группу крови и рисунок глазного райка.

По ту сторону контроля открывался иной мир – стерильный, хрустальный, драгоценно-прозрачный, благоухающий озоном, украшенный витражами, инкрустациями, с висящими на белоснежных стенах дорогими картинами модных художников.

– Мы находимся с вами в лечебном корпусе, где средствами телевизионной терапии по рецептам профессора Астроса лечат застарелые болезни русского народа, подготавливая его к новой миссии, которую он должен сыграть в мировой истории.

Буравков произнес это без иронии, проникновенным голосом, что заставило Белосельцева оглядеть потолки и стены, где, по-видимому, были спрятаны сверхчувствительные звуковые сенсоры.

Они оказались в приемной, пустой и вместительной, как вокзальный зал ожидания. Поместились в удобные кресла, откуда Белосельцев наблюдал за ожидавшими приема посетителями, удаленными в мягкий сумрак другой половины комнаты. Там были робеющие генералы с лампасами, какой-то затейливо разодетый господин в вызывающих белых носках и два чернобородых, хасидского вида, еврея, с длинными, будто войлочными пейсами, в черных сюртуках и шляпах, с которыми не расставались, как птицы с перьями.

Посреди комнаты, на деревянном постаменте, напоминавшем алтарь, высилась стеклянная колба, в которой металась зеленая пульсирующая синусоида, словно уловленный и запаянный в стекло электронный иероглиф. В хрустальном объеме возникал мерцающий знак, вырванный из строки древнего халдейского манускрипта. Надпись было невозможно прочесть, но она бежала в мягком сумраке комнаты, вещала о забытых знаниях, древнем колдовстве, утерянной формуле мира. Астрос владел этим знанием, запаянным в магический электронный кристалл.

– Генералы представляют ракетные войска стратегического назначения, – полушепотом пояснил Буравков, взявшийся выполнять обязанности гида. – Мы намерены с помощью боевых ракет с полигона Плесецк запустить серию наших телевизионных спутников, а для ракетчиков это равнозначно спасению рода войск… Вон тот господин в белых носках, – продолжал пояснять Буравков, – является главой сельского района, где расположена усадьба Вяземских – липовые аллеи, старинный пруд, ампирная беседка. Астрос задумал построить недалеко от Москвы Диснейленд, как раз на территории района. Усадьба должна пойти под снос, и глава района за хорошее вознаграждение готов уладить проблему… Та еврейская делегация, – Буравков указал на пейсы, смоляные бороды и черные шляпы, – прибыла из Тель-Авива, чтобы уступить Астросу часть акций крупного израильского издания, радикально враждебного палестинцам. С помощью издания Астрос будет контролировать общественное мнение евреев – выходцев из России…

Белосельцев не понимал, зачем его сюда привели. Он чувствовал себя частью таинственного замысла, чья полнота была ему недоступна, но успех которого зависел от его готовности действовать. Это было знакомо разведчику, не вызывало нареканий. Но разум и интуиция по разрозненным деталям старались воссоздать целостность скрытой картины. Он старался запомнить зеленые электронные образы, возникавшие в колбе, чтобы, вернувшись домой, написать их строкой и, открыв древнешумерский словарь, разгадать таинственный смысл.

По неизъяснимому знаку, по степени освещенности или едва уловимому звуку Буравков встрепенулся:

– Нас ждут, пойдемте.

И через бесшумно распавшиеся двери они вошли в кабинет.

Это не был кабинет в обычном понимании, а было овальное помещение с эллиптической кривизной стен, на которых размещалось множество телевизионных экранов. Каждый мерцал, полыхал, пульсировал. На каждом двигалось живое многоцветное изображение. Экранов было столь много, что они напоминали библейский апокриф об ангеле смерти, чье тело, крылья, каждое перо усыпаны множеством мерцающих глаз. Экраны были на потолке, создавая искусственное небо, по которому проносились изображения. Лакированный, льдисто-сверкающий пол отражал разноцветные всплески.

Астрос сидел за пультом, управлял экранами, увеличивая двигающиеся объекты, приближая их или удаляя. Он жадно всматривался, словно пил разноцветный пьянящий напиток, клокотавший в стеклянных кубках. Его красивое, белое, с румянцем лицо пылало от возбуждения. Выпуклые синие глаза жадно бегали по экранам. Белокурая вьющаяся шевелюра казалась пышной, словно ее переполнял пенный шампунь. Красные губы набухли влажным соком.

На экране, куда были устремлены его восхищенные глаза, был труп молодой изрезанной женщины, лежащей на бетонном полу. По распухшему лицу, в слизи и сукровице, ползали мухи. На ноге были видны следы проволочной петли. Груди были обрезаны. А в паху, среди волосяного покрова, торчал какой-то предмет. Астрос увеличил изображение, и стало видно, что это мокрое, забитое в плоть долото.

Белосельцева передернуло, он перевел глаза на другой экран, и там из-под развалин взорванного дома спасатели в касках и оранжевых комбинезонах вытаскивали раздавленную девочку. Ребенок был мертв, с окровавленной бесформенной головой. Оператор умело и подробно показывал маленькую детскую руку с расплющенными пальчиками.

Белосельцеву стало не по себе, он резко увел взгляд вдоль овальной стены и остановил его на экране, где показывали больничную палату, ряды железных коек, и на них, свесив к полу худосочные ноги, сидели больные с огромными, вздутыми головами, похожими на целлофановые пакеты, в которых переливалась дурная мутная жидкость. Она вяло сочилась из бесцветных глаз, беззубых ртов, темных провалившихся носов. Все были на одно лицо, напоминали головастых мальков, выведенных искусственным способом из болезнетворной икры.

Белосельцеву стало худо, захотелось спрятаться, убежать. Но отовсюду, куда бы ни кидался испуганный взгляд, его встречали яркие, огнедышащие экраны, из которых стреляли в него образы умерщвленной и страдающей плоти. Взорванные, упавшие под откос поезда с окровавленными жертвами. Картины казней с палачами, стреляющими из пистолета в затылок. Взрывы домов, по которым в упор бьют установки залпового огня. Похороны солдат с заплаканными лицами матерей.

Он почувствовал, что сходит с ума. Не хотелось жить. Было желание закрыть глаза, спрятаться в глубь самого себя. Но и сквозь закрытые веки просачивались образы смерти, зажигали на сетчатке картины разрушений, обезображенные тела, изувеченные машины и здания. Кабинет был изуверской камерой пыток, куда его затолкали, подвергая изощренным мучениям. Астрос казался злым повелителем мира, следившим за движением мирового зла, принимавшим из разных точек планеты рапорты о совершаемых злодеяниях, которые открывались ему на экранах.

– О, друзья мои, проходите! – Он поднялся от своего электронного пульта навстречу вошедшим, радостный, молодой, привлекательный, словно только что принял целебную ванну, прошел оздоровительный массаж. Он сиял, источал энергию, был пропитан лучами, которые омолодили его клетки, напитали витаминами молекулы и кровяные тельца. – Счастлив познакомиться с вами! – Он протянул руку Белосельцеву, и тот при рукопожатии почувствовал, какая огненная, гладкая у него ладонь, как поверхность утюга. – Мои друзья рассказали, как вы прекрасно сработали, какой вы тонкий специалист по вопросам ваххабизма. Кассета с идиотскими высказываниями Премьера уже у меня в работе. Мне нужны талантливые, компетентные люди. Буду счастлив с вами сотрудничать!

Белосельцев опустил горящую ладонь, на которой мягко всплывал розовый ожог, изображавший один из халдейских иероглифов, что метались в электронной магической колбе. Он не знал, что рассказали Астросу сотоварищи. Надеялся, что Астрос не упомнил его на том сатанинском балу, откуда был уведен Прокурор.

– Мы должны исходить из того, что стратегия в корне поменялась. – Астрос воздел розовый палец с полированным длинным ногтем, поблескивая голубоватым прозрачным бриллиантом. Собирал воедино их внимание, приглашал быть сосредоточенными, следить за его рассуждениями. Он словно вел оперативное совещание, полноценным участником которого стал Белосельцев. – После бездарного провала Прокурора, этого похотливого козла правосудия, на которого мы убухали столько денег и которого обвел вокруг его собственного полового органа какой-то опер из ФСБ, – после этого меняется вся схема замещения гнилого и трухлявого Истукана нашим крепким, как золотой желудь, Мэром…

Экраны мигали своими окровавленными веками. Напоминали котлы, в которых варилось жуткое пойло, всплывали трупы, полыхали взрывы и пузыри, обрушивались горящие самолеты и здания, и все мешалось в кипящем вареве, булькало и вскипало.

– Для достижения наших целей мы прекратили критику Президента, оставили в покое его заграничные счета, закрыли глаза на австрийские особняки и швейцарские вклады его ненасытного семейства, оставили на время самого Зарецкого, пообещав ему вечный союз и дружбу. Мэр уже был у Президента, оказал ему полную поддержку, выдал с головой всех его недругов, пообещал поддержать его выдвижение на третий срок. Взамен просил для себя место Премьера. С этого места, когда нам удастся его получить, мы начнем нашу борьбу за Кремль, овладеем финансовыми потоками, создадим мощную поддержку в провинции, изолируем Истукана и в конце концов повалим его… – Экраны мигали, словно глаза, в которых лопнули кровяные сосуды. Варилось жуткое варево. С него снимали гнилую пенку, делали пробы, добавляли отрав и ядов. Кидали в кипяток убитого солдата, лежавшего у гусениц подбитого танка, опрокидывали изнасилованную женщину, скрученную железным тросом, сыпали гробы, накрытые трехцветным флагом, обваливали железнодорожный мост, который тонул и плавился, как в мартене.

– Борьба за пост Премьера становится первостепенной задачей. Нынешний, трусливый и дряблый, невежественный и порочный, должен быть устранен. Мы должны расчистить площадку для нашего друга – Мэра. Этому вы посвятите свои умения, свое стратегическое мышление, свои отважные и непредсказуемые для врагов действия…

Экраны пульсировали, как индикаторы кипящего автоклава. Отвар, похожий на жидкое зловонное мыло, приготовленное из мертвых костей, проходил фильтрацию, остужался в змеевиках, прокручивался в сепараторах. Из него удаляли грубые фракции, извлекали тонкие летучие составы. Невесомые и прозрачные, как эфир, состоявшие из чистейших смертоносных ядов, они всасывались в бетонное тулово башни, мчались ввысь, струились к вершине и с отточенного острия впрыскивались в атмосферу. Клубились у вершины башни, словно угарный туман. Уносились ветром в пространства огромной страны. Оседали, словно изморозь, на крышах городов и селений. Проникали, как невидимый газ, в каждый дом и семью. И тогда у беременной женщины случался выкидыш. Или рождался хвостатый младенец. Или умирал от инфаркта старик. Или спивался подросток. Или юноша становился бандитом. Или художника оставлял талант. Или девушка шла на панель. Или случалась страшная семейная ссора со смертоубийством. Или начинал вымирать поселок. Или взрывалась на старте ракета. Или целая область погружалась в уныние, и люди сидели, как пораженные столбняком, не замечая своих холодных и голодных жилищ.

– Нам известна ахиллесова пята Премьера. Дагестан готов взорваться, начиненный ваххабитами, которых этот наивный оболтус называет «добрыми утопистами». Если Дагестан взорвется, это будет прямой промашкой Премьера, и Истукан смахнет его, как крошку. Премьера терпеть не могут военные, как выскочку и гражданскую тлю. Бунт силовиков, отказавших Премьеру в доверии, должен поставить его на грань падения. Ваш анализ безукоризнен и определяет дальнейшую линию поведения…

Белосельцев понимал, что его включили в тонкую интригу, не раскрывая ее опасную суть. Что соучастники заговора готовы использовать мощь и ресурсы Астроса для свержения Премьера, двинуть на освобожденное место Избранника, оттеснив честолюбивого Мэра и оставив Астроса в дураках. Играя за спиной Зарецкого и Астроса, ловко управляя магнатами, то сталкивая их в борьбе, то примиряя на время, они неуклонно следуют выбранной цели, не гнушаясь любыми средствами, реализуя Проект Суахили. И одним из средств, полезным на определенном этапе, был он сам, Белосельцев, от которого, после выполнения нечистоплотной задачи, можно будет легко отказаться.

– От моих друзей, Виктор Андреевич, я узнал, что вам поручена ключевая роль. Я дорожу нашим знакомством. В моей корпорации, в моей электронной империи вам уготовано почетное место. Приз за победу вы назначите себе сами. Средства для подавления Премьера у нас есть. Хочу совершить вместе с вами маленькую экскурсию, показать наше производство, чтобы вы знали, чем можете располагать при проведении операции…

Он загадочно улыбнулся, изобразив на своем сияющем лице один из таинственных иероглифов, дающих ключ для прочтения древней криптограммы. Вывел гостей в едва заметную дверь, оставив за собой огнедышащую стоглазую пещеру, в которую со всего мира сносили убитых и изувеченных.

Пространство, где они очутились, казалось бесконечным, не умещалось в стеклянную призму телецентра. Оно переливалось из объема в объем, меняло направление, кривизну, подчиняясь странной геометрии, напоминавшей структуры городов будущего, созданных архитектором-фантастом. Фантастичность состояла в том, что эти объемы, похожие на стеклянные дирижабли, перламутровые раковины, отсеки огромных стальных кораблей, были невидимы снаружи, с многолюдных улиц и площадей, не обнаруживали себя среди останкинских прудов и парков, графских усадеб и православных храмов. Их пространство принадлежало другому, асимметричному миру, вход в который вел сквозь узкую дверцу в кабинете Астроса.

Они оказались перед стеклянной стеной, охраняемой автоматчиками, сквозь которую сверкал, вспыхивал, распускался электрическими радугами волшебный зал, где, казалось, шел вечный праздник. Вспыхивали фейерверки, взлетали огненные фонтаны, вращались карусели, взрывалась бравурная музыка.

– Это наша игротека. Здесь мы снимаем телевизионные игры, исходя из магической формулы: «Вся наша жизнь – игра!» – Астрос, озаренный переливами зала, становился то изумрудно-зеленым, то пурпурно-розовым, то огненно-золотым. Он напоминал хамелеона, менявшего окраску созвучно таинственным, охватывающим его тело эмоциям. – Эти игры, отражающие сущность человеческих начал, мы транслируем в общество, воздействуя на его инстинкты и побуждения.

Множество телекамер, управляемых сосредоточенными операторами, снимали сразу несколько игр. Одна из них, под названием «Поединок умов», проходила в стеклянном отсеке и состояла в том, что два соперника в разных углах держали во рту длинные, похожие на свирели трубки. Выдували из них разноцветные мыльные пузыри. Один – нежно-голубые, другой – темно-красные. Пузыри множились, не лопались, переливались в лучах. Наполняли комнату до краев, сталкивались, давили один на другой, захватывали в свое мерцающее прозрачное вещество дующих игроков. Душили их, лишали воздуха, погружали в пузырящуюся слюну. Игрок начинал задыхаться, дул что есть силы в трубку, стараясь оттеснить прозрачную, поглощавшую его массу. Он выбивался из сил, падал в обморок от удушья, окруженный бессчетными пузырями. А счастливый победитель в изнеможении вырывался из мыльного ада. Как гладиатор, он сотрясал кулаками. И под победный марш, весь в разноцветной слизи, получал денежный приз.

Вторая игра называлась «Дантес», и суть ее состояла в том, что соперники, выходя на рубеж стрельбы, из длинных трубок, напоминавших оружие африканских пигмеев, с силой выдували легкие дротики, которые летели сквозь лазерные лучи, подсвеченные, подобно ночным мотылькам. Дротики вонзались в большой портрет Пушкина, покрытый легкой пронумерованной сеткой, где каждое попадание – в глаз, или в лоб, или в щеку – исчислялось очками. Тот, кто выбивал из Пушкина наибольшее количество очков, нарекался Дантесом и награждался богатым подарком.

Третья игра – «Увод капиталов» – была чисто электронной и представляла собой огромный, во всю стену, электронный лабиринт с запутанными ходами и маршрутами. Лабиринт начинался от стен «Московского банка», включал в себя множество препятствий и ловушек в виде агентов ФСБ, налоговой полиции, таможенного контроля, Интерпола, подставных клиентов, бандитских групп. Победителем в игре оказывался тот, кто находил безопасный маршрут, проводя электронную, пульсирующую золотом нить сквозь все тупики и ловушки, умудрялся переправить деньги из «Московского банка» в «Бэнк оф Нью-Йорк», сквозь офшорные зоны и банки-посредники, прибегая к одной-единственной хитроумной комбинации. Победителя нарекали «Русский Сорос» и награждали билетом в средиземноморский круиз.

– Эти игры, – Астрос с радостью убедился в том, что игры произвели на Белосельцева сильное впечатление, – при кажущейся наивности и простоте моделируют поведение, сложным образом подавляют или возбуждают различные области подсознания у отдельной личности или у целых социальных групп. В период массового недовольства, во время вспышек шовинизма или пережитков имперского чувства эти игры подобны психотропным препаратам. Они меняют ориентацию протестного чувства. Могут перенацелить его с исполнительной власти на парламент, с олигархов на лидеров оппозиции. Игры составлены с учетом последних достижений психиатрии. Запатентованы нами, как чисто русское средство…

Белосельцеву казалось, он находится под воздействием веселящего газа, делающего смерть безболезненной. Множество крохотных кристалликов, наподобие битого стекла, вонзались в него, проникали в кровь, начинали растворяться, распускали по всему телу сладкие яды, от которых кружилась голова и начинались галлюцинации. Одна из них принимала вид огромной, с раздутыми защечными пузырями перламутровой жабы, облаченной в костюм тореадора. Жаба внимала мигающей, как кассовый аппарат, музыкальной шкатулке и с первых трех тактов угадывала мелодию шлягера «Мальчик хочет в Тамбов, ти-ки-тики-та». Эта мелодия вместе с веселящей отравой поражала все функции мозга, лишала родовой памяти, превращала полушария в кислый отечный гриб. Чтобы не сойти с ума, Белосельцев блокировал эту трехтактную мелодию беспорядочным набором стихов и песен. «Степь да степь кругом…», «Выхожу один я на дорогу…», «Я встретил вас, и все былое…» Мучительно, с остаточной головной болью выбрался из-под магического воздействия веселых аттракционов.

Второе застекленное помещение с молчаливыми автоматчиками у входов своей пластикой, овалами и округлостями странным образом напоминало формы человеческого тела, как его напоминают ванны, биде, умывальные раковины и другие фарфоровые изделия сантехники. В этом чувственном, матово-белом интерьере с выпуклостями наподобие женской груди, с волнообразными лекальными линиями, повторяющими очертания женских бедер, работало сразу несколько телекамер, играла небесная, космическая музыка. В белом гинекологическом кресле сидела одетая в строгий английский костюм женщина средних лет, с красивой прической, какую носят сосредоточенные на работе дамы-бизнесмены, и умно, точно, как это делают серьезные эксперты и аналитики, рассказывала о своем искусстве управлять оргазмом. Это искусство приобреталось ею в результате длительных тренировок с гуттаперчевыми и целлулоидными шариками, которые она училась сдавливать мышцами влагалища столь сильно, что они выпрыгивали наружу и падали точно в подставленную корзину. Она называла эту игру «сексбол» и предлагала ее вниманию девочек старших классов, которые, замирая, покрываясь румянцем, слушали проповедницу.

Тут же, за прозрачной перегородкой, на соседней, ярко освещенной площадке, полулежал в шезлонге молодой мужчина. Трико, напоминавшее серебристую чешую ящерицы, облегало мускулистые плечи, рельефную грудь. Оно эффектно облепляло крепкие бедра и кеглевидные икры. Внушительно, как у балетного танцора, подчеркивало мощь и величие его мужских достоинств. В непринужденной манере, чем-то напоминавшей стиль Ираклия Андроникова, он рассказывал о своей работе «мальчика по вызову». О занятных эпизодах, что случались у него с женами известных банкиров, писателей и политиков. Он не называл имена, но они неуловимо угадывались в тех забавных извращениях, которыми отличались супруги именитых персон. Некоторые из них обходились герою полным истощением, или легким увечьем, или длительным неврозом в результате садистских или мазохистских проявлений наклонностей клиентки. Ему жадно внимали интеллигентного вида мальчики, одни из которых возбужденно и бурно дышали, а другие, по всей видимости, еще невинные, были готовы упасть в обморок. Это заметно веселило рассказчика. Особым приемом он пускал под серебристым трико волну мышц, которая пробегала от плеч до бедер, еще больше подчеркивая эмблему его профессионального мастерства, напоминавшую скульптуру приподнявшегося на лапах льва.

На третьей площадке, розовая, улыбающаяся, напоминавшая кустодиевскую купчиху, сидела женщина. Завернутая в белую простыню, словно вышла из сауны, босоногая, распаренная, с обнаженным плечом и чуть приоткрытой грудью, она то и дело смотрелась в овальное зеркало, укрепленное над туалетным столиком. Обращалась к другим, собравшимся вокруг женщинам, рассказывая им, как близким подругам, о пользе любовного самоутоления, которое разгружает женскую психику, снимает мучительный «комплекс мужчины». Этим комплексом, по ее словам, страдает множество современных женщин, лишенных сексуальных партнеров, одни из которых спились и больше не способны к мужским проявлениям, другие погибли в многочисленных войнах и катастрофах, оставив одинокими вдов и невест, третьи, и их число неуклонно растет, склоняются к гомосексуальным отношениям, отвергая любовь к женщине, как пережиток старомодных патриархальных эпох. В этих условиях женщина должна обходиться средствами, которые щедро предоставляют ей современная гигиена, электроника и аутотренинг. Кустодиевская купчиха плавно поворачивалась к зеркалу в серебряной раме, приоткрывая колено, тянулась к туалетному столику, на котором располагались различные кремы, благовония, продолговатые вибрирующие массажеры, кисточки из нежного птичьего пуха, пучки беличьих хвостиков. Она показывала аудитории, какими следует пользоваться. И аудитория, состоявшая из молчаливых женщин, внимала, и у некоторых появлялись рефлексы и жесты копирования.

– Эта программа переводит «проблему головы», в которой скопилось множество извечно русских неразрешимых вопросов, в «проблему паха», где исчезают национальные особенности и царит сексуальный интернационал. – Астрос был возбужден зрелищем женской наготы, нежной музыкой, млечными, плавными формами потолков и стен, напоминавшими разведенные колени, выгнутые, с мягкими желобами женские спины, округлые ягодицы. – Мы создаем электронное эротическое поле над всей Россией. В любой лесной деревушке, в любом фабричном бараке обездоленная женщина или неутоленный мужчина чувствуют себя счастливыми…

Белосельцев испытывал возмущение, позор, жгучее негодование, словно в нем взламывали потаенные, замкнутые запоры. Отворяли замурованную дверь в сырой подвал, где таились его укрощенные страсти и побежденные похоти, прятались усмиренные пороки и преодоленные вожделения, жили взаперти поколебленное честолюбие и смиренная гордыня, толпились яростные слепые инстинкты, на обуздание которых ушла целая жизнь. Все они теперь рвались наружу. Вылетали из подполья, как нетопыри, брызгали ему в глаза слепящей перламутровой слизью. Спасаясь от них, загоняя обратно в подпол, запечатывая в подземелье, он наобум читал отрывки молитв. «Придите ко мне все страждущие и обремененные, и я успокою вас…», «Суди меня, Господи, не по грехам моим, а суди меня по милосердию Твоему…», «Сердце есть храм Бога живого…». Он старался заслониться от срамных, сладострастных картин образами мамы и бабушки, расходуя на эту борьбу остаток отпущенной ему в жизни энергии.

Они перешли в следующий отсек, где помещался огромный экран. Перед ними за пультом сидел худой оператор, похожий на ржавый старый гвоздь – гнутый, искривленный, покрытый рыжими волосками, желтыми веснушками, он, казалось, шелушился, отслаивался, озираясь на появившегося хозяина круглыми безбровыми глазами.

– Это лаборатория антропологической коррекции, – пояснил Астрос, с нескрываемой гордостью обходя свои владения, как обходят волшебный сад, позволяя избранным гостям любоваться невиданными растениями и цветами. – Мы создаем телевизионный продукт, с помощью которого подавляем антропологический шовинизм русских. Отдаляем угрозу «русского фашизма», снимая у русских националистов чувство мессианства, миф об их превосходстве над другими народами.

Астрос едва заметно кивнул оператору, и тот, понимая его без слов, хлопнул своими круглыми птичьими глазами, отчего загорелся первый, огромный, во всю стену, экран. На нем возникло обезображенное гневом лицо, с оскаленным мокрым ртом, редкими желтыми зубами, узким лбом, над которым рассыпалась потная белесая прядь. Маленький нос с вывернутыми ноздрями и злые кабаньи глазки усиливали впечатления животной силы и ярости. Звероподобное существо было одето в русскую косоворотку с северным орнаментом, состоящим из языческих деревьев, волшебных коней и сказочных наездников, и отражало, по замыслу фотографа, характерное для русских узколобие, свинообразие и свирепость.

Изображение исчезло, и возникло другое – заключенный в тюрьме, понурый, бритый наголо, с провалившимися чахоточными щеками и затравленными, глубоко запавшими глазами, в которых были мольба, страх, ожидание неминуемой гибели. Вслед за ним возник в камуфляже и каске солдат, с выставленным подбородком, безумными глазами, стреляющий от живота из автомата по невидимым, но предполагаемым мирным жителям, падающим от пуль женщинам, окровавленным детям. Его сменил пациент в больничном халате, бессильно сидящий на убогой койке среди капельниц и резиновых грелок, шея у него была вытянута, он был похож на усталую беззащитную клячу, ослепшую от непосильной работы в шахте. Опять возник уже знакомый громила в русской косоворотке, напоминая зрителю, что предшествующие персонажи относятся к русскому типу, подавленному, аморальному, бездуховному. Вновь потянулась череда портретов, прекрасно выполненных, тонко улавливающих психологию. Демонстрант под красным знаменем, безобразный, полный ненависти, с плохо выбритым старообразным лицом, одетый в нелепые стариковские обноски. Следом – дебил с улыбающимся слюнявым ртом, безмятежно счастливыми водянистыми глазками, ковыряющий грязным пальцем в носу. Его сменил нищий, похожий на волосатого зверька, опирающийся на костыль, среди реклам женского белья, элитного жилья и итальянской мебели. Нищий протягивал руку, и искусная фотокамера фиксировала трещины и заусенцы его ладони, несколько монет, прилипших к складкам кожи. И снова портрет свирепого животного в косоворотке с русским языческим орнаментом, обозначавшим национальность и антропологический тип. Ряды продолжались бесконечно, сливаясь в нечто отталкивающее, выродившееся и опасное.

– Подбирая для всех телевизионных сюжетов определенный тип персонажей, мы тем самым умеряем антропологическую гордыню русских, насыщая зрительный ряд другими национальными типами, что абсолютно необходимо в нашем многонациональном государстве, где проживают якуты, татары, кавказцы. – Астрос говорил профессорским тоном, словно читал лекцию по генетике, описывая воздействия на генетический код подопытных организмов, поддающихся направленным видоизменениям. – Мы предлагаем нашим телезрителям другой антропологический тип, который может примирить реликтовые импульсы национального подсознания. Создаем типологический образ, на котором соединялись бы все остальные народы.

Астрос едва заметно кивнул оператору, и тот, понимая, моргнул своими круглыми, чуть ошалелыми глазами, действующими подобно кнопкам пульта.

На экране возникло лицо Альберта Эйнштейна, задумчивое, тихое, с глубокой мировой печалью в прищуренных добрых глазах, где присутствовал звездный отсвет мироздания, на которое были устремлены возвышенные помыслы великого всечеловека. Его пальцы утомленно лежали на листках бумаги, где простыми чернилами, еще не просохшими, была начертана известная формула, соединяющая воедино массу и энергию, время и пространство, Библию и атомную бомбу, шекель и холокост, Иисуса Навина и отрезанную голову Олоферна, Стену Плача и стриптиз-бар на Манхэттене, а также удивительные еврейские мелодии, лучшая из которых – «Семь сорок» – была добыта методами квантовой механики из световой волны и являлась музыкой мю-мезонов и нейтрино.

Эйнштейн исчез, и его сменил известный одесский юморист, пухленький, милый, он скосил головку набок, его вишневые глазки лучились, вызывая к себе прилив невольной симпатии. Чем-то, быть может, нежной формой ушей, он напоминал великого физика. Вслед за ним возник молодой красавец, политик правого толка, еще недавно мечтавший стать Президентом, иссиня-черный, слегка волнистый брюнет с глазами печального, все понимающего спаниеля. О красавце говорили, что он доезжает на «шестисотом» «Мерседесе» до определенного места, пересаживается на старенькую «Волгу» и на ней приезжает на работу, где обычно дежурит неизменный пикет голодных учителей и шахтеров. На смену ему появился известный артист-кукольник, аскетический, горбоносый, с дряблым стариковским ртом, но очень добрыми, хоть и печальными глазами, какие можно было увидеть в палисадниках Бердичева и на картинах Шагала, но после отмены черты оседлости и большевистской революции те же глаза, став строже и беспощадней, смотрели со всех партийных трибун, политических митингов и манифестаций. Вновь появился Эйнштейн, подчеркивая свое родовое сходство с только что промелькнувшими персонажами, – все те же печальные благородные усы, устремленный в неэвклидово пространство взгляд, любовь ко всему живому и неживому, неизменная, как постоянная физическая величина. Из этого эталона, повторяя его и видоизменяя, потянулись типажи одного и того же одаренного, интеллигентного племени, своим терпеливым присутствием, талантливыми разносторонними деяниями искупающего недостатки грубого и свирепого народа, отнимающего у человечества шестую часть планеты. То были – благообразный музейный работник среди древних фолиантов; министр иностранных дел, похожий на Иуду с росписи Леонардо да Винчи «Тайная вечеря», всеми отпущенными ему талантами приближавший НАТО к Москве; известный банкир, чья финансовая группа поддерживала московского Мэра; и наконец, сам Астрос, благодушный, наивно-беззащитный, в домашнем костюме, держащий жестяную лейку, поливающий клумбу садовых ромашек.

– Продемонстрированный тип способствует сглаживанию этнических конфликтов в России, – пояснял Астрос, – он легко узнаваем в мире, помогает России на антропологическом уровне встраиваться в мировое сообщество…

Белосельцев испытывал страдание, боясь, что оно будет замечено проницательным Астросом и он будет изобличен как агент, проникший в «святая святых» противника. Он понимал побуждение народа, атаковавшего «Останкино» в кровавом октябре, когда мужчины и женщины шли на пулеметы, заваливая своими горячими телами стеклянный брусок телевидения, в предсмертных муках перегрызая зубами бетонный стебель башни. Ими двигал инстинкт матери, заслоняющей свое чадо от зверя, инстинкт отца, принимающего пулю, предназначенную для сына. Он сам был готов обвязаться гранатами и кинуться на освещенные, усыпанные огненными бриллиантами площадки, взорвать телекамеры и экраны, как панфиловцы в сорок первом подрывали танки фашистов. Но это было невозможно. Зло, обитавшее здесь, носило нематериальный характер, было метафизическим, описывалось невнятными бормотаниями пророка Николая Николаевича, который один знал средство, как его одолеть. Белосельцев, пряча свою муку, шел рядом с Астросом, изображая повышенное внимание, восхищение увиденным.

Они задержались в мраморном холле, превращенном в оранжерею с диковинными орхидеями, мохнатыми пальмами, глянцевитыми олеандрами. Посреди оранжереи был бассейн, в котором плавали белые лилии, мелькали золотые рыбки и на лучистые листья папируса садились большие глазастые стрекозы. Они казались Белосельцеву сконструированными в оптических лабораториях Астроса. Их выпуклые, бирюзовые, изумрудные и рубиновые глаза были миниатюрными телекамерами, следившими за ним, Белосельцевым.

– Все, что вы видели, и многое другое мы можем использовать для сокрушения Премьера. Мы нанесем по нему метафизический удар. – Астрос обращался к Белосельцеву, почти не замечая стоящих рядом Гречишникова и Буравкова. – Надеюсь, вы понимаете, что все разговоры о «свободе слова», о «независимой информационной политике» – это прикрытие для парламентских олухов, ширма для демократических идиотов. Мы занимаемся не информированием граждан и не развлекаловкой населения, а формируем новую историческую реальность. С появлением наших новых технологий нам удается овладеть вектором исторического процесса. Мы научились воздействовать на «силовые линии истории». Замыкаем их на угодном нам персонаже, превращая его из песчинки в исторического гиганта. Или же, напротив, отрываем «силовые линии истории» от любого, сколь угодно значительного политика, лишая его питания, превращая в пустоцвет. Так мы очень скоро поступим с нелепым, патологическим Истуканом, не желающим уходить из Кремля. Так мы поступим со смешным Премьером, разотрем его, как горстку пепла… Что вы сказали? – он повернулся к Гречишникову, хотя тот молчал. – Премьер дорожит поддержкой силовиков?.. Отправляет генерала Шептуна обычным рейсом в Грозный?.. Без авиационного прикрытия?.. С этим что-нибудь можно сделать?.. Не знаю, не знаю, – произнес он задумчиво, снимая с папируса зеленоглазую стрекозу и прикалывая ее на отворот пиджака. – Давайте посмотрим наш кукольный театр!..

Глава тринадцатая

Помещение, в котором они оказались, охраняемое не только молчаливыми стражами, но и стальными турникетами, детекторами и рентгеновскими лучами, напоминало пошивочную мастерскую, ателье скульптора и химическую лабораторию, вместе взятые. На дощатых верстаках были разбросаны цветные лоскутья шелка, бархата, золотистой парчи, лежало множество ножниц, портняжных лекал и подушечек, утыканных иглами и булавками. Тут же стояли миски с глиной и гипсом, высились груды мятого пластилина, остывала электрическая печь для обжига. Был выложен маленький горн с грудой красневших углей и кузнечными мехами средневековой формы, какие изображаются на картинах Босха и Брейгеля. На столах поблескивали колбы с разноцветными растворами, реторты с мутной жидкостью и кристаллическими осадками, пинцеты, пробирки, мудреные аппараты, соединенные змеевиками и раструбами, перенесенные сюда из лабораторий алхимиков. Отдельно, на полке, расставленный в неслучайном, тщательно подобранном порядке, тянулся ряд предметов, назначение которых лишь смутно угадывалось. Тут были несколько хрустальных призм и пирамид с заключенными в прозрачную глубину яркими радугами. Лежали засушенные лапки птиц, мышей и лягушек, и среди них обтянутая черной иссохшей кожей человеческая кисть, с желтыми ногтями и костяными фалангами. Стояли светильники и подсвечники в виде замысловатых иероглифов, лежал обглоданный свиток папируса, и была раскрыта замусоленная старинная книга, где на толстых страницах были изображены каббалистические знаки, геральдика тайных союзов, тянулись строчки неведомого, похожего на клинопись, шрифта.

И среди всего этого музейного множества едва заметный, зарывшийся в груды лоскутьев, прячась за реторты и колбы, находился маленький чернявый, с вишневыми глазками зоркого зверька человечек с узкой, словно углем от уха до уха проведенной бородкой. Он был карликом, сидел на стуле, не доставая ногами земли. Обнаружил себя звяком ножниц, казавшихся огромными в его крохотных цепких руках, которыми он, однако, ловко орудовал, вырезая из серебряной парчи затейливый завиток.

– Прошу знакомиться – Маэстро! – Астрос сделал жест, словно преподносил гостям маленького дрессированного хомячка, который вспрыгнул на ладонь хозяина и держал в передних лапках листок капусты, обмусоливая его и обгладывая. – Сотворяет кукол, как Господь сотворил Адама, вдыхая в него душу живую.

Человечек блестел умными глазками-ягодками, позволяя Астросу витийствовать. Хотя сам, по-видимому, знал о себе нечто большее.

– В этой скромной мастерской мы шьем и кроим политику. Лепим репутации лидеров. Обжигаем в тигле их характеры. Добываем «философский камень» истории. – Астрос положил руку на хрустальную призму, словно уловил радужную комету. Другой ладонью накрыл волшебную книгу с магическими формулами, будто собирался совершить колдовство. – Наша кукольная программа – не фарс, не политическая карикатура, не забавный спектакль марионеток, как полагают простосердечные обыватели. Это магия, мистерия, таинство, основанные на мистическом соотнесении образа и прообраза. Управление судьбой прообраза с помощью магического обращения с образом. – Астрос сжимал в ладони пылающую, уловленную из космоса комету. Другая ладонь лежала на каббалистической книге. Просвечивала алой кровью, сквозь которую проступал начертанный астрологический знак. Он был режиссер, творец великого спектакля, где сильные мира сего низводились до размеров матерчатых и глиняных марионеток, и он управлял ими с помощью тончайших паутинок, которые сходились в его ладонь радужным лучистым пучком. – В этом магическом классе разрабатываются сюжеты, которые потом, через невинные кукольные сценки, вбрасываются в жизнь. Обретают черты финансовых кризисов, государственных переворотов, вооруженных конфликтов. На это работают целые оккультные сообщества, тайные кружки экстрасенсов, объединения эзотериков, посвященные кланы астрологов и звездочетов. Они повсюду. В Москве, в Петербурге, в верховьях Енисея, в Горном Алтае, в шаманских чумах Таймыра, в языческих капищах Мордовии, в законспирированных ложах и сектах, действующих чуть ли не в кремлевских палатах. Их одновременный экстрасенсорный удар соединяется с электромагнитной телевизионной волной, и миру навязывается образ, по которому он вынужден действовать. Мы гордимся тем, что нам удалось соединить новейшие достижения электронной цивилизации, индустрию развлечений и древние колдовские знания.

Белосельцев и прежде догадывался о природе этих коротких и ярких кукольных представлений, где марионетки напоминали одушевленных идолов, за каждым из которых числилась волшебная власть над стихиями. Над водой, огнем, льдом. Над человеческой кровью и лимфой. Над снами и душевными болезнями. Над страстями и похотями. Над временами года и небесными светилами. Бесхитростные сценки, забавно пародирующие литературные сюжеты из мировой классики, на самом деле были мистериями, после которых у зрителя слепли и гасли целые области чувств и открывались неведомые, реликтовые чувствилища, узнающие приближение беды. Теперь, оказавшись в глубине волшебной пещеры, где обитал вещий карлик, похожий на подземного зверька, Белосельцев старался погасить в себе чувства и эмоции, чтобы их не уловили чуткие антенны волшебника, не направили в его сердце парализующий экстрасенсорный удар.

– А теперь посмотрим на кукольный забавный народец, который так же, как и мы с вами, рождается, живет, умирает. Сначала умирает кукла, а уж потом изображенный ею человек. – Астрос печально улыбнулся, как ведающий земные концы и начала. Двинулся в дальнюю половину комнаты, увлекая за собой посетителей.

Белосельцев услышал цокающий звук, словно на пол с подоконника спрыгнула мягкая кошка. Это карлик соскочил с высокого стула и ловко побежал перед ними на кривых ножках, переваливаясь, глядя выпуклыми веселыми глазками, скаля мелкие зубки, как смешная собачка.

На длинном верстаке лежали в ряд куклы – кто из них запрокинул вверх мертвенные лица, кто уткнулся носом в доски, в истрепанных облачениях, со следами копоти и надрезов, окрапленные какими-то ржавыми пятнами. В некоторых куклах торчали булавки, у других были подрезаны носы и уши, словно марионетки побывали в игрушечной камере пыток, где их жгли игрушечными паяльными лампами, резали игрушечными лезвиями, брызгали на них игрушечной кислотой.

– Это наши мертвецы, которых больше нет ни на сцене, ни в политике. Так решил Маэстро! – Астрос опустил руку на вьющуюся шевелюру карлика, а тот благодарно потерся о ногу хозяина.

…Среди умерщвленных кукол Белосельцев узнал нескольких членов Администрации Президента, еще недавно блиставших красноречием, заполонявших экраны, комментирующих острейшие вопросы политики, теперь же почти позабытых, канувших в небытие. Здесь была кукла народного трибуна, сотрясавшего основы режима, собиравшего под свои знамена тысячные толпы, оглашавшего площади пламенными произносимыми через мегафон речами. Над куклой надругались, отрезали кисти рук, как Че Геваре, плеснули в лицо ядовитой кислотой, стянули с одной ноги обувь, обуглив ступню и пальцы, оставив на другой нелепый грязный башмак. Тут были недавние министры, опрокинутые правительственными кризисами. Властители дум, имена которых вдруг разом и навсегда позабылись. Пресс-атташе Президента, славный своими тайными любовными похождениями и явными толкованиями скандальных заявлений Истукана. Они умерли от неизвестных политических эпидемий. Их обезображенные тельца лежали на верстаке, как в морге, с маленькими, прикрепленными к ногам номерками. Здесь же, без одежды, совершенно голая, с едва заметным клубеньком между ног, лежала кукла Прокурора, узнаваемая по лысине и рыбьим, водянистым глазам.

Карлик небрежно поворошил мертвецов. Выбрал одну марионетку, изображавшую прежнего спикера Думы. Еще недавно надменный, честолюбивый и праведный, мечтавший о президентстве, он канул в Лету, как назидание глупцам. Кудесник осмотрел ее со всех сторон. Цокая каблучками, подбежал к очагу. Кинул куклу на неостывшие угли. Стал что есть мочи работать старинными мехами, похожими на голову длинноклювой птицы. Вдул в угли жар. Кукла вспыхнула и мгновенно сгорела, оставив в воздухе запах паленых волос. Совершив кремацию, карлик неторопливо вернулся.

– Ну а это наш действующий актив, – произнес Астрос, отворачиваясь от улетающей струйки дыма, – им еще рано в печь.

Над верстаком, подцепленные на аккуратные петельки, свесив руки и ноги, опустив на грудь головы, висели узнаваемые кумиры современной политики, которые в бесконечных комбинациях, в самых разных нарядах и облачениях появлялись на экране. То в роли героев Шекспира, то персонажами Декамерона, то действующими лицами русских народных сказок. Их было множество, разнолицых, разномастных, но в одинаковых позах, напоминавших общипанных куриц, подвешенных на фабричный конвейер. Тут присутствовал лидер коммунистов, чье лицо было слеплено наподобие клецки. Был Мэр, похожий на Фантомаса. Был известный молодой демократ, черный и кудрявый, как пудель. Был Зарецкий, напоминавший облезлую белку. Был главный «яблочник» с маской вечного неудачника. И конечно же, Истукан, представленный как благодушный русский дед, глуховатый и незлобивый, допускающий в свой адрес насмешки и издевательства. И среди всего этого скопища, недвижного, заколдованного, готового по взмаху волшебной палочки вскочить, заголосить, затараторить, исполнить какую-нибудь злую притчу, в которой опытный глаз усмотрит намек на текущую придворную интригу, или тонкий донос, или иносказательный приговор неудачнику, – среди всей этой коллекции висел Премьер. Остро схваченный скульптором образ, с пухлыми щеками, без подбородка, с бабьим безвольным ртом, испуганными недоверчивыми глазками.

– Каков герой!.. – Астрос тронул куклу, и та закачалась на шелковой петельке. – Друг ваххабитов, говоришь?.. Наследник престола?.. Шептуна, говоришь, в Чечню?.. Без авиационного прикрытия?.. Что скажешь, Маэстро?

Он перевел на карлика потяжелевший, ставший будто потусторонним взгляд. И тот вдруг выхватил из обшлага длинную булавку для галстуков, украшенную крупным бриллиантом. С силой вонзил в Премьера. Булавка вошла с тихим стоном, как в живую плоть. Белосельцев обморочно подумал, что настоящий Премьер в эту секунду почувствовал острую боль в сердце и из его рук выпал и разбился бокал с шампанским. Кукла безвольно качалась, в ней торчала булавка с мерцавшим алмазом.

На той же перекладине, чуть поодаль, висели новые куклы, недавно изготовленные, ни разу не побывавшие в передаче. Белосельцев пытался узнать прототипы, но лица были незнакомы. Лишь в одной смутно угадывался вновь избранный губернатор, по-видимому, тот, из кого хозяева кукол собирались сделать влиятельную персону.

Еще дальше, на верстаке, на специальном штативе, размещалась свежевылепленная пластилиновая фигура, которая должна была служить основой для будущей куклы. Белосельцев рассеянно вглядывался. И вдруг отчетливо, в надбровных дугах, в узком лице, в крупных губах и твердом, чуть выдвинутом подбородке, узнал Избранника. Скульптура была недоделана, кругом лежали ломти пластилина, резцы и лопаточки для шлифования поверхности.

– Этот фантом явился неизвестно откуда, загадочный, тихий, под завесой тайны. Кто им управляет? Куда ведет? На каком повороте дороги он исчезнет, как и явился? – Астрос задумчиво смотрел на Избранника, словно решал, как поступить: завершить ли изделие, или скомкать, превратить в бесформенную глыбу пластилина с мраморными цветными прожилками. – Как мы поступим, Маэстро?

Карлик подвинул высокую скамейку. Вскарабкался на нее с ловкостью белки. Протянул к Избраннику маленькие ловкие руки. Стал оглаживать, согревать, размягчать. Втирал в него свое тепло, вталкивал свою жизнь. Приговаривал, припевал, бормоча неясные заклинания. Касался подушечками пальцев висков, ушей, широкого лба, выпуклой макушки. Он словно метил, находил сокровенные точки, подчинял своей воле, своей колдовской власти.

Белосельцев испугался, что тайна Избранника будет разгадана. Их секретный союз и заговор будут раскрыты. Весь изощренный Проект Суахили, направленный на воссоздание Родины, будет погублен. Подчиняясь слепому жаркому чувству, с каким, должно быть, Александр Матросов кинулся на пулеметную амбразуру или летчик Гастелло направил свой самолет на вражеские цистерны с горючим, с тем же жертвенным ослеплением и бесстрашием, в порыве любви и ненависти Белосельцев заслонил собой Избранника. Перенес в пластилиновую форму свое изображение. Почувствовал, как стало больно вискам, как выдавились от черепного давления глаза, заломило за ушами и в мозгу взбухла, готовая лопнуть, кровяная артерия. Карлик перестал массировать скульптуру и удивленно на него оглянулся.

– Ну что ж, господа, закончим на этом экскурсию, – сказал Астрос, выводя их из магической мастерской, мимо молчаливых охранников, в оранжерею с орхидеями и пальмами. Зеленоглазая стрекоза вспорхнула с его пиджака и с трепетом крыльев сшиблась с другими, летающими над бассейном.

– Пожалуй, вы правы. – Астрос посмотрел на Буравкова, который, словно ведая, о чем думает магнат, услужливо протянул мобильный телефон. – Пожалуй, этим можно воспользоваться…

Его розовые губы зашевелились, нашептывая телефонный номер, холеные пальцы заударяли по кнопкам, превращая их в светящиеся жемчужины.

– Арби!.. – радостно воскликнул Астрос, услышав далекий ответ. Крохотный аппарат послал в пространство тончайшую иглу. Она проколола небо над русской равниной, пронзила предгорья Кавказа, отыскала среди скопища селений и разноголосицы бессчетных людей одного-единственного человека, в ком нуждался Астрос. – Арби, дорогой, как здоровье?.. Как семья?.. Как бизнес?.. Твои люди приходили ко мне, просили помочь… Я помог. Теперь еду по Москве, вижу твои бензоколонки, только от них заправляюсь!.. Твой бензин чистый, как слеза ребенка!..

Астрос умолк, прижимая к уху маленькую черную раковину, в которой гудело мироздание и далекий голос с кавказским акцентом что-то шутливо отвечал. Лицо Астроса, его подвижные широкие губы, взлетевшие брови, веселая морщинка у переносицы снова сложились в таинственный иероглиф, который Белосельцев постарался запомнить. Он запечатлел его начертания в своей натренированной памяти, чтобы позже воспроизвести на бумаге.

– У нас с тобой все пополам, Арби! Хлеб пополам, нефть пополам, женщины пополам. Мы же братья, как можно иначе?..

На лице Астроса, внимавшего далекому собеседнику, изобразился другой иероглиф. Глаза чуть скосились, брови мягко изогнулись, рот в улыбке сместился в сторону, над тонким с горбинкой носом прорезалась ироничная морщинка. Все это вместе сложилось в новый знак, похожий на буквицу, куда вплелись волшебные змейки, магические чаши, скрещенные кинжалы. Белосельцев запомнил иероглиф. Оттиснул его рядом с первым, чтобы дома, под мягким абажуром, начертать на бумаге, попытаться разгадать смысл древнего, исчезнувшего языка.

– Тут, видишь ли, наклевывается интересная комбинация… Только тебе и под силу… Ты просил у меня три миллиона. Я не отказывал, но не было под рукой свободных… Теперь ты их можешь получить, и мне перепадет некоторый процент с прибыли…

Рот Астроса сложился в пунцовую розу, а на лбу образовался мальтийский крест. Теперь в иероглиф были заключены пирамида и измерявший ее основание циркуль. Белосельцев запомнил символ, словно к воску прижали нагретый перстень, и память унесла отпечаток.

– Завтра в Грозный, обычным рейсом, без охраны, летит генерал Шептун… Да нет, он безвредный, ни разу ни в кого не стрелял, все больше по банкетной части… Сними его с самолета, пусть побудет у тебя в гостях…

Белосельцев еще не понимал смысла услышанного. Разговор, как он полагал, его не касался. Его внимание и зрительная память были сосредоточены на мимике Астроса, которая необъяснимым образом заключала в себе графические начертания. Вот и теперь лицо изображало древний храм, пятиконечную звезду и рыцарский меч, с которого капала кровь.

– Ты его, конечно, не в шестизвездочный, но и не в земляную яму… Прими по бизнес-классу… Потребуй выкуп, миллионов пять… Непременно получишь. В случае удачи пару мне, за идею…

Нельзя было понять, что отвечает из-за гор и великих рек неведомый, сидящий на коврах своей сакли бородач, с серебряным кинжалом у пояса, в косматой папахе и с разноцветной пиалой в руке. Ответы горца были закодированы в символах, что возникали на красивом лице магната. Словно это было не одно, а несколько лиц, менявшихся, как в фотороботе. Теперь это был серп, срезающий сноп колосьев, и молот, вгоняющий в дерево гвоздь.

– Я тебя всегда поддержу… Когда война шла, кто тебя поддерживал, как не я… И теперь поддержу, как брата… Пришли кассету с пленным генералом, тут же пущу в эфир… Действуй во имя Аллаха… Твои люди меня найдут!..

Астрос погасил горящую в телефоне горсть жемчужин. Вернул аппарат Буравкову.

– Будем действовать, господа!.. Всегда рад вас видеть!..

Они прощались. Белосельцев был потрясен. Он уносил в своей памяти иероглифы, чтобы вечером на листке бумаги написать их в ряд. Разгадать их неведомый смысл. Прочитать зашифрованную в символах надпись. И, быть может, ею окажется одно из тайных имен Антихриста.

Они стояли перед стеклянным бруском телецентра.

– Мы занимаемся работорговлей? – спросил Белосельцев.

– Шептун не будет рабом, – ответил Буравков, пропуская слова сквозь большой гулкий нос, отчего возникало ощущение эха. – Он сибарит, сладкоежка. Ну, поживет несколько дней под домашним арестом, без коньяка и без женщин, а потом за проявленное мужество получит Героя России.

– Его задержание чеченцами бросает тень на Премьера, – вкрадчиво пояснял Гречишников, глядя на Белосельцева добрыми, терпеливыми глазами воспитателя детского сада. – Это лишь маленький, изящный штрих в операции по устранению Премьера.

– Шептун – наш товарищ, боевой генерал. Мы нарушаем всякую, в том числе корпоративную, этику. – Белосельцев испытывал гнетущее чувство, будто его с завязанными глазами вели по скользкому краю.

– Какой он боевой генерал? – Буравков хохотнул сквозь нос, и звук, задержавшись в резонаторе, пророкотал, как в раструбе саксофона. – Он сделал свою карьеру, предав ГКЧП, переметнувшись к Истукану. Он участвовал в штурме Дома Советов и настаивал на применении танков. Сидя в Москве, он руководил бездарной чеченской кампанией и повинен в гибели Майкопской бригады. Во время боевых действий он ни разу не выезжал в Чечню. Так пусть же теперь прогуляется. Узнает природу, людей. Там, в отряде Бараева, есть хорошие краеведы. – Нос Буравкова раздувался от скопившегося там звука, и слова, переполнявшие полость носа, звучали с некоторым отставанием от шевелящихся губ.

– Не все средства хороши для достижения цели, – беспомощно повторял Белосельцев, чувствуя, как уловлен в невидимую паутину. Орнамент ее был непонятен. Центр, в котором укрылся маленький цветной паучок, оставался невидим. Вся операция, куда его вовлекли, была подернута мучительной тайной. – Мы нарушаем неписаные законы корпоративной этики, и это неминуемо скажется на результате.

– Я тебя понимаю, Виктор Андреевич, – мягко произнес Гречишников, в знак сочувствия прикрывая глаза, чтобы не видеть мучительных раздумий товарища. – Чем ближе к старости, тем чувствительнее душа к вопросам этики, к заповедям священных текстов, к урокам добротолюбия. Из разведчиков, посвятивших себя беззаветному служению Родине, ненавидящих врагов, которые желают твоему Отечеству смерти, сокрушают его и топчут, уводят с земли твой великий и добрый народ, мы превращаемся в тихих мудрецов, кротких плакальщиков, просветленных блаженных, сидящих на деревянном столпе, лицом к небу, не замечающих, как внизу тащат на казнь истерзанных женщин, как продают развратникам малолетних детей. Но вспомни себя другим, – Гречишников резко раскрыл глаза, и они, круглые, оранжевые, беспощадные, не мигая, воззрились на Белосельцева, – вспомни трансафриканское шоссе Каир—Кейптаун, обломки красного «Форда», намибийского учителя Питера, так похожего на Сэма Нуйому, что ты решил использовать его как приманку. Подставил под удар «Миража», с тем чтобы позже заманить в ловушку батальон «Буфалло». Ты ликовал, глядя, как дымятся подбитые юаровские броневики, валяются по обочинам обгорелые трупы буров. Тогда ты был отважным и дерзким разведчиком, действовал в интересах Родины далеко от ее рубежей. Теперь враг в нашем доме, пирует и развратничает в Кремле, и ты мучаешься совестью, как настоящий мудрец и схимник. Не можешь позволить, чтобы один из врагов слегка пострадал в процессе спецоперации.

Оранжевые, как горный прозрачный камень, глаза смотрели на Белосельцева ясно и праведно. И он увидел утреннее, с латунной зарей шоссе, по которому ушел, уменьшаясь, красный стремительный «Форд», и учитель Питер, с черным глянцевым лицом, улыбался им всем на прощанье, а потом в желтом небе, окруженном резными акациями, с грохотом прошел самолет, раздался далекий взрыв, и обломки «Форда» зачадили на жидком асфальте, и что-то липкое и зловонное догорало на окрестных кустах.

– Мне важно понимать целостность операции, – устало, сдаваясь, произнес Белосельцев, не выдерживая праведного взгляда Гречишникова. – Мне неизвестна полная картина, и я не понимаю до конца моей роли.

– Твоя роль ключевая, – взял его под руку Гречишников. – Без тебя операция невозможна. В свое время ты будешь в нее полностью посвящен. А теперь поезжай домой. Отдыхай, смотри телевизор. Следи за информационными программами.

Гречишников бережно, как больного, подвел Белосельцева к автомобилю. Открыл перед ним дверцу. Помог устроиться на сиденье. Молча кивнул шоферу. И машина понесла Белосельцева мимо стеклянного бруска телецентра, графской усадьбы и тихого пруда, над которыми возносилась огромная бетонная башня и реяли духи сгоревшей истории.

Он вернулся домой, испытывая слабость, словно из него сцедили всю кровь. Эта кровь находилась теперь в руках черноглазого карлика, и тот переливал ее из реторты в реторту, нагревал на огне, кидал кристаллы и смеси, улавливал розовый пар, извлекая духовную прану. Белосельцев лежал без сил на диване, лицом к потолку, и видел, как из белой лепнины, прямо от люстры, смотрит на него темнобородый учитель Питер – в голубой косоворотке, подобранной офицером кубинской разведки, чтобы зоркие глаза наблюдателей заметили его продвижение по трансафриканской дороге. Нацелили удар «Миража».

Белосельцев отвернулся от потолка, стал смотреть на стеклянные коробки коллекции. В той, где были собраны бабочки Южной Анголы, пойманные на серпантине Лубанго, в сухих перелесках долины Кунене, в белесых зарослях по пути к океану, среди алых нимфалид, пепельно-розовых сатиров смотрело лицо доктора Питера. Молчаливое и внимательное, сотканное из хрупких крыльев, легких разноцветных орнаментов.

Белосельцев поднялся, пошел в ванную, встал под душ, чтобы смыть наваждение. Освободить свое тело от мельчайших частичек, подобных цветной ядовитой пыльце, что осела на нем в колдовских лабораториях Астроса. Он стоял под шелестящей водой, глядя на свои худые, в стеклянной пленке ноги. А из затуманенного зеркала, из тусклой, запотевшей глубины, на него смотрело бородатое коричневое лицо учителя Питера.

Ночью, во сне, он мчался по горячим пескам пустыни Намиб, пробирался в солончаках Калахари, задыхался от горчичной пыли, врывавшейся в кабину джипа. Он оглядывался, следует ли за ним по лесной дороге грузовичок с двуствольной зениткой, защищая от воздушных ударов. На месте ли автомат, упавший на железное днище. И здесь ли кубинец Аурелио, в чьей фляге сохранилась теплая, с металлическим вкусом вода. Но Аурелио не было, а вместо него сидел учитель Питер в голубой косоворотке. Сквозь резную листву акаций, из-за слоновьих стволов баобабов следили глаза наблюдателей.

Наутро он чувствовал себя пустым и измученным, будто и впрямь маленький кривоногий колдун изъял его душу. Наколол, словно бабочку, на липовую расправилку. Вонзил стальные булавки. Дышит маленьким красным ртом, и душа изнемогает на липовом распятье.

Белосельцев вышел на Тверской бульвар с пожухлыми деревьями, под которыми двигался неспешный московский люд, резвились дети, пожилые дамы выгуливали собак, бежали трусцой долгожители, маячил в далеком прогале, в сиреневом бензиновом воздухе памятник Тимирязеву, до которого нужно были идти мимо ампирных особняков, старых корявых дубов, маленьких, рассеянных по всему бульвару скульптур и скамеек. Среди прохожих, сменявших друг друга, проносивших мимо Белосельцева свои шляпы, портфели и сумочки, запахи духов и сигарет, обрывки разговоров и смеха, опять возник учитель Питер. Он маячил вдалеке, в голубой косоворотке, заложив за поясок широкие ладони. С черной, падающей на грудь бородой он был похож на африканского Льва Толстого.

Его появление не пугало Белосельцева, лишь порождало мучительное недоумение. Казалось, африканец существует в действительности. Его образ перенесся на Тверской бульвар из другой половины Вселенной через систему лучей, преломляющих призм, перевертывающих увеличительных стекол. Существует не в его, Белосельцева, памяти, не в африканской саванне, а в каком-то неземном, нематериальном пространстве, откуда методами голографии выхвачен и принесен его облик.

В этом пространстве находится много других людей, знакомых Белосельцеву по его походам и странствиям, погибших при его попустительстве.

Там стояли в белых балахонах погонщики верблюдов, худые, с гончарными красными лицами, с величественным ожиданием смерти, перед тем как автоматчики пустили по ним разящую очередь и они упали, все в одну сторону, слились со своими длинными, на пыльной дороге, тенями. Там была итальянка, прелестная женщина, погибшая на вьетнамском фугасе по пути в Баттамбанг; он стоял на солнцепеке, рассматривая воронку от взрыва, вспоминая, как день назад она воздевала над собой ковшик с льющейся водой, обнажала подмышки, ее грудь волновалась, и у розовой округлости бедер влажно чернел лобок. Там был французский разведчик Виньяр, с кем сидели в кабульском баре, пили виски, делились друг с другом сплетнями, смотрели на розовые мерзлые виноградники, припорошенные снегом, а потом Виньяр лежал мертвый в камере Пули-Чархи, и его ноги в мятых носках беспомощно и окостенело торчали. Там был чернокожий солдат Роберту, которому он подарил авторучку, тот побежал догонять отстающую колонну, а после атаки остался лежать на жухлой траве с полными слез глазами, и зеленая муха ползла по его неживому лицу. Там была медсестра из госпиталя, разбившего палатки у зеленого вулкана Сан-Кристобаль, – она бесшумно входила к нему в палату, и он обнимал в темноте гибкое прохладное тело, чувствуя, как набухают ее соски и распущенные волосы начинают медленно, стеклянно скользить к нему на лицо, а потом на желтой воде Рио-Коко он греб что есть силы, направляя каноэ к берегу, где еще раздавалась стрельба, зная, что случилось несчастье, что она не вышла из боя и он потерял ее навсегда.

Все они стояли в пантеоне под светящимся куполом, взирали на него, и странный прибор, сконструированный из оптических стекол, световых лучей и таинственных сущностей, сочетающих видимый и невидимый миры, доносил ему их строгие образы.

Вечером он включил телевизор. На экране была ведущая новостей, маленькая Юдифь, каждый раз выносившая на блюде окровавленную голову зарезанной Родины. Аварии, катастрофы, заказные убийства, волнения в тюрьмах, эпидемии детского энцефалита, и под занавес – сообщение о празднике в Еврейском культурном центре с участием особо одаренных еврейских детей.

Белосельцев собирался выключить телевизор, превращавший его уютный дом в застенок, чтобы остаток вечера провести за ленивым перелистыванием дневников и архивов, над которыми стояла золотистая пыль его промчавшейся жизни. Маленькая библейская женщина вдруг появилась на экране, взволнованная, с горящими глазами, с загнутыми уголками чувственных губ. Это выражение возникало на ее лице в случае экстренной и, как правило, трагической новости. В эти моменты она теряла миловидность Дюймовочки и становилась похожа на зоркую, с заостренным носом ворону, углядевшую в чистом поле мертвое тело.

– Как сообщает корреспондент ИТАР-ТАСС из Грозного, сегодня в аэропорту имени шейха Мансура по прибытии самолета, следовавшего рейсом Москва—Грозный, прямо из салона авиалайнера неизвестными людьми в масках был похищен спецпредставитель Премьер-министра России генерал Шептун, прибывший в Грозный со специальной правительственной миссией. Охране аэропорта не удалось задержать похитителей, которые вместе с захваченным генералом на двух машинах скрылись в неизвестном направлении. По факту похищения правоохранительными органами Республики Ичкерия начато следствие…

Все время, пока дикторша зачитывала срочную информацию, долбя ее, как ворона долбит сочную вкусную кость, на экране присутствовала фотография генерала Шептуна, с холеным красивым лицом, пышными усами и смеющимися, слегка навыкате, глазами.

Фотография исчезла, и страстный, неутоленный голос дикторши продолжал:

– Нашему корреспонденту удалось задать вопрос Премьер-министру на церемонии освящения часовни, воздвигнутой Министерством внутренних дел в память погибших в ходе чеченской войны…

Камера показала знакомое одутловатое лицо Премьера, огорченное, с проступившей нервной экземой.

– Эта возмутительная провокация не останется без ответа… Я бы подчеркнул – без решительного ответа… Мы используем все наше влияние на президента Масхадова, весь опыт нашей агентурной работы, чтобы вызволить нашего боевого товарища из рук похитителей… Думаю, это вопрос трех-четырех дней, не больше… Для меня это дело офицерской чести, дело всей моей политической и военной карьеры…

Лицо Премьера исчезло, новости завершились. Пошла обильная реклама жвачек, туалетной воды, женских прокладок, шоколадных палочек, зубной пасты, педерастического певца Леонтьева, подагрической Аллы Пугачевой, престарелой Гурченко, жеманной, словно девочка из кордебалета, и какого-то нового средства для устранения потницы.

Белосельцев сидел перед погасшим экраном, стремясь разгадать смысл операции, в которую был вовлечен. Он выстраивал линию событий, от лосиной охоты, где узнал о намерении устранить Премьера, – к Георгиевскому залу Кремля, где Премьер, прочитав его референтную справку, безудержно хвалил ваххабитов. От фуршета, на котором Премьер легкомысленно объявил о поездке Шептуна в Грозный, – до телефонного звонка Астроса неведомому чеченцу Арби, в котором сообщалось о самолетном рейсе Шептуна. Линия, которую он провел, проходила через миловидное, с хищными губками лицо теледикторши, поведавшей о похищении генерала, вонзалась в одутловатую, как картофельный клубень, щеку Премьера, на которой от огорчения выступила нервная сыпь, выходила из другой щеки, как натянутая дратва, устремлялась в пустоту еще не случившихся событий, которые он старался предвидеть, используя не логику, а прозорливость. Свой редкий дар, угасший с годами за ненадобностью, словно замутненный прожектор.

Он двигался по квартире, описывая замысловатые петли между столами и полками. Касался на ходу своих фетишей, привезенных из военных походов. Африканской грудастой красавицы, вырезанной из эбенового дерева, с ромбиком перламутра во лбу. Буддийского колокольчика с бронзовой танцовщицей, издававшего долгий серебряный звон, когда его подымали над незапыленным кружочком стола. Медного из эфиопского храма резного креста, похожего на кружевную салфетку. Маленькой вазочки из гератского стекла, напоминавшей ярко-синюю сосульку. Глиняной дудки в виде уродливого индейского божка, из которой можно извлечь печальные, как ночной ветер, звуки.

Белосельцев прикасался к ним, чувствуя, как каждый отдавал каплю накопленного тепла, возвращал ему свежесть и зоркость. Его ясновидящий глаз начинал наливаться молодой сочной силой. Его прозорливый прожектор начинал светиться аметистовыми лучами. Его третье око напрягало придавившее его пыльное веко.

Он старался угадать дальнейший ход событий. Узреть скрытый ход операции, в которую его вовлекли.

Он приблизился к стеклянной стене, где бабочки всех континентов таинственно мерцали дремотным излучением, сонно светились туманными орнаментами. Он надвинулся грудью, как на экран рентгеновского аппарата. Сделал глубокий вдох, удерживая дыхание. И от близости живого сердца загорелись и вспыхнули орнаменты крыльев, сочно зажглась золотая и серебристая пыльца, засверкали голубые озера, потянулись малиновые и красные зори, раскинулись рыжие россыпи пустынь, проступила белоснежная пыль солончаков, вскипели изумрудно-зеленые джунгли, пролегли латунные закаты над вечерним океаном, брызнули алмазные звезды над бархатными провалами ущелий, открылись синие, покрытые цветами склоны, обнажились черные скалы с проблеском мертвой слюды. Каждая бабочка, словно крохотный слайд, послала в него свое изображение. Наполнила невесомыми лучами. Вонзила бессчетное количество нежных иголок, омолаживая утомленную плоть. Впрыснула в остывшую кровь молодящий живительный сок. Наложила на грудь волшебную татуировку магических, целительных орнаментов. Он отошел от стены, омоложенный и прозревший, с прорванной плеврой, сквозь которую влажно и сочно смотрело его теменное око. Направил ясновидящий взгляд на затемненное, туманное будущее, постигнуть которое был еще недавно бессилен. И ужаснулся.

Искусными хитросплетениями судьба Премьера оказалась в зависимости от пленного Шептуна. Если конечная цель операции сводилась к устранению Премьера, то Шептун не должен был вернуться из плена. Он был обречен на заклание. Прилюдная клятва Премьера – освободить его через несколько дней – лишь приближала день его смерти.

Теменное око пульсировало, бросало снопы лучей, и они освещали темные объемы беспощадного замысла, где смерть генерала была лишь малым эпизодом, за которым следовали другие, еще более жестокие, вовлекавшие в себя множество неугодных людей, порождая лавину крушения. Под руинами репутаций гибли сильные мира сего, и в развалинах, среди провалов и оползней, открывался узкий прогал, по которому, хрупкий и стройный, почти не касаясь земли, шел Избранник.

Белосельцев был охвачен паникой, испытывая сразу множество побуждений. Он вдруг решил, что ему следует немедленно посетить Премьера, предупредить о скором ниспровержении, о хитроумном обмане, куда тот вовлечен, о грозящей Шептуну смерти. Помочь, если еще не поздно, спасти генерала.

Или немедленно явиться к Гречишникову и потребовать полный план операции, в котором он не намерен играть вслепую. В котором расплывчато очерченные, патетически заявленные цели начинают блекнуть в сравнении с неправедностью и жестокостью средств.

Или предстать перед Избранником, в его кабинете на Лубянке, обшитом дубовыми панелями, где тяжелая мебель времен предвоенных пятилеток, и спросить, знает ли тот, какой непомерной ценой, с какими огромными тратами его ведут к власти. Не скажется ли смерть Шептуна на его будущем властвовании. Не всплывет ли красное пятно под ладонью, когда он станет клясться на Конституции.

Ни одно из действий не казалось спасительным. Было наивным, недостойным разведчика. Прежде времени выталкивало его из игры, лишало возможности исследовать ситуацию.

Белосельцев сидел на диване, прикрывая ладонью теменное око. Оно билось под ладонью, как пойманная птица, и ему хотелось вырвать его и выкинуть в форточку, к московским воробьям и воронам.

К ночи раздался звонок.

– Ты не мог не видеть, как благородный Премьер клялся честью русского офицера. – Гречишников мягко похохатывал то ли над пылким Премьером, то ли над Белосельцевым, чьи страдания и муки ему были ведомы. – Вот так всегда, начальство клянется, а помогаем держать клятвы мы, малые мира сего. Нам с тобой предстоит выручать незадачливого Шептуна, возвращать его из чеченской темницы в банкетные залы, к хрустальным бокалам и прекрасным дамам, до которых он большой охотник.

Не видя лица Гречишникова, Белосельцев знал, что оно сейчас благодушно. На нем читалось, что хлопоты, которые им предстоят, пусть и обременительны, но неизбежны, вменены кодексом офицерской чести.

– К тебе будет просьба, Виктор Андреевич, посети завтра одно заведение. Вот тебе адресок, – он продиктовал улицу и номер дома в районе Садовых, – найдешь там очаровательного молодого чеченца по имени Вахид Заирбеков, который, кажется, окончил Оксфорд. Побеседуешь с ним на тему, которая нам всем интересна. А кто же еще, как не ты!.. Ты же у нас специалист по Востоку, непревзойденный знаток ваххабизма… После этого милости прошу ко мне в Фонд, на Красную площадь. Там все обсудим…

В телефонной трубке – капли гудков, словно падающие в его квартиру из огромного черного бака ночной Москвы. Лепнина потолка с пепельной пылью, скопившейся в гипсовых листьях аканфа. Лицо учителя Питера, убитого на границе с Намибией. Голубая косоворотка, косая толстовская борода, лиловые, навыкате, глаза.

Глава четырнадцатая

Его задача менялась. Разведоперация, куда его включили соратники, не раскрыв полноты замысла, отводя сомнительную, не вполне чистоплотную роль, стала для него объектом второй операции, куда он включил себя сам и которая ставила целью выявить замысел первой. Его страстная безоглядная вера в Проект Суахили, поражавший глубиной проработки, направленный против злейших врагов его Родины, страстная вера одинокого измученного человека, нашедшего братьев по оружию, начала постепенно мутнеть. На травяном дворе лесного кордона, где лежал застреленный лось и красные липкие руки рвали внутренности, подсекали поджилки, сдирали шкуру, его вдруг ужаснуло прозрение, что, возможно, они не те, за кого себя выдают. В красном тумане излетающей звериной души они вдруг потемнели, на них проступили непрозрачные пятна, померещилась зловещая сущность. Генерал Шептун, которого они выдали вероломно чеченцам, обрекли на смерть ради смещения Премьера, был знаком того, что Проект Суахили есть непрерывная цепь беспощадных, нарастающих в жестокости операций, напоминавших анфиладу. Проходя сквозь нее, ты попадешь совсем не туда, куда шел. Вместо беломраморного, с горящими люстрами зала, где празднуют Великую Победу, подымают бокал за русский народ, ты окажешься в мрачном подземном капище с магическим алтарем, на котором лежит окровавленная голова генерала.

Он мог ошибаться. Мог стать жертвой мнительности и неверия. Но сомнения, которые в нем зародились, требовали особого расследования. Побуждали стать двойным агентом. Он продолжал работать на Проект Суахили, был готов выполнять любые поручения Гречишникова, но при этом начинал собственный сбор информации. Он желал понять соратников, их истинную сущность и цель, угадать беспощадные средства, которыми эта цель достигалась.

Он отыскал особняк в соседстве с Садовой, как и многие другие подобные, выкрашенный в прозрачный сиреневый цвет, превращенный в маленькую, хорошо оснащенную крепость с электронной защитой, бронированными глазками, молчаливыми вооруженными стражами, которые встретили Белосельцева жаркими, почти ненавидящими взглядами черных недоверчивых глаз. Их кавказские лица странно и грозно смотрелись среди ампирной прихожей, где когда-то раздевались, сбрасывая салопы и шубы, добродушные московские баре, а теперь стояли на постах стройные смуглолицые горцы, словно из этого московского особнячка подземный ход уводил прямо в Аргунское ущелье.

Вахид Заирбеков, к кому был направлен Белосельцев, оказался молодым тонколицым чеченцем с черными сросшимися бровями, веселым и умным взглядом и прекрасными манерами, с которыми не рождаются, а талантливо усваивают их в процессе европейского обучения. Он наградил Белосельцева изящной визитной карточкой с голографическим знаком, переливающимся, как капля утренней росы. Из карточки следовало, что ее хозяин – директор какого-то фонда, кандидат юридических наук, почетный член международной ассоциации. Любезным жестом он усадил Белосельцева в удобное кресло, и служительница, узкая в талии, неслышно ступая, с потупленными огненно-черными очами, похожая на лермонтовскую Бэлу, внесла поднос с расписным фарфоровым чайником, маленькие пиалы, вазочки с изюмом, орешками, кристаллическим сахаром, напоминающим горный хрусталь. Пахнуло Востоком. Пахнуло Чечней. Пахнуло классической русской литературой и смертельной опасностью. И все это вместе вернуло Белосельцеву былую чуткость, осторожную вкрадчивость, мнимую легкость и подвижную, под стать хозяину, любезность, которая скрывала предельную прозорливость и бдительность профессионала, действующего в расположении врага.

– Рад познакомиться с вами, Виктор Андреевич, – с простодушной открытостью и щедрой расположенностью сильного и процветающего дельца произнес Вахид. – Заочно я знаю вас, читал ваши работы по проблемам Афганистана и Африки, наслышан о вашей деятельности на Кавказе. И вот теперь имею честь лично выразить вам мое уважение.

– Все это было давным-давно, – легкомысленным и усталым жестом Белосельцев отмахнулся от воспоминаний прошлого, предлагая видеть в себе одинокого, утомленного житейскими заботами человека. При этом подумал: чеченец готовился к встрече, наводил о нем справки. По открытому стилю общения, по свободным изящным манерам он вполне подходил для роли резидента чеченской разведки, свившего удобное гнездышко под сенью малоизвестного фонда.

– Впервые я прочитал ваши работы о русской политике в Афганистане и Средней Азии, проходя обучение в Оксфорде. Мой профессор высоко о них отзывался. – Вахид показал Белосельцеву диапазон своих интеллектуальных возможностей, предлагая вести разговор далеко за пределами повода, послужившего встрече.

– Я прочел несколько лекций в Оксфорде. – Белосельцев печально улыбнулся, словно с грустью вспоминал то время, когда был востребован и известен и еще не наступили для него времена одиночества и забвения. При этом цепко и точно подметил: чеченец, окончивший Оксфорд, вполне мог быть агентом английской разведки, самой умной и действенной в районах Кавказа.

– Вы давно не были в Дагестане? Я знаю, вы дружили с Исмаилом Ходжаевым. Теперь он очень важная, я бы сказал, ключевая фигура, от которой, быть может, зависит судьба региона. – Вахид двигался к нему напрямую, спрямляя углы разговора, объясняя Белосельцеву, что тот является прозрачным для умных наблюдателей, к числу которых чеченец причислял и себя. – У меня с ним тоже хорошие отношения.

– Давно его не видел, – равнодушно ответил Белосельцев, давая чеченцу понять, что тонкий сигнал, означавший начало вербовки, принят им, Белосельцевым, и чеченец может продолжить свой незатейливый танец.

– Русские странно ведут себя в Дагестане, словно не замечают, как закипает республика. – Вахид произнес эти слова задумчиво, размышляя вслух, с недоумением и печальной симпатией к неразумным русским. – Премьер-министр воспевает ваххабитов, при этом из республики выводятся войска, снимаются блокпосты на границе с Чечней, словно Басаева и Хаттаба приглашают к вторжению. Неужели Москва примирилась с потерей Дагестана? С потерей Каспия? С потерей Кавказа?

– Вы правы, у России нет кавказской политики, – вяло согласился Белосельцев, маскируя меланхолическим кивком свой острый интерес к чеченцу, который, казалось, читал его мысли, был посвящен в его разговоры с друзьями, мог быть элементом тайной игры Гречишникова, невидимой частью Проекта Суахили.

– Русские поразительно ослабели как нация. Утратили государственную волю. Мужчины не хотят воевать, женщины не хотят рожать. Политикой руководят евреи, находящиеся на содержании у Америки. Церковь равнодушна к судьбе народа. Лидеры патриотических партий напоминают комнатные растения. Больной Президент – игрушка в руках авантюристов. Премьер сделан из плюша, наподобие китайской игрушки. Мне больно за Россию и русских. – На узком смуглом лице чеченца, старавшегося изобразить сострадание, невольно промелькнула брезгливость. И он встревожился, не заметил ли этой брезгливой гримасы Белосельцев, и прикрыл лицо сухой ладонью, потирая переносицу гибким пальцем с серебряным мусульманским перстнем.

– России свойственно временами переживать упадок, – устало произнес Белосельцев, делая вид, что не желает втягиваться в дискуссию, но и не уходит от нее окончательно. Чеченец нуждался в дискуссии, чтобы в ее бурном течении, на перепаде суждений, отыскать у Белосельцева открытое, незащищенное место и войти с ним в незримый эмоциональный контакт – необходимое условие вербовки.

– Я – не сторонник войны. – Вахид прижал ладонь к сердцу, требуя абсолютного к себе доверия, изображая всем видом, что дискуссия уже началась и оба страстно ее ведут с предельной искренностью и симпатией друг к другу. – Но надо признать, что победа чеченцев в войне с Россией и фактическое отделение Ичкерии от Москвы стали возможными благодаря огромному пассионарному взрыву, который переживает чеченский народ. Мы наконец ощутили свой Космос, свое мессианство, свою национальную и религиозную сущность. У нас есть самостоятельное государство, есть деньги, есть воины, готовые жертвовать собой за ислам, есть молодая интеллигенция, способная освоить ультрасовременные достижения цивилизации, и есть сверхзадача создать новый, свободный Кавказ как самостоятельный центр мирового развития.

– Кавказ – не центр, а радиус. Не столица мира, а дорога к ней, – не откликаясь на эмоциональную вспышку чеченца, осторожно заметил Белосельцев, тем не менее включаясь в дискуссию, отстраненно, не до конца, не затмевая азартом глаза, которые исподволь продолжали наблюдать за чеченцем.

– Признак угасания народа – это отсутствие вождя. – Вахид желал накалить разговор, поднять его до вершин метафизики, показывая себя Белосельцеву равным партнером, и одновременно поддразнивал его, побуждая перестать защищаться, совершить неосторожный выпад. – У современных народов не вожди, а наемные служащие, которые в рангах президентов вершат рутинную политику, столь далекую от деяний Магомета или Моисея, спасавших свои народы от исчезновения. Сегодня, быть может, последними в мире вождями являются Арафат, Оджалан и Масхадов. Я не вижу вождя у русских, не вижу избранника.

– Плачевное положение русского народа предопределяет появление вождя, – спокойно, почти сонно ответил Белосельцев, хотя сердце его при слове «избранник» дрогнуло и громко забилось. Он совершил огромное усилие, чтобы это осталось незамеченным. Чтобы не вспыхнули, не раскрылись во всю ширину глаза и румянец не прихлынул к щекам.

– Кстати, как вы оцениваете нынешнего директора ФСБ? Так мало о нем известно. – Это было прямое приглашение Белосельцеву доверять ему. Указание на то, что и он, Вахид, включен в Проект Суахили. Является одним из его ответвлений. Участвует в продвижении Избранника. И только неясно было, всецело ли принадлежит он проекту, либо, подобно Белосельцеву, ведет самостоятельную разведку и поиск.

– Он возник из сумрака, где разведка держит своих выдвиженцев. И вернется обратно в сумрак, если того пожелает разведка. – Белосельцев отделался туманной фразой, не подпуская близко к себе экспансивного, изощренного чеченца. Он желал лишь выявить линию, соединяющую оксфордского горца с Астросом, отдавшим Шептуна в руки Арби, и с Гречишниковым, которому понадобилось прислать его, Белосельцева, на связь с резидентом чеченцев.

– История с генералом Шептуном очень досадна. – Глаза Вахида стали круглые, черно-золотые под сросшимися бровями, как у вещего зверя, умеющего читать человеческие мысли. – Арби Бараев неуправляем, на него нет управы даже у Шамиля Басаева. Но мы поможем русским коллегам, тем из них, кто имеет заслуги перед чеченским народом. Пожалуйста, передайте господину Гречишникову кассету, где, по-моему, генерал Шептун подтверждает, что он жив и здоров. Кланяйтесь господину Астросу. Иногда его телеканал передает программы, сомнительные с точки зрения исламских ценностей, но его вклад в нашу борьбу колоссален, и мы относимся к нему как к брату. – Вахид отошел к столу, достал видеокассету, вложил ее в бумажный конверт. Вернулся и протянул Белосельцеву. – Теперь мы станем видеться, не так ли? Надеюсь, вы не откажете мне в удовольствии отужинать с вами?

– Было приятно познакомиться. – Белосельцев принял кассету, с удовольствием всматриваясь в густые брови, проходившие над глазами чеченца сплошной бахромой черного меха. – Я знаю, как вас найти.

Он покинул маленькую военную крепость в центре Москвы, замаскированную под ампирный особнячок. Унес кассету и визитку, на которой драгоценно переливалась голографическая росинка.

Как было ему наказано, он отправился в Фонд на Красную площадь, и пока подходил к подъезду, храм Василия Блаженного, как тяжелый букет, казалось, наклонял свои головы, сыпал на него лепестки вянущих георгинов, пионов, подсолнухов. В кабинете, куда он вошел, находились Копейко, Зарецкий, Гречишников. Они воззрились на него разом, нетерпеливо и жадно, отставив поднятые коньячные рюмки.

– Что передал нам этот абрек с дипломом английского бакалавра? – Гречишников протянул к Белосельцеву руку. – Известно, что он участвовал в похищении англичан из миссии Красного Креста, после чего их головы, похожие на срезанные ананасы, были выставлены на обочине шоссе Шали—Гудермес. Он тайно ведет переговоры с государственными московскими фирмами, занятыми торговлей оружием. За наличные покупает для Масхадова гранатометы и стрелковое оружие. Недавно осуществил закупку двух самоходных орудий, новеньких, прямо с завода. Так что он нам предлагает?

Белосельцев достал конверт с кассетой, передал Гречишникову, и тот, откинув конверт взглядом, ловко сунул кассету в щель видеомагнитофона, дохнул на широкий телевизионный экран, сдувая несуществующие пылинки.

Вначале на млечном экране побежали волны и полосы. Затем промелькнули черные зигзаги. Возник размытый камуфляж проходящего перед камерой человека. Качнулся расплывчатый, не попавший в фокус ствол автомата. И возникло лицо генерала Шептуна, одутловатое, отечное, с синяками и ссадинами. Его усы, обычно пышные, бравые, лучистые, были теперь вяло опущены, свалялись, как пакля. Глаза, еще недавно радостно-наглые и сияющие, смотрели затравленно, и под каждым темнел кровоподтек. Раздался чей-то неразборчивый окрик, губы генерала зашевелились, и он стал говорить:

– Я генерал Шептун, спецпредставитель Председателя Правительства России. Как видите, я жив и здоров. Содержусь в нормальных условиях. Для моего освобождения требуется пять миллионов долларов США. Эти деньги следует передать в течение пяти дней. В противном случае… – Генерал замолчал и умоляюще посмотрел в камеру. Снова за его спиной раздался сердитый неразборчивый окрик, и Шептун продолжал: – В противном случае меня расстреляют…

Он замолчал, камера еще некоторое время была направлена на его несчастное лицо, а потом скользнула на заляпанную, грязную стену, затоптанный пол, где стояла жестяная миска, из которой, как собака, питался пленник.

Изображение исчезло.

– Какая красота!.. Какая сделка!.. Какой первоклассный, ошеломляющий бизнес! – Зарецкий задвигался, заелозил, от возбуждения не знал, куда девать руки, шаркал под стулом длинными узкими штиблетами. – Астрос, сука!.. Породистая великолепная сука! Я хотел его застрелить… Уже снайпер выбрал позицию, уже был известен час, когда он поедет из казино, но в последний момент я дал отбой. Понял, что мне будет скучно без него в этом мире! Знаю, он собирался меня взорвать. Уже подложили бомбу под мой «Мерседес», уже гранатометчики встали по пути моего следования из ночного клуба на дачу. Но анонимный звонок сообщил о засаде и бомбе, и я был чудом спасен. Знаю, это Астрос дал отбой, потому что понял, как ему будет пусто без меня в этом мире!..

Зарецкий беспокойно гримасничал, сучил ногами, дергал сутулыми плечами, словно старался пролезть в невидимую узкую щель, сбросить с себя тесный чехол, протиснуться в открывшийся ненароком зазор, который может сомкнуться, сжаться и больше никогда в себя не пустить. Он напоминал растение, стремящееся выбросить побег в случайный прогал, чтобы захватить новую порцию света и влаги. Он походил на личинку стрекозы, которой тесно в ее хитиновой шкурке, и она старается выпростать наружу разросшиеся крылья и голову. Он был носителем биологической жизни, способной без удержу размножаться, распространить себя на всю Вселенную.

– Это подарок судьбы! Случай, в который нам необходимо вмешаться! Сделайте с кассеты две копии!.. Одну немедленно отправьте Премьеру! Пусть ее тотчас же посмотрит!.. Скажите, это мой наказ! И пусть сразу же мне позвонит! Другую копию – Астросу! Он ее немедленно пустит в эфир!.. Разумеется, с недавним сюжетом, где наш плюшевый Премьер клянется честью русского офицера освободить генерала! Да это просто подарок судьбы!..

Он напоминал теперь большую суетливую белку, издающую тревожные цоканья. И все эти гримасы и шарканья, подергивания головой и руками были средством выиграть время, ускользающее и летучее, которым он хотел овладеть, пустить его в оборот, извлечь оптимальную прибыль. Тело, покрытое чахлыми волосками, металось и дергалось, а мозг, укрытый в желтоватый череп, мощно считал, вырабатывал комбинацию, и отблеск этой могучей работы зажигал глаза фиолетовым пламенем.

– Он надеется за шкуру генерала выручить хорошие деньги. И попутно свалить Премьера, толкнуть на его место крепкого, как патиссон, московского Мэра. Но мы его переиграем в покер. Моя служба безопасности сильнее его службы безопасности. Мой аналитический центр умнее его аналитического центра. Сова мудрее пеликана, не так ли?

Зарецкий весело взглянул на Копейко, и тот под взглядом хозяина будто покрылся серыми рябыми перьями, навострил над круглой совиной головой пушистые ушки, засиял настороженными золотыми глазами. Было видно, что Зарецкий кончил считать и его компьютер выдал результат, состоящий из шестизначных цифр.

Белосельцев не знал, в чем суть комбинации. Не сомневался, что она блистательна, как и все, что совершал этот гениальный, отвратительный ему человек, чей играющий гений вовлекал в свои виртуозные схемы репутацию первых лиц государства, политику движений и партий, военные конфликты и религиозные распри. Белосельцеву было не дано угадать суть родившейся затеи, но она, по тому, как горели фиолетовым пламенем глаза Зарецкого, могла включать в себя поджог Кремля, или отравление московского водозаборника, или продажу Израилю Алмазного фонда России.

Кассета была размножена. Две ее копии ушли к адресатам, как ракеты, направленные к далеким целям. С места запуска, поглядывая на часы, они ждали, когда ракеты достигнут целей и поступит сигнал о попадании.

В ожидании сигнала они пили коньяк, цепляя маленькими вилочками дольки лимона, вывалянные в сахаре. Каждый раз, перед тем как выпить, Зарецкий протягивал рюмку к окну, словно чокался с собором, который подставлял одну за другой разноцветные чаши, узорные резные сосуды, дутые вазы и кубки, полные пьянящих напитков. По мере того, как веселящее зелье вливалось в него, он становился благодушней, доступней. Глаза его, утратив зловещий лиловый пламень, благостно блестели, словно в них накапали сладкое масло.

– В чем суть затеи… – начал он проговариваться, желая наградить верных помощников красотой своего замысла. – Плен Шептуна, не дай бог с ним что-нибудь случится неладное, ставит Премьера на край катастрофы. И пусть себе ставит – сколько можно быть тюфяком, плюшевым котом, дутышем, клецкой, безвольным пузырем!.. Пусть-ка над ним посвистит секира, гнев Истукана, презренье военных. Пусть почувствует ужас отставки… – Зарецкий направил рюмку к окну, и кто-то невидимый протянул ему царский кубок, усыпанный изумрудами и алмазами, полный медовой браги. – Астрос, едва почуяв, что Премьер закачался, направит Мэра с поклоном к Истукану. Этот соленый патиссон, надеясь стать главой правительства, повинится перед Истуканом за прежнюю фронду, сдаст ему в знак преданности всех союзников и друзей, силовиков и артистов, банкиров и журналистов. Оставшись голым, он не получит правительства. Мы затеем маленькую победоносную войну в Дагестане, который является головной болью Истукана. Тот не знает, как усмирить ваххабитов, плачет, рычит, ждет самого худшего. С помощью наших друзей-чеченцев мы спровоцируем в Дагестане малый конфликт. Премьер усмирит восставших, добьется быстрой и эффектной победы. Это будет его Тулон, ибо втайне он считает себя Бонапартом. Будет его Аркольский мост, где он вновь побратается с силовиками, позволив им победить. Он станет снова любезен Кремлю, укрепится на посту Премьера, безмерно увеличит шансы стать преемником Истукана… Надеюсь, вы меня понимаете?..

Белосельцева ужаснула простота сумасшедшего замысла, напоминавшего фантазию маньяка, что делало ее выполнимой, как и все, за что брался всемогущий смельчак, не боящийся пролития крови, земного суда, Божьей кары, верящий в свою безнаказанность среди безответного, лишенного воли народа. Белосельцев был восхищен, как разведчик, кому случайно открылся замысел, за которым он вел охоту, разгадывал его по едва уловимым признакам, по мимолетным отпечаткам, по неслышным дуновениям, собирая по пылинкам, витающим в деловых кабинетах и праздничных залах. И он изумлялся, как неуклонно, используя разломы и трещины в монолите противника, реализуется Проект Суахили. Враг истребляет врага, деньги съедают деньги, энергия убивает энергию, и в свободный прогал, покрытый пеплом истребленных противников, юношеской легкой походкой ступает Избранник.

Они поглядывали на часы, гадая, на каком отрезке траектории находится ракета и сколько ей осталось до цели. Переводили глаза на телефоны, среди которых один, без диска, белый, словно вырезанный из слонового бивня, служил для связи с Премьером.

Копейко из-под тяжелых век наблюдал за Зарецким, не выпуская из рыжих лучей, в которых Зарецкий переливался, как пойманный самолет.

– Меня всегда поражали смелость и рискованность ваших проектов, невыполнимых, но которые всегда удавались. – Копейко изобразил на плоском блюде-лице льстивый узор восхищения, напоминавший затейливую восточную надпись, которая была быстро прочитана Зарецким. – Вы рискуете и никогда не проигрываете!..

– Я игрок, по судьбе и по сути! – Лесть подействовала на него тонким снадобьем, от которого ему захотелось витийствовать. – Я играл в наперстки, в покер, в компьютерные игры, в лотереи, в рулетку, изучал теорию игр и теорию малых войн и всегда получал удовольствие от процесса игры, но никак не от выигрыша. Эта склонность к бесконечной игре и предельному риску сделала меня первым игроком России. Я выиграл власть, богатство, известность, историческое время, которое отмечено моим именем, и продолжаю играть. На кон положена Россия, и мой главный соперник – Астрос. Он хочет превратить Россию, с ее православием, Львом Толстым, маршалом Жуковым, сибирскими реками и березами, в центр еврейской цивилизации и противопоставить Русскую Хазарию всему остальному миру. Я же хочу включить Россию с ее имперской судьбой в состав мировой империи, где она в гармонии соединится с другими народами в единое мировое царство. Быть может, для этого мне придется провести две крупные войны, три малых локальных конфликта, десяток государственных переворотов в Прибалтике и в среднеазиатских республиках, но великая цель будет мною достигнута. Я обнародую мой проект, когда мы сменим нынешнего, одряхлевшего Президента и на смену ему придет человек, способный воплотить мои планы. Если такой не найдется, я стану сам Президентом. – Зарецкий потянулся рюмкой к окну, откуда ему навстречу выдвинулась узорная чаша, полная горького, на кореньях и травах, зелья, и хмель от нее был горячим и пряным, окружил его голову нимбом. – Новое тысячелетие мы встретим с новым Президентом. Я уже придумал вселенское празднество. Я установлю здесь, на Красной площади, тысячу ослепительных прожекторов, чтобы сияние было видно по всей России. Покрою кремлевские стены и башни, купола церквей и соборов прозрачным льдом, и они будут сверкать, как хрустальные. Построю изо льда тут же, на набережной, на мостах и на площади, нью-йоркский «Эмпайр-стейт– билдинг», парижскую Эйфелеву башню, берлинский Рейхстаг, лондонский Тауэр, римский Колизей, египетские пирамиды, индусский Тадж-Махал, Зимний дворец китайского императора. Я соберу хор из православных монахов, лютеранских псалмопевцев, буддийских бонз, еврейских раввинов, эскимосских шаманов, исламских мулл, и они исполнят «Гимн объединенного человечества», написанный самым великим из ныне живущих поэтов… – Зарецкий потянулся к окну, и оттуда собор подал ему отравленный кубок. Тминный яд помрачил на мгновение гордый ум Зарецкого, и тот стал слепо тыкаться во все углы, пока дурная мгла не рассеялась.

Копейко смотрел на него пристально, не мигая. Белосельцев подумал, что Зарецкого очень скоро найдут в тюремной камере с заточкой в сердце, и охранник в начищенных сапогах, с желтой кобурой, прикажет уголовникам положить его на брезентовые носилки.

Панически зазвенел телефон, и было понятно, что звенящий вопль исходит от костяного аппарата, будто выточенного из белого черепа. Зарецкий подскочил, хватая трубку, переключая разговор на внешнюю трансляцию.

– Это ужасно!.. – запричитал Премьер с истерическими интонациями провинциального артиста. – Несчастный Шептун!.. Он такой чистюля, что перед едой протирал салфеткой ложки и вилки… А теперь вынужден есть из собачьей миски!

– Всего пять миллионов долларов, и он снова станет протирать вилки салфеткой. – Зарецкий сделал смешную гримасу, приглашая слушающих его повеселиться над паникой Премьера.

– Где я возьму столько денег?.. Что мне делать?.. Я дал слово офицерской чести!

– Попробуй найти деньги в бюджете.

– Бюджет давно истрачен! Внебюджетные фонды пусты! Если я истрачу копейку, депутаты подымут вой!.. Президент не хочет ссориться с Думой!

– У тебя есть блестящий выход. Как у русского офицера… Потрать свои личные. За други своя… Насколько мне известно, на твоих счетах примерно такая сумма…

– А что я оставлю на старость?.. Я не могу жить на пенсию… Отставка может случиться в любой день, даже завтра…

– Пожалуй, я тебе помогу. – Зарецкий сделал вид, что думает. Он тянул паузу, сам же, на потеху слушающим его, корчил гримасы, строил рожи, крутил узкими бедрами, словно сзади у него был хвост мартышки. – Пожалуй, я помогу тебе найти деньги…

– Выручи! Ты всегда выручал! Мы же друзья!

– Но за услугу… Проводится аукцион по продаже двух нефтяных месторождений в Сургуте… Поговори с министром топлива, чтобы они попали ко мне.

– Обещаю, ты их получишь!

– Деньги на выкуп генерала достану завтра. Мы сами войдем в контакт с чеченцами, не прибегая к услугам правительства.

– Ты настоящий друг!.. Ты спасаешь меня от отставки!

– Есть хорошая идея, как тебе избежать отставки… Как тебе выиграть Тулон… И надеть треугольную шляпу!

Премьер не понял шутки, но на всякий случай засмеялся. Зарецкий положил трубку, и над костяным аппаратом, казалось, несколько мгновений витала щекастая, лишенная подбородка голова Премьера, его благодарно мерцающие глазки, растянутый в робкой улыбке рот.

– Поставьте-ка еще раз кассету, – попросил Зарецкий, усаживаясь перед экраном с рюмкой. – Как-то раз Шептун пригласил меня на дачу в сауну и выиграл у меня в карты красивую девку, мулатку, настоящую «тропикаль». И ушел с ней на ночь кувыркаться в постели. А я не люблю проигрывать, – сказал он, когда на экране промелькнул камуфляж и размытый ствол автомата и возникло распухшее, избитое лицо генерала. Зарецкий протянул к экрану рюмку, прикоснулся ею к губам Шептуна. – Хлебни, дружище… Тебе это пригодится, для храбрости. – И затрясся в утробном икающем смехе, будто у него екала селезенка, переполненная дурной кровью.

Белосельцев вернулся домой и посвятил длинный вечер сосредоточенному, скрупулезному думанию. Так гравитация стягивает в сгусток разбегающиеся частицы космической пыли. Так собирают раскатившиеся по сырым половицам стеклянные бусины, нанизывая из них ожерелье. Так бережно расправляют сложившую крылья тусклую бабочку, пока в прогале тугих перепонок не сверкнет драгоценный орнамент. Картина, которая для него прояснялась, состояла из нескольких сочных мазков. Астрос, передав Шептуна чеченцам, бьет по Премьеру и при этом пытается заработать на выкупе. Зарецкий спасает Премьера, выкупая несчастного пленника, и при этом готовит военный конфликт в Дагестане. За обоими ненавидящими друг друга магнатами стоят Буравков и Копейко, ловко управляя конфликтом, и их цель – стравить олигархов, ослабить Премьера и в открывшуюся узкую брешь продвинуть Избранника. В этом новом объеме замысла, более жестоком, чем прежний, маячил военный конфликт в Дагестане. Проект Суахили напоминал череду вложенных одна в другую матрешек, анфиладу зла, раскрывающегося по мере приближения к цели. И обжигающая, острая мысль: кто они, его соратники по борьбе, обладающие колоссальными средствами, использующие принцип эскалации зла? Сколько людей в спецслужбах, в правительстве, в газетных концернах и банках участвуют в невидимом заговоре? Какова его конечная цель? И какую роль в достижении цели призван сыграть он, Белосельцев, прежде чем в нем отпадет нужда и о нем забудут либо, как свидетеля страшной тайны, зароют на дне лесного оврага?

Утром последовал звонок Гречишникова, его короткий сухой приказ:

– Приезжай в штаб-квартиру Копейко. На своей черной «Волге». Она прекрасно выглядит для своих лет и не внушает ничего, кроме добродушной насмешки.

Он двигался по Москве в своем добротном, с потертыми креслами лимузине, сохранившем пыль подмосковных дорог, частички пепла выкуренных женщинами сигарет, засохшие лепестки весенней, исчезнувшей клумбы.

Его поджидали нетерпеливый, язвительно возбужденный Зарецкий, сосредоточенный, молчаливый Копейко и вкрадчивый Гречишников, который похаживал по ковру, вытаптывая ногами красно-черный орнамент. На ковре, бок о бок, стояли два сияющих алюминиевых кейса с цифровыми замками, с одинаковым набором пятизначных цифр.

– Здесь пять миллионов долларов для Арби Бараева за душу непутевого Шептуна. – Зарецкий двумя руками сделал в сторону кейсов впрыскивающий жест, словно фокусник, наполняющий их содержимым. – Ваши друзья решили, что никому, кроме вас, нельзя поручить передачу денег. Генерал Шептун должен знать, кому обязан жизнью. Когда его доставят в Москву и отмоют в бане, он явится к вам с букетом цветов. Мы потребуем, чтобы он называл вас благодетелем.

Зарецкий насмешничал, играл глазами, мелко двигал конечностями. Не приближаясь к чемоданам, совершал над ними порхающий танец, напоминавший комариную толчею в столпе холодного солнца. Содержимое чемоданов сквозь металлические оболочки, казалось, испускало туманную радиацию.

– Шептун не стоит и половины этих денег. Но разве дело в этом смешном похотливом фазане, который перед каждыми женскими сиськами раскрывает разноцветный целлофановый хвост и рассказывает один и тот же двусмысленный анекдот? В этих чемоданах, как в ящиках Пандоры, таится столько будущих событий, фантастических деяний, что если бы мы их сейчас открыли, то оказались бы в другой стране, в другой истории, при другом Президенте. Однако их откроют другие люди! – Зарецкий, не приближаясь к чемоданам, будто щупал вокруг них воздух, окружал чемоданы магическими знаками, запечатывал их заклинаниями, замыкал волшебным словом.

– Ты, Виктор Андреевич, отвезешь деньги Вахиду. – Гречишников продолжал вытаптывать по кругу ковровый орнамент, отделявший его от чемоданов магической преградой. – Тебя там ждут. Следом пойдет машина сопровождения с охраной, не ровен час случится что. Скажи Вахиду, пусть доставят Шептуна из Грозного завтрашним рейсом. Завтра Премьер выступает перед комсоставом силовиков и ветеранами спецслужб. Шептун появится в зале в момент выступления. Это будет триумфом Премьера.

Двое молодцов, молчаливых, как надгробные памятники, подхватили чемоданы. Погрузили в багажник «Волги». Белосельцев тронул машину, заметив в зеркало, как следом, на расстоянии, двинулся огромный, с затемненными стеклами джип, похожий на лакированный катафалк.

Он двигался тесными улицами, ожидая, что из боковых переулков выскочат воющие милицейские машины, разбрасывая пульсирующие злые огни. Преградят ему путь. Люди с автоматами, в масках вырвут его из-за руля, вскроют багажник, арестуют вместе с алюминиевыми чемоданами. Он старался попасть на шумные магистрали, скрыться в шелестящей тесноте машин, пропасть среди блеска, глянцевитой мешанины, бензиновой дымки. Но вдруг ему начинало казаться, что соседний «Мерседес» с бритоголовым водителем и грузными пассажирами на заднем сиденье пристроился к нему не напрасно. На красном светофоре они выскочат, скрутят его, оглушат, завладеют драгоценными чемоданами.

Он понимал, что совершает очередной поступок, еще теснее и неразрывнее связывающий его с таинственной группировкой, управляющей политической машиной. Малейшая его неточность, слабость или отступление могут стоить ему жизни. Если он свернет сейчас к отделению милиции, или позвонит в уголовный розыск, или сообщит о месте своего пребывания в контрразведку, то может статься, что из милицейской машины, явившейся по вызову, выйдет Гречишников, а с бригадой уголовных сыщиков нагрянет Копейко, а в кабинете следователя контрразведки его встретит вислый, как у пеликана, нос Буравкова.

Безумной и сладкой показалась мысль оставить чемоданы на краю тротуара, вырваться из липкого месива, забившего слизью носоглотку и легкие огромного города, промчаться по окружной дороге, как по кольцу Сатурна, соскользнуть на шоссе и лететь, удаляясь от смертельной опасности, преодолевая гравитацию таинственного жестокого центра, среди перелесков, поселков, все дальше и дальше, мимо церквей, городков, пока не окажется в глухомани, среди псковских синих озер, фиолетовых гор, мучнистых пыльных проселков, по которым он когда-то бродил босиком, и вдали, у золотого поля подсолнухов, начинало белеть, розоветь любимое девичье платье.

«Он сказал про ящик Пандоры… Что он имел в виду? Какое будущее таят в себе алюминиевые чемоданы, набитые деньгами?.. В какое новое пространство ведет анфилада зла? Телескопический, уводящий в бесконечность Проект Суахили?» Эта вторая мысль оказалась сильнее первой, пресекла попытку к бегству. Он медленно двигался в пробке под присмотром лакированного катафалка, отливавшего черными зеркалами. Вел старомодную «Волгу», вмороженную в ледяное поле, дрейфующее от Смоленской к Крымскому мосту.

У знакомого сиреневого особняка с нежной белизной колонн и фронтонов его встретили смуглолицые горцы, проводили машину в тесный дворик, где дворянские ампирные конюшни были превращены в гараж, из которого выглядывали сверкающие бамперы «Вольво». Вахид, элегантный, в белой рубашке, с маленьким галстуком-бабочкой, стоял на заднем крыльце.

– Рад видеть вас, Виктор Андреевич. Приятно иметь с вами дело. Не сомневался в вашей пунктуальности. Приглашаю пройти.

Он кивнул мускулистым нукерам, которые выхватили из багажника чемоданы и понесли их сквозь коридоры, уютные зальцы, милые ампирные вестибюли, где когда-то бегали дворянские дети, шелестели юбками московские барыни, дымил ореховой трубкой добродушный барин, а теперь стояли компьютеры, сейфы с электронными замками, сидели сосредоточенные чеченцы, темноволосые красавицы-секретарши, шел непрерывный счет, нежно позванивали телефоны, звучала негромкая чеченская речь.

– Я не стану пересчитывать деньги. Я только посредник, – сказал Вахид, когда они вошли в знакомый кабинет и охранники плашмя положили на стол чемоданы. – Не сомневаюсь в достоинствах людей, с которыми мне поручено вести переговоры. Мы только посмотрим на содержимое.

Он кивнул, и по его повелевающему взгляду охранник открыл незапертые чемоданы.

Белосельцеву показалось, что из-под крышек дохнуло спертым тлетворным духом, как из подземелья. Невидимые яростные духи метнулись в окно, прянули в московское небо, прожгли его яростными энергиями. Разнесенные по русским пространствам, они превращались в пожары и разорения, эпидемии и голодные моры, в бессчетные людские страдания. Зеленые пачки долларов маленькими брусками заполняли объемы обоих чемоданов. Схваченные крест-накрест банковскими бумажными лентами, были «кирпичиками мироздания», из которых складывалось бытие. Все тонкие и хрупкие проявления духа, природа, искусство, любовь были замурованы в эту зеленую кладку. В комнате, где лежали открытые чемоданы, было душно, словно в ней сгорел весь кислород. От долларов пахло мышами и умерщвленной материей.

– Все в порядке, – улыбнулся Вахид, захлопывая чемоданы и отсылая взглядом охрану. – Если бы вы знали, как вовремя пришли эти деньги. – Он обращался к Белосельцеву приветливо, с едва заметным превосходством человека, чья воля была выполнена, но облекал это превосходство в форму доверительного исповедования, не опасаясь того, что искренность будет использована Белосельцевым ему во вред. – У русских есть представление, что добытые чеченцами деньги идут на строительство вилл, на предметы роскоши, на покупку земель в Анталии. Это заблуждение. Сегодняшние чеченские политики – аскеты и пуритане. Мы не можем себе позволить построить лишнюю мечеть. Все деньги идут на закупку оружия.

– В этом есть необходимость? – Белосельцев одолело секундное обморочное состояние, возвращая себе прозорливую чуткость, пряча ее под личину равнодушия и усталости. – Чечня набита оружием.

– Мы исходим из неизбежности новой войны с Россией. – Вахид обращался к Белосельцеву как к другу, которого не нужно бояться. – К этой войне готовится Россия, готовимся мы. Кавказ становится расширяющимся полем боя, которое потребует много оружия. Мы закупаем госпитали, артиллерию, формируем свою авиацию. Создаем укрепрайоны в столице и в горных ущельях. Народ мобилизован и готов сражаться. Быть может, впервые за всю свою историю мы обрели мессианскую идею и готовимся ее реализовать. Мы преобразуем Кавказ, его веру и идеологию, его геополитику и государственное устройство. Чеченцы лидируют среди кавказских народов, переживают пассионарный взрыв, и остальные народы Кавказа признают наше первенство.

– Можно очень быстро израсходовать накопленную за десятилетия энергию. Масхадов – не Наполеон и не Гитлер. Ему не дойти до Москвы. – Белосельцев исподволь управлял разговором, как управляют ручьем, воздвигая на его пути малые препятствия, расчищая обходные неглубокие русла.

– Он уже дошел до Москвы, – тихо улыбнулся чеченец. – Наш с вами разговор происходит не в Гудермесе. Наша диаспора распространилась до Находки и Архангельска. Мы контролируем доходные российские отрасли. Так или иначе, мы владеем российской нефтью, золотом, алмазами, игорным бизнесом и, что греха таить, поставками наркотиков. Деньги, которые мы выручаем, будь то тюменские промыслы или кимберлитовые якутские трубки, идут в Чечню на закупки оружия. Эти деньги позволяют нам иметь друзей в Министерстве обороны, в правительстве, в разведке, на российском телевидении. Однако наши с вами личные отношения, Виктор Андреевич, основаны не на меркантильных интересах, а на корпоративном чувстве разведчиков. – Вахид спокойно смотрел на него из-под сросшихся сине-черных бровей, предлагая предельную откровенность, обязывая его к встречной открытости, что было завершающим психологическим приемом вербовки.

– Вы хотите сказать, что в случае военного конфликта с Россией не будет тыла, схватки станут проходить по всей Транссибирской магистрали и чеченские взрывники будут действовать во всех больших городах?

– И на атомных станциях, и на ракетных шахтах, и на химических заводах. Русская власть должна это знать. Эти деньги, – Вахид кивнул на алюминиевые чемоданы, – пойдут на создание опорных баз террористов. Но не в Аргунском ущелье, а в Ставрополе, Казани, Москве. В сущности, они уже созданы. Есть персонал, есть тайные склады взрывчатки, есть объекты для взрывов. В случае новой войны на Кавказе Россия должна быть готова к ударам по своим самым чувствительным центрам, в число которых входят ее незащищенные святыни, такие, как Спас Покрова на Нерли и деревянная церковь в Кижах.

Так полыхают ночные зарницы, озаряя далекие сумрачные горизонты. Так дергается зарево беззвучного взрыва, бесконечно удаленного от зрачка. Белосельцев испугался своего прозрения, боясь его осмыслить. Он держал под своим ужаснувшимся сердцем как предчувствие огромного неизбежного зла, в которое его вовлекли. Проект Суахили представлялся непрерывной чередой злодеяний, где одно порождало другое, намного превосходящее прежнее. Он, разведчик, был накануне открытия. Мог стать обладателем драгоценной, не имеющей цены информации, которую не знал кому передать. Кругом были враги и предатели, и заговор, в который он был вовлечен, казался ему всемирным.

– Теперь, когда ваши условия выполнены, – Белосельцев овладел собой, – пославшая меня сторона просит Арби Бараева вернуть генерала Шептуна завтрашним рейсом из Грозного. Его возвращение должно быть приурочено к важному политическому мероприятию и призвано снять напряжение, возникшее у российской общественности.

– Конечно, – заверил чеченец, – генерал вернется завтра вечером. Я вам сообщу. Если не трудно, Виктор Андреевич, вашу визитку…

Белосельцев передал ему карточку из числа последних, сохранившихся с прежних времен. Зачеркнул телефон института, где когда-то работал, вписал телефон домашний.

– Непременно вам позвоню. – Вахид проводил его к выходу, стройный, элегантный, в шелковой белой рубахе, с галстуком-бабочкой, говоря с легким оксфордским акцентом.

Глава пятнадцатая

Он уезжал в старомодной «Волге» с опустевшим багажником, где еще оставался запах мышиного зловонья. У светофора рядом с ним остановилась вишневая «Мицубиси», шофер опустил стекло, ссыпал пепел сигареты, посмотрел на него, раскрывая в медленной волчьем оскале золотые зубы. Белосельцева охватила паника – за ним следили, его сопровождали. Тайна, которой он обладал, была смертельно опасной. Черный джип с огромными стеклами, скрывавшими гранатометчиков и снайперов, исчез. Передал его маленьким голубым «Жигулям», где сидел рыжеватый парнишка, висел американский флажок, качалась православная иконка. Покрутившись вблизи, «жигуленок» исчез, передал его кофейному пикапу, который вел небритый мужик в картузе. Вслед за пикапом к нему прицепился красный «Форд», управляемый женщиной с пепельными волосами. Она нервно вела машину, говорила по мобильнику, сердито двигала накрашенными губами. Бросила на Белосельцева раздраженный взгляд, который и выдал ее, – она вела наружное наблюдение, маскируясь под светскую львицу. Он оторвался от нее, едва не ударив бампером неуклюжую «Газель». Нарушил правила, пересек осевую линию, ловко ускользнув от «Мерседеса», наполненного агентами ФСБ. Нырнул в туннель, обманув работников МУРа, которые прикинулись веселыми азербайджанцами в поношенном «Ягуаре». Но выскользнув из туннеля, увидел на доме белую тарелку антенны, которая следила за ним, поворачивалась в его сторону, передавала изображение на невидимый экран. Он резко увеличил скорость, ушел от антенны, но впереди, на высоком здании, красовался белый, похожий на страусиное яйцо, шар. В нем находилась система слежения, она передавала о нем информацию в центр слежения, наблюдатель видел его испуганное лицо. Он был захвачен, оплетен. Его вели, с ним играли. Выматывали его нервы и волю. Куда бы он ни метнулся, он оставался в поле зрения следящих антенных систем. Москва с лучами радиальных проспектов, с концентрической системой колец, была паутиной, в центре которой дежурил красно-белый, с золотыми глазами, паук. Белосельцев метался по Москве, дергал натянутую паутину. Кремль чувствовал его панику, знал каждую улицу, подворотню, куда протискивалась его старомодная «Волга».

«Стать невидимкой… Использовать технологию «стелз»… Покрыть машину отражающим радиоволны составом… Метнуться прозрачной тенью к вершине высотного здания, где серебряной искрой трепещет голубь…» – так думал он, желая освободиться от своей испуганной уловленной плоти, превратиться в неуловимый свободный дух.

Проносясь мимо рекламных стендов, где ненасытным глазам предлагалось шипящее мясо восточного ресторана «Тамерлан», баснословные выигрыши в казино «Голден Палас», перламутровые писсуары итальянской фирмы «Ла Монти», концерты паточно-сусального Киркорова и маленькие пупырчатые уродцы корпорации «Билайн», Белосельцев углядел скромный лист, извещавший о выставке художника Поздеева, сибирского гения, умершего тихой смертью среди нарисованных ангелов, цветов и небесных светил. И уже вскоре был на Крымском Валу, оставил машину у пустынного фасада, поднимался по каменным теплым ступеням.

Залы, через которые он шел в поисках выставки, были пустые, солнечные, с белесыми деревянными половицами. В сухом теплом воздухе, казалось, пахло сеном, висели чудесные, любимые картины, напоминавшие благоухающие груды сухих золотистых фруктов, голубого изюма, смугло-красных гранатов. Он удивлялся, отчего нет людей, лишь сидят на стульчиках престарелые смотрительницы, как весталки, сберегающие остывающий священный огонь. Люди, переставшие молиться на этот огонь, наполняли теперь вещевые рынки, торговые центры, шумные зрелища. Мчались куда-то в своих лимузинах, меняли рубли на доллары, бушевали в пикетах и демонстрациях. Или, оглохшие, омертвелые, прозябали по углам в сонной одури, ссорились и вяло бранились.

Он вошел в зал Поздеева, и душистый запах, казалось, усилился. Он исходил от картин в простых деревянных рамах, где, большие и свежие, стояли в вазах цветы, смотрели молчаливые животные из заповедных лесов, взирали спокойные темноглазые лики то ли святых, то ли языческих идолов. Тот же запах меда и клевера струился от туманных распятий, на которых цвели, благоухали, раскрывались бутоны, источая нежное свечение жизни. Белосельцев двигался от картины к картине, изображения становились все проще, лишались портретного сходства, становились кусками ковра, разноцветным орнаментом, где с трудом угадывались люди, цветы и животные, и все превращалось в движение света. Он остановился перед высокой картиной, на которой сверкали ромбы, треугольники, сферы, расположенные в чудесной гармонии, словно перед ним был огромный кристалл с голубыми плоскостями, четкими гранями, куда вошли и застыли силовые линии мира, установилось высшее равновесие и гармония. В голубую глубину, словно в толщу прозрачного весеннего льда, залетел и замер вмороженный солнечный луч. Картина именовалась «Чаша», была предсмертной работой художника, который удалился от мира и в неустанных размышлениях и трудах стремился постичь философскую суть бытия. Бытие открылось ему как равновесие множества миров и пространств, в центре которых находился голубой прозрачный кристалл. Так Поздеев изобразил Бога, открывшегося ему перед смертью в прозрении.

Белосельцев стоял восхищенный, словно умерший художник поведал ему о своем медленном, неуклонном постижении истины, когда в душе стихают все похоти, умирают страсти, сникают гордыни. В изнуренной трудом и немощью плоти начинается концентрация света, прижизненное освобождение духа, и в молитвенном последнем усилии открывается Бог как сияющий прозрачный кристалл, недвижный и целостный, скрепляющий собой мироздание.

Это был путь, к которому он стремился и с которого постоянно сбивался. Неукрощенная плоть, гордый и суетный ум каждый раз ввергали его в заблуждения, уводили с дороги познания. Он не добивался прозрения. Солнце, о котором молил всю жизнь, не всходило. Лишь тускло у горизонта, как в полярной тундре, разгоралась и гасла заря.

Он стоял перед картиной, восхищаясь и одновременно страдая. Картина не была к нему равнодушна, звала, побуждала к поступку. Он смотрел на нее не мигая, расширив зрачки, задержав дыхание. Картина стала вдруг волноваться, как отражение в воде, на которую пал легкий ветер. Холст перестал быть твердым. В нем открылся тонкий прогал, едва заметная скважина. И в эту узкую щель, в игольное ушко, торопясь, сбрасывая бренную плоть, превращаясь в тончайший луч, устремилась душа. Проскользнула в зазор, оставив опустелое тело безвольно стоять на сухих половицах.

Его первый вольный порыв вознес его над Москвой, и он замер в восторге, опираясь на воздух, озирая розово-белый город, похожий на срез огромного дерева, в кольцах, слоях, в радиальных прожилках и линиях. В сердцевине был Кремль, алый, золотой и дышащий, и если присмотреться к Москве, то это был Спас, вышитый разноцветным шелком на зеленом полотенце подмосковных полей и лесов.

Вторым счастливым порывом он унесся на северо-запад, к псковским синим озерам, где когда-то любил свою милую. Она шла босиком в розовом сарафане по белой дороге, мимо старой Изборской крепости, Труворова городища, церкви Николы на Горке, где паслись библейские овцы и желтело поле подсолнухов. Он смотрел на нее с высоты, видел туманные сосняки, слюдяной след от лодки, красного коня на лугу, низкое туманное облачко летящих скворцов.

Третьим мощным порывом он вознесся в космос, глядя оттуда на далекую Землю, похожую на живое яйцо, где что-то переливалось, дышало. Оттуда к черному, усыпанному звездами небу летели души умерших, прозрачные, похожие на пучки разноцветных лучей. Одна душа пролетала близко от него, и это была женщина, которую он когда-то любил. Она не узнала его, улыбнулась, поманила за собой, и он смотрел, как она удаляется, переливаясь, словно капля росы.

Он увидел рай, который казался подобием земной природы, но прекрасней. Озера были ослепительно синими, в них отражались осенние золотые леса. Лоси, волки, медведи спускались к водопою, и их вел Серафим Саровский в белой рясе, подпоясанной цветным кушачком. Праведники гуляли в раю, но не напоминали людей, а были пучками света. Переливались, как утренний луг, и глаза, узревшие праведников, не могли на них наглядеться.

Он вознесся над раем в восходящем потоке света, который голубел, словно пламя горящего спирта. Становился плотнее и гуще, застывал в синеве. Превращался в сияющий чистый кристалл, живой, драгоценный, наполнявший все небо, бывший всем, всему даривший названия. Кристалл был недвижен и чист, из прозрачного синего льда. В него залетел и замер луч света, словно радужная паутинка.

Это был Бог. Его душа узрела Бога, пережив блаженство. Достигла высшего счастья, в котором хотелось остаться и застыть навсегда. Но из синевы изреклось тихое слово, обращенное к нему. Оно отсылало его обратно на землю, где он должен дожить свой век и снова сюда явиться как пучок разноцветных лучей.

Белосельцев стоял перед картиной Поздеева, не понимая, что с ним только что было. Кто взял его при жизни на небо, показал мироздание, окунул в лазурь, прижал к своим любящим дышащим губам и снова вернул на землю. Служительница с седыми буклями, державшая на коленях вязанье, удивленно на него смотрела.

Он вернулся домой счастливый и верящий. Мир, в котором он пребывал, на своих отдаленных окраинах был ввергнут в жестокость и хаос. Но по мере приближения к центру становился все ясней и прозрачней. И там, куда стремилась душа, находился божественный синий кристалл – «Чаша» Поздеева.

Утром он проснулся от звона, словно в стекло ударили камнем. Среди осколков сна, в солнечной паутине трещин, он схватил телефонную трубку. Услышал голос чеченца Вахида, едва узнаваемый, без оксфордских замшевых интонаций, с кавказским косматым акцентом, с повизгиваниями, словно тот танцевал танец с саблями:

– Фальшивые!.. Вы нас обманули!.. Чеченца нельзя обманывать!.. Русский не понимает язык дружбы!.. Русский понимает язык пули!.. Арби сказал, что за это оскорбление вы заплатите кровью!..

– Не понимаю… Что случилось? – Белосельцев испугался этого косматого вихря с проблеском клинка, с огненным неистовым взглядом и белым оскалом. – Объясните толком, Вахид…

– Вы нас подставили!.. Пять миллионов фальшивых долларов!.. Это обман, оскорбление и насмешка!.. Чеченцы не прощают насмешки!.. Я не отвечаю за последствия!..

– Постойте, Вахид, надо во всем разобраться…

Но уже пульсировали гудки и в комнате метался черный исчезающий вихрь, улетая в солнечное окно. Он понимал, что случилось нечто ужасное. И это ужасное заключалось в том, что он, Белосельцев, не понимал природу окружавших его опасностей. Он двигался, действовал, переносил предметы, садился в автомобиль, посещал художественные выставки. Тешил себя мыслью, что прозорливо угадывал ход событий, опережал соперников, предвосхищал их коварные замыслы. Но взрывное устройство срабатывало не под сиденьем машины, не на пороге дома, не под столом деловых переговоров, а в самой глубине его сознания, в сердцевине души, где, невидимый миру, таился дивный синий кристалл. От взрыва летели голубые осколки. От божественного кристалла, от гармонии и равновесия мира оставалась груда бесцветных льдышек, как от упавшей сосульки.

Он пытался обратиться к Гречишникову, чтобы выяснить суть происшедшего, но того не было ни дома, ни в Фонде. Белосельцев поехал в офис Копейко, откуда вчера вынес алюминиевые чемоданы. Но охрана у входа отчужденно сообщила ему, что Копейко отсутствует и едва ли будет сегодня. Он попытался дозвониться до Зарецкого по одному из многочисленных телефонов, но повсюду его вначале спрашивали, кто он такой, а потом холодно сообщали, что Зарецкий вне досягаемости.

Он пытался понять, что случилось. Вспоминал мельчайшие эпизоды последних дней, которые казались незначительными и ненужными, не встраивались в линию заговора, которую он мнимо угадал и отметил. Эти эпизоды почти забылись, но теперь именно они должны были объяснить истинную сущность событий, выявить скрытую, подлинную линию заговора.

Астрос, желая ослабить Премьера, сдал Шептуна чеченцам, оговорив себе долю в выкупе. Зарецкий, извечный соперник Астроса, хотел помешать его сделке, подсунул фальшивые доллары. Желая подвигнуть Премьера к «малой войне» в Дагестане, обрек Шептуна на заклание. Чокнулся рюмкой с экраном, на котором колыхалось опухшее, с обвислыми усами, лицо. Назвал чемоданы с долларами «ящиками Пандоры», откуда вырвутся война, разрушения, смерть.

Все мешалось и путалось. Черно-красный орнамент ковра, на котором стоят чемоданы. Длинные пальцы Зарецкого, окружающие чемоданы магической клинописью. Зеленые «кирпичики мироздания», из которых строится огромная, до неба, стена. Праведники на опушке заповедного леса, сверкающие, словно роса. Синий небесный кристалл, в котором кончается мука расчлененного мира и мерцает, словно тонкая радуга, остановленный луч.

Белосельцев кружил по городу, не находя себе места, и ему казалось, что отовсюду – из туманных, перечеркнутых проводами небес, из-за сетчатой Шуховской башни, из-за университетского золоченого шпиля, из рекламного щита «Ла Монти», из солнечного разлива реки, – отовсюду корчит рожи Зарецкий, провожает его бесовским, ядовитым смешком.

К вечеру, не найдя никого из вероломных сподвижников, он отправился на Лубянку, где в Доме офицеров проводилась встреча Премьера с ветеранами спецслужб и где, быть может, он сумеет найти Гречишникова. Потребует у него объяснения. Попытается отвести еще неясную, приближающуюся беду.

В вестибюле было людно и шумно. Мелькали генеральские лампасы. Дородные, вальяжные директора концернов и фирм узнавали один в другом былых полковников внешней разведки. Строгие, в баснословно дорогих костюмах и галстуках, банкиры лишь неустранимой выправкой выдавали прежнюю свою профессию. Белосельцев встречался с былыми сослуживцами, обнимался, обменивался рукопожатиями. Угадывал по одежде, по выражению глаз, по тембру и силе голоса, кто из них преуспевает в бизнесе, цветет в банковских охранных структурах и аналитических центрах, а кто влачит печальное существование в ворчливой немощи и забвении.

Он искал среди них поддержки, искал возможных союзников. Быть может, тот генерал, гроза диссидентов, автор хитроумных кампаний в прессе, после которых вольнодумцы, надышавшись мордовским ветром, высылались самолетами за границу, обменивались на пленных разведчиков. Генерал был стар, жалок, старался бодриться, держаться молодцом, но был похож на погасший светильник. Многие из тех, кого он когда-то преследовал, сидели теперь в Президентском совете, были законодателями мнений, травили старика злыми нападками. Или тот полковник внешней разведки, кто готовил боевиков для Фронта Фарабундо Марти, обучал сандинистов, отсылал в колумбийские джунгли диверсантов, теперь, с модной стрижкой, в нежно-сиреневом декадентском галстуке, протянул ему руку с тяжелым перстнем, и в холодных серых глазах были отчуждение и насмешка преуспевающего нефтедельца, фрахтующего либерийские танкеры, снабжающего Кубу венесуэльской нефтью.

Многих он помнил в лицо. От многих получал указания. Многих сам отправлял на опасные боевые задания. Но никто из них не внушал ему доверия. Время всех изменило, выкрасило в иные цвета. И ему казалось, все они имеют на лбу тайную мету, не отбрасывают тени, включены в Проект Суахили.

– Виктор Андреевич, вот так встреча!.. – Его остановил широкоплечий крепыш в сером вольном костюме. Белосельцеву потребовалась секунда, чтобы радостно вспомнить, кому принадлежит это круглое скуластое лицо, волосы, то ли седые, то ли белесо-желтые, умные ярко-голубые глаза. Кадачкин, полковник военной разведки, с кем свела его судьба в Лубанго, поводила по горячей саванне, по каменистым океанским прибрежьям, по белоснежным солончакам Калахари. Его лицо почти не изменилось с тех пор. Казалось, оно хранило гончарный африканский загар, в складках его пиджака еще оставалась пыльца фиолетовых ядовитых акаций и где-нибудь в гуще волос притаились частички красной африканской земли. – Сколько лет, сколько зим!..

Они обнялись, и, чувствуя крепость его неизношенного тела, его дружеский горячий порыв, Белосельцев подумал – вот кому он может довериться, вот кто может стать сотоварищем, отвратить беду.

Они стали ходить по вестибюлю кругами, не обращая внимания на толпящихся ветеранов, бестолково и радостно вспоминать прошлое.

– А помнишь, – Белосельцев обращался к Кадачкину на «ты», хотя, возможно, в те давние дни они оставались на «вы», – помнишь, как ты меня спас, когда этот стервец Маквиллен собирался меня похитить? Может, ангел тебя перенес на этот отрезок дороги Лубанго – Порт Алешандро?..

– А помнишь, как ты ловил своих дурацких бабочек, а я тебя прикрывал с автоматом? – радостно подхватывал Кадачкин, принимая это панибратское «ты». – Думаю, ну сейчас разведка буров появится, а у меня только один магазин с патронами…

– А помнишь, как ты вытащил нас с Аурелио из-под коряги, и мы пробирались на бэтээре по сухому ручью и слушали, как стонет по соседству раненый слон?..

– Не было в моей жизни ничего прекраснее, чем та дорога в Кунене, где мы поджидали «Буффало», и я никогда не видел разом столько горящих броневиков и машин…

– А в моей жизни не было ничего лучше той бани, где твой прапорщик хлестал меня эвкалиптовым веником, вытапливая из кожи всю ядовитую гарь и копоть…

– А помнишь кубинку, с которой я отплясывал на веранде, и она расстегнула блузку и показала свою коричневую потную грудь?..

Нет, этого Белосельцев не помнил, это было уже без него. Но он радостно кивал, представляя, как кубинка, выпив лишнего, колышет бедрами, расстегивает военную блузку, освобождает смуглую, глянцевую от пота грудь.

В вестибюле зазвенел звонок, приглашая участников встречи в зал.

– Ты где обретаешься? – Белосельцеву не хотелось расставаться со старым товарищем. – Чем на хлеб зарабатываешь?

– Так, кое-чем. Экспорт-импорт, сам знаешь, – отмахнулся Кадачкин.

– Нам надо с тобой повидаться, посидеть, выпить рюмку. – Белосельцев вытащил визитную карточку и уже на ходу, увлекаемый в зал, написал домашний телефон. – Позвони, не откладывай, буду рад…

И они расстались, потерялись среди шевеления и хлопанья кресел в просторном сумрачном зале с освещенной сценой, на которой был установлен стол для президиума, возвышалась старомодная трибуна с дубовым советским гербом.

Еще несколько минут разноголосого ропота, затем наступившая тишина, и на сцену вышли Премьер, улыбающийся, круглоголовый, чем-то похожий на бодрого конферансье, Избранник, изящный и скромный, быть может, впервые в новой роли директора ФСБ появившийся на публике, несколько молодых генералов, неизвестных Белосельцеву, из тех, что стремительно вознеслись среди бесконечных чисток и перестановок в спецслужбах. Шествие замыкал Гречишников, приотстав, умышленно опоздав на секунду, так что возникло ощущение, что это он их всех выпустил. Он будто направлял их, как мальчик с хворостиной направляет гусей.

Зал поднялся, приветствуя руководство, благодарный за встречу, за оказанную честь, за возможность оказаться вместе, пережить драгоценное единство, солидарность, пусть мнимое, но бодрящее чувство нужности и причастности.

Белосельцев из первых рядов всматривался в Премьера, который казался окруженным легкой мутью, словно начинал тлеть, распадаться, высеивать мельчайшую пудру, как перестоялый гриб, которому суждено скоро упасть. Избранник был подчеркнуто сдержан, слегка улыбался, но не залу, а какой-то своей отрешенной мысли, которая занимала его помимо сиюминутных забот, и у тонкой его переносицы, меж светлых бровей, держался зайчик света. Гречишников был строг, сосредоточен, вел невидимое управление, посылал сигналы в зал строгим мановением бровей, поворотом круглых оранжевых глаз, чуть заметным указанием пальца.

Слово было предоставлено Премьеру, который, бравируя военной выправкой, бодро, твердо прошел к трибуне и сразу тронул стакан воды, повинуясь рефлексу оратора.

Он начал с того, что передал привет ветеранам от Президента, который, по его словам, все силы отдает укреплению спецслужб:

– Я военный и готов подчиниться любому приказу Верховного. Но должен честно сказать, все приказы, которые я получаю как генерал и Премьер-министр, наполнены заботой о благополучии и величии России…

Несколько деликатных хлопков были ему наградой.

Затем он заговорил о реформах, о трудностях, которые они встречают на своем пути:

– Демократия – дорогое удовольствие, но мы готовы платить за нее самую высокую цену, ибо за пределами демократии находится слепое насилие…

Многие поняли это как намек на разгром Парламента и, удивляясь его смелости, одобрительно захлопали.

Он перешел к обзору международных проблем.

– Сегодня у России нет внешних врагов, но я бы не сказал, что нет внешних долгов, – скаламбурил он, весело оглядывая зал, который наградил остроту негромким одобрительным смехом.

Он пространно стал говорить о внутренних проблемах, подчеркивая важность гражданского мира и согласия:

– Мы все здесь «государевы люди», готовы головы сложить за Отечество, но берусь утверждать, что худой мир с Чечней лучше доброй ссоры, и дело здесь не в статусе Ичкерии и не в слабости Москвы, а в том, что перестали гибнуть люди, а это самое главное…

Зал промолчал, но Гречишников ударил в ладоши, и ему отозвалось в разных рядах несколько громких хлопков.

– В подтверждение сказанного хочу сообщить, что усилиями наших коллег, которые находятся здесь, в этом зале, генерал Шептун, задержанный несколько дней назад в Чечне, сегодня вернется в Москву. Как я и обещал вам, поклявшись честью офицера. Мы ожидаем его появления в этом зале. Мне сообщили, что он благополучно сошел с трапа самолета Грозный—Москва. Вот это и есть, товарищи, миротворческий процесс!..

Зал радостно, страстно зааплодировал, воодушевленный освобождением генерала. Люди озирались, не появился ли он среди рядов, не выходит ли он бодрым шагом на сцену. Белосельцев хлопал вместе со всеми. У него отлегло от сердца. Его страхи и подозрения были маниями, которым он был подвержен, не умел их в себе подавлять. Он торопил появление генерала, собираясь при встрече намекнуть на причину его злоключений. Объяснить ему, быть может, за рюмкой душистого коньяка, какое участие он, Белосельцев, принимал в его вызволении.

– А сейчас я хочу сделать подарок вашему Дому офицеров. Хочу преподнести фарфоровую вазу, созданную мастерами советского фарфора в честь десятой годовщины ВЧК. Пусть этот шедевр займет свое почетное место в нашем Доме как реликвия нашей борьбы и наших побед…

Он повернулся к сцене, показывая залу невыразительный профиль, без подбородка, с маленьким носом. Появился порученец в форме полковника. Он не без труда нес высокий картонный футляр в цветастой бумаге, перевязанный серебристой бечевкой, в котором таился подарок. Виновато улыбаясь, держал на весу нелегкий футляр, в то время как Премьер неторопливо, старательно развязывал на тесемке бантик. Легкой змейкой тесемка соскользнула на пол. Следом опала цветастая обертка. Премьер обеими руками потянул вверх высокую крышку, снял, победно улыбаясь. В руках порученца на подставке возникла отрезанная голова Шептуна, с закатившимися лунными белками, ржавыми свалявшимися усами, приоткрытым страдальческим ртом. Зал ахнул. Порученец, ужаснувшись, выронил подставку, и голова с глухим стуком упала на сцену, несколько раз перекатилась, опрокинувшись на ухо, показывая залу спекшийся обрубок шеи.

Белосельцев полуобморочно устремился со всеми к сцене, успевая заметить побледневшее, как мучнистый колобок, лицо Премьера, Избранника, его бесстрастный лик, напоминавший изделие из голубоватого мрамора, и Гречишникова, чьи глаза сверкнули торжествующим рыжим блеском.

Одна половина зала стала карабкаться на сцену, другая хлынула к дверям. Люди покидали ряды. Слышалось: «Убийца!», «Брехливая тварь!», «Президентская подстилка!», «Сука поганая!» Белосельцев увидел, как военные, накрыв отрубленную голову содранной со стола скатертью, уносят ее за сцену.

Глава шестнадцатая

Он чувствовал свою неприкаянность, свое одиночество, свою растерянную, тоскующую душу, залетевшую в слабое, неумное тело, которое помаялось, помоталось по свету, изведало все отпущенные человеку страсти, искусилось на все соблазны и, обессиленное, пресыщенное, теперь доживало свой век, не отпуская из себя печальную пленную душу. Он чувствовал свою случайную заброшенность в мир, куда его впустили в далекое утро, снабдив напутствиями из бабушкиных сказок, книжных басен и притч, командирских приказов, библейских туманных заповедей, а потом оставили посреди вечерней пустыни с остывающими песками и бледной полоской зари.

Он сидел в кабинете перед стеклянными коробками, в которых бесчисленные, посаженные на булавки, застыли разноцветные скелеты умерщвленных безгласных существ. И вся прожитая им жизнь казалась полым сухим хитином с мертвым орнаментом полузабытых встреч, незавершенных деяний, недодуманных мыслей.

Он смотрел на свои руки, странно сконструированные природой, чтобы обладавший ими мог хватать лежащий на дороге камень, гладить женскую грудь, давить на спусковой крючок, метать игральные карты, пересчитывать деньги. Руки его были сухие, натертые от бессчетных касаний, и от них пахло мышиным тленом и парной кровью.

С утра его донимали звонки, но он не снимал трубку, чтобы не услышать воркующего витютня. Несколько раз звонили в прихожей, но он не подходил к дверям, чтобы не выдать себя скрипом половиц. Из-за шторы он выглядывал на Тверской бульвар, и ему казалось, что под деревьями, начинавшими слабо желтеть, на зеленых скамейках, на утоптанных красноватых дорожках его караулят и ждут. Ему хотелось ускользнуть из дома, но не было человека, к кому бы он мог прислониться. Любимых и близких уже не было на земле. Друзей не осталось, а иные стали врагами. Женщины, которых когда-то любил, давно принадлежали другим, растили детей и внуков. Единственным, кого вдруг ему захотелось увидеть, услышать его несвязную, похожую на лепет ребенка речь, был Николай Николаевич, русский пророк, который сидел на полешках на берегу раздольной реки и изрекал прочитанные на бегущей воде пророчества.

Белосельцев со всей осторожностью разведчика, уходящего от преследования, выскользнул из дома. Он обманул невидимую «наружку», сделав несколько петель в переулках и подворотнях. Запустил свою пыльную «Волгу» и поехал в Печатники.

Он не плутал среди окраин, однотипных многоэтажных построек, а сразу выехал на прибрежный пустырь, где текла река с далеким зеленым островом и затопленной ржавой баржой. Знакомый гараж был открыт, в нем виднелся допотопный замызганный «Форд» с лысыми крыльями. Дальняя часть гаража была завешена холщовыми тканями, как завешивают перед открытием памятник. В глубине темной масленой ямы, среди голого света ламп работали Николай Николаевич и его неизменный подручный Серега, все в той же удобной, повязанной на чеченский манер косынке.

Белосельцев подошел, поздоровался, наклоняясь над масленой глянцевитой ямой, стараясь поймать взгляд Николая Николаевича, убедиться, что именно его лицо, тихое, белесое, как осенняя стерня, было так необходимо ему и желанно среди искаженных ненавистью и лукавством личин, обступавших его в последние дни. Но Николай Николаевич был заслонен ржавым днищем, лишь виднелись его руки, освещенные лампой, сжимавшие гаечный ключ, набухшие жилы, ссадины, черные, грязные ногти – руки мастерового, неутомимо исправлявшие поломки изношенных механизмов. Зато напарник его Серега сразу узнал Белосельцева, радостно заблестел из-под днища глазами.

– Виктор Андреевич, давно не были!.. А мы здесь с Ник Ником «Форд» до ума доводим!.. Если не развалится, будет как новый!.. Азерам продадим, жить будем!.. – Он шмыгнул носом, на котором темнел сочный мазок машинного масла. – Посидите на солнышке, скоро обедать… Надежда Федоровна обед приготовила.

И снова старый да малый заскребли по днищу, накидывая ключи на ржавые гайки, отчего в глубине машины стонали утомленные жилы.

У гаража, за железной стеной, был сложен из кирпичей очаг, в нем догорали дрова, стояла над углями сковорода, и рядом, на старых ящиках, сидела немолодая женщина в блеклых одеждах, лежала мягкая груда ветоши, из которой женщина вытягивала линялые лоскутки и тесемки, наматывала на клубочек. Белосельцев подошел, поздоровался, присел рядом, вдыхая вкусный запах дыма и жарева, напоминавший бивуачный костер, разложенный утомленными путниками. Они и были путники, странствующие по пустыне иссохшей русской жизни, в которой когда-то был у них дом и порог, а теперь одна бескрайняя, посыпанная пеплом дорога.

– Здравствуйте. – Белосельцев приблизился к женщине, стараясь ступать осторожно, чувствуя непрочность и хрупкость окружавшего женщину пространства, состоящего из сухой, мерцающей земли, стеклянного голубоватого воздуха, летучего дыма, не заслонявшего солнечной близкой реки. – Можно посижу рядом с вами, покуда Николай Николаевич работает?

– Садитесь, – тихо сказала женщина, пуская Белосельцева в хрупкий стеклянный воздух.

Он присел на бревнышко, посмотрев на сухое, белесое, как и у Николая Николаевича, лицо, напоминавшее осеннюю стерню на тихом пустынном поле, с которого скосили и унесли урожай, оставляя ниву для скорых снегов.

– Хорошо здесь, – сказал он, усаживаясь на полешко. – Город, а чувствуешь себя на природе.

– Хорошо, – согласилась женщина. – Спасибо Николаю Николаевичу, пустил меня жить сюда. Теперь-то мне хорошо.

– А вы откуда будете?

– Из Чечни. Беженка я. Бегала, бегала и сюда добежала. Дай Бог здоровья Николай Николаевичу. – Она наклонилась к матерчатой горке, в которой свились и перепутались цветные тряпицы. Поворошила осторожной сухой рукой. Вытянула длинную блеклую тесьму. Стала аккуратно наматывать на мягкий клубочек, в котором улеглись пестрые витки. – Это я половик плести затеяла. Может, продам, еды куплю. А то что ж на шее сидеть у Николая Николаевича.

Белосельцев притих на бревнышке, овеваемый сладким дымом. С реки прилетали беззвучные вспышки солнца, как прозрачные стрекозы, и их уносило ветром. Женские руки мотали клубочек, словно связывали воедино распавшиеся лоскутья прожитых жизней, готовя их для иного бытия. Безвестные судьбы витали вокруг, о чем-то бессловесно молили, силились себя обнаружить прозрачным колыханием дыма, летучим проблеском света, тонкой тесьмой, оставшейся от нарядной рубахи. Женщина тихим, поблекшим голосом рассказывала свою повесть, виток за витком наматывая ее на клубочек.

– Мы жили в Грозном, за Сунжей, собственный домик, садик. Муж на заводе работал, я дочку растила. Кругом чеченцы, татары, хохлы. Жили по-соседски, дружно. Помогали друг другу. У кого чего нет – соли, картошки, денег – в долг брали. Если праздник какой, все вместе. Пасха ли, Рамазан, Новый год или ихний Навруз – за одним столом, в складчину, подарки друг другу дарили. Дочка моя Верочка с соседским Русланом дружила, в школу одну ходили. Бывало, он под окнами встанет с портфельчиком: «Вера, выходи, я пришел!» Такой красивый, глазастый, меня тетей Надей звал…

Она вытянула из ветоши бледную голубую каемку, бывшую когда-то нарядным платьем, накрывавшим чье-то юное невинное тело. Медленно заплела в матерчатый колобок, крест-накрест поверх желтой тряпицы, бывшей некогда занавеской на чьем-то окошке.

– А потом, когда Горбачев пришел, словно кто отравы налил. Какая-то зараза пошла. Чеченцы насупились, с русскими перестали дружить. Не здоровались. Мимо пройдешь, они тебе вслед волками смотрят. Что-то на своем языке бормочут. «Вы нас при Сталине гнобили, а мы еще с вас за это спросим!» В школе драки пошли, чеченцы с русскими, одного паренька до смерти забили, нож ему в легкое сунули. Нам камнями два раза окошко били, муж стеклил заново. Русланчик соседский в парня вырос. С другими чеченцами стоит на улице, русских девчонок по-всякому обзывает. К Верочке с дружками пристает. Муж стал ее из школы встречать, чтоб не обидели дочь. Какая-то вокруг порча пошла, невесть с чего. Я плачусь мужу: «Давай, Петя, дом продадим, в Россию уедем. Здесь душно жить стало». А он мне: «Образуется, перетерпим».

Она потянула красную длинную тряпочку, бывшую когда-то кумачовым флагом, развевавшимся над исчезнувшей страной, которую Белосельцев почитал своей Родиной. Ленточка, исцветшая, легла в клубок, погрузилась в пестрое разноцветье истлевшей жизни.

– Раз приходит к нам чеченец Махмут, он на другом конце улицы жил. «Лучше бы, – говорит, – вам уехать. Я ваш дом куплю. Много денег нет, но кое-что дам на дорогу». И называет цену, которую и на билет едва хватит. Муж погнал его. «Совести нет!.. Я, – говорит, – этот дом на свои трудовые строил!.. Каждое деревцо своими руками сажал!.. А ты меня гонишь!..» А Махмут отвечает: «Ты свое дерево в мою землю сажал. Выкапывай и в Россию пересаживай. Уезжай добром, а то со слезами уедешь». Петя мой на него рассердился, прогнал, обещал прокурору пожаловаться. А Махмут ему: «Это раньше прокурор русский был, а теперь чеченец…»

Женщина протянула длинную тихую руку и на ощупь, наугад, как слепая, вытащила зеленый, застиранный до белизны лоскуток, бывший когда-то гимнастеркой солдата, служившего в исчезнувшем полку. Намотала на клубок, и тряпица кротко легла подле других, соединилась с ними в блеклый моток, похожий на сухой букетик цветов.

– Раз сидим с мужем, ужинаем, дочку из школы ждем. Она школу оканчивала, в институт поступать хотела. Красивая, белая, щеки розовые, глаза синие, волосы как солнышко золотое. Русская красавица. Вечер, темно, а ее все нету. Мы волнуемся. Муж говорит: «Ничего, должно быть, с подругами в кино заглянула». Вдруг прибегает соседка, хохлушка Галина. «Ой, – говорит, – Надя, беда!.. Веру твою какие-то чечены схватили, в машину посадили и силком увезли. Я только крик услыхала!» Я – в обморок. Муж бегом в милицию. Послали наряды, туда-сюда, нету. Мы по всему городу бегаем, Веру ищем. Наутро из милиции к нам приходят, повели с собой. На каменном полу лежит наша Верочка, мертвая, черная. Надругались над ней, всю одежду порвали, а потом убили. Мы к следователю, к прокурору ходили, правду искали. Прокурор нам только сказал: «Не найдем убийц, а вам мой совет – уезжайте…»

Белосельцев смотрел, как тихая ворожея катает клубочек, заматывая в него цветные волокна, готовит их для будущего рукоделия, куда заплетет упованья и радости, хулы и проклятья. И его, Белосельцева, жизнь, казавшуюся бесконечной и яркой, с неиссякаемой надеждой на чудо, превратившуюся в дремотную мглу, в бесцветное завершение дней.

– Жили мы с Петей как в страшном сне. Ночами не спим, дочкин голос мерещится. По городу чеченцы разъезжают, из ружей палят, хороводы водят. Где русских увидят, набрасываются. Дудаев грозит Москву штурмом взять, всех русских из России выселить. А потом в Грозный танки вошли. Пальба, грохот. Уж не знаю, кто эти танки на верную смерть послал, только их всех подбили, а танкистов, которые живые остались, тут же, обгорелых, у стен постреляли. Один мальчишка-танкистик к нам в дом пробрался. Стал молить, чтоб спрятали. Молоденький, бритый, голова перевязана, рука как плеть, слезы текут. Мы его с Петей в подпол укрыли. Да сосед-чеченец выдал. Пришли с оружием. «Где, – говорят, – у вас русская свинья прячется?» Петя мой отвечает: «Нету здесь свиней, люди живут». – «А вот мы сейчас посмотрим!» Открыли подпол, вытащили паренька. Вместе с Петей моим на крыльце расстреляли. Я день без дыхания пролежала, а к вечеру лопатой две могилы под яблоней вырыла и закопала обоих…

Половик, как бледная радуга, будет проложен от печки к столешнице. Кто-то в теплых домашних носках пройдет по цветной дорожке, не ведая, что в узорный ковер вплетены бессчетные жизни. И его, Белосельцева, жизнь, с той зеленой псковской горой, с которой скатился кубарем, хохоча, задыхаясь, и упал в густые цветы, на берег ручья. С тем солнечным океанским разливом, в котором плескался, целовал зеленую ветку, и обнаженная женщина, словно черный перламутр, шла по отливу, оставляя следы на песке.

– Как стали город бомбить, начались пожары, днем и ночью стрельба. Я в церковь пошла, батюшки нету, один старичок псаломщик служит. Встала я перед образом Богородицы и молю: «Заступница, Царица Небесная, сотри этот город с земли, чтобы ни камушка не осталось!.. Чтобы в каждый чеченский дом бомба упала!.. Чтобы каждого чеченца пуля насквозь пробила!.. А меня за эту грешную молитву убей!.. Я и так жить не хочу!..» Вышла из церкви и пошла без пути. Кругом все рвется, горит, дом за домом падает. «Ну убей же меня, убей!» Ан нет, не убивает, ведет среди пожаров…

Женщина тянула лоскутья, мотала длинный бесконечный клубок, которому не было ни конца, ни начала. Блеклым негромким голосом вела свою повесть временных лет, откуда есть пошла русская земля и куда она вся источилась в бесплодных метаниях и муках, оставив по себе легкий дым догоревших дней, ветошь исчезнувших жизней, среди которых, словно цветной лоскуток, и его, Белосельцева, жизнь.

– Ушла за город, вдоль Сунжи, в поля, где ни души. Иду по проселку всю ночь, только зарево за спиной, тянет гарью, да сквозь снег волчьи глаза как зеленые искры. Выбилась из сил и упала. Лежу, замерзаю. Волк ко мне подошел, обнюхал и снова пропал. Должно быть, ядом от меня пахло, порвать меня не решился… После уж я бродила, маялась, в поездах, в машинах, милостыню просила, от голода погибала. Добралась до Москвы, пришла в контору, которая беженцами заправляет, чтоб дали мне какую-никакую работу, какое-никакое жилье. Вхожу в комнату, а там чеченец сидит, на меня смотрит, усмехается, я и упала, как срезанная. Хотела в реку броситься, но Бог привел Николая Николаевича на берег, отогнал он меня от воды. Теперь вот здесь, в гараже, живу…

Она намотала на клубочек шелковую белую ленту от истлевшего подвенечного платья. Клубочек покатился по сухому солнечному пустырю, как маленькая тихая радуга. И если пойти за ним через горы и долы, леса и озера, то придешь к золотому храму о семи куполах. В нем сидит белогривый старец, держит священную книгу. Ты положишь на книгу свою усталую голову, он накроет ее белой, как летние облака, бородой, и наступит для тебя благодать.

У гаража брызгали краном Николай Николаевич и Серега, мыли масленые руки, затем направились к костру обедать.

Серега вытащил из гаража и поставил на солнце колченогий стол со следами порезов, паяльных ожогов, посыпанный железной пудрой. Настелил на него газету и, чтоб не сдуло ветром, расставил тарелки, положил ковригу ржаного хлеба, груду мытых огурцов с помидорами, выставил резную солонку, закатил кривобокий зеленый арбуз с сухим черенком. Надежда Федоровна плюхнула на стол закопченную масленую сковородку с шипящей картошкой и душистыми шкварками, и они устроились вокруг стола на ящиках, табуретках, шатких скамейках, и стол, уставленный снедью, стоял на берегу просторной реки, на солнечной пустоши, за которой вставал бело-розовый город.

Николай Николаевич поднялся, освятил еду наложением рук, держа большие натруженные ладони над красными помидорами, смуглой ковригой и глянцево-черной сковородой. Прочитал языческую молитву, которую тут же и сложил:

– Хлеб и вода – правдивым устам… Соки жизни – взыскующим правду… Солнце и река – русскому сыну…

Уселся, прижал к груди каравай и острым ножом, ведя по хлебу от дальнего края к сердцу, стал кроить ржаную ковригу на ровные ломти, отдавая каждому долю. Белосельцеву, получившему свой душистый ломоть, казалось, что он присутствует при священном обряде преломления хлеба, и Николай Николаевич, как вероучитель, одаривает своих учеников и сподвижников хлебом мудрости.

Они ели пышущую жаром картошку, цепляли вилками коричневые хрустящие завитки шкварок. Серега раскроил арбуз, который, распавшись надвое, будто захохотал алым огромным ртом, и они, держа у губ красно-зеленые полумесяцы, проливали на грудь сок, сорили на газету черными скользкими семечками. И Белосельцеву, вкушавшему прохладную сладость, казалось, что все они играют на флейтах и на реке, под их музыку, плывет пароход.

Они завершили обед и молча сидели, глядя на Николая Николаевича, ожидая, когда тот сочтет нужным прервать молчание и начать свою проповедь. Но он оставался безмолвным, словно давал ученикам повод насладиться бессловесной, рассеянной в мире мудростью, начертанной солнечными письменами по бегущей воде, застывшей в небе белым облаком, мелькнувшей над пустырем пролетной чайкой, белевшей поодаль туманным рокочущим городом.

– Который кричит – крикун, который шепчет – шептун, – произнес Николай Николаевич тихим голосом, от которого у Белосельцева содрогнулось сердце. – Голову одну нельзя хоронить… Ее на блюде несут, а танцев никто не танцует… – Он снова умолк, оставляя непрочитанными целые главы из книги мудрости, одаряя собравшихся лишь беглой отдельной строкой.

Белосельцев знал, что перед ним восседает провидец, он был готов внимать его учению, состоявшему из путаных иносказаний, недоговоренных притч, случайных обмолвок, в которых содержалось знание, огромное, как туманное солнце, добытое не из философских трактатов, не из партийных программ, не из научных докладов, а из людских треволнений, великих горестей и немеркнущих упований на благо, которыми жили все они, оказавшиеся в несчастной стране, среди бессчетных любимых могил. Белосельцев не мог повторить учения, не мог им воспользоваться, как не мог воспользоваться облаком, солнцем, рекой, отдаленным бело-розовым городом. Но, слушая провидца, он начинал понимать, что жизнь не бессмысленна, имеет свое объяснение, и смысл ее не связан со злом, возможно одоление зла, принесение жертвы и через эту благую жертву – воскрешение любимых и близких.

– Не верь Змею, у него кожа – пух, а под ним железо… Пробей железо, а под ним молоко… Испей молоко – и умрешь, потому яд… Не пей от сосцов Змея, ибо не знаешь, от кого пьешь… Змея нельзя убить, потому Змей в Змее сидит и тебя не подпустит… Возьми в себя Змея, тогда и убьешь… Россия в себя Змея взяла и в ней задохнется… Который человек в себя Змея возьмет, тот Герой… Который город возьмет, тот Город-Герой… В Москве много людей, а Герой один… Может, ты, может, я, не знаю… Об этом нельзя говорить…

Невнятные речения, где смысл скрывался, как дерево в тумане, вызывали у Белосельцева слезы, от которых было жарко сердцу. Прорицания были о них, собравшихся на последнюю трапезу перед тем, как расстаться. Все они были обречены и знали об этом. Каждому была уготована доля, о которой вещал пророк. Серега, глазастый и строгий, повязанный чеченской косынкой, сгинет на какой-нибудь жестокой войне, которых не счесть впереди. Надежда Федоровна угаснет на сирой больничной койке, среди чужих и бездушных, прижимая к груди цветастый тряпичный клубочек. Прорицатель погибнет как мученик, забитый камнями, под вопли жестокой толпы. А он, Белосельцев, не найдя земного пути, уйдет в безымянную темную реку, текущую среди ночных снегов, растворится в ее молчаливой воде.

– Гастелло Змея убил, а стал Гагарин, потому что русский Герой… Надо место знать, где у Змея замок, тогда разомкнешь. В том и бессмертье… Кто думает жить, тот умрет, а кто умрет за Россию, тот всегда жив будет… Избранник – не тот, кто избрал, а кого избрали… Ему еще долго быть, прежде чем стать, а иначе нельзя… Перед ним замок, а ключ у меня… Разомкну, он пройдет, а не то стоять будет, пока я не пройду… Ты ему в лоб смотри, где носит покрытье… Какой в нем знак и число… Он на двух дорогах разом стоит, а куда пойдет – это наша забота… У России много дорог, а путь один, им и иди… Придешь к шестому подъезду… Там много людей погибло…

Глазам было горячо и туманно от слез. Белосельцеву казалось, что это уже было однажды, в другой земле, где синие волнистые горы и горячая дорожная пыль, и за длинным столом сидел проповедник с прекрасным смуглым лицом, и в кувшинах вино, сотворенное из пресной воды, и хлеб, сотворенный из камня, и так тесен был их круг, так близко их расставание, что слезы текли, и в их горячем тумане не видно было, кто там уходил по каменистой дороге в облачке солнечной пыли.

– Ты всю землю измерил, потому землемер… А ты небо измерь, тогда небомер… Гастелло небо измерил, ему Сталин спасибо сказал… У России три глубины и три высоты, а что выше, то не дано… Ты в две глубины проник, а третью берегись, там гнездо Змея… Ты к первой высоте долетел, а дальше крыльев нет… Гастелло вглубь ушел, оттого и вознесся… В «Останкино» не ходи, все равно сгорит, уже тлеет… Руцкой от Змея, он в Курск пришел, а города нету, спустил в океан… Избраннику верь, он тебя позвал, а мои глаза кто-нибудь да закроет…

Белосельцев чувствовал скоротечность их встречи, неизбежность разлуки. Хотел их всех защитить, оградить от грядущей беды. Обнять их всех, сказать им нежное слово, прижать, как братьев, к груди. Но не было сил и слов, только слезы текли, и было горячо на руке от упавшей слезы.

Николай Николаевич встал, останавливая строгим жестом женщину и подростка, поднявшихся было следом. Поманил за собой Белосельцева:

– Пойдем, покажу самолет… Он тоже слезами омыт…

Они приблизились к гаражу, прошли в глубину его мимо ржавого «Форда». Николай Николаевич распахнул висящие холстины, открывая завесу, и в сумрачной глубине, покрытый лаком и блеском, предстал самолет неизвестной конструкции. Овальный высокий киль был украшен красной звездой. Вдоль фюзеляжа проходила линия, подчеркивающая длину и стройность машины. Аккуратными красными звездочками было помечено число воздушных побед. Крылья едва выступали из корпуса и во время полета выдвигались, меняли свою геометрию, позволяли машине совершать виражи и пикирование. На дверцах, с обеих сторон, искусной рукой были начертаны Богородица с золотистым младенцем и Сталин в парадном мундире. Носовую часть, где, невидимый, скрывался пропеллер, украшал алмазный орден «Победа», переливавшийся драгоценными гранями. Пахло лаком, бензином и краской, как в конструкторском бюро, где, готовый к испытаниям, хранится опытный образец самолета. И летчик-испытатель в очкастом шлеме отражался в стеклах кабины.

– Он убьет Змея, который по небу и который у Кремля на земле… Бомбовая нагрузка в отсеках и угол атаки бессрочно… Вылет в двенадцать ноль-ноль, а остальное секретно…

Белосельцев всматривался в фантастический летательный аппарат и с трудом узнавал «Москвич», замаскированный под боевой самолет. Автомобиль Николая Николаевича был преобразован для воздушных сражений. Летчик вслушивался в московское небо, в котором приближались к столице армады люфтваффе, и он был готов взлететь, один, без прикрытия, на виду у любимого города отразить нашествие.

Белосельцев знал, что он свидетель вещего безумия, которое одно способно объяснить хаос распавшегося мира и выступить против зла. Прорицатель, открывший происхождение зла, был одновременно и воин, готовый сразиться со злом. Был одинокий воин русской Победы.

Николай Николаевич опустил холсты. Занавесил чудесную, готовую к бою машину. Вывел Белосельцева из гаража.

– Первый вылет мой, потом твой… Теперь ступай, тебе далеко идти… – И медленно отошел к реке, остановился среди сияющих вод, словно встал в текущий огонь.

Белосельцев покидал прибрежный пустырь вместе с Серегой, у которого оказались какие-то дела на рынке, и он устроился рядом с Белосельцевым на сиденье, довольный тем, что не нужно идти пешком.

– Вы видели наш самолет? Николай Николаевич вам показал? – Серега, томимый желанием поговорить на запретную тему, боролся с обстановкой строгой секретности. Нарушая запрет, блестел глазами, возбужденно крутил головой, заглядывал в лицо Белосельцеву. – Мы теперь на машине не ездим, ходим пешком. Это раньше у нас был «Москвич», а теперь штурмовик. Мы две недели работали, переделывали его в самолет. Держим в ангаре в полном секрете, скрываем от глаз разведчиков. Красивый? Вам понравился?

– Сказочный.

Белосельцев представил лакированный, нарядный, с красной звездой самолет, украшенный Богородицей и генералиссимусом Сталиным, с сияющим победным орденом. В сумраке, окруженное холстами, изделие напоминало секретную боевую машину и одновременно детскую забаву, которую устанавливают на детских площадках для потехи малышни или подвешивают к каруселям в парках. Глазированная, в виде самолета, люлька, мигая огнями, мчится по кругу рядом с конями, верблюдами, потешными космическими кораблями.

– Когда я смотрел на ваш штурмовик, я почему-то вспомнил сказку о ковре-самолете, о Змее Горыныче, о спящей царевне.

Белосельцев осторожно взглянул на Серегу, не обидел ли его легкомысленными сравнениями. Но тот не обиделся, оживился, окончательно распечатал уста, словно Белосельцев угадал таинственный, сказочный смысл затеи.

– Николай Николаевич Змея Горыныча хочет взорвать. С самолета его разбомбить. Как Гастелло, на дракона спикировать и раздраконить. Мы сейчас взрывчатку добываем, разместим ее в бомбовых отсеках. В багажнике и на заднем сиденье.

– Как – взорвать? Какую взрывчатку? Взрывчатка-то вам зачем? – встревожился Белосельцев, еще не ведая, где проходит размытая грань между причудливой игрой и реальностью. – Где этот Змей Горыныч?

– Ну как же! – удивился Серега. – Николай Николаевич ведь вам говорил. Змей вокруг Кремля залег, свой хвост заглотал и петлю стянул. Если в то место ударить, то голову и хвост одним разом взорвешь, и Змей умрет.

– Вы что ж хотите – Кремль взорвать? Ведь он охраняется. Повсюду посты, наблюдатели. В воротах запоры, сети, которые любую машину уловят и остановят. Вам не пробиться.

– Да Кремль никто не хочет взрывать, – с досадой произнес Серега. – Кремль наш, русский. Кто же на него руку подымет? Мы Кремль хотим от Змея очистить. Николай Николаевич точно высчитал, где голова Змея. Он шагами промерил, на чертеж нанес. Если смотреть от Лобного места, то шагов за тридцать от Спасских ворот. Туда самолет направим, Змея взорвем, и кольцо вокруг Кремля разомкнется.

– Он что же хочет – за руль сесть и себя вместе с машиной взорвать? Себя убить хочет? – Белосельцев вдруг понял, что это не игра, не забава. Пророк, создавший учение о Русском Герое, готовится воплотить это учение в подвиг. Совершить мистическую жертву. Поразить зло. Освободить заколдованный мир. Пронзить копьем перепончатую крылатую гадину. Спасти царевну у врат. Вместо белого коня под драгоценным седлом – поношенная машина, перекрашенная под боевой самолет. Вместо копья, ударяющего в пасть чудовища, – взрывчатка в багажнике. Девой у Спасских ворот была пленная измученная Россия. Зло, погубляющее народ, имело сказочное воплощение Змея. Героический витязь в алом плаще, ведущий священную брань, был сам Николай Николаевич, русский Пророк и Герой, которого только что видел Белосельцев стоящим у просторной реки, окружавшей его голову сверкающим нимбом.

– Николай Николаевич говорит, что в России появился Избранник, который ее спасет. Но он пока сам себя не знает, как бы спит, усыпленный Змеем. Надо Змея убить, и тогда Избранник проснется, увидит, что Россия страдает, и ее спасет. Николай Николаевич хочет Змея убить, чтобы Избранник проснулся и в Кремль прошел. Хочет ему путь прорубить, разомкнуть замок. Сам себя считает Предтечей, которому суждено принести жертву, взорвать Змея и открыть дорогу Избраннику.

Они ехали по Печатникам, среди унылых, однообразно расставленных многоэтажек. Мигала огоньками вывеска ресторана. Дрожал, будто стеклянный, воздух над бензозаправкой. На рекламном щите девица примеряла колготки. Перебегал дорогу бомж, похожий на первобытного, заросшего до бровей человека. Качались у остановки автобуса двое пьяных, уперев друг в друга потные лбы. И в этом обыденном мире, среди гоношенья безликой толпы, однообразного рокота машин, готовилось совершиться чудо. Извечное, древнее, описанное в русских волшебных сказках, воспетое в богатырских былинах, отмеченное в сказаниях старцев, воплощенное в прекрасной иконе, явленное в знамении с пролетной лучистой звездой, запечатленное огненным солнечным знаком на бегущей реке. И он, Белосельцев, аналитик, прагматик, искушенный в построениях разума, не верящий сказителям и витиям, был приобщен к чуду, извещен о нем, был выбран в свидетели чуда.

– Скажи, Сергей, может быть, это просто игра. Вы просто оба играете. Знаешь, бывают такие игры, когда разыгрываются баталии, сцены из древней истории. Одни наряжаются в доспехи русских воинов, другие надевают латы тевтонов. Мечи, кольчуги, шлемы. Знамя князя, штандарт крестоносцев. И где-нибудь на льду Чудского озера, у Вороньего камня, сходятся, рубят друг друга, издают боевые кличи, а потом, уставшие, садятся у костра, жарят шашлыки, дружно пьют водку. Есть такие исторические игры, очень увлекательные.

– Да что вы! – с обидой и отчуждением посмотрел на него Серега. – Какие игры! Николай Николаевич – Предтеча и Народный Мститель. Он откроет дорогу Избраннику и отомстит за народ. У него родные погибли, и ему видение было.

– Какое видение?

– Он Дом Советов защищал на баррикадах. Когда Ельцин захотел стать царем и стал войска в Москву собирать, Николай Николаевич всей семьей на баррикады пошел. С женой Людмилой Григорьевной, старшей дочкой и сыном Андрюхой, который еще в школе учился. Они там сидели и днем и ночью, солдат не пускали. Андрюха знамя держал, андреевский флаг, им над баррикадой размахивал. Людмила Григорьевна картошку и кашу на костре варила, кормила защитников. Сам Николай Николаевич был комиссаром, народ подбадривал, читал Есенина. А дочка была санитаркой – на случай, если стрелять начнут.

Обыденный город, по которому они проезжали, – дома с балконами, на которых сушилось белье, мусорные баки, в которых рылись старухи, плакат, с которого улыбался приторный Киркоров, муляж бутылки «Балтика», на котором сонно сидела ворона, кавказцы в черных кожаных куртках, повернувшие в одну сторону смуглые горбатые носы, – обыденная московская окраина под туманным горячим небом, казалось, вдруг налилась сочным и страстным цветом, как розы на жостовском черном подносе, стала сказочной, волшебной и грозной. Жизнь сбросила на мгновенье тусклый чехол обыденности, обрела высоту и бездонность мифа, запечатленного на палехской волшебной шкатулке. По черному лаку огненными красками тончайшей кистью был нарисован горящий дворец, летящие по небу клочья огня, сраженные на баррикадах защитники, летящий над Москвой грозный ангел с золотой трубой.

– Когда на баррикады поехали танки, в которых засели жиды, Андрюху и Людмилу Григорьевну сразу убило. Николай Николаевич дочку собою закрыл, и танк над ними прошел и их не задел. Николай Николаевич долго в больнице лежал, и там ему было видение ангела, который сказал, что он Предтеча и должен служить Избраннику. А дочка его, которая уцелела, ушла из дома и стала проституткой. Говорят, в «Метрополь» к иностранцам ходит. Иногда к Николаю Николаевичу сюда приезжает. Хорошая, хотя и пропащая.

– Как зовут? – Белосельцеву вдруг почудилось, что видел, как фасады домов начинают оплавляться и течь, словно сделанные из белого воска, и в этот обманно сотворенный, мнимый, оплывающий мир встроен жесткий каркас, незыблемый замысел, соединивший их всех в непреложную схему, собравший для неведомого деяния. Все они, повинуясь закону совпадений, рано или поздно увидятся, совершат каждый свое, причинят друг другу зло и добро, а потом навсегда разойдутся, превратятся в расплавленный воск. – Как зовут его дочку?

– Вероника.

И он почувствовал тончайший запах духов, как эфирное дуновение пролетевшей нимфалиды. Увидел девушку с золотистым лицом, входящую в дом под малиновой бабочкой. Вялое, рыбье лицо Прокурора, его бегающие похотливые глазки. Все вошло в сочетанье, оставив на небе, над крышами блеклых домов, сочный алый мазок, который медленно опадал, как лепесток увядшего мака.

Они подкатили к рынку, к бетонному куполу, окруженному черной толпой.

– Здесь я выйду, – сказал Серега. – Надо повидаться с чеченом Ахметкой. У него есть взрывчатка. Надо купить… Да вы не думайте, что Николай Николаевич взорвется. У нас приспособление есть, отжимает сцепление. Он только выведет самолет на рубеж атаки, направит на цель, а сам спрыгнет. Самолет долетит на автопилоте и взорвет Змея. За тридцать шагов от башни, как на чертеже нарисовано.

Серега пожал Белосельцеву руку, вышел из машины и, гибко ступая, двинулся к рынку. Белосельцев смотрел ему вслед, и ему показалось, что Серега идет по горной тропе, в бронежилете, в зеленой косынке, а впереди, словно солнечная паутинка, пересекает тропу растяжка.

К вечеру он был вызван в Фонд к Гречишникову. Проходя мимо храма, попадая в горячую тень его каменных зарослей, вышел к Лобному месту, желая понять, где, по расчетам Николая Николаевича, находится голова Змея, которую надлежит взорвать? На каком из черных камней брусчатки поставил крестик Русский Герой, наметив точку удара? Казалось, площадь взбухает, выгибаемая изнутри непомерным давлением, словно живот беременной великанши. Под площадью, незримый, содрогается младенец. Были слышны его конвульсии, хлюпанья. Казалось, вот-вот случатся роды. Великанша раскинет посреди Москвы набрякшие огромные ноги, вспучит черный блестящий живот, страшно закричит и застонет, и в слизи и сукрови из раскрытого красного лона появится плод, перевитый голубой пуповиной. Ликом черен, о двух головах, мускулистый, в шерсти, с чешуйчатым, как у динозавра, хвостом. Великанша по-волчьи, мокрым языком оближет дитятю, поднесет к огромной груди, и из жарких черных сосков хлынет лиловое молоко. Белосельцев содрогнулся от наваждения. Сутулясь, огибая купола и головы храма, чувствуя на себе взгляд множества каменных глаз, он заторопился в Фонд.

В знакомой комнате с видом на Красную площадь находились Премьер и Зарецкий, пребывавшие в горячей и злой перебранке. Тут же, безмолвно, похожие на зоологов, наблюдавших сквозь стекло совокупление рептилий, сидели Гречишников и Копейко. Один доливал в стаканы золотистое виски, другой щипцами кидал оплавленные ломтики льда.

– Ты это сделал из чистого садизма!.. Извращенец, мучитель!.. Тебе нравятся людские страдания!.. Нравится отрубленная голова Шептуна!.. Ты отправил чеченцам чемодан фальшивых долларов, чтобы увидеть мой позор, приблизить мою отставку!.. – Премьер был красен мокрой, липкой краснотой до корней волос и выше, под редким волосяным покровом. Краснота, как экзема, воспаленно сползала с лица вдоль шеи за воротник, и казалось, все тело с рыжеватыми волосиками на груди и лобке было в малиновых пятнах, чесалось, горело, словно Премьера завернули в огромный обжигающий лист крапивы. – Я обещал Президенту, что через несколько дней Шептун будет дома!.. Я разговаривал с родственниками перед телекамерой и обещал, что генерал невредимый вернется домой!.. И ты, зная об этом, гнусно наслаждаясь, передал чеченцам фальшивые доллары!.. Не Арби Бараев убил Шептуна, а ты!.. Как и многих других!.. Замучил их голодом, послал на войну, довел до петли!.. Недаром тебя красно-коричневые газеты рисуют с топором, мокрым от русской крови!..

Зарецкий наслаждался истерикой Премьера, втягивал воздух ноздрями, словно нюхал исходящий от него потный, кислый запах страдания:

– А вот это антисемитская выходка!.. Чистой воды расизм!.. Так начинался холокост!.. – мелко смеялся Зарецкий, суча тонкими ногами под стулом, похожий на веселого грызуна. – Такие, как ты, запускали Майданек!

– Я всегда считал, что честен перед друзьями!.. Выполнял взятые обязательства!.. Видел себя человеком команды!.. Когда шла речь о поставках тяжелого вооружения Индии и ты ко мне обратился, я решил этот вопрос с дружескими корпорациями!.. Когда выставлялись на торги крупнейшие системы связи вместе с группировками спутников, действующих в интересах Министерства обороны, я услышал тебя, и собственность попала в нужные руки!.. Когда меня попросили перебросить финансовые потоки, обслуживающие железные дороги и авиалинии, в дружественные нам банки, я сразу откликнулся, и потоки пошли!.. Почему я стал неугоден?.. Вы нашли другого?.. Хотите поссорить меня с Президентом?.. Готовите мне отставку?.. Может, после отставки последует судебный процесс, чтобы заставить меня замолчать?.. Ибо я знаю много чего!.. Многое могу рассказать корреспонденту из «Форбса» или «Нью-Йорк таймс»!.. – Каждая пора на раскаленном лице Премьера выделяла кипящий, ядовитый пузырек пота, и все лицо его казалось ошпаренным, будто с него вот-вот лоскутьями станет слезать кожа.

Зарецкий наслаждался, потирал сухие ладони. Он был похож на наблюдавшего в аду мучения грешника черта, подбрасывающего дровишки в огонь.

– Уж действительно, попал ты в котел вместе с головой Шептуна!.. Хороший из вас обоих холодец получится!.. – Зарецкий подкидывал очередную охапочку, которая весело начинала трещать, вода в котле, из которого по плечи выглядывал Премьер, начинала бурлить, и Премьер казался красным помидором, брошенным в борщ. – Я виделся с Татьяной Борисовной. Она о тебе так и сказала: «Наш котик больше не ловит мышей. У нас много других хорошеньких котиков, которые гораздо резвее его. Надо внимательно к ним присмотреться».

На глазах Премьера выступили слезы, повисли на липких белесых ресничках:

– Вы хотите, чтобы я застрелился?.. Как офицер, не выполнивший клятвы, я могу застрелиться!.. Вам нужны пышные похороны, и вы их получите!.. Увидите, как ведет себя в подобных случаях русский офицер! – Он плакал, был похож на ребенка, который, желая досадить взрослым обидчикам, грозит им своей смертью.

Это понял Зарецкий. Добившись слез мученика, он развеселился. Еще порезвился немного, а потом оборвал жалобный лепет Премьера. Бесцеремонно, но дружески. Грубо, но желая взбодрить и утешить.

– Хватит!.. Зачем стреляться!.. Зачем увеличивать детскую смертность!.. Возьми себя в руки!.. Мы по-прежнему друзья, и никто тебя в обиду не даст… На тебе остановился выбор в ту проклятую осень девяносто третьего года. Я позвонил тебе в Парламент и сказал: «Сматывай удочки, бросай своего Хасбулатова!.. Переходи к Президенту!» Ты внял голосу друга, ушел из Парламента, и через день танки разгромили твой кабинет… Я вел тебя и буду вести!.. Успокойся!.. На-ка, возьми платок!

Зарецкий вынул из кармана нечистый, скомканный, в желтоватых пятнах платок, протянул Премьеру. Тот взял. Всхлипывая, подрагивая жирными плечами, стал утирать слезы, громко сморкался.

Зарецкий смотрел на него с длинной застывшей улыбкой, какой смотрят на домашнюю кошку, которая присаживается на ванночку с песком.

– Ну вот и ладно, и умница, хороший, хороший, а кто нас обидит, тому а-та-та!.. – Зарецкий убрал платок, пропитанный слезами Премьера. – Нет худа без добра. Политика – это искусство превращать поражение в победу. Ты можешь использовать всю эту гнусь себе на пользу. Когда я посылал этим чуркам фальшивые доллары, я умышленно обострял ситуацию, из которой мы сможем сделать рывок. Неожиданный, колоссальный, оставив позади всех конкурентов, натянув нос всем врагам! Это будет твой Тулон, твой Аустерлиц, твоя ослепительная победа!..

Премьер продолжал всхлипывать, трогал пальцами разбухший от влаги, пористый и красный, как клубничина, нос, но глаза его настороженно заблестели, розовые поросячьи ушки, казалось, встали торчком, словно он пытался отличить в словах Зарецкого обычную злую насмешку от начинавшей маячить спасительной и чудесной надежды.

– Я тебя вел и буду вести. Друзей в беде не бросаю. Ты не просто укрепишь свое положение. Не просто помиришься с силовиками, отомстив за любимого генерала. Ты станешь единственной опорой и надеждой нашего больного, изнывающего от старости царя. Тебя, а не Мэра, которого ему подсовывает Астрос, тебя он сделает преемником. Не пройдет и трех месяцев, как ты, среди новогодних снегов и рождественских елок, будешь объявлен преемником! Престолонаследником уходящего на покой царя!

Премьер жадно, настороженно внимал, поедая умными пугливыми глазками своего недавнего мучителя, который теперь превращался в спасителя. Он еще подозревал в нем коварство, возможную злую насмешку, продолжение глумливой потехи. Но все больше верил в неожиданность блестящего хода, дерзкой комбинации, в которых Зарецкий был непревзойденный мастер.

– Что имеешь в виду? – потянулся к нему Премьер, высыхая, как лужа, которую осветило солнце.

– Малая война в Дагестане. Крохотный локальный конфликт, продолжительностью не больше недели. Мы заманиваем в Дагестан чеченский отряд Басаева, в те районы, где окопались ваххабиты, столь тобою любимые. На пути чеченцев мы снимаем посты, отводим с перевала наш батальон. Даем чеченцам гарантии неприменения авиации. Подбрасываем кое-кому деньжат, на этот раз нефальшивых. Басаев входит в Дагестан, и мы бьем его смертным боем. Бомбим самолетами, громим установками залпового огня, штурмуем мятежных ваххабитов и подымаем над их твердыней российский флаг. Силовики в восторге от победы, от наград и повышений по службе. Президент обнимает тебя как сына, ибо ты спас страну от новой войны на Кавказе. Ты отомстил за Шептуна, и твои реверансы в сторону ваххабитов были лишь тактической хитростью. Ты – победитель. Тебя обожает армия. Тебя боготворят патриоты. Царь Борис снимает с себя порфиру и торжественно, при скоплении народа, перед тысячами телекамер, надевает ее на твою голову! Голову победителя!

– Ведь это война! – затряс головой Премьер. – Кавказ заминирован большой войной, а ты предлагаешь взорвать гранату на пороховом складе. Это большая кровь и, возможно, распад России!

– Речь идет о локальном конфликте. У нас есть специалисты по локальным конфликтам. – Зарецкий впервые посмотрел на Белосельцева, словно только что его заметил. – Есть опытные теоретики локальных конфликтов, они, как хирурги, делают операции на отдельном больном участке под местным наркозом. Поверь, все решит технология, военная, политическая, информационная. Я говорил с Татьяной Борисовной, и она одобряет. А что скажет Дочь, то сделает и Отец.

– За это могут судить!.. За это могут проклясть!.. За это могут голову оторвать!.. – Премьер волновался, трусил и одновременно рисковал и считал. Верил Зарецкому – и ждал от него вероломства. Умоляюще смотрел на него. Был в его власти. Он ненавидел и обожал. Мечтал о том времени, когда вырвется наконец из цепких объятий и отомстит за многолетнюю муку.

– Решайся, – чувствовал его колебания Зарецкий. – План подготовлен в деталях. Намечены пути отвода войск. Намечены места их тайной концентрации для ответного молниеносного удара. Намечены аэродромы, откуда авиация полетит на бомбежку. Выделены средства для подкупа. Выделена квота на генеральские назначения и на звания Героев России. Решайся! Будь Наполеоном!..

Белосельцеву казалось, ему погружают металлическое сверло в глубину живого сочного зуба. Решение, которое готово было обернуться катастрофической войной, массивными перемещениями войск, распадом Кавказа, бессчетными трагедиями, смертями и подвигами, иные из которых будут отмечены геройскими званиями, вдохновят баталистов, побудят художников писать новую «Гернику» или «Апофеоз войны», – подхваченное и усиленное тысячекратно политической и военной машиной, обретая черты исторического события, это решение принималось в мерзких соплях и трусливых слезах проходимцами, место которым в тюрьме. На поле брани, где-нибудь в Аргунском ущелье, молодой офицер, умирая, подобно князю Болконскому, будет видеть голубое небо над головой, а романтически настроенный разведчик, подобный ему, Белосельцеву, станет усматривать божественный промысел, касаясь брони подбитого танка с холодным пеплом сгоревшего экипажа.

– Учти, эти минуты, которые ты сейчас проживаешь, – это твой неповторимый и роковой перекресток! Либо ты кубарем полетишь вниз и окажешься каким-нибудь мелким безвластным клерком в какой-нибудь Счетной палате или Пенсионном фонде, куда тебя упрячут из сострадания и для того, чтобы ты прикусил язычок. Либо ты взлетишь, как ракета, на вершину власти! Станешь властителем России, как Петр, как Сталин, возьмешь на себя в условиях современной России их бремя и миссию!..

Зарецкий, растопырив пятерню, устремил ее к Премьеру. Он словно пронзал его длинными заостренными пальцами, с которых срывались фиолетовые лучи, впрыскивались в кровь Премьера, растекались ядовитым сладким дурманом. Было видно, что у Премьера кружится голова и на губах возникает подобие наркотической безумной улыбки.

– Дагестан – лишь часть твоего триумфа, который завершится отречением Истукана и провозглашением тебя преемником. Я веду тонкую игру с Истуканом, уговариваю его и пугаю. Рассказываю о заговорах среди военных. О неизбежном мятеже оголодавшего народа. О намерении регионов объявить о выходе из России. О коварных американцах, которые составляют карту криминальной России, где помечены все преступные группировки, их связи с губернаторами, ведущими политиками, министрами и крупными чиновниками. С помощью этой карты, на которой видна вся гниль продажной российской элиты, американцы смогут управлять Россией, шантажируя чиновных воров, включая членов его семейства. Я намекаю о возможном покушении на него самого, а также на жену и дочек. Живописую ужасную судьбу Чаушеску, доводя Истукана до слезных истерик. Он подорван, неизлечимо болен, мечтает уйти в отставку, но так, чтобы обеспечить себе безопасное и тихое забвение вдали от неизбежных катастроф. – Зарецкий счастливо засмеялся, представляя плачущего Истукана, потерявшего разум, готового забраться под дубовый, с гнутыми ножками, стол, на котором его жена зло расставляет голубой саксонский сервиз. – Ты, как только станешь преемником, выдашь ему ярлык на неприкосновенность, оградишь от преследований за Беловежский заговор, за расстрел Парламента, за развязывание чеченской войны. Мы вывезем его за рубеж и покажем миру кротким богомольным старцем где-нибудь в Вифлееме, в яслях, где родился Христос. А потом поселим в альпийском замке, который уже для него построен. В вязаной тирольской шапочке он станет беседовать с туристами, и они будут называть его русским Санта-Клаусом. Люди о нем забудут, и ты один окажешься в фокусе мирового внимания…

Белосельцеву казалось – голова Премьера превращается в зыбкий водяной пузырь, в котором колышутся желтоватые, с розовой сукровью, мозги. Он был похож на огромного эмбриона с лиловой пуповиной, в которую Зарецкий вливает соки, витамины, дозированные растворы, выкармливая внеутробного, страдающего водянкой мозга младенца, который качается в невесомости, как привязанный за трос космонавт.

– Ты выиграешь молниеносную войну в Дагестане и возьмешь в плен Басаева. Мы провезем его в клетке по всей России, и ты предстанешь перед народом как избавитель. Прилетишь в истребителе на аэродром Махачкалы, и войска пройдут перед тобой победным маршем. Как Потемкину присвоили имя Таврический, так тебя станут называть Дагестанский. Все это обеспечит тебе оглушительную победу на выборах, проведение которых я возьму на себя. Я уже веду переговоры с губернаторами, чтобы они оказали тебе поддержку и в урнах оказалось большинство твоих бюллетеней, и тогда коммунисты, как всегда, верноподданно поздравят тебя с победой. Я уже строю верную тебе политическую партию, которая оттеснит коммунистов. Подыскиваю ей какое-нибудь сильное звериное имя, например «Русский медведь»…

На устах Премьера блуждала безумная, больная улыбка. В закатившихся глазах не было видно зрачков, а только голубоватые мертвенные белки. Такие лица бывают у наркоманов, лежащих на заплеванном бетонном полу, когда им снятся перламутровые пространства с прозрачными золотистыми духами, летящими над гладью бирюзовых озер. Потом их застывшие, обмороженные тела кидают в кузов гробовозок, и они со стуком бьются ледяными затылками о железный борт.

– Я придумал великолепный спектакль твоей инаугурации. Нанял режиссера, костюмера, художника, постановщика самых пышных опер Большого театра. Смысл инаугурации в том, чтобы соединить расколотое и враждующее общество, выиграть историческое время, не допустить великой смуты. Мы сохраним в геральдике государства двуглавого орла, чтобы утешить сентиментальных монархистов, но вернем советский гимн, чтобы наши «красные старики» вставали, опираясь на свои костыли. Тебя будет благословлять Патриарх, но под «красный гимн», под трехцветным «либеральным» флагом, и каждый будет считать тебя своим президентом. Мы восстановим почетный караул у Мавзолея, но солдаты наденут мундиры Преображенского полка и будут держать у бедра гладкоствольные старинные ружья. Мы не станем выносить Ленина из гробницы, но создадим внутри светомузыку, и вождь пролетариата будет освещаться всеми цветами радуги, и посещение Мавзолея выльется в красивый и дорогостоящий аттракцион. Воинов, геройски погибших на дагестанской войне, мы похороним в Кремлевской стене, и их святые могилы, их жертвы, принесенные во имя новой России, соединят могилы «белых царей» и «красных вождей», остановят борьбу мертвецов, загробное сраженье костей, и наступит долгожданный гражданский мир. Мы вернем армии орден Красной Звезды, который герои станут носить рядом с Георгиевским крестом. В своей инаугурационной речи ты упомянешь Петра и Сталина, и если есть у нас Санкт-Петербург, почему не быть Сталинграду?..

Казалось, с Премьером случился припадок – так побледнело от сладкого страдания его лицо. На побелевших губах выступила желтая пенка. От него запахло кислой, распаренной плесенью, словно смерть Премьера наступит уже теперь, во время искушения, а не после, когда кончится действие наркотика и он, обманутый и отринутый, будет тихо, по-бабьи, выть, кусая ногти, глядя на указ о его отставке. Белосельцеву не было жаль Премьера. Был тошнотворен запах распаренной плесени, которую соскоблят, и она стечет фиолетовой жижей. Но был страшен искуситель, подтверждавший богословское учение о дьяволе, философский постулат об абсолютном зле.

– Но тебе для твоих деяний, для новых великих реформ потребуется социальное время. Ты должен освободить себя от шлаков и ржавчины предшествующей эпохи. Ты должен отмыть себя от Истукана. И тогда ты объявишь о великом очищении. Созовешь новый съезд партии, где выступишь с разоблачениями Истукана. Осудишь преступный беловежский сговор, уничтоживший великий Советский Союз. Заклеймишь преступный расстрел Парламента и убиение невинных людей. Назовешь преступлением уничтожение цветущего Грозного средствами артиллерии и авиации. Выведешь на свет чудовищные факты коррупции, торговли алмазами, нефтью, государственными секретами. Назовешь главных преступников – самого Истукана, его плотоядную алчную дочь, его приспешников, помогавших расчленить СССР, составить преступный указ о разгроме Парламента. Назовешь агентов иностранных разведок среди лидеров либеральных движений и партий. И потребуешь суда и тюремного заключения для самого Истукана, для членов его семьи, для ненавистных народу творцов либеральных реформ. Их осудят под ликованье толпы, а ты будешь ослепительно безупречен, что позволит тебе править Россией, вернуть ей былое величие!..

Белосельцев взглянул на Гречишникова и Копейко, которые сидели молча, потупясь. Копейко медленно поднял круглое твердое лицо. Приподнял опущенные веки. Под коричневыми чехлами кожи вспыхнули, затрепетали ненавистью, загорелись зеленым лесным огнем круглые совиные глаза. И Белосельцеву вдруг открылось, что Копейко непременно убьет Зарецкого. И все они, здесь собравшиеся, будут неизбежно убиты. Смерть придет из окна, где сочные, разноцветные, наполненные жаркой кровью, дышали купола собора.

– Ну что, ты согласен? – Зарецкий приник к почти бездыханному Премьеру. – Начнем операцию в Дагестане?

– Да, – слабо отозвался Премьер.

– Тогда созывай силовых министров. Я отправлюсь к Татьяне Борисовне, чтобы она подготовила Президента. А сейчас мы позвоним Басаеву…

Зарецкий движением фокусника создал из воздуха мобильный телефон, напоминавший морского зверька со множеством светящихся присосок. И пока Зарецкий набирал номер, отправлял сигнал через реки и горы, в далекое ущелье, где в вечернем саду, на ковре, под яблоней, отвалившись на шелковые подушки, дремал утомленный воин и восточная дева шелковыми пальцами растирала ему ноги, Белосельцев вспомнил недавний звонок Астроса. Те же чуткие движения пальцев, те же курлыкающие переливы при нажатии клавиш.

– Шамиль, салям алейкум!.. – Зарецкий изобразил на желтоватом лице радость встречи, став похожим на большую мышь, увидавшую ломоть сыра. – Обещал позвонить – и звоню!.. Прости, если потревожил твой сладкий сон!..

Пока Зарецкий молчал, выслушивая ответ, Белосельцев представлял, как морщится шелк подушки, в который упирается локоть Басаева, как восточная дева, отложив браслеты и кольца, гладит утомленную большую стопу, как на яблоне светятся наливные плоды, и смуглый охранник за цветущей изгородью колыхнул лежащий на коленях «калашников».

– А я тебе отвечу не текстом Корана, а словами Евангелия… Когда в Иудее началось избиение младенцев, Иосифу, у которого родился Иисус, явился во сне ангел и сказал: «Не бойся идти в Египет!»… И я тебе говорю: «Не бойся идти в Дагестан!»…

…Над купами недвижного сада высилась голубая гора, две горлинки ворковали в теплой сухой акации, пахло сладчайшим дымом, и на улице, за цветущей изгородью, невидимые, блеяли овцы, оставляя на пыльной дороге отпечатки острых копытцев.

– Ты можешь мне верить, я договорился с военными, договорился с Премьером… Не будет авиации, не будет блокпостов… С перевала уйдет батальон, и ты пройдешь без препятствий…

…Пожилая женщина в долгополом платье вынесла из дома поднос, на котором круглился цветастый фарфоровый чайник, белела пиалка, блюдце с виноградным кристаллическим сахаром. Подошла, опустила поднос на ковер, и к ее рукаву, у смуглого сухого запястья, прицепилось пушистое пернатое семечко.

– Эта маленькая заварушка на руку Баку и Тбилиси… Мы покажем, куда должен пойти нефтяной маршрут, а куда он не должен идти… Если хочешь, это просьба самого Шеварднадзе… Таким образом ты увеличишь свою долю в нефтяном проекте…

…В малиновый цветок мальвы с мохнатой золотой сердцевиной опустилась пчела, стала теребить тычинки, пульсируя глянцевитым тельцем, и от ее жадных, торопливых движений цветок едва заметно качался.

– Для тебя это легкая прогулка, Шамиль, но на самом деле это большая политика, большая игра, большие деньги… Тебя знает Европа, знает мир… Тебя, как и твоего великого предшественника, будут называть имам Шамиль…

…Синяя гора, похожая на прозрачный лед. Пчела, уснувшая в малиновом цветке. Пернатое семечко у женского сухого запястья. Легкий дым над купами яблонь. Вороненый ствол автомата на коленях охранника. Морщинистый шелк на подушке Басаева. Безмятежная гармония мира, обретшего мгновение тишины и покоя…

– Рядом со мной Премьер… Он подтвердит мною сказанное…

Зарецкий передал телефон Премьеру, и тот, изобразив величие, важно произнес:

– Шамиль, я такого же мнения… Операция займет не больше недели… Потом ты уйдешь через оставленные коридоры… Гарантирую, что авиации не будет…

Над далеким горным селом померкла голубая гора. Ветер пробежал по вершинам сада. Яблоко сорвалось с дерева и со стуком упало на землю. Пчела качнула цветок и исчезла. Пернатое семечко сорвалось с рукава и умчалось по ветру. Охранник поднялся и стал с тревогой осматривать сад. Басаев отнял из девичьих рук свою жилистую большую стопу, кинул на подушку умолкнувший телефон, на котором еще секунду горели млечные кнопки, а потом погасли, словно выброшенный из моря конек умер на шелковой ткани.

– Леча, зови начальника штаба и зама по вооружению… – приказал Басаев охраннику. – А ты, – обратился он к женщине, – принеси еще две пиалки…

Белосельцев смотрел, как уходят Премьер и Зарецкий. Как в вечернем окне краснеет косматый собор. Как на площади мерцает брусчатка. Где-то там, за Лобным местом, на черном камне был поставлен крестик, куда скоро упадет самолет.

– По-моему, все было блестяще, – сказал Гречишников. – Реализуется Проект Суахили… Тебе же, Виктор Андреевич, – он строго, но одновременно и дружески обратился к Белосельцеву, – пора лететь в Дагестан, к Исмаилу Ходжаеву, управлять «локальным конфликтом». Пусть попридержит своих бандитов, не ввязывается в заваруху… Он нам подарит нейтралитет, а мы ему подарим республику…

Белосельцев кивнул. Он был спокоен. Он был разведчиком, внедренным в ряды противника. Он добывал бесценную информацию, которую шлифовал и отсеивал, придавая ей кристальную чистоту и прозрачность. Бесценную информацию, которую некому было вручить.

Глава семнадцатая

Белосельцев летел в Дагестан в светлом салоне, где блуждало водянистое солнце. Облака под крылом подымались, как синие башни. Между ними сквозили глубокие колодцы, сквозь которые туманилась влажная голубая земля с проблесками рек и озер. Он летел на войну. Сидящие в самолете люди, отдыхавшие от летней Москвы, не знали об этом. В предвкушении скорого возвращения домой дремали, пили вино, качали детей, говорили друг с другом на гортанном, рокочущем языке, в который вливалась металлическая музыка самолетных турбин, и казалось, что они, шевеля усами, закатывая белки, поют аварские песни. Он летел на войну, был ее гонцом и посланцем. Был тем, в ком война набухала, словно красная острая почка, готовая выбросить резные багровые листья, сочную, пропитанную кровью лозу. Самолет ровно, мощно парил в солнечной чистоте, пропуская под собой округлые бело-голубые облака, напоминавшие снежных баб, словно их скатали и расставили по небу играющие великаны. Стюардессы катили по салону коляски с минеральной водой, мило улыбались перламутровыми губами, а в горах по ущельям продвигались отряды Басаева, брызгали камни под колесами пыльных джипов, тряслась турель пулемета, и радист со смоляной бородой посылал позывные в далекие ваххабитские села. Армейские гарнизоны, отступив, таились в засадах. Слетались на аэродромы эскадрильи боевой авиации. Штабисты вонзали красные и синие стрелы в сердцевину Кадарской зоны. И война, которая скоро ударит в горы, замерцает залпами пушек, заскрежещет гусеницами танков, завоет пикирующими штурмовиками, заорет простреленным в грудь десантником, завизжит насаженным на штык ваххабитом, запричитает матерью над убитым ребенком, заржет окровавленной лошадью, хрустнет осевшей мечетью, ахнет подорванным бэтээром, закоптит голубое небо черным зловонным пожаром, эта война, которую он нес на Кавказ, совершалась для одной-единственной цели – возведения к власти Избранника. И неясно, что таится на его золотистом челе, затуманенном облачком света, – трехзначное, составленное из шестерок число или нежный, прорвавший влажную пленку, голубой младенческий глаз.

В аэропорту его встретил молодой черноглазый красавец с короткой овальной бородой цвета вороненой стали. Прижал руку к сердцу:

– Исмаил просил встретить вас, Виктор Андреевич, и привезти к нему в дом, в его родное село. Он просил извинения, что не приехал сам. Ему небезопасно появляться в Махачкале.

Красавец проводил его к серебристому «Мерседесу» с шофером, чья шея напоминала круглую колонну, из коротких рукавов выглядывали могучие бицепсы, и он был похож на чемпиона по вольной борьбе, с трудом поместившего разбухшее от мускулатуры тело на кожаное сиденье.

– Час по хорошей дороге, – любезно пропустил его в машину красавец, окидывая быстрым горячим взглядом окрестность, высматривая в ней угрозы. И усаживаясь в мягкую, душистую глубину «Мерседеса», Белосельцев почувствовал, что где-то среди циферблатов, лакированных поверхностей, хромированных рукояток и кнопок притаилось оружие, тихо дохнуло холодной сталью.

Они ехали через город, сквозь его тучную, южную, солнечную красоту, белые сахарные фасады, мерцающие фонтаны, темно-зеленые переросшие парки. Белосельцев всматривался в нарядную, неторопливую толпу, фланирующую мимо витрин, ресторанных подъездов, пестрых рекламных щитов. Пахнуло сладким фруктовым духом, когда проезжали рынок с черным шевелящимся людом. В стеклянной чайхане под бирюзовой затейливой вывеской он разглядел лениво восседавших на коврах людей, пьющих чай. Музыка, горячая, сочная, налетела и тут же отстала, заслоненная зелеными купами и белой колоннадой. И больная, острая мысль – над всем этим витает война, приближается грохочущая черная туча с огненной сердцевиной. Она пропустит сквозь себя белоснежный город и умчится, оставив расщепленные осколками стволы, измочаленные артиллерией парки, сожженные коробки домов, продырявленные снарядами фасады, вялые разбухшие трупы, разноцветные злые звезды над изглоданной безмолвной землей. И вторая жаркая мысль – только он, Белосельцев, может спасти этот город, может не подпустить к нему войну, остановить ее за хребтом, уговорить Исмаила Ходжаева не выступать с боевыми отрядами в поддержку Шамилю Басаеву.

Незаметно пролетел час, когда они катили мимо гор и холмов, вдоль корявых коричневых виноградников, тучных садов, многолюдных сел, среди которых высились островерхие, словно пирамидальные тополя, мечети. Свернув с голубого шоссе, пропетляв по горной дороге, переехав быструю речку, обогнув каменное мусульманское кладбище, они оказались в селе: зелено-голубые ворота, седые каменные дома, деревянные резные веранды, тучи пестрых ребятишек, поднимающих солнечную пыль. Джип медленно пробирался сквозь стадо овец. Старики в тяжелых папахах слезящимися глазами встречали приезжих. Быстроглазые, в пестрых платках женщины несли цветные тазы. И у открытых ворот просторного подворья, окруженный охраной, высокий дородный мужчина с голубой сединой в бороде смотрел на Белосельцева, издали улыбался, раскрывая для объятий руки. Исмаил Ходжаев, старинный знакомец, с кем свела судьба в афганских пустынях, в красных песках Регистана и с тех пор превратила Белосельцева в стареющего отставного генерала, потерявшего опору и смысл, а Исмаила Ходжаева – в предводителя воинственных грозных отрядов, чье оружие могло решить судьбу предстоящей спецоперации, превращавшей Дагестан в зону боевых столкновений.

Они приняли друг друга в объятия, и Белосельцев, касаясь щекой твердой бороды Исмаила, почувствовал запахи дорогого одеколона и вкусного соснового дыма, пропитавшего складки его сухой просторной рубахи.

– Как доехали, Виктор Андреевич? Как самочувствие? Счастлив принять вас в моем доме. Немного отдохните с дороги, и милости прошу, в саду, на свежем воздухе, посидим, перекусим.

Хозяин бросил несколько быстрых властных взглядов, шевельнул черными густыми бровями, и по мановению этих властных глаз молодые охранники кинулись в разные стороны – в дом, в сад, в каменный просторный сарай, на солнечную дорогу, выполнять безмолвный приказ. Любезный юноша, прижимая к сердцу ладонь, повел Белосельцева в прохладные душистые покои, сплошь увешанные коврами, устланные шелковыми одеялами.

И вот они уже сидели в тенистом саду, под яблоней, сквозь которую виднелись две горы, голубая и розовая, похожие на двух окаменелых огромных птиц, прилетевших сюда с незапамятных времен и ждущих волшебного слова, чтобы ожить и взлететь над миром. Деревянный помост, на котором они сидели, был устлан жесткими черно-красными коврами, усыпан подушками из линялого, истертого шелка. Под помостом сочился арык, по которому время от времени скатывался засохший фруктовый лист. Они неспешно разговаривали, привыкая друг к другу после долгой разлуки, деликатно выспрашивали один другого об их нынешнем бытье. Молодые стражи, едва заметные за корявыми стволами деревьев, берегли их покой.

– Помню, как вы приехали, Виктор Андреевич, в наш батальон, в Лашкаргах. Вы были тогда майором. Помню первый наш разговор в казарме. – Исмаил потеплевшими, увлажненными глазами смотрел на гостя из-под железно-синих бровей. Белосельцев старался угадать в этом суровом, грозно-угрюмом лице, в тяжелых морщинах и складках, другое, юношеское, покрытое смуглым афганским загаром лицо, с легкими, словно кисточкой нарисованными крыльцами изумленных бровей. – Как мы брали тот караван Закир-Шаха и чудом живы остались.

Они молча улыбались, покачивая головами, словно этими колебательными движениями старались раскачать недвижные омертвелые пласты времени, чтобы ожили и двинулись вдруг шеренги запыленных солдат в панамах, закрутились до стеклянного блеска винты вертолетов, полетел в небеса белесый колючий вихрь, туда, где вяло парили медлительные тощие грифы, и уже потекли в иллюминаторе красные пески Регистана, словно открылся зев огромной печи, и они сквозь стеклянный воздух смотрят на волнистое течение барханов, на цепочки верблюжьих следов, отыскивая темные бусины бредущих верблюдов.

– Я думал, нас всех перебьют, но Аллах сохранил мне жизнь.

…Вертолеты садились на гребне бархана, и группа спецназа, держа на весу пулеметы, разбрасывая красный песок, бежала к каравану, к волнистой веренице верблюдов, груженных тюками, с черными, как уголь, погонщиками, облаченными в цветное тряпье. Оскаленные зубы верблюда, фиолетовый выпуклый глаз, от погонщика пахнет едким потом и дымом, поднятые корявые руки, и внезапно из полосатых тюков, из пыльного тряпья, вдоль мохнатых звериных боков выскальзывают вороненые, с перламутровыми нашлепками автоматы, и разящие вспышки в упор.

– До сих пор помню, как очередь прошла у виска, словно побрила. И выстрелить не успел…

…Они лежали на вершине бархана, зарываясь в песок и отстреливаясь. Верблюды, качая горбами, переставляя костистые ноги, убегали в пески, и погонщики, отступая, выпускали по спецназу дымные трассы гранат, вырывая из бархана красные пыльные взрывы.

– Спасибо, Виктор Андреевич, прикрыли меня, а то бы косточки мои белые лежали сейчас в пустыне, и никто бы не помнил Исмаила Ходжаева.

…Вертолеты на бреющем догоняли убегавших верблюдов, снаряды лохматили и взрывали пески, расшвыривали убитых животных, курсовые пулеметы работали по каравану, и верблюд, расшвыривая мослы, задирая пробитую голову, бежал по пескам и падал с горящими смоляными горбами.

– Тогда, в пустыне, я впервые увидел Коран, взял у мертвого погонщика. Он до сих пор хранится в моей библиотеке, и если полистать страницы, можно найти красную песчинку пустыни Регистан.

…Верблюды, растерзанные взрывами, шевелились на горячем песке. Солдаты потрошили тюки, стаскивали в кучу оружие. Бритый погонщик с отпавшей рыхлой чалмой скалил мертвый беззубый рот. Сержант приставил ствол к приподнятой верблюжьей башке с сиреневым слезным глазом. Вечером в глинобитной казарме, у дымного светлячка коптилки Белосельцев сидел с молодым аварцем, слушал его несвязный бурлящий стих, в котором среди незнакомых слов свистели винты вертолетов, грохотали автоматные очереди, ревели верблюды, и из синего неба летел на землю огненный луч, как светоносное речение Бога.

Теперь они сидели в тени тучных яблонь, два ветерана далекой проигранной войны, покачивали головами, и пласты окаменелого времени, казалось, оживали, приходили в движение, струились, как живая вода.

Белосельцев увидел, как в открытые ворота усадьбы въезжают два всадника в косматых папахах. Передний держал на седле перед грудью матерчатый куль, проступавший сырыми темными пятнами. У второго из переметных сумок торчали желтые, мелко колотые дрова, пучки зеленых колючих ветвей. Оба спрыгнули мягко на упругие ноги, привязали лошадей к сухому дереву. Кони принялись грызть на стволе кору желтыми выгнутыми зубами, а их хозяева, развернув на земле мешковину, вывернули из нее розового ободранного барана, безголового, с обрубками белых костей. Баран был окутан чуть заметным розовым паром.

– Я вам многим обязан, Виктор Андреевич. Если б не вы, я бы не стал поэтом. Только с вашей помощью, с вашей протекцией я поступил в Литературный институт. До сих пор считаю вас моим учителем. – Лицо Исмаила, суровое, с белым рубцом на лбу, оставленным отточенной сталью, осветилось печальной нежностью, словно он жалел того молодого несмелого горца, явившегося в Москву с тетрадками незрелых стихов, чьи подстрочники казались непрерывным бормотанием одержимого дервиша, вещавшего о войнах, смертях, материнских слезах, камнях родового кладбища, о двух горах, похожих одна – на розовую, другая – на голубую птиц, ждущих волшебного слова, чтобы ожить и взлететь. – Вы меня поселили у себя на Тверской. Помню старинный томик стихов Гумилева, которого впервые прочитал в вашем доме.

Белосельцев видел чернобрового красавца, с которым шел по летней Москве к памятнику Пушкину, где людно, много цветов, взволнованно гудят микрофоны, из толпы выходят чтецы и поэты, поворачивают головы к бронзовому задумчивому памятнику, нараспев читают стихи, и народ наивно, восторженно приветствует доморощенных пиитов. Исмаил, держась за тонкую тростинку микрофона, читает бурный, рокочущий стих, посвященный Кавказу и Пушкину, толпа, не понимая слов, восторженно рукоплещет, и девушка с золотистой косой дарит ему букетик ромашек.

– Я думал, что мне суждено стать народным поэтом Дагестана, как пророчил мне великий Расул Гамзатов. Но Аллах распорядился иначе.

…Белосельцев помнил свой последний перед отставкой приезд на Кавказ. Было такое чувство, что на людей нашло помрачение. На лицах, молодых и старых, лежала дрожащая тень. В глазах мерцало больное ожидание. Митинг, куда он пришел, напоминал тяжелую черную тучу, в которой полыхает молния. На трибуну выходили ораторы, читали Коран, вздымали вверх кулаки. Качались косматые шапки, чернели потные бороды. Винили Россию, проклинали Ермолова, требовали отмщения Сталину. Пели старинные песни о великом имаме Шамиле, грозили русским пришельцам. Среди выступавших Белосельцев узнал Исмаила.

Яростный, с фиолетово-черной бородкой, жгучим ненавидящим взглядом, он читал свой стих о возмездии. О священной битве в ущелье, где отважные горцы рубили головы русским.

И теперь, спустя десять лет, они сидели под яблоней на ворсистых коврах, и две горы, голубая и розовая, наклонили гранитные клювы.

Двое джигитов, оставив барана, присели недалеко от помоста, стали вычищать земляную, выложенную камнями яму. Они выгребали горстями сухие листья, холодные угли, оглаживали ладонями закопченные валуны. Затем натолкали в яму дров, запалили. Прозрачный дым устремился к вершинам яблонь. В синем стеклянном воздухе золотились плоды. Кони тихо стояли в дыму под истертыми седлами, словно вдыхали запах горевшей хвои.

– Итак, Виктор Андреевич, я готов вас внимательно выслушать. Видимо, дело, которое заставило вас проделать столь дальний путь, не терпит отлагательств. И если я в силах помочь, рассчитывайте на меня как на своего ученика и младшего друга.

Узкий в талии, могучий в плечах, Исмаил сидел на ковре, скрестив ноги в шерстяных носках, положив на колени большие коричневые руки, приглашая Белосельцева начать разговор. Полагая, что пласты окаменелого времени умягчились, наполнились влагой и жизнью, потекли, заструились, позволяя плыть и плескаться, Белосельцев стал говорить:

– Дорогой Исмаил, вот-вот должна случиться беда. Твоя земля, твой Дагестан стал объектом коварного замысла. Беспощадные циничные люди в Москве для достижения своих властных, корыстных целей хотят развязать в Дагестане бойню. Через несколько дней, может, завтра, может, сегодня ночью, отряды Шамиля Басаева вторгнутся в Кадарскую зону, в базовый район ваххабитов, и провозгласят свободный Дагестан. В ответ армейские части, которые специально открыли дорогу Басаеву, заманивая его в Дагестан, нанесут по району сокрушительный удар артиллерии, авиации, будут бить на уничтожение. К тебе, должно быть, являлись гонцы от чеченцев, подбивая на восстание. Если ты поддержишь вторжение, взорвется вся республика, весь Кавказ, и взрывная волна пойдет далеко по всей России, вдоль Волги, в Якутию и Бурятию. Я прошу тебя сохранять хладнокровие. Не поддавайся на уговоры. Если хочешь, чтобы Махачкала с дворцами и парками, с фонтанами и мечетями, с красивыми девушками и цветущими юношами не превратилась в ядовитый кратер, как это случилось с Грозным, если тебе дорог мир в твоем селе, дорог покой Дагестана, стихи Расула Гамзатова, черненое серебро Кубачей, поверь мне и сохраняй хладнокровие. Негоже тебе, гордому и свободному аварцу, поэту и мистику, умирать за интересы циничных мерзавцев.

В каменной яме крутилось рыжее пламя. Кони недвижно стояли в прозрачном сладком дыму. Горец в кудрявой папахе, опустившись на колени перед розовой бараньей тушей, расталкивал кулаками сжатые звериные бедра, порол ножом сухожилия, рассекал хрящи и суставы. Высекал из барана узкие красные клинья, шмякал их в груду.

Белосельцев молчал, глядя на суровое лицо Исмаила, не зная, услышал ли тот его. Вошла ли произнесенная горячая речь в его плоть и кровь. Или ударилась о непроницаемое забрало лица, погасла, как пустое колебание звука.

Две горы, похожие на каменных нахохлившихся птиц, голубую и розовую, нежно светились в вечереющем небе. Казалось, в их толще возникло биение, едва заметное волнение цвета. От вершины к подножью побежали едва различимые волны, словно камень силился ожить, волновался, рождал трепетание света и тени. Белосельцеву казалось, что горы его услыхали, они силятся ожить и воскреснуть, оторваться от каменного насеста, воспарить в небеса. Ждал, что ответит ему Исмаил. Он ждал чуда воскрешения гор.

– Я не спрашиваю, Виктор Андреевич, кого вы сейчас представляете. Мне достаточно, что это вы, а не кто другой. Я не верю представителям московской власти, не верю представителям московских спецслужб. В Москве нет власти и нет спецслужб. Все находится в руках еврейских банкиров. Вся Россия сегодня как большой филиал маленького Израиля. Есть ли смысл кавказским народам оставаться в составе такой России? Наши братья в Палестине борются с еврейским игом, а мы здесь, в России, должны поддерживать это иго? Вот в чем вопрос, Виктор Андреевич, и этот вопрос задают себе сегодня мусульмане Кавказа – чеченцы, аварцы и лакцы.

На земле краснела груда рассеченного бараньего мяса. Горец развязал мешок с крупной солью, стал брызгать ее горстями на мясо. Соль розовела, впитывалась. А он стряхивал ее с темных рук, вытирал мокрые ладони о мясо.

Белосельцев чувствовал шаткое равновесие мира, готового сместиться и рухнуть. Мир стоял перед выбором – либо свершиться чуду, и мир сохранится в красоте тучных, перезрелых садов, с вечерней дорогой, по которой идет женщина в черно-красных одеждах, и ей навстречу, мотая тяжелыми шерстяными боками, течет стадо овец, либо мир будет взорван, рассыплется на груды огненных зловонных осколков, и дороги станут белыми от пепла и обглоданных костяных черепков, над которыми дни и ночи станет светить синяя, в ядовитых пятнах, луна.

– Дорогой Исмаил, у России есть свойство в узких горловинах истории, на перекатах, подобно льдине, раскалываться на множество отдельных обломков и проходить горловину в разломанном состоянии. Потом, когда история изливается на равнину и течет широким руслом, Россия вновь собирается из обломков и движется как целостный континент. Сегодня Россия разламывается, у нее нет ни царя, ни вождя. Власть пала, захвачена предателями и ворами. И властью становимся мы, обычные люди. Сейчас, дорогой Исмаил, судьба России в твоих руках. Здесь, в Дагестане, на этих днях будет решаться судьба нашей Родины. Дагестан становится замковым камнем российской судьбы, удерживает шаткий свод государственности. Ты можешь стать великим разрушителем и прославить себя как героя одного ущелья. Или можешь стать великим созидателем и прославить себя как героя Евразии. Смысл моего обращения к тебе – не поддайся на искушение, удержи свои боевые отряды от вмешательства в предстоящий конфликт.

Две каменные птицы трепетали и вздрагивали. По их оперенью прокатывались волны света. Розовая обретала бирюзовый, изумрудный отлив, у голубой начинали загораться золотые и алые перья. Казалось, птицы дышали. Их каменные клювы были готовы раскрыться, в каменной вершине дрожал, был готов раствориться фиолетовый птичий глаз. Чудо казалось возможным. Горы слышали волшебное слово. Окаменелые птицы напрягали могучие крылья, были готовы взлететь.

– Виктор Андреевич, народы Дагестана видели от России очень много обид. До сего дня в наших селах поют колыбельные песни, где матери напевают младенцам о жестокости русских солдат Ермолова, вырезавших дагестанские села. В нашем роду помнят джигитов, убитых при Валерике. В советские годы в селах закрывали мечети, уважаемых мулл, уважаемых патриотов Кавказа арестовывали и расстреливали. После войны некоторые из наших народов были высланы в казахстанскую степь. Теперь, в эти смутные годы, Москва не сумела нас защитить от воров и разбойников. Наш народ обобран, мучается в бедности, оскорблен поборами, и Москва не в силах нас защитить. Зачем нам такая Россия? Зачем нам такая Москва?

В яме крутился огонь, как лисица в норе. Горцы раскрывали шитые шерстяные кисеты с толчеными душистыми травами, собранными в горах, высушенными на летнем солнце, перемолотыми в деревянных домашних ступах. Лошади топтались в дыму. Невидимые, ворковали горлинки. Валуны в очаге раскалились и побелели от жара. Нож лежал на земле, мерцая в желобке каплями влаги и крови. Откованный, закаленный, выточенный кузнецом в полутемной кузне, украшенный резьбой, мусульманской священной вязью, сколько раз погружался он в горячее баранье горло, в теплую мякоть хлеба, в сочную сердцевину яблока. Горец в папахе хватал из кисета щепоти душистой травы, осыпал ломти баранины, словно крестил их. Его помощник накалывал мясо на заостренные ветки, клал на кусок мешковины.

– Дорогой Исмаил, на обиды нужно ответить добром, и тогда, по законам метафизики Зла и Добра, обиды превратятся в любовь. Тебя хотят вовлечь в катастрофу, когда вначале народ вдохновенно пойдет за тобой, как за имамом, а потом, когда Дагестан превратится в руины, кто-нибудь крикнет: «Это он во всем виноват!» – и тебя проклянут. Басаев, который манит тебя обещаниями, хочет сделать главой объединенного Кавказа, сулит тебе долю в нефтяном маршруте, – он обманет тебя. Если начнется большая война, здесь не будет нефтяного маршрута, а только маршрут мертвецов. Здесь будут применяться кассетные бомбы и бомбы с обедненным ураном. Здесь станут работать огромные огнеметы и вакуумные боезаряды. Здесь испытают вертолеты и танки последних конструкций, и я не исключаю, что мерзавцы испытают здесь, в ущельях Кавказа, геофизическое оружие, порождающее землетрясения и оползни. Если тебя просветит Аллах, если тебя посетит откровение, ты можешь стать великим сыном России. Когда русские впадают в уныние, когда мельчает русская знать, когда среди русских не находится верных сынов Отечества, таких сынов присылает Кавказ, и они становятся великими вождями России.

Горы трепетали в лучах – пепельно-серая, с алым дрожащим зобом, с перламутровым фазаньим хвостом и золотая и огненная, распушившая синие крылья. Еще их когти были зажаты камнями, недвижно вонзились в подножья, но дышащие живые тела напрягали сочные мускулы, рвались в небеса.

– Как мне знать, что Москва меня не обманет? Я останусь дома, не пойду на помощь Басаеву, а русская армия разгромит ваххабитов, войдет в мое село и наденет на меня наручники.

Горцы в папахах бережно, держась за концы заостренных палок, подносили мясо к яме. Укладывали его над раскаленным гнездом. Накрывали ворохами зеленой сосны. Хвоя шевелилась от жара, исходила смоляными дымами. Горцы накрыли яму одеялом, клинками рыхлили землю, нагребали над ямой курган. Сизые струйки пробивались наружу. Баранье мясо зрело в земле. Наливалось соком. Принимало в себя огонь, ароматы трав, горячих камней и дыма. Благодать горной земли, прокаленной ночными звездами.

– Дорогой Исмаил, доверься мне. С тех пор, как мы лежали за красным барханом в пустыне Регистан и долбили из пулемета верблюдов, а потом у памятника Пушкину читали стихи, ты про родное село и этих каменных птиц, а я «Кавказ подо мною. Один в вышине…», – с тех пор я не изменился, поверь. В России грядет обновление. Гнилой Истукан уйдет, его место займет Избранник. Он уже виден, явлен. Он покончит с предателями, услышит голос народа. Грядут перемены. Будут востребованы патриоты России, кем бы они ни были, где бы ни жили. Ты – один из них. Ты станешь лидером Дагестана. Тебя будут славить как миротворца, отогнавшего войну от родного порога. Дагестан ждет прекрасное будущее. Порт на Каспии, связывающий его с Ираном и Средней Азией. Драгоценная рыба, научные центры, создававшие морские экранопланы, прекрасные, как огромные водяные бабочки. Здесь пройдет нефтяной маршрут, стягивающий воедино разорванные пространства страны. У тебя есть все, чтобы стать не только народным вождем, но и духовным лидером. Твои стихи, твоя мистическая вера в Аллаха, твое ощущение собственной миссии. Поверь мне, послушайся моего совета.

Мясо созревало в земле. Служители вынесли из дома, расставили перед ними блюда и сласти. Пшеничные лепешки. Тарелку с кристаллическим сахаром, крепким, как горный хрусталь. Яблоки, золотые, малиново-белые. Виноградные кисти с восковым налетом, как в инее, с обрывком вялой лозы. Они пили чай, заедая сластями. Их разговор и молчание освещались огромными разноцветными птицами, которые были не в силах взлететь, одолеть волшебные чары. Они выцветали, тускнели, превращались в пепельный камень.

Шашлычник в папахе, обжигая ладони, стал разгребать накаленную землю. Стянул с ямы одеяло, окутываясь дымом и жаром. Положил на блюдо шампуры с коричневой запеченной бараниной, понес к помосту. Исмаил извлек маленький ножичек с черненой серебряной ручкой. Отсек лепестки раскаленной печени и курдючного дрожащего жира. Протянул Белосельцеву:

– Вы – дорогой и желанный гость. Вам – первая, самая вкусная порция.

Ели баранину, пачкая руки жиром, отирая пальцы о мохнатое полотенце. Пили из пиал приторно-сладкий сок винограда. Небо было цвета лазури, в нем высились тяжелые кручи, похожие на серых каменных птиц. У одной догорал рубиновый гребень.

– Мне надо подумать, Виктор Андреевич. На все есть воля Аллаха. Я хочу угадать его волю, даже если этой волей мне уготована смерть. – Исмаил Ходжаев опустил испачканные жиром пальцы в миску с водой, которую поднес ему молодой служитель. – Настало время вечерней молитвы. Мне нужно идти в мечеть.

По вечерней, синей, словно вымощенной лазуритом дороге двигались к сельской мечети люди. Старики, опиравшиеся на палки, едва волоча ноги в мягких стариковских галошах. Крепкие, с натруженными спинами крестьяне, державшие под мышками свернутые молельные коврики. Мускулистые, одетые в кожаные куртки парни, с упругой походкой воинов. Юноши, легкие, торопливые, смущенно, с поклонами, обгонявшие медлительных старцев. Все плыли в одну сторону по синей, как вечерняя река, дороге, достигая островерхой, похожей на тростниковый стебель мечети. Там снимали обувь на сухой подметенной земле. В носках или босые, с вымытыми стопами, подымались вверх по ступеням. Погружались в открытые двери. Белосельцев отпустил от себя Исмаила, забывшего вдруг о госте – склонил бородатую голову, прикрыл тяжелые веки, медленно снял башмаки. Он ступил под своды мечети и будто погрузился в сон, отрешаясь от назойливой яви. Белосельцев постоял перед входом, чувствуя, как тянет его внутрь, увлекает незримым потоком туда, где в сумерках, среди разноцветных огней, колыхалось людское множество. Он пропустил горбоносого старика в мелком каракулевом головном уборе. Уступил дорогу юноше в маленькой вязаной шапочке. И словно кто-то взял его под руку, властно повел к дверям. Заставил сбросить туфли, тут же потерявшиеся в ворохе обуви. Ступить в мечеть.

В ней было сумрачно, накаленно. Жарко, как угли, горели светильники. Мерцали слюдой изразцы. На стенах, как отражения на бегущей воде, бежали изреченья Корана. Священные тексты, похожие на вьющуюся лозу винограда, оплетали мечеть. Пространство, в котором стоял Белосельцев, было плотнее и гуще, чем то, что осталось снаружи. Под сводами скопились энергии, увеличивающие плотность пространства, создававшие его напряженность. Душа сосредоточивалась, чувствуя давление невидимых сил.

Прихожане стелили коврики, опускались на колени. Оглаживали бороды, подымая строго-умиленные лица к высоким узорным прорезям, где последней лазурью угасала заря. Белосельцев стоял в стороне, прижавшись к стене, на которой, застекленное, висело изображение Мединской мечети и на раздвоенном клинке струилось изречение Пророка. Ему было хорошо в мусульманской молельне. Он не испытывал отторжения. Здесь было намолено, как в православной церкви. Богомольцы, ожидавшие час молитвы, обращавшие души к Аллаху, обращали их к единому Богу, покрывавшему своей благодатью океаны и земли, народы и страны. Как свет, попадая в хрустальную призму, распадается на цветастую радугу, так образ единого Бога, преломляясь в народах, прославляется в мечетях и пагодах, в костелах и православных церквах. Так чувствовал Белосельцев лазурь, стекавшую ему в душу из высокого резного окна, рождая умиление и нежность.

Еще невидимый, смутно белея чалмой, едва обозначенный долгополыми облачениями, мерцая драгоценным шитьем, мулла возгласил первый молитвенный стих. Он словно ударил по натянутым струнам, еще и еще, взбираясь по ступеням рокочущего напряженного звука, стараясь расколебать, раскачать недвижный колокол омертвелого мира. С каждым колебанием звука, выступая из тьмы белой бородой, истовый, горбоносый, держа у груди раскрытую книгу, мулла стенал, умоляя Бога услышать его. Он выкликал и восторженно славил, ударяя молитвенным звуком в монолит омертвелого мира, куда, казалось, были вморожены людские спящие души. И холодный камень и лед будто начинали плавиться. Души оживали, пугливо оглядывались, обращались к сияющей высоте, откуда лилась, разгоралась расплавленная синева.

Белосельцев чутко, страстно внимал. Стих Корана своим явленным звуком и тайным сокрытым смыслом входил в сочетание с его измученной, ожидающей чуда душой. В недвижном пространстве мечети, в накаленном сумраке, словно пахнуло ветром. Богомольцы полегли, как трава, поверженные ниц этим внезапным порывом. Так в поле пшеницы перед грозой, в горячем недвижном воздухе вдруг пахнет свежим хладом, и под этим упавшим с высоты дуновением полягут колосья. Затем встанут и снова падут. Побегут по полю серебристые гривы. Станет сумрачно и тревожно. Сквозь лиловую тучу из бегущего по небу просвета ударит серебряный луч, прижмет до земли гибкие робкие стебли, и вдали, огненно и стеклянно, затрепещет от ветра одинокий подсолнух.

Богомольцы отрывали от пола покорные лбы, распрямлялись, подымая лица к лазури, а потом разом, всей молящейся коленопреклоненной толпой, падали ниц. Повторяли бессчетно мягкие упругие колебания, будто расшатывая костную, лишенную духа материю. Побуждали ее дышать, слышать Бога, чувствовать над собой бестелесный творящий Дух. Земля и воздух слабо вздрагивали от этих поклонов. Подумалось, что мусульмане, отделенные друг от друга океанскими водами, песками великих пустынь, снежными вершинами гор, так же совершают поклоны, расшатывая землю, добиваясь резонанса с гулкой, взывающей к Аллаху молитвой.

И Белосельцев чувствовал коллективные усилия миллиардов людей, захватывавших в молитвенный ритм течение рек, движения небесных светил, воздвижение и падение царств, смену веков, уместившихся в единое мгновение сотворившего Вселенную Бога.

Правоверные молились в сельской дагестанской мечети. Молились в Кандагаре у рынка, под лазурным куполом, где в серебряном узорном ларце хранился волос Пророка, и он, Белосельцев, когда-то оставив автомат на броне, безоружный и верящий, просил у Всевышнего милости. Молились в Медине под каменным белоснежным шатром, из которого ввысь устремлялись островерхие башни, и он, оробев, некогда ступал там босыми ногами по прохладным восточным узорам. Молились в маленькой мечети в Латакии, остывавшей от солнца Сахары, откуда он сквозь тонкие окна в стене видел бирюзовое море и серый, остекленелый эсминец. Молились в Равалпинди, где с голубых минаретов под блестящей луной певуче рокотал муэдзин, и торговцы золотом торопливо убирали лотки, и вдруг на город упал порыв ветра, раздул покрывало у женщины, погасил светильник торговца, погнал толпу мимо лавок, лотков и жаровен.

Белосельцев чувствовал молитву, совершаемую миллиардом людей, желавших блага земле, просветления душам, доверявших себя всемилостивому и милосердному Богу.

Он достал из кармана платок. Постелил на каменный пол. Опустился на колени, почувствовав, как понизился и уменьшился он в своей гордыне, в своей одинокой, отдельной жизни. Он был, как все, безымянный, растворенный среди молящегося человечества, не требуя себе от Бога отдельного внимания и знака, уповая на благого Творца, допустившего его в эту жизнь, наградившего любовью, живыми слезами, верой в светоносную, льющуюся на землю лазурь.

Он отслужил со всеми намаз, благодарный мусульманским богомольцам за то, что приняли его, путешественника, застигнутого вечерней молитвой вдали от православного храма. Он вышел из мечети просветленный, среди густой молчаливой толпы, совавшей ноги в галоши и туфли, шаркающей по каменным плитам.

В темноте сельской улицы, по которой расходился народ, его нагнал Исмаил Ходжаев, окруженный молодыми охранниками.

– Я внял вашему совету, Виктор Андреевич. Не пойду на помощь Басаеву. Если он нападет на Дагестан, мои люди и я встанем у него на пути. Силой оружия прогоним обратно в Чечню.

Под туманными влажными звездами они вернулись в дом с оранжевыми теплыми окнами. Сад мглисто темнел, и были неразличимы плоды на отяжелевших яблонях, и не было видно, стоят ли дремлющие кони у засохшего дерева. Исмаил проводил Белосельцева в одну из многочисленных деревянных пристроек, сухих и чистых, с низкой тахтой, на которой чьи-то заботливые руки постелили постель с пышной шелковой подушкой и простроченным легким одеялом.

– Отдыхайте, Виктор Андреевич. Если хотите попасть на утренний самолет в Москву, надо рано проснуться. – Исмаил поклонился, прижав руку к сердцу, и оставил Белосельцева одного в опочивальне, среди тончайших ароматов старинного дерева, сладкого дыма и чего-то еще, напоминающего увядшие благовонья.

Он лежал без света, окруженный невидимыми коврами, светильниками, развешанными по стенам кинжалами. И было ему хорошо и спокойно, и последнее, о чем он подумал, сладко удерживаясь на грани яви и сна, была мысль о туманных звездах, текущих над садом, исчезающих за каменным гребнем.

Он проснулся от ужаса, словно чья-то могучая длань выдергивала его из сна, как выдергивают из земли сочный разросшийся корень. Он выдрался в явь, казалось, оставив среди незавершенных сновидений множество тонких оборванных волокон.

В доме раздавались голоса, за окнами метались огни, слышался рокот моторов. Белосельцев наспех оделся, сунул босые ноги в домашние чувяки, вышел на боковое крыльцо. Небо было переполнено звездным ослепительным блеском, и среди этого блеска совершалось безумие. Звезды смещались и падали, покидали привычное место, рассыпали созвездья, прерывали медлительное, сонное течение. Повинуясь принудительной силе, ввергались в стремительное круговращение. В мироздании разворачивалась свистящая ослепительная спираль, сгребала ворохи звезд, сметала их в горящие разноцветные сгустки. Эти сгустки двигались к центру огромной воронки, пропадали и гасли, проваливаясь в темное жерло. Эта видимая смерть Вселенной, совершавшаяся над его головой, была ужасна. Она леденила мозг, пробуждала звериный реликтовый ужас.

Мимо бежали люди, звякало оружие. Яркие водянистые фары осветили сад, висящие яблоки, бессмысленные и ненужные в этот час мировой катастрофы. На крыльце, освещенный автомобильными фарами, возник Исмаил Ходжаев.

– Война, – сказал он. – Басаев вошел в Дагестан. Объявлен сбор ополчения. Вы останетесь здесь, Виктор Андреевич, или поедете со мной в Кадарское ущелье?

Звезды кружились в водовороте, исчезали в черной дыре, куда утягивалась и сливалась Вселенная. Кончалось бытие, и где-то в океане выбрасывались на берег киты.

Глава восемнадцатая

Кадарская зона, куда попал Белосельцев, меняя джипы на бэтээры, оставляя отряды ополченцев и встраиваясь в армейские колонны, договариваясь с оперативниками ФСБ и используя связи с военной разведкой, – Кадарское ущелье казалось голубой чашей с высокими каменными краями, к которым хотелось припасть иссохшими губами и пить прохладную синеву, глотать студеную сладкую влагу, прикрыв от наслаждения глаза. По серым каменистым кручам, зарождаясь нежными зелеными тенями, превращаясь в густые сочные кущи, стекали лесные заросли. В низине они превращались в темную зелень садов, пестроту золотых и черных полей, в бело-розовые селенья, окутанные нежной дымкой жизни, сквозь которую, будто нарисованные акварелью, виднелись мечети, аркады, узорные фасады, напоминавшие восточные дворцы, где струились фонтаны, благоухали розы, свисали фиолетовые виноградные гроздья, краснели кубки с вином и под звоны и рокоты музыкантов молодые танцовщицы кружили на пестрых коврах, взлетали, отталкиваясь легкой стопой. Кара-махи и Чабан-махи – так назывались эти селенья, напоминавшие Белосельцеву сон, бабушкины рассказы о Кавказе, пушкинские стихи и таинственное, необъяснимое знание о том, что он уже был здесь когда-то, быть может, в иной жизни, в иной эре, которой давно уже нет в мире, и она лишь чудом уцелела в забытом горном ущелье, куда не доходят дороги, не долетают самолеты. Казалось, крохотная голубая планета опустилась на Землю, сохранив инопланетную красоту, неземную форму жизни, сберегаемую древними богами. И глаза, наслаждаясь и восхищаясь, одновременно робели – как бы не вспугнуть эту красу, не потревожить дремотную синеву, не разрушить хрупкую беззащитность планеты, которая вспорхнет и, спасаясь, улетит в небеса вместе с садами, дворцами и танцовщицами, оставив на земле сухой, выскобленный кратер, наполненный мертвым жаром.

Белосельцев глядел на мятежные села, сидя на обочине горной дороги, слыша неумолчное дребезжание невидимого кузнечика. Он понимал, что райский образ селений – обман. Так ангел, пролетая в мироздании, созерцая в отдалении охваченную войнами и мятежами планету, уже не мог бы, как лермонтовский ангел, сказать: «Спит земля в сиянье голубом», – видя сонмы душ, взлетающих с окровавленных полей.

Белосельцев, слыша нескончаемое верещание придорожного кузнечика, знал, что голубое видение рая – лишь обман удаленных глаз. В пестроте полей скрываются минные поля и фугасы. По кромкам тучных, отягченных плодами садов проходят траншеи и ходы сообщений. В резных аркадах, напоминавших дворцы, оборудованы опорные пункты. В виноградниках, среди фиолетовых лоз, упрятаны амбразуры и позиции снайперов. Среди дозоров, постов, чернобородых воинов, под белой колоннадой Басаев, неуловимый чеченец с вялым ртом, косой бородой, направляет угрюмый лиловый взгляд на окрестные предгорья, где по козьим тропам движется из Чечни подкрепленье, вьючные ослы звякают вороненой сталью, крохотные японские рации разносят позывные и коды. И та крохотная стеклянная вспышка, долетевшая до глаз Белосельцева, – зайчик света на лобовом стекле грузовика, перевозящего легкую пушку. Быстролетный солнечный лучик, мелькнувший у вершины мечети, – отсвет бинокля, направленного на него, Белосельцева.

Придорожный кузнечик упорно звенел, убеждая Белосельцева верить в голубую планету. И так хотелось уверовать, отринуть жестокое знание, защитить таинственный чудный рай, населенный неземной нежной жизнью, не ожидавшей для себя несчастий и бед.

По дороге, хрустя на камнях, подымая мучнистую пыль, шли войска. Водители машин, командиры частей не верили в голубую планету, они всматривались в горловину ущелья, готовились к жестокому штурму. Формы и конструкции машин своими углами, зубьями, остриями напоминали инструменты, с помощью которых станут ломать хрустящие кости, пилить сухожилия, вырывать глубокие костяные коренья земли.

Пролязгали боевые машины разминирования, с провисшими гусеницами, замызганными башнями, неся впереди кронштейны с катками, похожие на уродливых неповоротливых крабов. Они поползут впереди пехоты по склонам гор, по виноградникам и арыкам, утюжа катками сухую землю, подрывая упрятанные фугасы и мины, от которых срываются и отлетают катки, встает на дыбы сотрясенная стальная махина, а у водителя лопаются барабанные перепонки и течет из глаз кровь.

Продавливая дорогу, окутанная кремневой белесой пылью, прошла колонна танков, качая пушками, с натертыми, как стальные браслеты, гусеницами, с торчащими из башен головами танкистов, похожими на боксерские перчатки. Окружат селенья, пуская из пушек жидкие струи огня, станут прорубать оборону, отрывая от фундаментов резное ветхое дерево, отходя в тыл для пополнения боекомплекта, утыканные застрявшими в броне стальными сердечниками, похожие на рассерженных колючих ежей.

Жужжащие, звонкие, как пилы, тягачи протащили батарею гаубиц. Пушки будто нюхали стволами воздух, подпрыгивали на упругих колесах, поблескивали тусклыми щитками. Из укрытий на склонах они нанесут по селению огневой удар, взметая на подворьях черно-красные взрывы, выдалбливая дыры в фасадах, обрушивая горящие крыши, поражая бойницы снайперов, подавляя контратаку чеченских бойцов. После налета – вялые пожары в развалинах, изодранные, с расщепленными стволами сады, убитая, с оторванными ногами корова.

Качая тяжкими телами, протаскивая черные короба и трубы, прошли тяжелые огнеметы «Буратино», похожие на динозавров, тупые, свирепые, неся в утробах угрюмый огонь. Полыхнет оранжевый факел, кинет в гущу строений шаровую молнию – и вакуумный взрыв сметет половину селения, превращая дома и деревья, животных и сраженных бойцов в облако светящихся прозрачных молекул, улетающих в небо тусклым лунным туманом, и на месте взрыва останется мертвый ожог, словно наступила раскаленная тупая пята.

Белосельцев смотрел на проходящую технику, продавливающую дорогу своими тоннами. В грохоте и лязге машин кузнечик становился не слышен, облако желтой, как костная мука, пыли занавешивало голубую долину. Но колонна, содрогаясь и лязгая, затихала вдали, и опять начинал нежно стрекотать неутомимый кузнечик, проповедуя рай, и всплывала в нежном озарении райская голубая планета.

На бэтээрах, низких и юрких, похожих на пятнистых ящериц, шла мотопехота. Тускло светились пулеметы, дрожали хлысты антенн. Башни и броню облепили солдаты, держась за уступы и скобы. У окраин селенья спрыгнут с брони, пойдут в атаку под прикрытием башенных пулеметов, пропуская над головами сизые дуги гранат. Кумулятивный заряд ударит в броню, проткнет ее жаркой иглой, проникнет в тесное чрево, подрывая боекомплект, разрывая в клочки экипаж, и сожженная машина, кверху колесами, упадет в кювет, как убитая ящерица, обнажая желтое брюхо, прижимая к нему скрюченные короткие лапы.

Белосельцев увидел одинокий, подымающий солнечный шлейф бэтээр, догоняющий остальную колонну. На броне, оседлав пулемет, сидел солдат, голый по пояс, белокурый, с поднятым чубом, расширив счастливые от скорости и ветра глаза. Его литые свежие мускулы блестели от пота, на груди татуировка – орел, раскрывший крылья. Проезжая мимо, солдат встретился глазами с Белосельцевым, тряхнул в знак приветствия чубом, улыбнулся счастливой улыбкой. Напружинил мускулы, литой, широкоплечий, как культурист, возвышая торс над бэтээром, делая его похожим на стального кентавра. Белосельцев запомнил его счастливую шальную улыбку, синего, на мускулистой груди, орла.

Его разум был расщеплен. Одна, ожесточенная, изверившаяся половина сознавала обреченность мятежных селений, знала о штурме, о неизбежном пролитии крови. Другая, наивная, верящая, уповала на чудо, на возможность сбережения рая. Она взывала к чудесным силам, способным сберечь обетованную землю, где люди не ведают зла, свободны от первородного греха, готовы принять у себя Белосельцева как дорогого и желанного гостя.

На дороге запылило. Показалась голова автоколонны. Открытые грузовики везли ополченцев. Дагестанцы в поношенных камуфляжах, в кепках, папахах и шляпах, держа у колен карабины, колыхались среди заляпанных бортов. Над кабиной головной машины развевался зеленый флаг. Колонна пыльно прошла, ее замыкал бэтээр устаревшей конструкции и джип, за стеклом которого промелькнула голова Исмаила Ходжаева, его черно-седая борода, сумрачный лоб, косматая баранья папаха.

Командный пункт был расположен на срезе горы, в сухой каменистой траншее, под пятнистой маскировочной сеткой, превращавшей траншею в клок пыльной зелени, где скрывались офицеры штаба, бинокли, дальномерные трубы, раскрытые, придавленные камушками карты с отметками целей, рации и полевые телефоны, от которых, как вьющиеся растения, расползались во все стороны провода. По дну траншеи струилась слюдяная дорожка растревоженных муравьев, которую давили подошвы офицеров, но дорожка, на мгновенье распадаясь, вновь смыкалась в слюдяную струйку. Муравьи карабкались на бруствер, пробегали по картам и полевым телефонам, исчезали на пыльном горном откосе, словно торопились вниз, в долину, сообщить ее безмятежным обитателям о подступившей беде.

Командный пункт гудел от хриплых голосов, осипших выкриков, позывных, цифровых обозначений, он был связан волнами звука с невидимыми, упрятанными в складках горы батареями гаубиц, «ураганов», установками залпового огня, ожидавшими приказа на огневое поражение целей. На удаленных аэродромах рябые, как ястребы, штурмовики были готовы к бомбоштурмовому удару. Танки, не заглушая моторов, стояли на укрытых позициях, готовые по приказу выйти на линию прямой наводки. Пехота, сойдя с брони, лежала на теплых склонах, ожидая, когда содрогнется земля и над головами пролягут огненные дороги реактивных снарядов.

Командный пункт напоминал бригаду хирургов, готовых приступить к операции, и чудилось, та, кого надлежало оперировать, нежная, млечная, накрытая прозрачной голубой пеленой, сонно лежала на операционном столе, тихо дышала, приоткрыв розовые губы.

Белосельцев смотрел на худое строгое лицо генерала, на его седые виски, и этот безымянный генерал, бессмертный в своем упорном деланье, кочуя из века в век, был исполнителем извечной закономерности живой природы, когда одна часть жизни соскабливала с планеты другую, вытравляя ее огнем и железом. Белосельцев видел это бесстрастное, без типических черт лицо в афганских предгорьях, ангольских пустынях, никарагуанских субтропиках, в каменистых холмах Эфиопии, в липких джунглях Камбоджи, в оливковых рощах долины Бекаа. Теперь это бесстрастное лицо, одинаковое в римских легионах и наполеоновских армиях, появилось здесь, на юге российской земли, готовясь стереть с земли два мятежных дагестанских села. Белосельцев смотрел на лицо генерала, словно выбитое на римской монете, и беззвучные муравьи, крохотные, как капельки солнца, торопились вниз по горе, неся ужасную весть.

Голоса офицеров умолкли, и все глаза устремились на генерала. Тот смотрел в бинокль, и казалось, окуляры отведены от села и направлены на лысую гору, где на тропке, увеличенное оптикой, двигалось стадо овец, пастушок в красной шапочке помахивал гибкой хворостиной. Генерал отвел бинокль, коснулся карты, на которую начальник штаба, опасаясь порывов ветра, положил дополнительный камень. Белосельцев не расслышал слов генерала и только по движению узких бесцветных губ угадал одно – «авиация». Теперь все смотрели на авиационного наводчика, который сорванным голосом торопил летящие вдалеке самолеты:

– Я – Кобальт!.. Эшелоны две тысячи!.. Цели «два ноля – шесть», «два ноля – девять», «два ноля – три»… Фугасных и фугасно-осколочных… Четыре ракеты… Видимость… Как понял меня, Сто четвертый?.. – казалось, cиплые обрывки фраз бумажными клочьями летели в небо, где невидимый, прозрачный на солнце, неся меж крыльев хрупкое тельце, кружил ангел, прижимая к губам золотую валторну, из которой падали нежные звуки, возвещая о скончании света.

Белосельцев всматривался в туманную синеву, где от напряжения глаз начинало расцветать прозрачное сияние. Из сияния бесшумно полетели белые клубочки на тонких стебельках. Они повисли, удлиняясь, превращаясь в седые кудряшки. Казалось, незримый мудрец пишет в синеве арабскую надпись. В завитках и кудельках, образованных инфракрасными имитаторами целей, возник металлический режущий звук. Белосельцев проследил траекторию звука и на ее беззвучном отрезке увидел крохотный сверкнувший осколок. Искра самолета мчалась к земле, и под ней, в бело-розовом селении, возникли черные взрывы. Они медленно разрастались, выбрасывали густые клубы, вытягивались, обрастали наростами, выпуклостями. Превращались в одноногих, расширяющихся великанов, которые плотными струями вырвались из узкогорлых сосудов, пробились на свободу, распрямили сутулые плечи. Два взрыва колыхались над селеньем, туманя белую резьбу фасадов, пачкая синеву и сочную зелень.

В небе возникала белая арабская вязь, словно кто-то писал божественную суру Корана. В надрезах острого звука сверкал едва заметный резец. Среди садов и фонтанов, танцовщиц и восточных застолий рвались фугасные бомбы, пробивали бетонные подземелья ракеты и огонь рвал на части живую плоть, сжигал обветшалое дерево. Среди садов и строений разгорались два вялых пожара.

«Зачем мне все это видеть?» – вопрошал в тоске Белосельцев, чувствуя себя насильно приведенным на этот склон, куда поставили его как свидетеля и заставили неотрывно смотреть.

Ему казалось, что Тот, Кто поставил его на горе и заставил смотреть, ждет от него немедленного поступка и слова. Разрушение мира, совершаемое у него на глазах, требует немедленного, неотложного отклика. Иначе на Страшном суде с него взыщут за немое бездействие.

Под клетчатой сеткой было оживленно. Казалось, за прилавком ссорились и бранились торговцы и каждый наперебой расхваливал свой товар. Громче всех звучал надтреснутый голос начальника артиллерии, обнажавшего при выкриках желтые зубы:

– Я – Гранит!.. Двум батареям «тюльпанов»!.. Цели «сто три – ноль четыре», «сто шесть – ноль один»… Фугасными, залпом… Огонь!..

За горой полыхнуло, и казалось, в небо по огненным рельсам ушла звенящая электричка, толкая пузыри кипящего света. Батарея «ураганов» посылала заряды на склоны, где в пещерах укрылись пулеметы чеченцев. Седые вершины ломались. С них сползал камнепад, дымно стекала лавина. Она сдирала сады, прокатывала по полям гранитные глыбы, роняя на крыши домов горящие метеориты.

«Что мне делать?» – тоскуя, вопрошал Белосельцев, чувствуя, что на него из бесцветного неба смотрит строгий пристальный глаз.

Подойти и тяжелым кремнем ударить в висок генерала? Пробежать по траншее, вырвать из рук бинокли, разодрать военную карту? Острым ножом перерезать жгуты проводов? Страстной молитвой вызвать песчаную бурю, чтоб она запорошила глаза офицерам? Воззвать к Пресвятой Богородице, чтобы она опустила белый покров облаков, повесила защитный волшебный полог? И он стоял недвижно, словно ноги его превратились в каменные колонны и ушли в глубь горы.

Начальник химических войск, маленький и красивый, наводил на цели тяжелые огнеметы. Он наклонялся над трубкой синеглазым лицом, загораживал ее аккуратными пальцами с тонким обручальным кольцом:

– Я – Фагот!.. Цель «два – полсотни – один»!.. Дистанция две тысячи метров!.. Ебни ее, Петров, хорошенько!..

Казалось, привстал на уродливых лапах притаившийся в горах динозавр. Раздвоенным красным языком он быстро лизнул селенье. И там, где коснулся язык, лопнул огненный кокон. Из него вспорхнула огромная краснокрылая бабочка. Она затрепетала над домами и крышами, ее крылья стали таять, превращаться в туман, улетучиваться. И там, где она только что трепетала, образовалась серая лысина, словно бабочка в цепких лапках унесла с земли часть селенья вместе с садами, домами, мечетями.

Белосельцев смотрел без сил. Это он управлял огневым налетом. По его приказу батареи гаубиц окружали селенья косматыми взрывами. По его наводке в желтую муть уносилась огненная колея «ураганов». По его повелению пикировали самолеты, раскалывая горы, и в проломы утекала сонная лазурь, обнажая колючее дно, усыпанное горячим пеплом.

Так Избранник двигался к власти, и он, Белосельцев, способствовал его продвижению. Уничтожал голубую планету.

Огневой удар прекратился. Селенье казалось горящей грудой тряпья, из которой сочилась к небу серая муть. Размытое солнце напоминало больной эмбрион, плавающий в жидком студне. Офицеры устало умолкли, отвалились к стенкам окопа. Рации булькали, словно болотная, полная лягушек вода. Генерал рассматривал карту с пораженными целями, к которым начальник штаба прикладывал прозрачную линейку. В хронометре, как водомерка, бежала тонкая стрелка.

– Сто седьмой, я – Глыба! – Генерал приблизил сухие губы к горлышку рации, отдавая приказ на штурм. – Начинай, Сто седьмой!.. Сто девятый, я – Глыба!.. Начинай, Сто девятый… Гора, Гора, я – Глыба!.. Выводи на рубеж «коробки»!..

И снова офицеры оторвались от стенок траншеи, приникли к телефонам и рациям. Наполнили туманный солнечный воздух хрипами, кашлями, гневными криками, толкая вперед штурмовые группы, выпихивая их из укрытий на пустое пространство, по которому хлестал свинец, катились взрывы гранат, проливалось жидкое пламя. Селенье напоминало хлебный ток, где молотили зерно, стучали цепами. Белый прах, поднятый молотьбой, летел, затмевая солнце.

Белосельцев лежал за окопом, прижав к глазам тяжелый бинокль. Слушал звуки боя, угадывая его эпизоды по искаженным офицерским лицам, по обрывкам свирепых команд, проклятьям и зовам о помощи.

– Где твои «коробки», Тимоня!.. У меня два «двухсотых»!.. Херачь по синей постройке!.. Там снайпер!..

Солдаты преодолевали пустынный выгон, отделявший село от дороги. Бежали змейкой, рушились на теплую землю. Вжимались лицами в овечий помет, в выгоревшую траву и колючки. Пулеметы чеченцев чертили пыльные линии, искали на пустоши пятнистые бугорки, которые при попадании вскидывали руки. Раненный в плечо лейтенант орал в рацию, материл танкистов, покуда из укрытия не вылез тяжелый танк, сломал две яблони и прямой наводкой ударил в синий дом, сметая с фундамента легкие щепки. Из пушки сочился дым, солдаты бежали по выгону, лейтенант, теряя сознание, шептал в молчащую рацию:

– Херачь их, Тимоня, родной…

Бой за опорный пункт. На солнечной улице, мертвый, лежит ваххабит. В черной бороде открытый окровавленный рот. В грязном кулаке автомат. Пуля русского снайпера прошила горло навылет.

– Мужики, огонька одолжите!.. Без вас не пройти!..

Танк в упор стреляет в зеленый забор, в узорные жестяные ворота. Снаряд прошибает брешь, с воем уходит в сад, сокрушая старые груши. Солдаты ныряют в дым. Бегут на подворье, кидают гранаты в открытые двери сарая, в окна горящего дома. Из сарая летят куриные перья, несется рев побитой скотины. Солдаты вбегают в дом по тлеющему ковру. Пальцы на спусковых крючках автоматов. На шелковых подушках лежит убитая женщина, прикрывает простреленным телом живую безмолвную девочку…

– Второй, не могу подняться!.. С мечети меня прижимают!.. Бей по вышке, по кумполу!.. «Аллах акбар», говорю!..

Гаубица с третьего выстрела ломает минарет, гасит пулеметную точку. Рукопашная схватка в мечети. Синеглазый белокурый чеченец всаживает очередь в бегущего сержанта спецназа. Тот в паденье, с продырявленным животом, мечет десантный нож, втыкает чеченцу в глаз. Косматый ваххабит сгребает по-медвежьи солдата, ломает его хрупкие кости. Офицер в тельняшке всаживает ему штык под лопатку, отрывает от узорного пола. Мулла за резной колонной стреляет из пистолета в солдата, дырявит ему лицо. Другой солдат страшным ударом приклада сбивает на пол муллу, молотит прикладом по голове, покуда из трещин черепа не хлынула красная гуща. Цветные осколки стекол, разбросанные молельные коврики, одинокая, с малиновым нутром, калоша.

– Спасибо, Второй!.. За мной пачка «Мальборо»!.. «Аллах акбар», говорю!..

Белосельцев в бинокль не различал людей, не видел перемещения танков. Увеличенные линзами, лопались взрывы, отламывая от села солнечные ломти. В рациях клокотали слова, словно хрипы в перерезанном горле. Возникла безумная мысль – спуститься в долину, погрузиться в дымы и разрывы, встать посреди села между воюющими сторонами. Раскрыть перекрестием руки, не пуская танки, останавливая стрельбу пулеметов, возвращая вспять атакующие цепи солдат, закрывая ладонями накаленные пулеметные дула, надвигаясь грудью на искрящие амбразуры. Чтобы бойня прекратилась, люди очнулись, положили на землю оружие. Молча спустились к ручью и омыли свои избитые руки, залепленные кровью и гноем глаза. Но мысль была нелепой и дикой. С горы в селенье не вела дорога, лишь неслись по воздуху расплавленные струи огня, от которого обугливались деревья, испекались на ветках плоды. Белосельцев лежал в траншее, потеряв счет часам, слушая отзвуки штурма.

– Горю, Ромашка, горю!..

Подбитый танк, потеряв гусеницу, крутился волчком, сметая кормой тополя, ударяя пушкой в кирпичную кладку, слепо, веером, долбя из пулемета, выстригая пустынную улицу. С двух сторон из укрытий поднялись гранатометчики, ведя заостренными трубами вслед стальному волчку. Разом пустили гранаты. Липкие угли вонзились в броню, прожгли раскаленным жалом, разрезали и спалили танкистов. Грохнул взрыв, башня гулко отскочила, мотая пушкой, шмякнулась на клумбу цветов. Из пустой дыры танка, как из кратера, повалил ядовитый зеленый дым, стали трескаться и мерцать патроны. Через улицу, мимо подбитого танка, меняя позицию, пробежали гранатометчики. Из-за их спин торчали заостренные, как головки лука, гранаты.

– Восьмой, докладываю – большие потери!.. Позицию удержать невозможно!.. На прорыв идет крупная группа противника!.. Вызываю огонь на себя!.. Цель «два ноля – шесть»!..

Перекатами, гибкие, в черных мундирах, строча от живота пулеметами, чеченцы оставляли село. Прорвали редкое кольцо окружения. Забросали гранатами засевший в овчарне спецназ. Добили очередями раненых ополченцев, застрявших с бэтээром в арыке. В рукопашной, молча, орудуя тесаками, вырезали минометную батарею. Они уходили в гору, черные, цепкие, увешанные пулеметными лентами, оставляя на склоне солнечную бахрому пыли. Умирающий минометчик, с распоротым животом, поддерживая выпадавшие внутренности, стискивал рацию:

– Восьмой, у меня большие потери!.. Позицию удержать невозможно!.. Цель «два ноля – шесть»!.. Огонь!..

Горящий вертолет падал на село, цепляясь лопастями за небо, выкидывая дымный шлейф, роняя жидкий огонь. Первый летчик был сражен пулеметной очередью. Бортмеханик с простреленным легким корчился на металлическом днище. Второй пилот, не справляясь с управлением, видел, как в кружении приближается земля, краснеют черепичные крыши, белеет надломанное острие мечети. Во дворах стояли бородатые люди, подняв вверх стволы, и из этих стволов к вертолету тянулись бледные пунктиры огня, они ловили машину в искрящуюся паутину, цокали и скрежетали по фюзеляжу. Летчик в разбитый блистер видел подворье, чеченскую пушку, артиллеристов, ведущих огонь по наступавшей русской пехоте. Последним усилием, давя на рукоять, он направил машину на пушку, видя, как стремительно нарастает земля, блестят осколки стекла, бежит через двор испуганная курица и у лафета, задрав бородатое лицо, смотрит чеченец, как падает на него огненная, свистящая смерть. И в те секунды, когда вертолет, ломая лопасти, плюща кабину, расшвыривая липкое пламя, вминался в пушку, из огненной сферы последней радиовспышкой донеслось: «Прощай, мужики!..» – и все утонуло в огне.

Белосельцев прижимался ухом к сухой земле, и она, наполненная гулами, рассказывала ему, как, согласно его замыслу, люди убивают друг друга, чтобы в кремлевский имперский зал, с троном и горностаевым пологом, легкой счастливой походкой вошел Избранник.

Влекомый бессознательной силой, заставлявшей его кружить в расположении частей, среди батарей, пунктов связи, тыловых хранилищ и бань, Белосельцев вышел к полевому лазарету, развернутому в плоской низине. Отсюда не было видно места боя, из-за склона торчали две каменистые корявые вершины, от которых к солнцу сочилась горчичная муть. Лазарет размещался в длинной палатке, притороченной к военному фургону. Санитар с засученными рукавами, в замызганном белом халате устало курил у входа, провожая глазами две пары носилок, которые с силой, бегом, тащили к вертолету солдаты – по четыре на каждого раненого. Пятый солдат бежал сбоку, держа на весу над раненым флакон с капельницей, поддерживая резиновую трубку. Солнце блестело в стекле флакона. Вертолет свистел лопастями. Летчики взмахами рук торопили солдат. Носилки погрузили в зев вертолета, скинули на землю пустые. Дверь закрылась, и машина, раздувая пышную пыль, взлетела, косо вписываясь в прогалы холмов, ушла к солнцу. Солдаты медленно, устало стали возвращаться, волоча пустые носилки.

Белосельцев не решался распахнуть прорезиненный полог палатки, заглянуть внутрь, где слышались невнятные голоса. Его побуждение было необъяснимым, болезненным. Могло показаться бестактным любопытством, и он не решался войти, оставался у входа, где валялись бинты, коробки от медикаментов, стояло эмалированное ведро. Солдаты сидели на земле у носилок и устало курили. Страдание, что он испытывал с начала штурма, чувство вины и беспомощности требовали постоянного воспроизведения, усиления и умножения боли, которые потом, когда он покинет Кавказ, превратятся в неотступное мучение, в кошмарные сны, являясь здесь, на земле, преддверием адских посмертных мук.

На белесой каменистой дороге возникло облако пыли, зашумел металлический рокот. Сквозь желтую муть размыто и дико светили два глаза. Наматывая на гусеницы ворохи пыли, ошалело светя фарами, подкатывал санитарный транспортер. Замер у лазарета, сбрасывая с себя облако пыли, звенящий раскаленный звук. Солдаты кинулись к транспортеру, раскрыли торцевые стальные двери, потянули носилки с раненым. Шаркая ботинками, бегом, повлекли носилки к палатке. Белосельцев разглядел на продавленном брезенте длинное обмякшее тело в разодранной окровавленной форме, белое остроносое лицо с офицерскими усиками и выпуклые глаза, в которых остановилась не усыпленная наркотиком мука.

– На первый стол!.. – Немолодой врач в зеленоватом комбинезоне и шапочке вышел из палатки, пропуская носилки, глядя, как из транспортера выносят второго раненого. – Вы мне носилки поштучно сдавать будете!.. Не напасешься! – прикрикнул он на солдат, запаренный и раздраженный, с потемневшими от пота усами.

Вторые носилки прошелестели мимо Белосельцева, и он не увидел лица, а только огромный забинтованный куль головы с проступившими ржавыми пятнами.

Транспортер умчался, дико светя водянистыми фарами, туда, где из-за холма торчали две корявые каменистые вершины и вяло сочилась гарь. Солдаты гуськом вышли из лазарета и скрылись за грузовиком в тени, и оттуда потекли табачные дымки.

«Ты должен это увидеть, – говорил ему властный голос, толкая к пологу, словно желал, чтобы он увидел деяние рук своих, и эти видения были предъявлены ему в Час Суда, и он бы не мог от них отказаться. – Ты обязан это увидеть».

– Ведро!.. Дайте ведро, черт возьми!.. – Из палатки высунулась голова в очках, в зеленом хирургическом колпаке, зло, не находя солдат, осмотрела замусоренную землю, на которой стояло эмалированное ведро. – Ведро, быстро! – приказал Белосельцеву доктор, и тот схватил ведро, послушно и торопливо нырнул в палатку.

В переднем отсеке на земле размещались носилки, и на них мычали, булькали, лежали пластом, вяло шевелились раненые.

Второй отсек был операционной. В нем вытянулись два стола под горящими хромированными лампами. За обоими работали бригады хирургов. На полу валялась скомканная одежда. В слепящем свете лучилась сталь инструментов, брызгала кровь; сахарно-белая, расщепленная, в розовых острых осколках, сверкала кость. Лицо раненого было закрыто накидкой. Мелко вздрагивал впалый, с грязным пупком, живот. Волосатая голая нога была согнута дважды – в выпуклом голубоватом колене и ниже, там, где на сухожилиях и обрывках кожи висела раздробленная голень. Эту голень со скрипом и хрустом, как водопроводную трубу, перепиливал ножовкой хирург, скаля от напряжения зубы, высвистывая жаркий воздух. Его помощник поддерживал ногу за пятку и скрюченные пальцы. Нога отпала, помощник, поискав глазами, увидев в руках Белосельцева ведро, сунул в него ногу. Белосельцев ощутил ее тяжесть, увидел торчащие желтые ногти и мозолистую, чернильного цвета стопу. Хирурги склонились над остатком ноги, стали выхватывать пинцетами ломкие костяные иглы, смачивать рану спиртом и йодом, накладывать быстро промокавшие тампоны. Накидка на лице раненого шевелилась, втягивалась в яму рта и вновь выдувалась.

«Ты должен это видеть!» – звучало под сводами палатки, и Белосельцев смотрел, не падая в обморок, уберегаемый от умопомрачения чьей-то беспощадной, карающей волей.

На соседнем столе хирурги разматывали марлевый слипшийся ком, из которого выглядывали ноздри и дырка рта и, казалось, излетали звуки охрипшей флейты. По мере того, как разворачивались бинты, ржавое и сухое пятно на них становилось красней и влажней, пока не открылась белобрысая голова с пулевым ранением в череп. Из круглой просверленной раны поднимался и опадал крохотный красный пузырик. Глаз под белесой бровью был наглухо стиснут, словно от боли. Другой, с расширенным омертвелым зрачком вывалился. Хирурги промывали рану, вставляли тампон, и звуки флейты меняли тембр, словно игрок накладывал палец на отверстие в дудке. Было неясно, какие видения сохранила простреленная голова – то ли яблоню, мимо которой бежал парень в атаку, то ли вспышку снайпера, засевшего в мусульманской мечети, или пуля, пройдя слои мозга, перемешала и спутала память, породив в искаженном сознании непрерывную пляску маленьких красных уродцев, которые днем и ночью станут мучить и терзать человека.

«Ты должен на это смотреть!» – требовал властный голос, и Белосельцев смотрел, чувствуя, как выдавливается у него один глаз и в сердцевине мозга разгорается колючая звезда боли.

Раненых сняли со столов. На чистых бинтах, как на белых рушниках, кто-то невидимый начал вышивать красные листья и ягоды. Их место на столах заняли двое других.

– Первый танкист попадается. – Хирург, наблюдая за тем, как разоблачают раненого, сволакивают с него закопченные мокрые лоскуты, обратился к другому хирургу, протиравшему спиртом очки. – В Грозном одни танкисты и водители бээмпэ попадались.

Второй не ответил, он пил из пластмассовой бутылки теплую воду.

С обожженного танкиста стали снимать прилипшую форму, и она отклеивалась от спины вместе с кожей, как горчичник. Санитары отделяли лоскуты кожи, словно открывали на спине переводную картинку – красную, мокрую, пузырящуюся, изрытую пламенем, прикосновением раскаленной брони, картинку, на которой он, очнувшись после попадания кумулятивной гранаты, оглушенный, по спинам убитых товарищей выбрался из горящего люка. Выпал на дорогу и побежал по ней факелом, неся на спине два оранжевых жгучих крыла. А чеченский снайпер все стрелял и не мог попасть, пока горящий человек не добежал до ручья, не рухнул в воду. Теперь он лежал на столе без чувств, щетинистая щека была темна от копоти, и доктор вкалывал в набухшую черную вену полный шприц наркотика.

На это было невыносимо смотреть. Для Страшного суда, куда его призовут, было собрано вдоволь свидетельств. Когда он предстанет пред Господом в белой, без теней, палате, туда же войдут танкист с обгорелой спиной, безумец с выбитым глазом, калека, опирающийся на костыль. И все его спросят: «За что нас мучил при жизни?»

Белосельцев направился к выходу, и на соседнем операционном столе заметил солдата – стройного, с округлыми мышцами, похожего на античную статую. На его груди, доставая крыльями до сосков, был выколот синий орел. Его, парня, белокурый чуб, который утром так лихо раздувался от ветра, был темен от липкого пота. Солдат громко дышал, и при каждом вздохе из пробитого живота выталкивался фонтанчик крови.

– Маменька, родная, приди, помоги!.. – жалобно умолял раненый. – Маменька, родная, больно!.. Приди, помоги!..

Солдат смотрел на Белосельцева синими, полными слез глазами и не видел его. Он не мог знать, что этот сутулый, несчастный немолодой человек, с худым, заостренным лицом, был причиной его смертельной раны. Как и сам Белосельцев был не в силах понять, кому было нужно впускать их всех в эту жизнь, наделять надеждой и верой, наивным ожиданием чуда и так страшно, с бессмысленной мукой, не открыв жизненной сути, отзывать назад, в смерть.

Он вышел из палатки под вечереющее, прозрачно-зеленое небо, в котором крохотной личинкой приближался вертолет за очередной порцией раненых.

Две корявые горные вершины, еще недавно мертвые и пепельные, теперь драгоценно сияли, словно на пиках зажглись рубиновые фонари. На дороге возникло мутное облако, в нем воспаленно горели фары санитарного вездехода. Машина, выстилая перед собой дребезжащий звук, прорывалась сквозь пыль, облепленная поверху горбатыми, уцепившимися за скобы фигурами. Она подлетела и встала, воспаленно светя огнями. Люди с брони попрыгали, и Белосельцев увидел одетых в запыленные камуфляжи дагестанских ополченцев, с карабинами, в кепках, папахах, панамах. Торцевые двери открылись, из них извлекли носилки, на которых, бородой вверх, сцепив на животе большие пятерни, лежал Исмаил Ходжаев. Белосельцев узнал его насупленные суровые брови, крепкие губы, горбатый нос, казавшийся высеченным из камня.

– Как получилось?.. – ахнул Белосельцев, торопясь за носилками, когда их подносили к палатке.

– В Кара-Махи пуля в сердце попала, – ответил пожилой ополченец в папахе, тот, который еще недавно в старом саду Ходжаева жарил в яме барана.

Из палатки вышел военврач. Потрогал Исмаилу запястье. Пробрался пальцами под всклокоченную бороду и пощупал артерию.

– Мертвый… Остывает… Несите его к вертолету…

Раздувая сорные вихри, вертолет стал опускаться, и к нему понесли носилки. На корявых вершинах горели рубиновые огни, словно хвостовые огни огромного уходящего поезда.

Он, Белосельцев, был повинен в смерти Ходжаева. Тот принял его в своем доме как желанного гостя. Уложил на шелковые подушки в чистой спальне под старинным горским оружием, не ведая, что где-то в стволе уже находится меткая пуля, которая пробьет ему сердце.

«В полдневный жар в долине Дагестана… – отрешенно бормотал Белосельцев, отставая от носилок, провожая взглядом убитого, – с свинцом в груди лежал недвижим я… – Носилки удалялись, и на них виднелась торчащая борода и крупный нос. – Глубокая еще дымилась рана… – Из транспортера вытаскивали новые носилки, и кто-то лежал на них без сознания, и капельница над ним чуть мерцала. – По капле кровь точилася моя…»

Белосельцев стоял в вечерних холмах между взлетающим вертолетом и отъезжающим транспортером, и две горы зажгли на вершинах погребальные рубиновые лампады.

Он ночевал в палатке вместе с солдатами тыловых служб, стиснутый утомленными молодыми телами, слыша, как снаружи, в холмах, перекатываются рокоты, начинают работать ближние и дальние батареи, и ночное пространство вокруг палатки напоминало огромную кожаную подушку, в которую били кулаками. В полусне, перед тем как забыться, он с больным изумлением подумал: жизнь его сложилась так, что большую ее часть он провел в окопах, казармах, гарнизонных модулях, походных палатках, маршевых колоннах, и его уши наполняют не звуки фортепьянных концертов Скарлатти, которые он так любил в своей юности, не бархатные саксофонные рокоты Дюка Эллингтона, которыми заслушивался в студенческие годы, не древние русские песни, которые когда-то, в счастливые дни, слушал в псковской деревне Хоры, а громыхание батарей, свист пикирующих самолетов, истошные крики от боли и ненависти.

Он заснул, и ему приснился один из тех, постоянно возобновляемых снов, что не являются искаженным отражением яви, перепутанными и смешанными впечатлениями реальной жизни, но привнесены в сознание древней, не принадлежащей человеку памятью, несут отпечаток иной судьбы, иного опыта, иной, потусторонней реальности.

Ему снилось, что он пробирается подземельем, протискивается сквозь тесную штольню, упирается головой и локтями в каменные выступы. Штольня сужается, сдавливает грудь, сжимает бедра. Ему страшно от тесноты, душно от нехватки воздуха, ломит в плечах и коленях от невозможности раздвинуть каменную толщу. Пещера превращается в нору, и он, как подземный зверь, протискивается все дальше вглубь, обнаружив, что нора опоясана металлическими обручами, как бесконечная бочка, и чем дальше он лезет, тем ýже лаз, невыносимей давление, болезненней хватка железных колец. Внезапно нора расширяется, и он вырывается на свободу. Но не в воздух, не в свет, не на поверхность, а во внутреннюю полость Земли. Эта полость похожа на огромный кратер, на уходящий вглубь карьер, уступами, ступенями, спиральными сходами опадающий вниз, в бездну. Это похоже на Вавилонскую башню Брейгеля, опрокинутую корявой вершиной к ядру Земли. На кольцевидных спусках что-то шевелится, мерцает, вспыхивает, лязгает железом, озаряется красными отсветами, словно пышет огромный кузнечный горн, стучит и звякает огромная наковальня. Что-то выковывается, выстраивается, сооружается в глубине Земли. Изумленным, ужаснувшимся сознанием он понимает, что это сооружается ад и подземный ход, в котором он пробирался, вывел его в преисподнюю.

Он проснулся с колотящимся сердцем, не понимая, где находится. Он возвращался в явь, в темноту палатки, в бормотания спящих вповалку солдат. Сон был вещий, рассказывал о его бытии, о жизненном пути, о последнем, при скончании жизни, обретении.

Белосельцев перелез через спящих солдат, выбрался из палатки.

Ночь была беззвездной, безлунной, с ровным, без порывов, течением холодного воздуха, перетекавшего через кромку холмов. Белосельцев двинулся на эту кромку, через которую, вместе с ветром, докатывались глухие гулы и рокоты. Взошел на вершину и изумился.

Сон его продолжался. Глубоко внизу, в черном провале, мерцало и вспыхивало. Перекатывались и лопались ртутные шары, словно флаконы света. Метались ядовитые всполохи. Над туманным провалом были развешены оранжевые светильники, они озаряли лысые склоны, оползни, медленно качались на кудрявых подвесках. Небо вдруг начинало дергаться тусклыми зарницами, по нему пролетали длинные хвосты комет, и на дне провала начали скакать бесшумные огни, и с опозданием, словно отдаленный камнепад, доносились удары и скрежеты.

Так выглядят и звучат ночные стройки, где свариваются двутавры, льются ручьи расплавленного металла, грохают сваебойные машины, скрежещут экскаваторы и бульдозеры под фиолетовыми мертвенными прожекторами. Этим скопищем угрюмых машин и мертвенных огней и раскатов создавался ад. Не было разницы между явью и сном. Все его пути и дороги, при жизни и по ее завершении, вели в угрюмый провал мирозданья, где упорно и неотступно создавалась антижизнь.

В Кара-Махи шел ночной бой, и осветительные бомбы, развешенные пролетевшим штурмовиком, казались оранжевой люстрой, под которой танцевали волосатые черные великаны.

Наутро сопротивление ваххабитов было сломлено. Часть их сгорела и обуглилась под развалинами. Другая часть вместе с неуловимым Басаевым пробилась в горы и, окровавленная, унося на плечах раненых, вернулась в Чечню. Мирные селяне, унося на руках детей, растеклись по окрестным тропинкам, хоронясь в соседних ущельях, слыша, как ухают взрывы среди испепеленных домов. Штурмовые части, обескровленные, утомленные, отходили из Кара-Махи, облепив броню вялыми бесхребетными телами, похожими на куски мятого пластилина. Им на смену в село входили части внутренних войск. Они вели «зачистку», осторожные, лютые, прочесывали изувеченные сады, взорванные постройки. Забрасывали гранатами подвалы. Пускали наугад очереди в сараи и курятники. Впрыскивали рыжие струи огнеметов в амбразуры, где еще отстреливались обреченные снайперы ваххабитов.

Белосельцев вместе с подразделением внутренних войск входил в село. Он отстал от солдат, которые пятнистыми змейками просачивались в сады, углублялись в вялое колыхание дыма, исчезали среди проулков и улиц, унося в глубь села автоматные очереди, грохот гранат, редкие истошные крики.

Он шел в гору по сельской улице, по ребристой танковой колее, прорубившей в дороге длинный мучнистый желоб. Смотрел под ноги, не подымая глаз к туманному жаркому солнцу, которое казалось чьим-то огненным перстом, указывающим на него. Под ногами, раздавленный танком, лежал черно-красный ковер. Цветная шерсть была перетерта стальными траками, кавказский орнамент был в рубцах гусениц. Кто-то невидимый, постеливший ему под ноги ковер, приглашал в село: «Входи. Тебя ждут. Этого хотел, так смотри».

Глаза слезились от гари, горло жгло от едкого зловонья, кругом истлевало тряпье, остывала окисленная броня, дымились остатки сгоревшей плоти. Он шагал по танковой колее, которая, как бурлящий поток, изливалась ему под ноги из разрушенного села. И в этом потоке навстречу неслись окровавленные бинты, раздавленные медные гильзы, расколотая на черепки восточная ваза, мятый башмак, труп овцы, расплющенный, с дикой, оскаленной головой, из которой выпал распухший язык. Белосельцев шел по танковой колее, и кто-то невидимый из-за туманного солнца вещал ему: «Это ты. Твой путь. Уже не свернешь никуда».

Он шел понуро, словно прикованный к танку пленный, проигравший сражение. Весь его жизненный путь, его искания и верования, упования на чудо, на волшебную, ожидавшую впереди бесконечность, все его дороги – по цветам, по аллеям, по бульварам великих столиц, по мраморным ступеням соборов, по цветным половикам, по чудесным розовым тропкам, по скрипучим сухим половицам, по горячим песчаным пляжам, по лыжным сверкающим трассам – все его пути и дороги превратились в ребристую танковую колею, которая вела в разгромленное село, на умерщвленную планету, в тупик, куда уткнулось его бытие. «Ты этого хотел, так возьми», – беззвучно неслось из небес.

Он прошел сквозь проломленные ворота на крестьянское подворье, где дом, разбитый прямым попаданием бомбы, был похож на убитое вьючное животное, рассыпавшее при падении свою поклажу: цветные подушки, стекляшки, изделия из металла и глины, утварь, сосуды, книги, матерчатый абажур, обломки кровати, медный самовар.

Глаза искали тех, кому принадлежала поклажа. Из проломленной крыши тихо истекала сонная гарь туда, куда вознеслись исчезнувшие обитатели дома. Белосельцев обошел строение, и на заднем дворе, изрытом воронками, увидел зеленое ветвистое дерево. Издали глаза различили странные плоды, усыпавшие ветки розовыми сочными гроздьями. Приблизился и замер – в расщелине сучьев торчала оторванная, с растопыренными пальцами рука. На обломанный сук была насажена половинка черепа с длинным пучком волос. На ветках, окруженные листьями, висели вырванная печень, мотки кишок, ломоть грудины. Неловко прицепилась нога с голым бедром, обутая в туфлю. Все дерево, до вершины, пестрело красными клочками. Близко к земле, качаясь на мокрых тягучих нитках, висел глаз с белком и черным недвижным зрачком.

«Твое дерево. Ты его вырастил. Тебе сидеть под ним, познавая Добро и Зло. Ты искал свой рай и нашел», – неслось из небес, оттуда, где туманилось дымное мутное солнце и летели бледные трассеры от выпущенной по соседству очереди.

И он испытал такую пустоту, которую нечем было заполнить. Усталость, от которой нельзя было отдохнуть. Немощь, от которой не было исцеления. Безнадежность, исключавшую спасение. Взмолился, обращаясь к Тому, Кто задумал для него это испытание. Ведет по аду, убеждая, что это он, Белосельцев, сам сотворил этот ад по образу своему и подобию, воплотил чертежи кромешного ада, жившего в нем изначально.

«Убей меня!» – молил Белосельцев, глядя на бледные пузырьки взлетавших трассеров, желая, чтобы очередь изменила направление, прилетела и убила его, и он рухнул бы к стволу, чтобы не видеть жуткий, украшавший дерево наряд.

Он брел дальше, вымаливая для себя пулю, обходя дымящиеся головни и руины.

Село казалось расколотым яйцом, из которого выпал и бесследно исчез испуганный желтый птенец, оставив ломкую скорлупу, запекшуюся слизь. Жизнь, выбитая, выскобленная, вытравленная, покинула эти места навсегда, оставив небо без птиц, землю без травы, русло без воды, дома без людей, воздух без мух и бабочек. То, что поселилось здесь после изгнания жизни, было не смертью, не тенью смерти, а тенью тени смерти.

Он вышел на окраину села, где кончались разрушенные дома и подворья, в каждое из которых попал снаряд, угодила ракета, ударила пышная струя огнемета. Село лежало с переломанным хребтом, пробитым черепом, выпущенной кровью. Остывало, окутанное туманом излетающей жизни. За селом начинались виноградники, пастбища, хлебные поля, отвоеванные у каменных круч кетменем и мотыгой долгими поколениями горцев. Склоны бороздили арыки, перегораживали крохотные плотины, украшали искусные террасы, казалось, слепленные осторожными умелыми пальцами. Все перепахала артиллерия, сожгла авиация, наносившая огневой удар по рубежам обороны, где засели мятежники, превратив арыки в траншеи, расположив в каменных сушильнях безоткатки и гнезда снайперов. Теперь здесь работали саперы, проходя с миноискателями по корявому красно-ржавому винограднику, извлекая мины из-под кореньев, из белесой пшеничной стерни, из-под черных остьев сжатого подсолнечника.

– Сюда не ходить… Минное поле… Противопехотные с противотанковыми… – сказал Белосельцеву маленький усталый сапер, втыкая в землю штырь с красным флажком, на котором было написано: «Мины». Он пошел вслед за товарищами, щупая землю миноискателем, как слепец клюкой, шевеля растресканными губами, читая придуманную им самим молитву «о спасении от мин».

Белосельцев смотрел вслед уходящей веренице саперов, подымавших легчайшую солнечную пыль, словно все они, окруженные золотистыми нимбами, были готовы взлететь и унестись в небеса.

Он стоял возле штыря с запрещающим красным флажком. Недалеко, на склоне, темнела каменная сушильня, где на жердях развешивались виноградные кисти. Ягоды высыхали в теплых, продуваемых ветром сумерках, превращаясь в сморщенный сладкий изюм.

Его жизнь исчерпала себя. Обрела свою завершенность. После огромных кругов и исканий привела его в это погубленное село, где каждый дом был частью росписи Страшного суда. Художник, нарисовавший это, обвинял его и судил. И он принимал приговор. Подчинялся строгому судье. «Господи, да будет воля Твоя…» – прошептал Белосельцев, внимая приговору. Шагнул вверх по склону мимо красного флажка.

Он шел по теплой каменистой земле, твердо опуская стопу, ожидая, что из-под ног ударит красный жгучий фонтан, пронзит его молниеносным зеркальным светом, превратит в летучий пар, в солнечный проблеск, в струйку дыма. Погасит навсегда ищущий, но не обретающий истины разум, страстную, но не просветленную волю, ограниченность отдельной, заведомо несовершенной жизни, обреченной на непонимание.

Взрыва не было. Каменная сушильня с полукруглой аркой приближалась, отбрасывая длинную тень. Внезапно из полукруглого проема с гиканьем, хрипом вырвался всадник. Конь поднялся на дыбы, крутанулся вокруг оси, разбрызгивая камни. Наездник, бритоголовый, с развевающейся черной бородой, опоясанный медными пулеметными лентами, дико взвизгнул, сверкнул на Белосельцева ненавидящими глазами, погнал коня в гору. В одной руке у него был ручной пулемет и натянутый повод. Другая рука, оторванная, кровенела красным обрубком. Всадник послал коня наметом на склон. Он удалялся, унося свой ненавидящий визг. Из-под конских ног ударил заостренный, кустистый взрыв, швырнул лошадь на спину. Еще один взрыв грохнул из-под упавшего всадника. Дым, который вяло относило с горы, походил на кентавра.

Белосельцев вернулся в село. Господь отказал ему в пуле и в мине. Не попустил умереть в дагестанских горах. Оставил жить для новых испытаний и горестей.

Белосельцев двигался по селу, и ему навстречу катил бэтээр. На броне, ощетинясь стволами, сидели автоматчики в зеленых, повязанных на чеченский манер косынках. В люке, по пояс, стоял генерал, с твердым жестким лицом, словно отчеканенным на римской монете. Лицо генерала было бесстрастным, словно он знал, что малая война, которую он только что выиграл, влекла за собой множество других, еще не объявленных, где ему суждено состариться. Бэтээр удалялся, его корму покрывал темно-красный дагестанский ковер. На ковре, верткий и ловкий, сидел оператор, направляя камеру на дымы и развалины.

Глава девятнадцатая

Белосельцев вернулся в Москву утренним рейсом и, явившись домой, совлек с себя одежду. Голый ушел в ванную и лег в эмалированный объем, пустив из крана ровную звенящую струю. Ванна наполнялась, и он смотрел, как разбивается вода на его поднятом колене, превращаясь в серебряную брызгающую брошь, как водяная пленка наступает на его грудь, плечо, медленно погружая утомленное тело в прозрачно-зеленоватую, мерно звенящую влагу.

Вода, как понимал ее Фалес Милетский и как писал о божественной природе воды немец Виндельбанд, чью философскую книгу давал ему в поучение дед, – вода была первопричиной всего, из чего появлялись материки, острова Эллады, дельфины и водоросли, вставало солнце, зарождались ветры и ливни. Вода наполняла небеса и подземные ключи, содержалась в яблоке, в женском лоне, в вине. Из воды все вышло, и все в нее возвращается, и нет ничего изначальней воды, и нет ничего помимо воды, и тот Абсолют, бесцветный, бесформенный, не имеющий протяженности и твердости, подпадающий под определение Бога, – это и есть вода. И он лежал в божественной зеленоватой влаге, выпадающей из блестящего крана, думая, что если он растворится в этой воде, то в нее уйдут и распустятся, утратив свою жестокую сущность, недавно пережитые зрелища. Как растворились бесследно зрелища разорения Трои, разрушения Карфагена, испепеления Герники, уничтожения Хиросимы, а также афганского кишлака Мусакалы, где огнем артиллерии были уничтожены сахарно-белые купола мечети, гончарно-коричневые дома и дувалы, и на месте села стояло облако желтой горчичной пыли, и ему постоянно хотелось пить, словно ядовитая пудра обожгла пищевод и легкие.

Он вышел из ванной, накинул халат и, оставляя на полу мокрые отпечатки, вернулся в комнату, где поджидала его коллекция бабочек, в которую он успел превратить большую часть своих жизненных впечатлений. Дагестанская поездка не пополнила коллекции. В нее нельзя было поместить ночную красную бабочку, вспорхнувшую над Кара-Махи после взрыва тяжелого огнемета.

Белосельцев рассеянно включил телевизор. И сразу испуганно стал узнавать очертания дагестанских сел у подножия двух корявых каменных гор. Колонна военных машин пылила по горной дороге. Батарея гаубиц вела шквальный огонь. В полевом лазарете корчились раненые, над которыми блестели флаконы капельниц. Длинные, как уходящие в небо дороги, тянулись реактивные трассы, и по ним с ревом неслись снаряды. Телеоператор снимал захваченное село, превращенное в рытвины и развалины. Сгоревший танк с разбросанными у мечети танкистами. Пустынный двор с железной кроватью, на которой, раскинув руки и ноги, лежит мертвая обнаженная женщина. Растерзанные страницы Корана под пыльным башмаком солдата. Убитый, пронзенный штык-ножом ваххабит, оскаливший в черной бороде белозубый рот.

Кадры исчезли, и возник Премьер, веселый, велеречивый, охотно поясняющий:

– Ваххабизм – это вполне безобидное утопическое учение о всеобщем равенстве, братстве, рожденное в современном исламе. – Лицо Премьера, круглое, похожее на большую розовую картофелину, источало благодушие и всеведение. – Два крохотных дагестанских сельца, наивно заявивших о своей независимости, – это шутка, на которую мы будем реагировать улыбкой. Очень скоро эти горцы образумятся, и мы на общем с ними празднике выпьем за великую и неделимую Россию!..

Премьер пропал, и снова пошли кадры: реактивные залпы, взорванные дома, убитый ваххабит, уткнувший бородатое лицо в станковый пулемет, зияющий пролом в мечети, раздавленная танком овца с уродливой рогатой головой, из которой вывалился распухший язык.

Белосельцев выключил телевизор, понимая, что операция «Премьер», ради которой он путешествовал в Дагестан, подходит к концу.

Зазвонил телефон. Гречишников душевно радовался его возвращению:

– Ты блестяще сработал, Виктор Андреевич, снайперски, безупречно!.. Но не следовало так рисковать, не следовало идти на линию огня!.. Мы очень за тебя волновались… Ты немного пришел в себя?.. Приглашаю на вечер в театр…

– Театр военных действий? – невесело пошутил Белосельцев.

– Ни в коем случае!.. Большой театр, «Пиковая дама»… Лучшие места в партере!..

– Ты уверен, что мне нужно идти?

– Несомненно!.. Будут Президент, Премьер и Избранник!.. Весь московский бомонд!.. У тебя есть смокинг, есть бабочка? Возьми одну из своей коллекции!.. – Он сладко, заливисто рассмеялся и повесил трубку.

Вечерний московский воздух был цвета зрелого яблока, когда Белосельцев пешком спускался по Тверской и повернул к Большому театру, изумляясь красоте и ухоженному блеску города, мехам и бриллиантам роскошных витрин, обилию дорогих и нарядных реклам, сияющей череде магазинов, ресторанов, найт-клубов, мимо которых катил сверкающий стеклянный поток лимузинов, двигалась нарядная, легкомысленная, пахнущая духами, вкусными табаками толпа, не ведавшая и знать не желавшая, что где-то в этот час усталые полки занимают горные перевалы, авиация наносит удары по отступающим чеченским отрядам, дымится похожее на кратер ущелье, где истлевают остатки уничтоженных селений.

Большой театр, белокаменный и помпезный, с черной квадригой на светлом, нежном фронтоне, пропускал под колонны торжественных театралов, несущих букеты для любимых певцов. То и дело подкатывали дорогие, с холеными шоферами, лимузины, сопровождаемые тяжеловесными джипами. Верная охрана зорко следила, как взбегают по ступеням министры, банкиры, именитые политики, иностранные дипломаты, приехавшие из ближних городов губернаторы. Вся площадь была оцеплена милицейскими постами. Невидимые агенты безопасности, сливаясь с толпой, фланировали у колонн, неслышно переговаривались по крохотным рациям, как лесные незаметные птицы. Ожидался приезд Президента и Премьера. Высший московский свет, генералы, литераторы, ведущие телевизионных программ пожелали присутствовать на спектакле, который неожиданно для всех решил посетить больной, не бывавший на публике Президент.

С Гречишниковым они встретились в вестибюле, встав в очередь за биноклями, которые были нарасхват. Каждому хотелось рассмотреть в императорской ложе Президента. Проверить, верны ли слухи, согласно которым тот был хвор, едва передвигался, был окружен неотступной свитой докторов, рекомендовавших ему, сберегая остатки здоровья, удалиться от дел. Белосельцев с Гречишниковым запаслись биноклями, разгуливали в фойе, встречаясь со множеством знаменитых персон, то и дело всплывавших, подобно светилам, на телевизионных экранах, а здесь, во плоти, составлявших возбужденный рой нетерпеливых честолюбцев, питавших надежду попасть на глаза Президенту или присутствием в одном с ним пространстве и воздухе подтвердить свой статус влиятельных и приближенных мужей.

Мелькнул Мэр не в своем обычном облачении деятельного прораба и устроителя дорог, а в черном смокинге, неловко сидевшем на его маленькой коротконогой фигуре, делавшем его похожим на лысого пингвина. Прошел стороной Астрос, ироничный и пылкий, что-то втолковывавший степенному послу Израиля. Скачущей беличьей походкой проскользнул Зарецкий, едкий, желтый, с бриллиантовой булавкой в шелковом галстуке.

– Сегодня ожидается удивительный спектакль, – таинственно поведал Гречишников. – Если помнишь, Президент начал свое восхождение с балета «Лебединое озеро», а закончит свой путь оперой «Пиковая дама». Русская политика в конце двадцатого века делается под музыку Чайковского. Займем наши места, Виктор Андреевич. Нам все будет отлично видно.

И они вошли в зал – в огромную золотую раковину, сочную, сияющую, наполненную рокотами, шелестом, таинственным гулом, где множество лиц, помещенных рядами на золоченых балконах, среди нарядных листьев, орнаментов, завитков, напоминали всехсвятскую икону, вставленную в драгоценный иконостас. В вышине празднично и ликующе переливалась алмазная люстра, словно немеркнущее светило империи.

Белосельцев пережил сладостную, чудесную иллюзию, заставляющую забыться в предвкушении великолепной условности, когда искусными ухищрениями грубая, натуральная жизнь умерщвлялась и из музыки, света, ненатуральных поз и речений создавалось эфемерное отражение бытия, его разноцветная тень, уловленная в золотую ловушку.

Из оркестровой ямы раздавалось множество слабых звучаний, словно туда, в бархатную глубину, были посеяны семена звуков, они медленно прорастали, трепетали, ожидая грозового ливня, когда из черноты ввысь прянет могучее древо увертюры.

Ряды заполнялись. Все меньше становилось сафьяново-красного, все больше черного, белого. Мерцали бинокли, вспыхивали драгоценности на обнаженных женских плечах. Золотая раковина обнимала своими створками живую сочную сердцевину, пребывавшую в легком колыхании, шевелении, в мягких и сочных пульсациях.

Вдруг волнение пробежало по театру. Все бинокли, все лица, все зоркие возбужденные взоры обратились к императорской ложе, похожей на огромную золотую карету. В ложу вошел одетый в черный костюм Президент. Медленно, словно с трудом сохраняя равновесие, подошел к парапету, грузный, с мучнистым, отечным лицом, с маленькими, заплывшими глазами. Медленно оглядел пространство зала, прищурившись на алмазную люстру.

Все присутствующие встали из кресел, стали аплодировать Президенту, все громче и громче. Несколько секунд он внимал рукоплесканиям, словно убеждался в том, что по-прежнему любим и всесилен. Он впитывал эти бодрящие звуки, которыми славили его те, кому он дал власть, богатство, наградил стремительным взлетом карьеры, закрывал глаза на их пороки и преступления, осыпал чинами и званиями, требуя взамен преданности и поклонения. На его лице появилась слабая самодовольная улыбка, и он с трудом поклонился залу. За его спиной возникли жена в темно-синем бархате и младшая дочь с обнаженной шеей, на которой, как солнечные росинки, сверкало бриллиантовое ожерелье. Аплодисменты не прекращались и теперь они относились ко всему августейшему семейству. Зал славил эту семью, обращаясь к ложе снизу, из партера, и сверху, с балконов, восторженно и верноподданно вглядываясь в золоченую раму, в которую были заключены три бледных, с чертами фамильного сходства, лица.

Затем появилось четвертое, круглое, скромно улыбающееся, – Премьера. Тот сначала оставался на заднем плане, но потом, когда Президент начал садиться и овации стали понемногу стихать, он шагнул ближе, чтобы занять кресло в первом ряду ложи, чуть в стороне от жены Президента. Президент сидел, с мертвенной маской узкоглазого монгольского богдыхана, расслабленно улыбаясь. Он с трудом поворачивал голову на оплывшей шее, продолжая каменно улыбаться, пока не увидел Премьера. Лицо его вдруг изменилось, побагровело, углы губ поползли вниз, глаза под воспаленными, ошпаренными надбровьями приоткрылись, и оттуда, как из глубины камня, сверкнула ярость. Он что-то сказал Премьеру – неразборчивое среди продолжавшихся хлопков. Зал увидел это переменившееся лицо и разом умолк. Он вслушивался в голос, сипло звучащий в золоченой ложе. Премьер слушал стоя, и было видно, что он стал влажный, малиновый от испарины.

– Вы решили послушать оперу. – Акустика старинного зала, позволявшая петь Собинову, Шаляпину и Козловскому, доносила слова Президента до самых отдаленных кресел. – Вы должны сейчас хоронить солдат, погибших в Дагестане в результате ваших бездарных и некомпетентных действий. – В зале стояла абсолютная тишина, даже в оркестровой яме, словно ее выморозили. – Вы должны сейчас находиться не в опере, а в Дагестане!

Премьер был красен пухлыми щеками и вялым подбородком и страшно бел лбом, словно его мазнули мелом. Он беззвучно шевелил бескровными губами.

– Ступайте! – гнал его Президент, багровый от тяжелого гнева. Он тыкал в Премьера набрякшим пальцем.

Премьер повернулся и вышел. В зале была такая тишина, что, казалось, был слышен звук удалявшихся премьерских штиблет.

Люстра под потолком стала медленно меркнуть. Из нее утекал волшебный блеск. Она мелела, темнела. И во мраке вдруг вспыхнула увертюра, словно огненный салют взорвался в ночи, заволновалось разноцветное пламя и тысячи вихрей, сверканий, лучистых молний понеслись в вышину.

Занавес поднялся, и розово-белый, нежно-зеленый, со знакомой чугунной решеткой, с античными статуями богов и героев, возник Летний сад. По его аллеям петербургская знать в мундирах, кринолинах, статских фраках, кружевных чепцах потекла, словно эфемерный рой мотыльков.

Когда завершилось первое действие, и занавес опустился, и хрустальное ослепительное солнце зажглось на лепном потолке, в золотой ложе рядом с Президентом сидел Избранник, тихий, спокойный, милый. Белосельцев направил в ложу бинокль, скользнул по синему бархату президентской жены, по голой шее вельможной дочери, по седовласой набрякшей голове Президента и увидел увеличенное оптикой, утонченное лицо Избранника. И туманный, загадочный зайчик света у его переносицы.

– Мы можем идти, Виктор Андреевич, – удовлетворенно произнес Гречишников, – они допоют без нас. Мы же позволим себе легкий ужин и немного виски. Выпьем за упокой друга всех дураков и ваххабитов.

…Утром, включив телевизор, Белосельцев услышал указ об отставке Премьера и о назначении Избранника временно исполняющим обязанности Премьер-министра, до утверждения его кандидатуры Думой.

Он смотрел на свои руки, где под ногтем среднего пальца оставалась темная, невычищенная каемка. Крупицы дагестанской земли, древесный пепел, молекулы запекшейся крови.

Часть III

Операция «Камю»

Глава двадцатая

Ему казалось, воздух, в который он погружен, постоянно чуть слышно звенит. Словно в нем сталкивались бесчисленные металлические частицы, терлась друг о друга железная, натертая напильником пыль. Дыхательные пути горели, наполненные этой железистой пудрой. В закрытых глазах вспыхивали бесчисленные искры от столкновений крохотных измельченных частичек. Атмосфера, в которой он пребывал, воздух, который вдыхал, свет, который лился в глаза, были насыщены взорвавшимся металлом. То ли где-то рядом был сожжен огнеметом танк, то ли стальной метеорит прилетел из ледяной бесконечности, ударил в дагестанские горы.

Белосельцев пытался понять, кем являются люди, которым он вручил свою волю, выполняет по их наущению опасные, порой отвратительные поручения. Кто они, истребляющие репутации властных персон, сталкивающие лбами могущественных политиков, двигающие войска, подымающие в небо самолеты, превращающие в пепельную пустыню цветущие селения. Какой тайной властью, неограниченным скрытым влиянием обладают они, если им под силу начинать войны, смещать президентов, распоряжаться судьбой огромной измученной страны, которая, как усталое вьючное животное, раздавленное непосильной поклажей, вздрагивает под ударами понукающего хлыста, содрогаясь от смертельной муки.

Они не входили в шумные политические партии, не работали в правительственных учреждениях, не служили в разведке. Негромкие, неяркие, не мелькали на лакированных журнальных обложках, не оставляли следа на телевизионных экранах. Они, как тени, входили в самые закрытые коридоры, как лунный свет, проникали в запечатанные пломбами двери, как незримая радиация, втекали в недосягаемые, секретные кабинеты. Их принимали богачи и министры, генералы и иностранные послы, выслушивала своенравная президентская Дочь, капризная хозяйка подневольной страны. Их власть опиралась не на деньги или военную силу, не на моральный авторитет или священную праведность. Она была необъяснима, таинственна, сродни волшебству, магическому знанию, что посылает на расстояния чуткий луч, управляет беззащитной человеческой волей, погружает в разум управляющий бесшумный сигнал, делающий человека страстным игроком чужой смертельной игры.

Быть может, они были членами тайной ложи, чья грибница глубоко залегала в трухлявой сырой подстилке, в которой умирали червивые деревья-великаны брежневской поры, искусно подпиливаемые загадочным чекистом Андроповым. Или они были сохранившейся, глубоко законспирированной политической разведкой Ленина, пережившей космическую катастрофу перестройки, массовое вымирание пупырчатых коммунистических ящеров, когда в дни проклятого путча, под иерихонскую трубу демократии, они укрыли «золото партии», которое теперь в их руках было сильнее, чем состояния еврейских банкиров. Или, быть может, они составляли часть глобального секретного братства, соединяющего спецслужбы мира, неуязвимого и всесильного, запустившего свои гибкие щупальца во все народы и страны, управляемые из невидимого, блуждающего центра, о чем вскользь, под тенью африканской акации, поведал ему Маквиллен, мистик, энтомолог, разведчик.

Белосельцев лежал, слыша металлические звоны от столкновения крохотных железных частиц, и его размышления проходили на грани яви и сна, света и тьмы, помрачения и прозрения.

Ему казалось странным и угрожающим их обиталище в загадочном Фонде, на Красной площади, под сенью косматых шапок собора, откуда были видны розовые стены и башни, золотой циферблат, граненый кристалл Мавзолея. Из комнаты с зеркальными окнами, с батареей цветных телефонов, с молчаливыми безликими персонажами, словно тени скользящими по сумрачным коридорам, из кабинета, в котором когда-то размещался Троцкий, с черными солнышками слепящих очков, а теперь чуть слышно шелестели компьютеры, перелистывали прозрачные многоцветные страницы, – из этой обители велось управление огромной страной, разлетались бесчисленные сигналы и импульсы. Подобно методу иглоукалывания, вонзая невидимое острие в жизненно важные центры, возбуждая и угнетая, разгоняя и замедляя, держали они в повиновении страну, которая, как изнывающая от недуга, обессиленная женщина, лежала под светом ламп и не могла разродиться. А люди в масках вкалывали препараты в ее огромный дышащий живот, где в судорогах от боли перекатывался незримый младенец.

Белосельцеву мнилось, что комната Фонда, с дубовыми переплетами, медными шпингалетами и дверными ручками, с малиновыми и зелеными чертополохами собора, заглядывающими в окно, была лишь малой, выходящей на поверхность частью подземного царства, проточившего под Москвой множество туннелей и коридоров, подземных ходов и штолен, соединяющих Фонд с центрами власти. Если сесть в незаметный лифт, спрятанный в глубине коридора, поместиться в хрустальную капсулу, бесшумно летящую вниз, то окажешься вдруг на подземном перроне, откуда маленькие голубые вагоны с молчаливыми, в военной форме, вожатыми помчат в подземных туннелях, не сливаясь с поездами метро, минуя мрамор, огни, суматошные толпы, причаливая к безымянным подземным станциям. Бесшумные лифты вознесут тебя ввысь, и ты окажешься в кремлевском кабинете, с малахитом и мрамором, с президентским трехцветным штандартом, где в кресле, под золоченым орлом, страдая одышкой, малиновый и пятнистый, с остекленелым взглядом умирающего осьминога, сидит Президент. Он смотрит на пустую бумажку с водяным гербом государства, которую положил перед ним тихий улыбчивый царедворец. Или выйдешь из лифта и шагнешь в алтарь огромного, изукрашенного настенными росписями храма, с гудящей многоликой толпой, ожидающей выхода Святейшего. Патриарх, облаченный в золотые одежды, смотрит в зеркало на солнечное свое отражение, расчесывает седые мягкие пряди, обрызгивает их французскими благовониями. Он медленно подымает перед зеркалом золоченый рукав, легким рокотом пробует голос, готовя его для возглашений. Репетируя выход, пухлой рукой крестит стекло. Или, минуя охрану, окажешься в кабинете военного министра, где стоит огромный глобус, бюст Петра, висит карта театров военных действий, и старый министр дрожащей рукой принимает таблетки, а заботливый порученец-полковник несет ему серебряный подстаканник со стаканом горячего чая, делая запрещающий жест толпящимся в приемной генералам с красными лампасами.

Белосельцеву казалось, что Фонд бесчисленными щупальцами, проникая под землей, оплетает банки и министерства, секретные КБ и исследовательские научные центры. Он капиллярными сосудами соединен с известными писателями, депутатами, удачливыми дельцами, послами великих держав. Сквозь тончайшие электроды, сквозь хрупкие, как паутина, волокна в каждого вбрызгивается неслышный сигнал управления. И возникают бури на финансовом рынке, взрывается скандалами парламент, затеваются громкие судебные процессы, находят в своем кабинете застрелившегося политика, подымается и летит на Кавказ воздушная армия, превращая цветущее ущелье Дагестана в дымную земную трещину.

Москва, со своими церквами, дворцами, проспектами, с высотными зданиями и кольцевыми дорогами, имеет подземное отражение. Она опрокинута вниз остриями и шпилями. Смотрит на себя окаменелым подземным взглядом в зеркало преисподней.

Белосельцеву казалось, что и к нему из Фонда запущен тончайший световод, позволяющий наблюдать за ним всякую секунду. Читать его мысли. Навевать фантазии и образы. Направлять его волю и чувства. Вот и теперь, когда он лежит на диване, смотрит на коллекцию бабочек, на черно-зеленых ураний, пойманных на берегу никарагуанской Рио-Коко, кто-то, улыбаясь, следит за его безумной фантазией. Посылает ему по капилляру крохотный пузырек информации. Капельку сладкого яда.

Зазвонил телефон. Не стоило сомневаться в том, что это звонил Гречишников и что в первых словах он упомянет о бабочках.

– Особенно хороши урании из Центральной Америки, когда на них падает неяркий свет московского утра, зажигает на черно-бархатных крыльях изумрудные лампасы. И тогда мы, утомленные ловцы ангелов, вспоминаем соленый океанский прилив, сочный душистый ветер, подхватывающий бабочек, несущий их, как маленькие фрегаты, в туманную голубизну. – Гречишников засмеялся, зная, какое впечатление произведут на Белосельцева его слова. И лишь натешась, погасил сладкий смешок. Сухо, озабоченно произнес: – Представляю, как ты устал… Как хочется растянуться и подремать на родном диване… Но есть неотложное дело… Приезжай немедленно в Фонд… Дело, не терпящее отлагательств. – С этими строгими, похожими на приказ словами Гречишников оборвал разговор.

Разумеется, он никуда не поедет. Не подчинится приказу малопонятного, несимпатичного человека, возомнившего себя начальником Белосельцева. Он останется лежать на диване, вслушиваясь в звенящие столкновения металлических блестящих частиц, похожих на пыльцу африканских бабочек. Забудет обо всем случившемся, уедет на дачу, где станет рассаживать разросшиеся душистые флоксы, подкапывать совком мозолистые клубни георгинов, чешуйчатые луковицы отцветших тюльпанов. Вечерами будет выходить на открытый бугор и смотреть, как начинают золотиться в вечернем солнце иконостасы осенних лесов и влажная малиновая заря медленно гаснет за острыми черными елями. Или отправится в Сергиев Посад, где чудесная, с золотой короной, голубыми куполами, святая лавра, и каменный древний собор, и в суровом бархатном сумраке серебряная рака Преподобного, к которой он прижмется лбом и шепчущими губами будет вымаливать прощение за совершенные грехи, ожидая ответного тепла благодати, отчего вдруг из глаз польются жаркие слезы. Или соберет нехитрые пожитки, сядет на вечерний псковский поезд, и наутро – солнечный разлив Великой, хмурый каменный кремль, стена с лопухами, где когда-то находился черный влажный раскоп археологов с остатками гнилых мостовых, горелых истлевших срубов, и девушка с зелеными глазами, его милая Аня, подымется навстречу, держа в руках голубой изразец.

Он знал, что не сядет на псковский поезд, не прижмется лбом к серебряной раке, не опустится у заросшей клумбы перед влажными купами флоксов. А встанет и отправится в Фонд. Ибо он, разведчик, выполнял боевое задание, самое сложное и опасное в его жизни. Он должен был разведать подземный город, запутанный лабиринт преисподней. Обнаружить потаенный центр, откуда невидимой властной волей осуществлялся Проект Суахили.

Гречишников встретил его прямо на улице, у брусчатки, у цоколя Василия Блаженного. Он выглядел озабоченным, тревожно смотрел по сторонам – на Лобное место, на Спасские ворота, на мерцающее пространство Красной площади, словно ждал кого-то. Белосельцев рассеянно всматривался в отдаленную нежно-розовую стену Кремля с остроконечными синими елями, сквозь которые различались надгробные памятники вождям и героям, вмурованные в стены погребальные плиты. Левее Мавзолея, на узкой четырехгранной колонне, угадывался бюст Сталина с красной капелькой живых цветов. И вдруг – безумная волнующая мысль. Сталин не зарыт в землю, не превратился в прах, а лишь помещен в подземный, сокрытый от глаз мавзолей. Он лежит под стеклом в саркофаге. В таинственный склеп ведет потайной ход из помещения Фонда, и при желании туда можно проникнуть.

В знакомом кабинете был накрыт стол на шесть персон. Нарядно мерцал фарфор, вспыхивал промытый хрусталь, в толстых стеклянных подсвечниках горели свечи. В дверях появлялся и исчезал служитель в белых перчатках, молчаливо вопрошая, не пора ли подавать кушанья.

– Я очень на тебя рассчитываю, Виктор Андреевич, хотя понимаю, силы твои на исходе. – Гречишников заглядывал в глаза Белосельцева заискивающе, почти умоляюще, словно угадывал его недавние борения, желание уйти и исчезнуть. – С твоей помощью мы блестяще завершили два этапа проекта. Провели две операции – «Прокурор» и «Премьер». Их реализация была безукоризненной. Создавались бреши в обороне противника, и прежде чем они успевали сомкнуться, мы проводили сквозь них Избранника. При этом противником не были вскрыты планы операций, не были засвечены исполнители. Твой опыт, отвага, твой оригинальный подход обеспечили победу. Раньше за это награждали Звездой Героя. Теперь, не сомневайся, ты будешь вознагражден по высшему разряду. Акциями, счетами в банках, участием в совете директоров крупных корпораций… – Гречишников торопился ублажить и обнадежить Белосельцева, не оставляя ему пути для отказа.

Белосельцев чутко слушал, стараясь предугадать ход разговора, уловки собеседника, фигуру умолчания, отвлекающий ворох слов, в котором укрыто едва заметное слово, спрятана быстролетная прозрачная мысль, из которой, как буря, вырвется следующий этап проекта, наполненный дымом и кровью, стенающими, растерзанными на части людьми.

…Он мысленно опускался в старомодном лифте, сохранившем эстетику послевоенных времен. Плафон, закрепленный в бронзовой раме с маленькими звездочками, скрещенными пушками и снопами колосьев. Тусклое зеркало, помещенное в золоченый багет. Стены, обитые натуральной, слегка потертой кожей. Убранство лифта напоминает правительственный пульмановский вагон, в котором Вождь, уединившись в мягком купе, смотрел на мелькающие русские дали, стремясь из Москвы на Кавказ, поднося к губам прокуренную сладкую трубку…

– Однако теперь, когда состоялся прорыв Избранника и он вплотную приблизился к Истукану, стал его любимцем, духовным сыном, когда мы приступили к созданию утонченной методики, которая позволит Избраннику стать Президентом, в этот момент стали сгущаться тучи. Враги опомнились, и теперь стремятся к реваншу. Они хотят сокрушить Избранника, сбросить его с пьедестала. – Лицо Гречишникова изображало высшую тревогу. Глаза, обращенные на Белосельцева, искали поддержки, требовали веры и понимания, взывали о помощи. – Создается заговор против Избранника. Объединяются посрамленные политики и генералы-неудачники. Группируются либералы, испуганные взлетом Избранника. Собирают на него компромат подкупленные спецслужбы. Иностранные послы шлют в свои столицы тревожные шифрограммы. Стараются настроить против Избранника президентскую дочь. Нашептывают, наговаривают самому Истукану. И главными заговорщиками оказались Зарецкий и Астрос. Они не достигли своих стратегических целей. Астросу не удалось сделать главой правительства Мэра. Зарецкий не смог удержать на этом посту безвольного, преданного ему с потрохами Премьера. Оба магната стали врагами Избранника…

…Он вышел из лифта, оказавшись в длинном туннеле, облицованном гранитом и мрамором. Он шагал под светильниками с мягким матовым светом, и каждый из них напоминал античный факел. На стенах были мозаики, изображавшие солдат и матросов, крестьян и рабочих, армады летящих в синеве самолетов, лавины идущих танков. Сверкал огромный, в бриллиантах, орден Победы. Сияла многоцветная фреска, изображавшая дружбу народов. В туннеле дул мягкий теплый ветер. Под ногами чуть слышно цокал гранит. Его тень возникала и пропадала от лампы к лампе…

– Генерал Суахили, создавая проект, учил: противодействие по мере продвижения к цели будет возрастать непомерно. Трудно достичь победы, но труднее стократ ее удержать. Враг станет объединять свои силы, будет наносить вероломные болезненные удары. И его следует сокрушить беспощадно. Если враг не сдается, его уничтожают. – Лицо Гречишникова стало жестоким. Как под резцом скульптора, в нем обозначились будто каменные уступы и вмятины. Он стал похож на плакат, где изображались чекисты с карающим мечом революции. – Так говорил Суахили. Так поступал Дзержинский. Так завещал нам товарищ Сталин…

…Он прошел туннель, пересекая под землей Красную площадь, по которой бродили зеваки и фиолетовый негр из Ганы в белых носках с наслаждением лизал мороженое. Туннель завершался створками закрытых дверей из темных дубовых досок, обитых медью, с бронзовыми узорными ручками. Над дверями был высечен барельеф с траурно склоненными знаменами, лавровыми венками, с приготовленным для салюта оружием. Он стоял перед закрытыми дверями, чувствуя, что по ту их сторону скопились таинственные молчаливые силы, неслышно давящие на двери. Ветер, веющий в туннеле, был следствием этих плотных неведомых сил…

– Мы должны устранить обоих магнатов, которые стали главным препятствием для Проекта Суахили. Должны это сделать немедленно, до начала их разрушительной деятельности. Нанесем превентивный удар! – Глаза Гречишникова блеснули в окаменелом лице, словно в них открылся розовый самоцвет. Лицо странно озарилось, будто его осветили снизу, и он стал похож на католического монаха в подземелье, держащего у подбородка свечу. Белосельцев с изумлением смотрел на этот лик иезуита с горбатым носом и выгнутым подбородком, на искрящиеся слюдяным блеском глаза. – Мы должны помирить Астроса и Зарецкого, соединить их вместе и одновременно обоих прихлопнуть. От них устало общество. Их устранение будет с восторгом воспринято народом. Избранник, которому мы припишем славу их устранения, будет обожествлен народом как избавитель. Мы заманим их в ловушку, и они в нее попадут. Мы помирим враждующих магнатов. Мы с тобой миротворцы, а значит, будем наречены сынами Божиими. Ловушка готова. Стол накрыт, пылают свечи. Через несколько минут они будут здесь…

…Белосельцев толкнул тяжелые дубовые двери. В смуглом сумраке, на постаменте, накрытый хрустальным колпаком, освещенный красноватым светом, лежал Сталин. Золотые пуговицы мерцали на его военном мундире. Желтоватая кисть руки, выступая из широкого рукава, покоилась на груди. Седые усы были подстрижены и расчесаны. Пепельные волосы аккуратно уложены. В глазных впадинах, где были крепко сомкнуты веки, скопились коричневые тени. Он казался живым, спящим. В склепе было прохладно, работали неслышные вентиляторы, шла циркуляция воздуха. Приборы поддерживали температуру, давление, влажность. Казалось, лежащий под стеклянным колпаком вождь был усыплен, подключен к искусственному дыханию, к искусственному кровообращению. Он лежал в живом забытьи долгие годы, не слыша катившейся и бушевавшей над ним истории.

– Ты согласен помочь?.. Там, на набережной, на месте расстрела, ты говорил о служении, о русской Победе!.. Ты, я – мы служим русской Победе!.. Жертвуем, переходим из огня да в полымя, теряем последние силы, но нас вдохновляет, ведет вифлеемская звезда великой русской Победы!.. Ты согласен помочь?.. – Лицо Гречишникова было утонченным, вдохновенным. Он напоминал чтеца-декламатора, читающего пушкинскую оду «Вольность». Он требовал от Белосельцева немедленной жертвы.

…Сталин в стеклянной гробнице был живой. Он дремал под легкий шум вентиляторов, в дуновениях прохладного воздуха, слегка освещенный рубиновым ночником. Голова его морщила подушку. Эполеты золотились на праздничном кителе. Наступит момент, когда вспыхнет яркий электрический свет, люди в белых халатах поднимут стеклянный колпак, сделают в желтоватую руку легкий укол. Сталин вздохнет, откроет глаза, начнет подниматься. И на Красную площадь, на гранитный брусок Мавзолея, приветствуя толпы новых народившихся поколений, шеренги белоснежных спортсменов, колонны рокочущих танков, выйдет вождь, улыбаясь, помахивая рукой. И синее небо наполнится серебром голубиных стай…

Белосельцев очнулся. Накрытый стол. Свечи в стеклянных подсвечниках. Человек с оранжевыми глазами витютня настойчиво, зло вопрошает:

– Согласен?.. Готов помочь?..

– Согласен, – сказал Белосельцев, – ведь недавно я уже был миротворцем.

Гречишников подошел к окну, стал рассматривать площадь, стараясь заглянуть за раму. Он вытягивал шею, наклонял голову, обретая еще большее сходство с птицей, которая уселась на сук, тревожно оглядывает окрестность, прежде чем распушить хвост, хлопнуть крыльями и кинуться в пустоту неба.

– Едут! – торжествующе воскликнул Гречишников, приглашая к окну Белосельцева.

С противоположных направлений, с Васильевского спуска и со стороны ГУМа, к Фонду подкатили машины, по две с обеих сторон. Два тяжеловесных «Мерседеса» с фиолетовыми брызгающими мигалками, и огромные, с черными окнами, джипы сопровождения, напоминавшие лакированные фургоны. Из фургонов выскочила охрана, здоровяки с бритыми головами, с растопыренными ногами, набрякшие, яростные. Рассредоточились, оставляя секторы обзора, защищая головные машины. Они взирали друг на друга так, словно сейчас повыхватывают из-под пиджаков тяжелые длинноствольные пистолеты и тут же, у Лобного места, откроют стрельбу, заваливая на брусчатку простреленные тела. Из обоих «Мерседесов» почти одновременно возникли Буравков и Копейко. Каждый с благоговейным поклоном отворил задние дверцы машин, и из них вышли Астрос и Зарецкий. Издалека радостно распростерли объятия, двинулись навстречу, подойдя, обнялись, похлопывая друг друга по спинам. Белосельцеву из окна было видно розово-белое сияющее лицо Астроса и костлявый, неопрятно остриженный затылок Зарецкого. Оба вошли в дом, оставив снаружи часть охраны, которая, подобно двум собачьим стаям, недоверчиво, не сближаясь, осматривала друг друга, демонстрируя превосходство и недоброжелательство.

Через минуту гости были в кабинете. Шаркали подошвами по паркету, потирали руки, оживленно здоровались с Гречишниковым и Белосельцевым.

– Так-так, – приговаривал Астрос, растворяя розовые влажные губы, направляя на горящие свечи и хрустальные бокалы свои выпуклые сияющие глаза. – Значит, встреча на нейтральной территории!.. Швейцария, кантон Женева!.. Две враждующие армии объявляют перемирие и садятся за стол переговоров!..

– Блаженны миротворцы, – похихикивал Зарецкий, ласково приобнимая Гречишникова, – ибо они будут наречены специальными представителями по урегулированию олигархических споров.

– Только в интересах общего дела, – смутился от похвал Гречишников, – в интересах общей устойчивости и процветания!..

Копейко и Буравков стояли поодаль, после того как сухо, отчужденно пожали друг другу руки, демонстрируя неисчезающую враждебность и предубежденность. Как и следовало руководителям служб безопасности двух враждующих олигархов, чье соперничество приобрело характер беспощадной войны. Не только экономической, когда сшибались, как танки на Курской дуге, их компании и корпорации. Не только информационной, когда принадлежащие обоим телеканалы взрывали над головой противника огненные бомбы компромата. Это соперничество превращалось в физическое истребление, когда падали, как утки, под пулями директора компаний и финансовых групп, покрывались малиновыми пятнами коврики растерзанных на куски «Вольво» и «Ауди». Сами же олигархи, не раз обстрелянные, укрывались за бронированными стеклами, электронными замками, прятались в толпе охраны, выставляя на сиденьях машин двойников и манекенов…

Копейко и Буравков достали из карманов электронные приборчики, поводили ими по потолку и по стенам, убеждаясь, что комната экранирована от подслушивания, что в ней отсутствуют укрытые микрофоны.

– Прошу к столу, господа! – жестом добродушного московского барина пригласил Гречишников. На его едва заметный кивок быстро и грациозно вошли служители. Они внесли французские и итальянские вина, серебряные супницы и салатницы. Замелькали салфетки, малиновые сюртуки, упало в хрустальные рюмки черно-красное вино.

Расселись так, как рассаживаются за столом переговоров. Астрос и Зарецкий сели визави, наставив один в другого чуткие выведывающие носы. Рядом с каждым поместились Буравков и Копейко, как молчаливые чопорные секунданты, отстаивающие интересы своих общительных и многословных хозяев. В торцах стола заняли места Гречишников и Белосельцев, причем Гречишников так поставил перед собой подсвечники, салатницы, блюда с закусками, что обозначил свою роль председателя, подкрепляя ее первым тостом.

– Достопочтенные господа! – поднялся он, держа тяжелый рубиновый бокал, скомкав сильным кулаком крахмальную салфетку. – Мой друг и я, – он взглядом указал на Белосельцева, а потом поклонился, выказывая этим поклоном почтение к застолью, – мы оба благодарны за то, что вы откликнулись на наше приглашение, поверили нам, оценив наше бескорыстие и наше стремление исходить из интересов общества в целом, страны в целом, оберегая ее хрупкий политический выбор, делая все, чтобы хаос, злая воля и бессмысленное соперничество не уничтожили первые робкие плоды развития…

Оба магната одинаково склонили головы, вслушиваясь в интонации сказанного, словно старались различить фальшивую ноту, глубинный подвох, искусно расставленную сеть, в которую заманивали их коварные птицеловы.

– Мы прекрасно понимаем уровень ваших разногласий, разброс ваших интересов, различие ваших темпераментов и талантов, позволивших вам создать ваши могущественные и процветающие корпорации, по праву именуемые империями. Каждая по-своему, они являются локомотивами нашего развития, образцами экономического, политического и личностного поведения…

Астрос и Зарецкий почти одновременно коснулись пальцами носов, словно проверяли уровень их чуткости, настраивались на волну, выделяя из какофонии мешающих звуков тончайший, несущий информацию сигнал.

– Однако приходят времена, когда разногласия должны уступить место координации и договоренностям, распря должна ознаменоваться союзом, безудержное расходование сил должно смениться соединением усилий и складыванием возможностей. Такие времена наступили. Стремительное и во многом необъяснимое восхождение Избранника внушает массу тревог. Ставит множество острых вопросов. Обсуждение этих вопросов мы бы смогли совместить с необременительным ужином, на котором я от имени руководства Фонда имею честь вас приветствовать! – Он чокнулся с Астросом и Зарецким, поклонился остальным, напоминая осанкой и благородством старомодного лорда, принимающего друзей в фамильном замке.

Некоторое время Астрос и Зарецкий с аппетитом ели, запивая вкусную еду большими глотками вина. Буравков и Копейко, как верные стражи, едва притронулись к бокалам и пренебрегли едой. Они исподлобья, настороженно посматривали друг на друга, готовые схватиться насмерть, если над их хозяевами нависнет опасность.

– Как я понимаю, вы нам предлагаете заключить пакт о ненападении, – сказал Астрос, дожевывая аппетитный кусок, обращая к Гречишникову белое лицо, на котором светился румянец благополучия и насмешливо блистали прозрачные голубые глаза. – Но ведь мы неоднократно его заключали. И видит Бог, не я его нарушал. Не я посылал свои дивизии через демилитаризованную зону и совершал акт внезапной агрессии!

– Разве я? – Болезненное желтоватое лицо Зарецкого выразило высшую степень недоумения, а узкие плечи изумленно подскочили и почти прижались к ушам. – О моем миролюбии рассказывают анекдоты. Я предпочитаю потерять, но не развязывать войн. Россия так велика, в ней столько неосвоенных богатств, неиспользованных возможностей. Деньги можно делать прямо из воздуха. И если у тебя голова на плечах, ты всегда найдешь свою жилу, не влезая в огород к конкуренту. Сделай шаг за пределы Садового кольца и найди свое счастье!

– Ты нашел свое счастье внутри Кремлевской стены. – Голубые глаза Астроса хохотали, но в их водянистой глубине мерцала темная синь стального сердечника. – Говорят, ты настолько пользуешься расположением Дочери, что она допускает тебя к утреннему туалету. Ты знаешь марку туалетной воды, которой она освежает себя. Говорят, будто ты овладел искусством педикюра, для чего специально прошел курс во Франции.

– Татьяна Борисовна находит меня более привлекательным, чем тебя, – мелко засмеялся Зарецкий, обнажив желтоватые резцы, став похожим на грызуна. Его продолговатая лысеющая голова, покрытая темными волосками, дергалась на тонкой шее, и весь он был худосочный, вымороченный и жалкий, если бы не страстные, умные, недремлющие глаза, жадно и пронзительно взирающие на мир.

– Не сомневаюсь, что внешность твоя обманчива и ты обладаешь какими-то внутренними несравненными достоинствами, без которых не может обходиться Дочь, – язвительно, с превосходством баловня и красавца заметил Астрос. – Иначе как объяснить ее действия, благодаря которым меня оттеснили от аукциона и к тебе за бесценок перешла львиная доля коммуникационных технологий? Чем таким особенным, невидимым сквозь одежду, мог ты ее пленить, если она через МИД заблокировала для меня аренду американского спутника, и я на целый год опоздал с развертыванием телевещания на Сибирь. И разве не ты науськал ее на папашу, который сместил моего друга – министра финансов, в результате чего мои банки и мои корпорации были поставлены на грань банкротства. И теперь мне предлагают заключить очередной мир «на вечные времена»!

– Будем справедливы, – взволновался Зарецкий, странно задергав одновременно всеми конечностями, суставами, изгибами сутулого позвоночника, чертами желтого ядовитого лица, отчего казалось, что он, словно учебный скелет, из которого вынули проволоку, рассыпается на множество отдельных, нескрепленных частей. – Кто после неудачного для тебя аукциона взорвал бомбу под моим «Мерседесом», и я, чудом уцелев, держал на коленях оторванную голову моего шофера? Кто после провала твоей аферы с американским спутником застрелил телеведущего моей главной программы, после чего к тебе перешел основной поток дорогостоящей телерекламы? Кто после отставки коррумпированного министра финансов развернул в российских, израильских и американских газетах травлю на меня, когда впервые был сформулирован тезис о «хороших» и «плохих» евреях? Поэтому у меня еще меньше резонов серьезно воспринимать пальму мира, которой ты маскируешь позиции своих информационных пушек.

Они сидели друг против друга, ненавидящие, ожесточенные, и выражение их лиц, казалось, исключало всякую возможность согласия.

Гречишников все это время молчал. Не мешал разгоравшейся распре, позволяя скопившейся неприязни выступить на поверхность. Как смола из трещины дерева, она изливалась и застывала прозрачным пузырем.

– Господа, ваши противоречия, которые многих пугают, на деле являются формой состязания двух блистательных людей, которыми по праву может гордиться Россия. Из этого состязания, несмотря на его острые, острейшие формы, рождается вид экономики, тип общества, стиль политики, которые способны выдержать самое страшное давление времени. Вы оба и каждый в отдельности являете пример для талантливых и отважных людей, стремящихся к обновлению нашей Родины, для которой апатия, вялость, энтропия – самое большое зло, грозящее ей вырождением. – Гречишников говорил деликатно, но властно, как судья, устанавливающий для спортивных команд правила игры, готовый наказать за нарушение этих правил, убеждающий, что их соблюдение пойдет на пользу обоим игрокам. – Настало время прекратить азартное состязание и сложить усилия. Ибо угроза, которая надвинулась на наши ценности, столь велика, что в ближайшее время, если мы хотим уцелеть, от нас потребуется величайшая концентрация усилий.

Магнаты, еще минуту назад кипящие, вытапливающие из себя глубинную жаркую ненависть, теперь остыли. Они внимательно слушали Гречишникова.

– Миф о «русском фашизме», которым пугали робких еврейских интеллигентов, управляя их поведением, то и дело показывая свастику на флаге и рукаве баркашовца, демонстрируя дюжих молодцов с бритыми головами и вытянутой рукой, – этот миф стал стремительно реализовываться. Головокружительный взлет Избранника завершится тем, что из рук престарелого Президента, как Гитлер из рук Гинденбурга, он получит всю полноту власти в России, и народ на руках внесет его в Кремль. Уже сегодня, после разгрома дагестанского мятежа, люди восторженно говорят об Избраннике. Генералы требуют вторжения в Чечню, связывая с Избранником идею военного реванша. В узком кругу Избранник высказывается в духе ненависти ко всем инородцам, от которых, по его словам, стало невозможно дышать русскому человеку. Есть сведения, что, став президентом, получив в наследие огромные, трудноразрешимые проблемы, он займется преследованиями. Чтобы поддержать репутацию народного лидера и вождя, он начнет гонения на крупных бизнесменов и банкиров, среди которых, как вы знаете, большинство евреев. Нам стало известно, что существует список тех, кому уготовано преследование: суды, высылка за рубеж, конфискация состояний, тюрьма. В этом списке вы, господа, стоите на первом месте…

Белосельцев смотрел на магнатов и видел, как они напуганы. Как побледнел и осунулся Астрос, утратив наглость и лоск. Как прижал локти к худым бокам Зарецкий, втиснул голову в сутулые плечи, желая стать меньше, юркнуть, как белка, в какую-нибудь щель или трещину, шмыгнуть, как полевая мышь, в корни травы. При всей разнице их обличий они вдруг стали похожи. На них выступили признаки глубинного сходства. Одинаковое устройство укороченных, срезанных вниз ушей. Пропорции черепа. Конфигурация носа и губ. Но главное, что их роднило, – это глубинные тревога и затаенность, проступившие сквозь внешнюю пылкость и экспансивность, словно грунтовые воды, которые просачиваются сквозь асфальтированную землю, покрывают сыростью нарядные лепные фасады. И в этой затаенной тревоге были страх, стремление стушеваться и исчезнуть и одновременно беспощадная ярость, готовность защищаться, истребить источник угрозы.

Белосельцев поражался беспроигрышным приемом, которым пользовался Гречишников, устанавливая свою власть над магнатами, взывая к древнему инстинкту «гонимого еврея», пробуждая в них смесь реликтового ужаса и реликтовой ярости, которые делали их психику беззащитной и управляемой.

– Нам представляется, что силы, двигающие Избранника в Кремль, принадлежат к полумифическому, глубоко законспирированному Русскому ордену, созданному Сталиным накануне войны в предощущении великих испытаний, как закрытой, надпартийной силе, в задачу которой входило преобразование коммунистической интернациональной империи в русскую великодержавную монархию со всеми атрибутами традиционной царской России. Смерть Сталина, приход Хрущева, развернувшего совсем иную, антисталинскую политику, оставили Русский орден в глубоком подполье, что позволило ему пережить перестройку и крах коммунизма. Теперь, когда российское общество предельно ослаблено, этот Орден выходит на поверхность, выдвигает своего представителя – Избранника. Именно это и заставило нас пригласить в Фонд вас, самых талантливых и дееспособных представителей новой России, чтобы побудить вас объединиться, сообща поставить заслон на пути Избранника.

Гречишников умолк, твердый, суровый, ведающий, давая время сказанному погрузиться в умы побледневших магнатов. Их лица казались теперь двумя одинаковыми белыми чашами, заполненными прозрачным огненным страхом.

Белосельцев понимал, что ловушка искусно поставлена, в нее вел один-единственный ход, и два драгоценных пушных зверя, гонимые страхом, должны в нее угодить.

– Я чувствовал, что его кто-то опекает и двигает. – Зарецкий мучительно думал, и эта мука сморщила его желтый лоб, образовав из морщин желтую звезду Давида. – Когда я общался с ним, руководил его действиями, мне всегда казалось, что он пропускает сквозь себя мои наставления, как стекло пропускает свет. Наша комбинация с Дагестаном казалась безупречной, должна была резко усилить Премьера, обеспечить ему роль преемника. По моим наущениям Дочь постоянно беседовала с Истуканом, внушала ему мои мысли. Но, должно быть, утратила влияние на отца. Кто-то неизвестный работает с Истуканом, влияет на его раскисшие, больные мозги. Переигрывает нас. Эта ужасная сцена в театре, когда публично был уничтожен Премьер, – кто там скрывался в туманной глубине ложи? Нам нужно выяснить, какая сила двигает Избранника – ФСБ, или ГРУ, или Церковь, или этот мифический Русский орден, в который я никогда не верил. Считал его бредом, созданным для успокоения проигравших патриотов. Но теперь я сам, как проигравший еврей, готов в него поверить.

– Я не терял времени даром. – Астрос справился с парализующим его страхом. В щеки ему снова брызнул брусничный цвет, означавший, что кусок синего льда под сердцем растаял и деятельная, насыщенная адреналином кровь снова питала неутомимый на выдумки ум. – Мои люди навели о нем справки. – Астрос взглянул на Буравкова, строго опустившего тяжелый, мясистый нос. – Нам известно, что он русский, его родственники были приближены к Сталину самым тесным, неформальным образом. Тихий и скромный нравом, он всегда демонстрировал блестящие успехи в учении. Увлекался литературой, историей, государственным правом. Изучал культуру Германии, и в его студенческом общежитии висела гравюра Дюрера и фотография самолета «Хейнкель». Он подвизался во внешней разведке на германском направлении. Часто выезжал в Берлин и Мюнхен, где вполне мог познакомиться с основами и атмосферой гитлеризма. Русские германофилы начала века, именовавшие себя евразийцами, эмигрировали в Германию и создали для Гитлера теорию национал-социализма. В Западной группе войск, в Вюнсдорфе, он вполне мог встречаться с представителями советской военной разведки, известными своими русофильскими взглядами, озабоченными близким крахом СССР. Там же, как полагают, он сошелся с коммерсантами, занимавшимися распродажей имущества уходящей из Германии армии. Те помогли ему внедриться в круги либеральных политиков. После августовского путча он стал приближенным нашего известнейшего петербуржца, снискавшего репутацию Хлестакова и прозванного в Петербурге Граммофончиком. Именно Граммофончик дал ему начальный политический старт. Это все, что нам пока удалось выяснить, но сбор информации продолжается. – Астрос снова многозначительно посмотрел на тяжеловесного Буравкова, который молчал, напоминая наглухо запертый сейф.

– Мы должны остановить Избранника, иначе он остановит нас, – задрожал, затрепетал, мелко забился Зарецкий, собирая свой рассыпанный скелет, нанизывая позвонки на скрепляющую проволоку, укрепляя тонкие ребра и берцовые кости. – Что может предложить наша безопасность? – Он требовательно, раздраженно взглянул на Копейко, который потупился, не выдержав огненного взгляда хозяина. – Говорят, он увлекается горными лыжами? Ну так заминируйте трассу, по которой он совершает спуск! Если он любит рыбалку, запустите в озеро боевого пловца, и пусть тот выстрелит из-под воды. Это правда, что его близкий родственник был личным поваром Сталина? Ну так киньте ему в бульон таблетку с ядом в память о гастрономическом искусстве родственника!

– Есть блестящая мысль! – Астрос привскочил, поворачивая во все стороны млечно-розовое лицо, напоминавшее пломбир с вареньем. – Граммофончик – вот кто нам поможет! Когда Избранник занял место Премьера, Граммофончик тут же пришел к нему и по старой дружбе стал просить место министра юстиции. И получил отказ. Он страшно зол на Избранника. Ходит повсюду и рассказывает «чернуху» о его деятельности в период их совместной работы. Надо сблизиться с Граммофончиком, пообещать ему пост министра юстиции, а взамен потребовать, чтобы он слил компромат на Избранника. Что-нибудь про финансовые аферы Петербурга. Или о валютных счетах в Финляндии. Или о контрабанде цветных металлов в Латвию. Или про оргии на Карельском перешейке. Или про связь с заказным убийством! – Было видно, что Астроса посетило вдохновение, к нему слетел ангел, навевает гениальные мысли. – В моей программе «Куклы» несколько сюжетов будут посвящены Избраннику. Его кукла станет торговать наркотиками, убивать из снайперской винтовки, ползти через границу, пронося сумку с долларами, посещать римские термы и вместе с матронами участвовать в оргиях. Я знаю, через месяц Мэр устраивает шумный праздник. Презентацию моста, который он передвинул вдоль Москвы-реки и превратил в висячий мост Семирамиды. Там будет весь цвет Москвы. Будет Истукан, Дочь и, конечно, Избранник. Мы пригласим туда телевидение. Граммофончик при всех, перед десятком телекамер, озвучит компромат на Избранника. И это будет скандальный конец Избранника. Конец Русского ордена. Конец «русского фашизма». Бесславный конец русского идиотизма и свинства! – Астрос в изнеможении упал на стул. Ангел-хранитель налил ему полный бокал вина, и Астрос жадно выпил, заливая жар распалившейся гениальной души.

Все были поражены эвристическим даром Астроса, признали его превосходство. Молча ели и пили, вместе с питательной и вкусной пищей переваривая предложенный план.

– Ну, а какова Дочь, сука вероломная! – желчно ощерился Зарецкий. – Божилась, что поддержит Премьера, а сама за моей спиной снюхалась с Избранником! Неблагодарная сука! И это после всего, что я для нее сделал!

– Мне показывали виллу в Австрийских Альпах, которую ты для нее построил, – похохатывая, произнес Астрос, торжествуя над соперником, который уступил ему в изобретательности и коварстве. – Говорят, вы уже побывали там вместе? И как прошел ваш медовый месяц?

– Терпел ее свиную похоть, от которой содрогались Альпы, и ее звериный рев, который воскрешал альпийское предание о страшном оборотне, плотоядной женщине-волчице.

– Когда ей особенно хорошо, она хватает тебя за ягодицы и старается разорвать надвое?

– Похотливая сука, ей мало двоих и троих, ей нужна толпа мужчин!

– В самые острые, сладострастные минуты она начинает материться, как дворничиха?

– В постели ей нужны штангисты и тяжелоатлеты. А еще лучше танкисты и бульдозеристы вместе с гусеничными машинами.

– У нее на правом бедре родимое пятно, напоминающее дубовый листок?

– Да ладно притворяться ясновидящим. Твои с ней похождения хорошо известны. У меня есть фотография виллы, которую ты ей построил в Ницце, – огрызнулся Зарецкий.

– Я вовремя опомнился. Быть ее любовником – слишком большая плата за акции коммуникационных корпораций. Теперь, надеюсь, и к тебе пришло отрезвление.

– Сука продажная, – зло повторил Зарецкий.

Белосельцев понимал, что ловушка захлопнулась.

Два магната, как разноцветные, с изумрудными и золотыми зобами фазаны, вошли под незримую сеть. Доверчиво склевали сладкую ягоду, и теперь их окружают тонкие, едва заметные прутья клетки, которую можно нести на продажу. И скоро нарядные хвостатые птицы будут оглашать печальным криком зимний сад Избранника. Или в виде чучел украсят его охотничий клуб. Вся хула, которую они возводили на Дочь, все угрозы уничтожить Избранника были тщательно записаны Гречишниковым и в нужный момент послужат истреблению магнатов.

Зарецкий, нервный и злой, напоминая собаку, к хвосту которой привязали колокольчик, крутился на стуле.

– Надо избавиться от Истукана. Старый идиот спятил. Его прокисшими мозгами управляют наши враги. Неизвестно, что взбредет на ум параноику. Мы должны объединиться вокруг Мэра и сделать его Президентом. Передай Мэру, Астрос, я предлагаю ему мою дружбу и всю полноту поддержки. А этого трухлявого Истукана мы опрокинем. Народ, как Перуна, кинет его в реку. Пусть посмертно, но его будут судить. За расстрел парламента, за развал СССР, за чеченскую войну, за разорение великой державы. Уж мы позаботимся, чтобы суд был открытым и честным!

Они еще немного посидели и поднялись, условившись действовать сообща – в ближайшие дни навестить Граммофончика. Гречишников пошел проводить магнатов.

Подойдя к окну, Белосельцев видел, как Астрос и Зарецкий вышли из подъезда. Обнялись на прощанье. Разошлись каждый к своей машине. Буравков и Копейко усадили их в салоны. Охрана, озираясь, ожидая внезапного нападения, попятилась, погрузилась в черные лакированные фургоны. Разбрасывая фиолетовые брызги, машины устремились в разные стороны – к Васильевскому спуску и к ГУМу, оставив легкую гарь над металлической пустотой брусчатки.

Глава двадцать первая

Гречишников вернулся строгий, деятельный, дорожащий каждой минутой. Нажатием кнопки вызвал молодого человека, ведающего электронным прослушиванием.

– Подготовьте мне аудиокассету в оговоренном формате. Фрагменты, касающиеся устранения первых лиц государства. Части, где речь идет о родственниках Президента. Приложите к ней дагестанскую кассету, где записаны переговоры с Басаевым, план по раскручиванию конфликта. Материалы нужны через десять минут.

Молодой человек, молча кивнув, исчез, а Гречишников снял телефонную трубку с одного из аппаратов, лишенных номеронабирателя, и, сменив металлические начальствующие интонации на бархатные, дружеские, произнес:

– Это снова я… Ну как, шеф свободен?.. Срочная встреча… Ну и хорошо, что плавает, вода уменьшает вес тела, придает легкость проблемам… Передай, что я буду через двадцать минут. – Он положил трубку, задумался, забыв о Белосельцеве, беззвучно шевеля губами, словно репетировал предстоящую речь. Поднял на Белосельцева умные, спокойные глаза, в которых не было ни азарта, ни страсти, а лишь уверенность в незыблемости и безукоризненности предпринимаемых действий. – Едем к Избраннику. Мы должны получить санкцию на устранение олигархов.

Белосельцев вдруг взволновался, растерялся – до сердечных перебоев, до жаркого, пробежавшего по телу озноба. Он сейчас увидит Избранника, ради кого все это время совершал неправедные деяния, лукавил, вводил в заблуждение, губил репутации, рисковал своей и чужой жизнью. Прокурор, голый, в срамной позе, стенающий от похоти. Отрезанная, со слипшимися усами, голова Шептуна. Алюминиевый кейс, набитый фальшивыми долларами. Огонь артиллерии, сметающей дагестанские села. Кусты и деревья в саду, увешанные разорванными телами. Сгоревший танкист, торчащий из люка, с обугленной костью руки. Премьер, потный, несчастный, изгоняемый из золоченой ложи. И все для того, чтобы Избранник, скромный, миловидный и тихий, взошел на вершину власти.

Сейчас он его увидит и должен непременно спросить: с его ли ведома осуществляется Проект Суахили? Знает ли он о страшной цене своего восхождения? Сам ли он, своей волей и страстью, осуществляет проект, одержимый властным инстинктом, прорубает в Кремль коридор? Или он – сухая пылинка, пушистое легкое семечко, безвольно летящее в потоках огромного ветра? Любит ли он свой народ, свою попранную несчастную Родину, ради которых приносит жертвы, пренебрегает житейской моралью, стремясь во власть с одной-единственной целью – спасти государство?

Белосельцев волновался, был не готов к этой встрече. И страстно ее желал.

– Ты каждый раз приглашаешь меня с собой, – спросил он Гречишникова, – в этом есть необходимость?

– Я делаю это в твоих и в наших общих интересах, – важно заметил Гречишников. – Твое лицо должны знать. Ты должен быть принят в политической элите. Недалек час, когда нам потребуется много подготовленных, надежных людей. Ты один из них. Придя к власти, мы обновим кадровый состав государственных институтов, сформируем несколько новых управляющих органов. Ты можешь возглавить один из них. Например, Совет безопасности, разрабатывающий стратегию развития. Или Госсовет, объединяющий элиты и партии. Ты очень много сделал и сделаешь еще больше. Мы тебе верим и очень тебе благодарны.

Они проехали через переполненный машинами центр, сквозь столпотворение раскаленного города, вдыхая гарь и зловоние, в котором пробирались отравленные, очумелые люди, продирались, царапая друг друга боками, автомобили, и очутились в закрытом спортивном комплексе, напоминающем искусственное поселение, накрытое стеклянными колпаками и сферами, прохладное, свежее и цветущее, – среди ядовитой, непригодной для жизни планеты.

Они двигались сквозь посты охраны, прозрачные, бесшумно открывавшиеся двери, мимо пустых изумрудно-розовых кортов, белоснежных спортивных залов, безлюдных, подстриженных, как газоны, футбольных полей. Людей видно не было, и их отсутствие лишь усиливало стерильную красоту, олимпийскую разумность и соразмерность расчерченного пространства, в котором усилиями мышц, жарким биением сердца совершенный человек испытывал себя на скорость, крепость мышц, упругость прыжков, меткость и силу бросков. Глаза, скользя по смуглым беговым дорожкам, травяным покрытиям, сверкающим залам, уставленным спортивными тренажерами, напрасно искали античного дискобола, группу борцов, вихрь бегунов.

Они достигли бассейна, напоминавшего перламутровую раковину, с нежной прозрачной водой, вереницами поплавков, проблеском туманного высокого солнца. В бассейне одиноко двигался пловец, плавным кролем волнуя лазурную воду, подымая стеклянный бурун. Он достиг кафельной стенки, сделал рыбий булькающий кувырок, показав спину, и поплыл брассом, упругими толчками продвигаясь в голубой воде, в которую погружались снопы золотистых лучей. Удалился, достигая дальней перламутровой стенки, снова совершил кувырок и шумно, пенно, подымая ворохи брызг, поплыл баттерфляем, похожий на сверкающую прозрачную бабочку, несущуюся над водой. И снова поплыл кролем – мягко, сильно, временами обнажая глазированную спину, скользя в растревоженной драгоценной воде.

– Он прекрасный пловец, – любуясь Избранником, произнес Гречишников, и в том, как он любовался и как это произнес, было нечто от хозяина дельфинария, наблюдающего за своим любимым дельфином.

Избранник остановился у кафельной стенки. Поднял на пришедших мокрое синеглазое лицо. Улыбнулся. Мелко переступая в воде, приблизился к хромированным поручням. Ухватившись за зеркальный металл, наступая узкой стопой на поперечины, вышел из бассейна, невысокий, гибкий, точеный, с пропорциональными мышцами рук и ног. Подошел, оставляя на темных плитках мокрые отпечатки. Он стоял, гладкий, блестящий, чуть улыбаясь, и у него под ногами натекала лужица от падающих капель.

– Опасность, о которой мы в прошлый раз упоминали, обозначилась в полной мере. – Гречишников начал говорить без приветствия, без рукопожатия, ценя драгоценное время, продолжая недавний, незавершенный разговор. – Все, что происходит, можно без преувеличения назвать заговором. Против вас объединяются олигархи, губернаторы, коррумпированные генералы и представители спецслужб, тележурналисты, чеченская диаспора… Президенту, который мнителен и восприимчив к наветам, начинают внушать, что его выбор, касающийся вашего назначения, есть стратегическая ошибка, причем эти суждения доводятся до него в том числе и от имени иностранных послов. В центре заговора стоят Зарецкий и Астрос, с их финансовым и информационным ресурсом, их влиянием на Дочь Президента, с их способностью осуществлять молниеносные политические комбинации. Я пришел просить вашей санкции на их устранение. Есть материалы, свидетельствующие об их криминальных связях, о незаконных аферах с нефтью и алмазами, с отмыванием денег, а также об их связи с Басаевым в канун недавних дагестанских событий, что может быть квалифицировано как государственная измена. Прошу дать указания прокуратуре возбудить уголовное дело и взять обоих под стражу. Промедление чревато срывом наших стратегических замыслов, крушением всего долговременного плана.

Белосельцев рассматривал стоящего перед ним Избранника, его влажную кожу, гибкие тонкие мышцы, золотистые волоски, покрывавшие ноги, розовый пигмент отвердевших сосков. Ему казалось, что эта человеческая внешность обретена Избранником для того, чтобы удобнее было общаться с людьми. Под влажной прозрачной кожей, золотистым волосяным покровом, в прозрачной голубизне тихих глаз таится иное обличье, предназначенное для существования в другой стихии, которую тот вынужден был на время покинуть, дабы появиться среди людей.

– Вода прекрасная, – тихо сказал Избранник, оглядываясь на бассейн, в котором еще сохранялось слабое колыхание не успевших успокоиться вод.

– Если показать Президенту и Дочери записи их разговоров, где они вынашивают план отстранения Президента от должности, суда над ним за его должностные преступления, как это было сделано с южнокорейским Президентом Ро Де У, если показать Дочери те пакости, которые они о ней распространяют, мы добьемся согласия на их устранение. И вы, несомненно, станете самым близким к Президенту лицом, и он, изнуренный неизлечимой болезнью, не дожидаясь истечения полномочий, передаст их вам.

– Я был вчера в Барвихе, беседовал с Президентом. Странно, там, в Барвихе, уже осень, деревья начинают желтеть. Мы сидели с Президентом под высокой липой, и к нему на плечо упал желтый лист.

Белосельцев смотрел на его гибкое ладное тело, и странная, сладостная мысль не покидала его. Перед ним находился не человек, а дельфин, принявший обличье человека, появившийся среди людского ожесточения, безумия, погружавших жизнь в кромешную тьму. Посланец иного мира, хранитель иного знания, которыми он наградит людей, просветит их заблудшие души, спасет от погибели. И при этом погибнет сам – от людской слепоты и жестокости. Эта мысль казалась правдоподобной. Дельфин в человечьем обличье был посланцем иного, совершенного мира, был призван совершить искупительную жертву, ценой своей жизни остановить земное зло.

– С помощью оперативных мероприятий выявлены преступные намерения Астроса и Зарецкого подготовить террористические акты против вас лично. Они готовы использовать взрывы, яд, снайперские засады. – Гречишников, получая на свои грозные сообщения отрешенные, ничего не значащие ответы, не чувствовал себя обескураженным, он был вполне удовлетворен замечаниями Избранника. – Особая роль отводится вашему прежнему патрону по Петербургу, которого за болтливость, необязательность, пустопорожность прозвали Граммофончиком. Он должен будет перед телекамерами вбросить на вас компромат, подорвать вашу репутацию в глазах общественности и Президента. Все это побуждает нас действовать немедленно и решительно. Полагаю, вы одобрите наши методы и нашу тактику.

– В шахматах меня всегда привлекало соотношение логики и фатума. Победа возможна в малом зазоре неопределенности, пролегающем между логическими действиями и фатальной неизбежностью. Мне нравились наши с вами партии в том тихом итальянском отеле.

Избранник спокойно и задумчиво смотрел на Гречишникова. Белосельцев видел туманное облачко света, прикрывавшее переносицу, рыжеватые брови, часть влажного лба.

Ему хотелось задать Избраннику свои роковые вопросы. Обнаружить под мнимой внешностью его истинную сущность. Но зайчик света играл, дробился, расщеплялся на цветные лучи, и каждый луч улетал в свою сторону, рассыпал и разбрасывал изображение Избранника. Он отражался во множестве зеркал, преломлялся во множестве хрустальных призм. И было неясно, где его истинное изображение, и есть ли оно вообще, и не является ли стоящий перед ним человек голографической картинкой, которая, если сместить зрачки, мгновенно исчезнет, и там, где он только что был, останется сияющая пустота.

– Благодарю за поддержку, – произнес Гречишников, почтительно кланяясь, – мы будем вас информировать.

Избранник тихо улыбнулся – не Гречишникову, а ему, Белосельцеву, посылая тайный знак симпатии. Подошел к краю бассейна и кинулся в воду. Вонзился в нее почти без плеска и скользил в глубине, среди серебряных пузырей. Вынырнул далеко и поплыл – то ли дельфин, то ли пловец, то ли отблеск бледного солнца.

Их «Мерседес» вырвался из вязкого Садового кольца, где машины, казалось, прилипли к клейкому асфальту, вяло шевелились, словно мухи, попавшие в кисель. Перелетели мост через Москву-реку, оставив за спиной гаснущее здание МИДа, наполненное личинками-короедами, как трухлявое дерево. Миновали часовню Киевского вокзала с толпищем рынка, где самостийная Украина, верная заветам Мазепы и Бандеры, сбывала москалям национальное сало. Кутузовский проспект казался натертым маслом, и все машины скользили юзом в жидком солнце, чудом не ударяя друг в друга. Триумфальная арка выглядела как большой камин в доме «нового русского». Поклонная гора, еще не сплошь застроенная мечетями и синагогами, вонзала в небо острую злую иглу, на которой шевелил лапками пронзенный крылатый жук. «Мерседес» отслоился от потока машин, скользнул в узкий желоб Рублевского шоссе и мчался теперь мимо Крылатского, где, похожий на ядерный могильник, притаился известный дом, в котором жили опальные придворные, и среди них – разжалованный охранник, искусавший своего господина.

– Куда мы едем? – спросил Белосельцев.

– К Дочери. Она ждет, – ответил Гречишников задумчиво, свесив на грудь тяжелую лобастую голову, напоминая Наполеона, созерцавшего пожар Москвы. Белосельцев опять поразился многоликости человека, населенного, словно толстый роман, множеством персонажей, где ни один не повторял другого.

Молчаливый шофер «Мерседеса» то и дело отвечал на приветствия постовых, кивая клетчатой кепкой, прикладывая к козырьку руку в перчатке. Эту машину знали, ее почитали. Весть о ней беззвучно неслась вдоль тенистого голубого шоссе, где невидимая охрана скрывалась мышью в корнях травы, сойкой в красных вершинах сосен, притворялась серебристой стрекозкой, рядилась в придорожный столб, прикидывалась перебегавшей тропинку белкой.

Их впустили в узорные стальные ворота, за каменную поднебесную ограду, и машина зашуршала плотными шинами по розовой чистой дорожке, по ухоженной аллее, в глубине которой, как ампирная усадьба, светился желто-белый дворец. Стекла его были умыты, нарядно сверкали. Огромная пышная клумба благоухала цветами. Дюжий садовник с осторожными движениями каратиста поливал из шланга кусты роз.

Другой служитель, напоминавший бойца спецназа, невдалеке подметал тропинку, на которой не было ни соринки. Привратник, любезный и молчаливый, с трудом сгибая в поклоне мускулистую шею, гостеприимно приглашая к открытым дверям мощной рукой без боксерской перчатки, ввел их в светлый благоухающий дом, наполненный чистым солнцем, со множеством красивых предметов, фарфоровых и хрустальных ваз, в которые со вкусом были поставлены живые букеты.

Первый этаж состоял из удалявшихся солнечных комнат, одна из которых была гостиной, с удобными диванами и креслами, а другая – столовой, с длинным, под кремовой скатертью столом, с пустыми тарелками и хрусталями, вызвавшими у Белосельцева мимолетное воспоминание о картине Серова «Девочка с персиками».

Со второго этажа по лестнице шла хозяйка, в розовом открытом сарафане, медлительная, величавая, не торопилась опускаться на один с ними уровень, царственно возвышаясь на деревянных, залитых солнцем ступенях.

– Господа, вы просили принять вас… Чувствуйте себя как дома.

Она милостиво протянула руку Гречишникову. Тот с поклоном, как царедворец, припал губами к пухлым шевелящимся пальцам, поцеловал золотой перстень с крупным изумрудом. Белосельцев пожал протянутую ему руку, и она была теплой, мягкой, источала благовония.

– Вы должны меня извинить. Мне предстоят несколько телефонных звонков. Я их завершу и буду в вашем распоряжении… Пойдемте наверх, в библиотеку… Вы не будете мне мешать.

Дочь повернулась, раскрутив, как танцовщица, розовый сарафан, стала подыматься, переставляя по ступенькам легкие босоножки. Белосельцев видел ее крепкие, с налитыми икрами ноги, розовые, ухоженные пятки, отлипавшие от босоножек.

Она провела их через просторную картинную галерею, увешанную произведениями московского авангарда. Плотно, от пола до потолка, висели фантастические букеты, эротические композиции, магические знаки, зодиакальные звери, радужные абстракции, затейливые поп-арты. Белосельцев, от случая к случаю посещавший модные вернисажи, узнавал руку именитых художников, чьи творения украшали музеи, наполняли каталоги «Сотби».

В спальню дверь была приоткрыта, и в глаза бросилась обширная голубая кровать, пышная, с розовыми подушками, шелковым розовым покрывалом. Обилие зеркал повторяло убранство спальни, отражало подушки и покрывало в потолке. Тяжелые гардины, державшиеся на шелковых шнурах, были готовы упасть и погрузить комнату в таинственный сумрак.

Хозяйка ввела их в библиотеку с застекленными шкафами, где было много старинных, с тиснеными корешками книг, красивых альбомов Босха, Пикассо, Марка Шагала. На шкафах стояли амфоры и бюсты греческих философов. А на стене, над удобным диваном, висел портрет хозяйки, тот самый, что был подарен в Кремле Художником, где Дочь, похожая на императрицу, была изображена в бархатном синем платье и с высокой прической, на которой почти виделась маленькая алмазная корона.

– Прошу садиться, – указала Дочь на диван под портретом. – Что-нибудь выпить? Водка, виски, вино?

– За ваше здоровье – только терпкое красное вино, – церемонно ответил Гречишников, и было видно, что хозяйке понравился его куртуазный ответ.

Служитель принес бокалы, бутылку французского вина, вазу с фруктами. Сама же хозяйка устроилась в кресле, положив ногу на ногу, не стараясь их слишком прикрыть. Повесила на кончиках пальцев белую легкую босоножку. Приложила к уху маленькую удобную трубку. Стала принимать телефонные звонки, которые посылал ей невидимый, скрытый в доме оператор.

Белосельцев мог хорошо рассмотреть властительницу измученной и поверженной страны, главу разветвленного, окружавшего Президента клана, дружного в своей ненасытной алчности, неутомимого в интригах и комбинациях, продлевающих правление обессиленного Президента, клана, спаянного глубинным страхом перед угрозой возмездия, беспощадного и жестокого к народу, от которого исходила потаенная глухая ненависть висящего на дыбе мученика, ненавидящего сквозь слезы и кровь своего палача.

Дочь была на последнем излете молодости, когда свежесть кожи, стройность стана, мелодичность голоса приходилось поддерживать тщательным уходом, упражнениями, покроем туалетов, девической манерой говорить и держаться. Но во всем ее облике уже проступала неодолимая тяжеловесность, одутловатость лица, голубизна набухших сосудов, желтизна увядающей кожи, грузность бедер, не скрываемая девичьим сарафаном. Движения рук были сильны и властны, словно она с их помощью не только расставляла столовые сервизы или брала телефонные трубки, но и двигала полки, направляла эшелоны, меняла кабинеты министров. Подбородок, мясистый и выпуклый, говорил о надменности, унаследованных чертах отцовского неукротимого честолюбия и яростного, напролом, движения к цели… Прищуренные зоркие глаза были проницательны, настороже, скрывали за веселой кокетливой игривостью потаенную недоверчивость, чуткое слежение, глубинную неприязнь, готовую полыхнуть гневом и бешенством. Губы были плотоядны, чуть вывернуты, готовы вкушать, целовать, изрекать любезности, продуманные умные сентенции, которые в минуту гнева могли смениться яростным площадным выражением, оскорбительной насмешкой. Ноздри, розовые от солнца, были чувственны, вдыхали воздух так, словно искали в нем источник наслаждения – душистый букет, или вкусное блюдо, или запах духов, или отдаленное веяние мужского табака. Но в этом чутком втягивании запахов было что-то звериное, лесное, связанное с поднятыми остроконечными ушами, вздыбленным блестящим загривком, хрустом валежника, испуганным взлетом птицы. Среди уюта, дорогих безделушек, драгоценностей, верной охраны, казалось, она со страхом ожидала струйки ветра, доносящего дух разъяренной потной толпы, однажды уже бежавшей по Садовому кольцу через Крымский мост с дубьем и дрекольем, сметая на своем пути стальные щиты и каски.

Белосельцев мысленно писал ее портрет – не тот, витринный, царственный, в синем бархате, который должен был обмануть и польстить, а тот, что был важен разведчику, обнаруживал уязвимые места в психологии, сквозь которые можно было прорваться и овладеть личностью. Гречишников, давно нарисовавший такой портрет, теперь лишь осторожно сличал его с подлинником.

Дочь сжимала трубку в сильном волевом кулаке и раздраженно, зло выговаривала невидимому собеседнику, который, по-видимому, был руководителем одного из телеканалов:

– Вы снова, в нарушение моих указаний, показали Президента так, как могут показывать его лютые враги… А я вам говорю, что такие показы лишь усиливают слухи о недееспособности Президента, о его неизлечимой болезни… Я хочу знать, из какой кассы вы получаете деньги за работу? Может быть, вам приносят тайный конверт от Зюганова?.. Вы слушайте, что я вам говорю… Если вы не обладаете достаточным профессионализмом, мы легко подыщем другого руководителя, кто был бы не чужд профессиональной этики и чувства личной признательности. В последний раз прощаю вам этот промах, граничащий с должностным преступлением… – Она прекратила разговор, оставив по ту сторону телефонного провода раздавленного, оскорбленного директора, который тут же кинулся за протекцией – искать косвенные пути к ее разгневанному сердцу.

Следующий разговор велся ею в доверительных настойчивых интонациях, в которых сквозила едва скрываемая ирония, какая звучит в голосе доброжелательного человека, разговаривающего с ребенком или с почтенным, близким к слабоумию стариком. В обоих случаях присутствует желание их не огорчить, не обидеть, но непременно настоять на своем.

– Мне кажется, на должность командующего Уральским военным округом нам с вами не найти лучшей кандидатуры… Это тыловой округ, пусть боевой генерал отдохнет после ратных трудов на Кавказе… К тому же он опытный хозяйственник и домостроитель… Надо учитывать, что это округ, который особенно дорог Президенту, и фигура командующего, разумеется, с ним оговаривалась… Когда генерал вчера приезжал к нам на дачу, он прекрасно о вас отзывался… В вашем споре с начальником Генерального штаба он, безусловно, на вашей стороне… Давайте утвердим его кандидатуру, а я, в свою очередь, обещаю поговорить с вице-премьером об увеличении вертолетного военного заказа…. Вот и спасибо… Низко вам кланяюсь…

Она торжествующе улыбалась, поигрывая умолкнувшей трубкой. А в обширном кабинете на Арбатской площади грузный, с розовой лысиной министр обороны обескураженно сел в мягкое кресло. Потребовал у порученца стакан воды, чтобы запить таблетки от гипертонии.

Третий разговор велся ею в игривой манере, белая босоножка трепетала на кончиках пальцев, свободная, с розовыми ноготками рука несколько раз касалась волос, а глаза искали зеркало.

– Нет ничего, что бы я для тебя не сделала, мой дорогой, но здесь пойди мне навстречу, хоть единственный раз…. Я не настаиваю, я нежно прошу… Ничем мне эта персона не дорога, а просто симпатична… Я увлеклась его текстами, способствовала изданию его книги, лично подбирала художника и одобряла иллюстрации… Уверяю тебя, он вполне заслужил не только большой гонорар, но и престижную премию… К тому же он единственный русский в этой компании… Мы же должны признать, что русская литература делается хотя бы отчасти русскими… Ты прав, я действую не столько логикой, сколько обаянием… Согласна, как-нибудь поужинаем, если у тебя нет более привлекательного общества, чем мое… Целую, родной… – Босоножка упала, и она не спешила ее надевать. Улыбалась, разглядывала перламутровый лак на ногтях.

Тон следующего разговора был холодно-сдержанный, с соблюдением дистанции, как если бы ее собеседником был начальник протокола, не слишком любимый, но абсолютно необходимый, с кем нужно было считаться, постоянно демонстрируя свой контроль над его действиями.

– Не торопитесь отвечать на приглашение Мэра… Пусть понервничает… Я не верю в искренность его заявлений… Однажды изменивший прячет эту измену глубоко в своем вероломном сердце… Дайте ему понять, что мое присутствие возможно лишь в случае, если все торжество пройдет под знаком уважения к Президенту… Ему лучше знать, каким образом… Пусть назовет свой новый мост Президентским… Или пусть по ночной реке пустит огненное полотнище с изображением Президента… Или пусть прикажет своему присяжному певцу, которого, кажется, опять не пустили в Америку, то ли оттого, что он наркоторговец, то ли карточный шулер, – пусть прикажет ему исполнить песню во славу Президента… Если все эти условия будут соблюдены, я, быть может, приду… Но ответ дадим в самый последний момент….

Белосельцев наблюдал и слушал, понимая, что сквозь эту маленькую телефонную трубку стремится множество личных и государственных интересов, адресованных больному всевластному Президенту, и каждый из этих интересов тщательно исследуется, оценивается, отбраковывается этой молодой умной женщиной, влияющей на судьбу государства, стоящей на страже фамильной власти. И внезапная, вторая на этой даче художественная ассоциация – картина Сурикова, на которой царевна Софья, заточенная в монастырь, презрительно и зло глядит сквозь решетку, и на этой решетке качается повешенный стрелец.

– Ну вот, наконец, слава Богу, сеанс связи закончен. Теперь я к вашим услугам, – повернулась к ним Дочь, колыхнув в вырезе сарафана округлой, полнеющей грудью. – Не сомневаюсь, что чрезвычайные обстоятельства привели вас ко мне.

– Мы явились невольными свидетелями ваших разговоров, и я подумал, что, видимо, вот так беседовала с придворными Екатерина Великая. Есть нечто особенное в поведении русской женщины на троне.

Гречишников произнес это с едва ироничным поклоном, и Белосельцев опять поразился многоликости этого искушенного человека, в котором сейчас обнаружился камергер, вся жизнь которого прошла при дворе. Дочь усмехнулась, показывая, что понимает иронию, но было видно, как ей приятна тонкая, замаскированная иронией лесть.

– Я буду говорить откровенно, надеясь на то, что всем моим служением, безграничной преданностью Президенту и вам, блистательно воплощающей и продолжающей деяния отца, я заслужил право высказываться без обиняков на тему, не касающуюся меня лично, но затрагивающую судьбу государства и первого в нем лица. – Эту тираду в стиле классической риторики Гречишников произнес со смирением, но и с холодной твердостью неподкупного слуги, готового принять на свою голову неправедный гнев господина, но не слукавить, не утаить, не обойти стороной грозную, нелицеприятную правду. – В обществе нарастает тревога. Президент нездоров, и я знаю – сегодня он опять отправляется в клиническую больницу, где ему должны провести курс оздоровительной терапии, поддержать его многострадальное, утомленное в борьбе сердце. Многие государственные дела не решаются, ждут его выздоровления. Другие, самые неотложные, ложатся на ваши плечи. Но как бы вы ни утруждали себя, каким бы талантом и рвением ни обладали, вам не справиться с нарастающим потоком проблем, которые, будучи нерешенными, копятся, закупоривают жизнетворные сосуды и органы государства, грозят превратиться в кризис, быть может, трагический для страны и нынешней власти.

Гречишников тонко и умно выбирал выражения, находил слова, словно касался самых чувствительных точек в сознании сидящей напротив женщины. Он хорошо ее знал, ведал расположение ее психологических центров, умело возбуждая в ней внимание, тревогу, глубинные страхи. Дочь, поджав волевые губы, насупив брови, внимала, не перебивая, глядя на Гречишникова настороженными, мерцающими глазами.

– Почувствовав временную шаткость власти, распознав ваше одиночество, к вам устремилось множество хитрецов, льстецов, проходимцев, желая воспользоваться вашим доверием в корыстных интересах, набиться в друзья, вползти во власть, а потом, как змея, свившая гнездо в черепе павшего воина, ужалить и умертвить, вероломно воспользовавшись вашим доверием. Вам, доверчивой и чистосердечной, трудно распознать предателя, трудно избежать вероломства. Так было со всякой властью, при всех дворах и правителях. В нашей недавней истории мы видели, как соратники Сталина, умертвив больного вождя, разделались с его наследством.

Гречишников, как опытный иглоукалыватель, будто находил нервные точки на розовых мочках ее ушей, на сухой голой щиколотке, на белой, с голубоватыми венами шее, на полном теплом бедре, на выгнутой мускулистой пояснице – там, где скрывалась чакра и начинали раздвигаться выпуклые полушария ягодиц. Он управлял ее волей, погружал в дремоту ее мнительный, наполненный предубеждениями разум, возбуждал центры страха, панического смятения. Дочь внимала, покрываясь больным румянцем, словно у нее поднимался жар, и пальцы ее с изумрудным кольцом, бледные и бессильные, лежали на подлокотниках кресла.

– Вы не раз имели возможность убедиться в том, что мои друзья действуют эффективнее, чем официальная разведка или служба президентской охраны. Используя свои специфические средства, мы установили, что в кругах, близких к Президенту, сложился заговор, ставящий целью захват власти и отлучение нынешнего, законно избранного Президента. Президент будет объявлен безнадежно больным, не справляющимся с функциями главы государства. Ему будет противопоставлен Мэр, чье здоровье, способность нырять в ледяную прорубь, женолюбие, популистские высказывания очаруют народ, который на досрочных выборах сделает его главой страны. Ныне действующий Президент будет помещен в больницу, на стационарное лечение, где подкупленные врачи сделают все, чтобы дни его были недолги. Ваша мать, вы, ближайший круг друзей будут подвергнуты сначала моральному преследованию, а потом и уголовному. Не стану обременять вас деталями заговора, перечислениями вероломных губернаторов, продавшихся чиновников, составом штаба заговорщиков. Скажу лишь, что его возглавляют люди, которым вы все это время безгранично доверяли, которых вы облагодетельствовали сверх меры и которые теперь платят вам черной неблагодарностью. Эти люди – Зарецкий и Астрос. Я прошу вашего согласия на их устранение из бизнеса и политики.

Гречишников умолк. Он будто пробежал по всем нервным точкам собеседницы, оставив в каждой едва заметную отточенную иглу. Сознание Дочери было под контролем, было готово принять навязанный образ, не сопротивлялось воздействию. Ее глаза, наполненные влагой, закатились, дыхание почти исчезло, и она казалась близкой к обмороку.

– Не верю. – Она вяло, преодолевая наркоз, шевелила пальцами, двигала плечами, покачивала головой, похожая на муху, прилипшую к клейкой ленте, с трудом вытягивающую лапки и крылья из тягучей прозрачной слизи. – Это за пределами возможного.

Гречишников молчал, опустив глаза, не помогая ей освободиться от вязкого, спеленавшего ее вещества.

– У меня нет основания вам не верить, – сказала она, медленно приходя в себя, растирая пальцами виски. – В нашей семье не забыли все, что вы сделали для отца. И в девяносто первом, когда сообщили отцу о готовящемся путче, перечислив имена заговорщиков, после чего отец передал их список в американское посольство. И в девяносто третьем, когда власть висела на волоске, и в Кремле вертолет стоял с работающими винтами, и эти свирепые красные фанатики натравливали толпы оборванцев на Кремль, и вы помогли повернуть их в Останкино, представить перед всем миром как бунтарей и террористов. И в девяносто шестом, в шаткий промежуток между двумя турами президентских выборов, когда у отца случился инфаркт и этим был готов воспользоваться коварный охранник, вы помогли срезать эту опухоль на теле российской власти. Я доверяю вам безусловно, но все же ваши предположения неверны. Астрос находится с Зарецким в непримиримой вражде. Зарецкий вхож к нам не только в гостиную, но и в самую глубину дома, он не может желать нам вреда. – Дочь окончательно овладела собой. Ее женская беспомощность, одинокая беззащитность уступили место прежней жесткой уверенности, властной надменности. И только кожа, вдруг разом увядшая, выглядела дряблой и влажной, как после перенесенного мимолетного обморока.

– Я не требую от вас слепой веры, – скромно сказал Гречишников, – я принес доказательства. – Он достал из нагрудного кармана аудиокассету. Поискал глазами и нашел музыкальный комбайн. – Позвольте мне ее поставить. – Не дожидаясь согласия, включил проигрыватель и вставил кассету.

Зашуршало, зашелестело, и знакомый, торопящийся, словно икающий голос Зарецкого воссоздал в памяти Белосельцева ту недавнюю встречу в Фонде, где Премьер, потрясенный казнью Шептуна, подвергался психической обработке, склонялся Зарецким к проведению дагестанской операции.

«– Я веду тонкую игру с Истуканом, – звучал екающий, блеющий голос, – уговариваю его и пугаю. Рассказываю о заговорах среди военных, о неизбежном мятеже оголодавшего народа, о намерении регионов объявить о выходе из России… Я намекаю о возможном покушении на него самого, а также на жену и дочек, живописую ужасную судьбу Чаушеску, доводя Истукана до слезных истерик. Он подорван, неизлечимо болен, мечтает уйти в отставку, но так, чтобы обеспечить себе безопасное и тихое забвение вдали от неизбежных катастроф. Мы вывезем его за рубеж и покажем миру кротким богомольным старцем где-нибудь в Вифлееме, в яслях, где родился Христос. А потом поселим в альпийском замке, который уже для него построен. В вязаной тирольской шапочке он будет беседовать с туристами, и они станут называть его «русский Санта-Клаус». Люди о нем забудут, и ты один окажешься в фокусе мирового внимания…»

Белосельцев видел, как потемнело, подурнело от гнева лицо Дочери, как выдвинулся тяжелый подбородок и оттопырилась нижняя губа. В ней обнаружилось нечто грубое, мужичье. Она вдруг стала похожа на своего отца в минуту бешенства, от которого падали в обморок пресс-секретари и лишались дара речи боевые генералы. Она хотела встать, вырубить кассету, но заставила себя сидеть. Вслушивалась в ненавистный заикающийся голос предателя.

«– Тебе для твоих деяний, для новых великих реформ потребуется социальное время. Ты должен освободить себя от шлаков и ржавчины предшествующей эпохи. Должен отмыть себя от Истукана. И тогда ты объявишь о великом очищении. Ты созовешь новый Двадцатый съезд партии, где выступишь с разоблачениями Истукана. Осудишь преступный Беловежский сговор, уничтоживший великий Советский Союз. Заклеймишь расстрел парламента, убиение невинных людей. Назовешь преступлением уничтожение цветущего Грозного средствами артиллерии и авиации. Выведешь на свет чудовищные факты коррупции, торговли алмазами, нефтью, государственными секретами. Укажешь на главных преступников – самого Истукана, его плотоядную алчную Дочь, его приспешников, помогавших расчленить СССР, составить преступный указ о разгроме парламента. Огласишь агентов иностранных разведок среди лидеров либеральных движений и партий. Потребуешь суда и тюремного заключения для самого Истукана и членов его семьи. Их осудят под ликование толпы, а ты будешь ослепительно безупречен, что позволит тебе править Россией, вернуть ей былое величие…»

Пленка умолкла, казалось, оставив в воздухе летающий пепел, от которого лицо Дочери стало землистым и серым, и на нем обнаружились темные точечки пор. Она слепо водила глазами, словно корова на бойне, получившая тяжелый удар в лоб.

– Жид проклятый!.. За уши тянула его из говна!.. От прокуратуры его отбивала!.. – Она шумно дышала, выставив нижнюю челюсть, со свистом всасывая воздух сквозь мелкие желтоватые зубы. И уже овладевала собой, передергивала зябко плечами, стряхивая наваждение. – Ну что ж, это похоже на Зарецкого. В глаза польстит, а за спиной о любом из нас скажет гадость… Но это просто гнусная брехня, а не заговор… Не повод расправиться с самыми влиятельными банкирами России. Они нам будут нужны с их богатством, влиянием, с их телевизионными империями… Забудем про это…

Она собиралась встать, решительно давая понять, что разговор завершен. Но Гречишников, опережая ее, достал другую кассету, подменил ею первую и включил.

«– Надо избавиться от Истукана. – Кассета воспроизводила утренний разговор в Фонде, где состоялось стратегическое примирение двух олигархов и они, среди скрытых микрофонов прослушивания, планировали дворцовый переворот. Бекасиный, вибрирующий голос Зарецкого вещал: – Его прокисшими мозгами управляют наши враги. Неизвестно, что взбредет на ум параноику. Мы должны объединиться вокруг Мэра и сделать его Президентом. Передай Мэру, Астрос, я предлагаю ему мою дружбу и всю полноту поддержки. А этого трухлявого Истукана мы опрокинем. Народ, как Перуна, кинет его в реку. Пусть посмертно, но его будут судить… Уж мы позаботимся, чтобы суд был открытым и честным!»

Лицо Дочери стало беспощадным. Казалось, из округлившихся глаз сыпались рысьи зеленые блестки. Острые ногти впились в кожаную обивку кресла.

– Когда отец был здоров и силен, этот сучий Мэр бегал на задних лапках, как кобелек. Помню, он приехал к нам на дачу поздравить отца с днем рождения. Отец слегка подвыпил, спросил Мэра, можно ли ему до конца доверять, ибо возможны политические осложнения. Мэр ответил: «Доверяйте, как верной собаке». Тогда отец взял костяной рожок для одевания обуви, на длинной рукоятке. Кинул его с веранды в кусты. «Принеси», – сказал он Мэру в своей обычной шутливой манере. Мэр на четвереньках сбежал с веранды, скрылся в кустах, полаял там и через несколько минут, на четвереньках же, держа рожок в зубах, принес его отцу. Отец, как верному псу, чесал ему за ухом, кормил ветчиной с ладони. Теперь же, когда отец ослабел, Мэр плетет интриги и строит козни. Опять приходил недавно, клялся в вечной любви, а глаза бесстыжие, лживые… Но все равно, господа, это не повод, чтобы устранять олигархов. Это может разрушить хрупкую систему сдержек и противовесов, установленную отцом. – Дочь снова попыталась подняться, и опять Гречишников опередил ее и сменил кассету.

– Мне не хотелось прокручивать этот кусок, ибо он мерзкий, характеризует этих людей как отвратительных рептилий. Но я прошу вас послушать, и это будет последний мой аргумент.

Кассета зазвучала, послышалось звяканье тарелок, стук вилок, звон стеклянных бокалов. Белосельцев уже догадывался, каков будет фрагмент записи, насколько он невыносим и оскорбителен для самонадеянной гордой женщины.

«– Ну, а какова Дочь, сука вероломная! – послышался визгливый голос Зарецкого, и Белосельцев вспомнил, как ерзали под столом его ноги и на длинном беличьем лице обнажились желтые резцы. – Божилась, что поддержит Премьера, а сама за моей спиной снюхалась с Избранником. Неблагодарная сука! И это после всего, что я для нее сделал!

– Мне показывали виллу в Австрийских Альпах, которую ты для нее построил, – был узнаваем хохоток Астроса, его жизнерадостные интонации. – Говорят, вы уже побывали там вместе? И как прошел ваш медовый месяц?

– Терпел ее свиную похоть, от которой содрогались Альпы, и ее звериный рев, который воскрешал альпийское предание о страшном оборотне, плотоядной женщине-волчице.

– Когда ей особенно хорошо, она хватает тебя за ягодицы и старается разорвать надвое?

– Похотливая сука! Ей мало двоих и троих, ей нужна толпа мужчин.

– В самые острые, сладострастные минуты она начинает материться, как дворничиха?

– В постели ей нужны штангисты и тяжелоатлеты. А еще лучше танкисты и бульдозеристы вместе с гусеничными машинами.

– У нее на правом бедре родимое пятно, напоминающее дубовый листок?

– Да ладно притворяться ясновидящим. Твои с ней похождения хорошо известны. У меня есть фотография виллы, которую ты ей построил в Ницце.

– Я вовремя опомнился. Быть ее любовником – слишком большая плата за акции коммуникационных корпораций. Теперь, надеюсь, и к тебе пришло отрезвление.

– Сука продажная!..»

Пленка умолкла. Дочь встала с кресла, бледная, но спокойная. Казалось, к ее лицу приложили раскаленный на морозе топор, и он обесцветил ее лицо. Она подняла на Гречишникова надменные глаза и холодно, четко выговаривая слова, произнесла:

– Вам действительно не следовало прокручивать эту пленку. Теперь ее содержание будет всегда ассоциироваться с вами. Мы слышали голоса двух негодяев, грязно говоривших о женщине. Это водится среди мужчин, и не только в казармах. Но все это не дает мне повода дать волю личным чувствам. Интересы власти требуют, чтобы вы оставили этих людей в покое. Будем принимать их такими, какие они есть. Но и такими они остаются полезны для власти. Я вас провожу!

Она выпроваживала их, спускаясь следом по лестнице на солнечную веранду. Собиралась распроститься и уйти в далекую гостиную, где в лучах вечернего солнца светился драгоценный, из узорных стекол, абажур. Но к дому из аллеи вынырнул кортеж лакированных темных машин, наполнив длинными сияющими телами лужайку у клумбы. Из черного лимузина, поддерживаемый охранниками, тяжко, повисая на их сильных руках, поднялся Президент.

Глава двадцать вторая

Истукана под руки ввели на веранду, опустили в плетеное кресло. Нога в мягкой туфле, криво поставленная на пол, причиняла ему неудобство. Долго, напрягая все силы, он сдвигал ее, пока она не заняла естественное положение. Убедившись, что он плотно уселся и все его грузное, отечное тело киселеобразно расплылось по креслу, одутловатая голова удерживается на жирной шее, а немощные, склеротичные пальцы ухватились за плетеные ручки, охранники ушли с веранды. Они встали внизу у ступенек, где переливался черной горой стекла и металла президентский лимузин и в хвост ему причалил огромный, словно из черного кварца, фургон реанимационной машины.

Истукан молча сидел в кресле, тяжело дыша, словно давал успокоиться растревоженному, наполнявшему его студню. Его губы были в лиловых пятнах, обвислые щеки сплошь покрывала красно-фиолетовая сетка лопнувших капилляров, из глаз сочилась желтоватая жижа, сквозь редкую седину просвечивала голубоватая кожа черепа. Было видно, что он страдает. Боль перекатывалась в нем, как пузыри газа. Эти пузыри встречались где-то в области живота, сливались в единый пузырь невыносимой боли, и тогда он стискивал глаза, приоткрывал рот, в котором виднелся распухший белый язык. Казалось, он гниет заживо, и жутко было наблюдать, как разлагаются ткани и органы еще живого, недавно могучего организма, превращаясь в слизь, в дурной воздух, в синеватые пятна смерти.

– Вот, дочка, заехал к тебе по пути в больницу… Думаю, вдруг не увидимся… Каждый раз как последний… Хотел на тебя посмотреть… – выговорил он с трудом, выплывая из своей боли, как всплывает на поверхность мертвая рыба.

– Тебя мучают боли. Врачи сказали, что нужно лечь, и они снимут боль. – Дочь подошла к нему, приобняла за жирные опавшие плечи, поправила сбившийся воротник. А он поймал ее руку и прижал к своим расплющенным, пятнистым, как кожа тритона, губам.

– Везде больно… В голове, в сердце, в желудке… Кто-то грызет меня изнутри… Проточил внутри нору, ходит и грызет в разных местах… Ночью не сплю от боли, слышу, как он хрумкает, сгрызает кости, кишки… Как дикобраз… Говорят, в аду боль адская… Какая же она в аду, если тут, на земле, терпеть ее невозможно…

Они держались за руки, словно хватались один за другого, не замечая присутствия посторонних людей, которые значили для них в минуту расставания не больше, чем окружавшие их предметы. Белосельцев смотрел на больного, обескровленного страданиями человека, ничем не напоминавшего яростного, неукротимого лидера, своей волей и свирепым напором столкнувшего в небытие одряхлевшую партию, протаранившего, как стенобитная машина, трухлявый монолит государства, расшвырявшего бездарных и бессмысленных политиков на пути в Кремль, сокрушившего коммунизм, как единоборец на круглой, усыпанной опилками арене одолевает в схватке красного, ослепленного быка. В своем неукротимом стремлении он столкнулся с невидимой, неодолимой преградой, расплющившей его лицо, разбившей внутренние органы, переломавшей вдребезги кости. Белосельцев старался понять, с какой неодолимой стеной произошло столкновение. Отпечаток какого препятствия виден на этом разбитом, сиренево-синем, как гематома, лице. Какой ужас поселился в этой яростной бесстрашной душе, вполз в нее, растопырив железные иглы, бродит ночами, как хрюкающий дикобраз, выгрызая печень, желудок и легкие.

– К тебе стремлюсь, дочь… Ты моя плоть и кровь… Понимаешь меня душой и сердцем… Старшая, сестра твоя, пустяками набита, мишура в ней, все что-то выклевывает по-мелкому… Мать наша совсем растерялась, квохчет, как клуша над гнездом… Жалко ее… Ты одна мне помощница и советчица… Все твердят – «преемник, преемник»… Ты – мой преемник, тебе бы отдал власть… Ты ее не уронишь, дальше понесешь и возвысишь…

– Ты ее сам понесешь, папа… Подлечат тебя доктора и – опять молодец…

– Сил нет… Устал терпеть… Чуть меня накачают, а на другой день, как из дырявого мяча, воздух выходит… Врачи в смерть не пускают, держат на самом краю… Может, теперь отпустят… Заехал тебя повидать…

Он прижался щекой к ее теплой руке с беззащитностью обиженного ребенка. Белосельцев изумлялся, видя перед собой человека, которого история избрала для своей сокрушительной, жестокой работы. Насадила его, как отточенное острие, на древко, вонзила в горбатую спину усталого кита, и тот истек кровью, вывалился недвижной горой на берег. Огромная эпоха кончилась, умерла, остановилась в безжизненном тулове, из которого выползают бесчисленные червячки и жуки-трупоеды, вытекает мутная жижа. Вместе с убитой эпохой умирает ее убийца, застрял в мертвой туше, как заржавленный гнутый гарпун. А история равнодушно от него отвернулась. Рыщет где-то в стороне, среди других народов. Выбирает себе героя, потрясая в небе сверкающим острием. Белосельцев смотрел на того, кого считал исчадием ада, главным виновником постигших страну несчастий, испытывал к нему многолетнюю ненависть, которая, как ядовитый огонь, не давала ему остыть, сохраняла в нем живое палящее чувство. Но теперь он вдруг испытал к этому человеку подобие жалости. Испугался в себе этого недозволенного чувства. Попытался накалить на ядовитом огне свою ненависть. Но сидящий перед ним человек прижимал к обрюзгшей щеке руку дочери, прощался с ней, и на его пятнистых губах гуляла улыбка умиления.

– Они все меня ненавидят!.. Я у них отнял власть, а они пальцем не шевельнули, чтобы ее удержать!.. Жалкие, дряхлые, пошлые, погубили страну!.. Вцепились в нее худосочными лапками… Сосали, как комары, сквозь тонкие трубочки!.. А я их смахнул!.. Я спас в Советском Союзе все, что можно было спасти!.. Всю гниль и отбросы отсек!.. Они хотят меня судить за Беловежье, хотят повесить на беловежской сосне… Но если бы не я, нас бы давно разорвали узбеки, заполонили таджики, захватили казахи… В Кремле сидел бы толстобрюхий бай в тюбетейке, в Госплане разлегся бы бай в чалме, а в Политбюро верховодил шашлычник в кепке… Мы уже шли под откос, распевая песни о торжестве коммунизма, а я отцепил вагоны, в которых сидели подонки… Мы уцелели, а они кувыркаются, и никто из них не спасется… Я один, своими руками, и поэтому руки в крови!.. – Он с трудом поднял свою изувеченную трехпалую кисть, словно сцепкой вагона оторвало ему пальцы и из распухших обрубков капала кровь. Эту раздробленную пятерню он показал не дочери, а Белосельцеву, и тому почудилось, что Истукан произносит эту речь для него. Непонятый, ненавидимый всеми, пытается объяснить случайному незнакомцу смысл своих деяний. И впервые Белосельцеву померещилась правда в словах того, кого ненавидят в каждом обедневшем доме, в каждом разоренном поселке, в каждом разгромленном гарнизоне, где мается и тоскует потерявший страну народ.

– Я расстрелял парламент, полил Москву кровью… Но эта малая московская кровь остановила большую, российскую… Хасбулатов с Руцким хотели гражданской войны… Честолюбцы, предатели хотели раскола армии… Если бы они победили, не было бы больше России… В каждом регионе сидел бы вор и мерзавец, на фонарных столбах качались бы люди, на месте единой страны гнили бы восемьдесят тухлых обрубков, и американская морская пехота оккупировала бы атомные объекты и станции… Я дал приказ танкам – и они убили много людей… Они мне снятся, я кричу ночами, прошу у них прощения, а они кидают в меня своими оторванными головами… Но все, что я сделал тогда, сделал не для себя, для России… Я взял на себя страшный грех, но взял во имя России!..

Истукан пытался подняться, он тянулся к Белосельцеву, требовал его внимания. Исповедовался перед ним и одновременно склонял его на свою сторону. Словно хотел разделить с ним грех, отдать ему половину греха – половину горящего «Белого дома», половину разгромленных баррикад, половину обтянутых красной тканью гробов, где лежали старики и подростки, и на их посинелые лица падал мокрый осенний снег. Белосельцев его не прощал. Не брал на себя его грех. Но в нем, как из малого зернышка, проклюнулось сострадание. Истукан погружался во тьму, вопил из тьмы, а его тянуло вниз, в преисподнюю. Косматое визжащее сонмище уволакивало его прочь с земли, протаскивало сквозь узкую горловину, за которой расширялась озаренная черно-красная бездна. Его влекли мимо кипящих котлов, металлических зубьев, окровавленных плах в камеру вечных пыток, и никто на смертном пути не протянул ему чистого полотенца.

– Я разгромил Чечню, послал на Грозный воздушную армию, разрушил чудесный город. Но Дудаев был наркоторговцем, он отрезал головы русским рабам, собирался взорвать Кавказ, и если бы не войска, штурмовавшие в кровавую новогоднюю ночь столицу бандитского государства, то сегодня абрек с Кавказа мог бы зайти в любой русский дом, силой взять дочь и жену, насиловать ее на глазах распятого на стене хозяина.

Казалось, болезнь на время оставила Истукана. Глаза расширились, в них загорелся сухой страстный блеск. Дряблые мускулы наполнились сочной силой, и он сумел оторваться от кресла. Он стоял, рослый, тяжелый, словно под ним был не пол деревянной веранды, а броня танка и кругом ревели восхищенные толпы. Он вызывал на поединок весь мир, не выпускал из рук доставшуюся ему однажды власть. И если ему было суждено умереть, он был готов унести с собой под землю весь белый свет – с Кремлем, с Москвой, с Волгой, чтобы они не достались другим.

– Где мои соратники, помощники, верные советники?.. Все оказались дрянью, идиотами, предателями!.. Я их приближал, возвышал, показывал миру как великих реформаторов и творцов, как «птенцов гнезда Петрова», а они один за другим спивались, проворовывались, перебегали к врагам, и я их выкидывал на свалку, где они до сих пор гниют. Недоучка газетчик, которого я хотел сделать рупором великих идей, свидетелем исторических деяний, – он был хорош только в бане, с бутылкой пива и воблой, за что в народе его прозвали Полторанька. Казуист, теоретик, которому я поручил создать идеологию великого государства, снабдил небывалыми полномочиями, – в его рыбьей костяной голове зрели только мелкие интриги и пакости, он вызывал у народа чувство гадливости, за что его сравнивали с венерической болезнью – Бурбулис. А этот гогочущий жизнерадостный хам, которому я поручил начать реформу промышленности и который украл половину страны, поссорил меня с народом, за что метко был назван Хамейко. А мой вице-президент, который в бане тер мне спину и клялся в вечной любви, – предал меня, повел на меня красных голодранцев, чтобы те меня растерзали. А вероломный чеченец, которого я сделал вторым человеком в России и который возомнил себя Сталиным, подражал ему своей жалкой трубкой, – он затеял в Москве кровавую свару, хотел, чтобы я унаследовал судьбу Чаушеску. А Главный Охранник, червяк, которого я подобрал на дороге, отмыл, надел на него лампасы, дал ему власть, которая не снилась Берии, – он, как мелкая шпана, предал меня, ославил в своих холуйских мелкотравчатых записках. – Истукан затравленно поводил по сторонам тоскующими глазами, словно искал верных помощников, преданных друзей, но из всех углов выглядывали мстительные хищные морды, скалились злорадные зубастые хари, ухмылялись волосатые рыла, ждали его смерти. – Они все ненавидят меня, ждут, когда я уйду. Они выкопают меня из могилы и мой труп кинут на растерзание собакам. Боюсь за тебя! – Он обнял дочь, прижимая ее к себе, заслоняя от страшных личин. – Вся их ненависть падет на тебя. Не верь никому. Зарецкий и Астрос первыми тебя предадут, взвалят на тебя все мои прегрешения. Нужен заступник, защитник. Тот, кому бы я мог передать не только власть, но заботу о тебе и о матери. Кто мог бы заставить всю сволочь сидеть по углам. Есть такой человек, ты знаешь. Я ему верю, вижу его душой. На него положись…

Белосельцев, услышав тоскующую безнадежную исповедь Истукана, не испытывал к нему ненависти, а странное, мучительное сострадание. Перед ним стоял человек, обреченный на муку ада. Он расставался с земным бытием, с травой, синим небом, с цветущей душистой клумбой, с женой и дочкой, с земными деяниями, наполненными свирепым властолюбием, с помраченным образом мира, который насильно старался навязать миллионам людей. Казалось, через минуту охрана поведет его к черной машине, которая, как катафалк, помчит его в морг, где его уложат на холодный мраморный стол, молчаливые хирурги вонзят в него ножи, вырвут из остывшего тела черную изрытую печень, фиолетовое, в рубцах и кавернах, сердце, станут возиться и хлюпать, проникая руками в резиновых перчатках во все углы его мертвого тела. А он сам в это время, подхваченный черными стражами, будет двигаться в подземелье сквозь строй замученных и изведенных людей, сгоревших под бомбами, зарезанных в подворотнях, убивших себя от тоски. Все будут швырять в него камни, тянуть к его горлу посиневшие пальцы, кричать ему хулы и проклятия. Его отведут в самый центр Земли, где в черной дыре, уперевшись в скользкие стены, сидит мохнатый паук, тускло мерцая глазами, – протягивает к нему свои членистые острые щупальца, чтобы вечно грызть и сосать.

– Давай я тебя поцелую… Прости меня, дочка.

Они обнялись, стоя на солнечной веранде, и было видно, как по щекам Истукана бегут слезы.

Охранники бережно взяли его под руки, свели по ступеням, осторожно посадили в машину. Кортеж, мерцая темными стеклами, объехал клумбу и удалился в аллею, мигая рубиновыми хвостовыми огнями.

Дочь вернулась на веранду.

– Я согласна с вашими предложениями. Даю согласие на устранение Астроса и Зарецкого. Держите меня в курсе дела.

– Каждый шаг буду с вами сверять, – скромно ответил Гречишников, целуя протянутую на прощание руку. Белосельцев заметил, как, приближаясь к теплым пальцам с зеленым изумрудом, торжествующе сверкнули глаза Гречишникова.

Они выехали из усадьбы. Помчались по голубому вечернему шоссе. Навстречу с шелестом мелькнул лимузин. Он остановился перед узорными воротами усадьбы. Медленно въехал под деревья.

– Избранник, – сказал Гречишников, и глаза его снова торжествующе сверкнули.

Белосельцев устал от обилия невероятных впечатлений. Он желал уединиться, закрыть глаза. С затворенными веками просмотреть огромный прожитый день, наполненный заговорами, интригами, утонченной ложью и жестокими страстями. Понять, какое место отводится ему в грядущем перевороте, на каком московском углу, в каком безлюдном переулке срежет его меткая пуля снайпера. Он попросил Гречишникова доставить его домой, но тот произнес:

– Все великое делается молниеносно. Ты мог сегодня увидеть, каким темпом развиваются события. Проект Суахили обретает дополнительное ускорение. Ты сейчас пересядешь в машину Астроса, и вы навестите Граммофончика, который уже ждет вас, исполненный желчной неприязни к Избраннику.

У Триумфальной арки их «Мерседес» остановился, не прождал и минуты, как к нему причалил высокий короб джипа. Дверь тяжелой машины растворилась, и Белосельцев нырнул в темную бархатную глубину. На сафьяновых сиденьях, повторявших очертания тела, подобно драгоценной виолончели в мягком футляре, сидел Астрос. Дружелюбно усмехнулся, сунул пухлую теплую руку.

– Граммофончик пригласил нас к себе. Я предложил ресторан, но его жена пришила его к подолу и, как собачку, выводит два раза в день погулять. Что ж, посмотрим его новое жилище. Говорят, он собрал в запасниках Эрмитажа и Русского музея отличную коллекцию живописи.

Купив по дороге букет белых роз – «для мадам», как выразился Астрос, они нырнули в старые переулки, где в окружении особняков, уютных храмов, милых московских двориков, властно отодвинув их в сторону, окружив очищенное пространство высокой чугунной оградой, высился блистающий дом, заостренный, со множеством куполов и башен, драгоценно застекленный, похожий на ледяной кристалл, победно вонзивший в небо отточенную вершину. В этом доме, презревшем робкую архитектуру старой Москвы, утверждая победу агрессивного стиля, поселилась новая, победившая аристократия.

Целый этаж занимал лидер преступной группировки, контролирующей московские вещевые рынки. Несколько соединенных квартир выходили сразу на все четыре стороны света, и оттуда властный хозяин мог созерцать Кремль, Академию наук, Останкинскую башню и Дом правительства. Еще один этаж занимал архиепископ, которого прочили в патриархи и который, приезжая домой на черном «Кадиллаке», протягивал шоферу для поцелуя пышную, усыпанную перстнями руку. Огромную квартиру подарил своей любовнице известный банкир, устроив ей спальню из янтаря, ванную из родосского мрамора и зимний тропический сад, в котором летали живые бабочки. Женщина жила уединенно, но иногда ее видели ночью – без одежды стоящую на балконе, будто собиравшуюся полететь к рубиновым звездам Кремля. Тут поселился богатый азербайджанец, о котором поговаривали, что он – торговец наркотиками. К подъезду его провожал взвод русского спецназа, короткими перебежками прочесывая маршрут, по которому быстро проходил маленький черный человечек на кривых ногах, у него были огромные, как собачьи хвосты, брови. Тут же обитал министр труда, чья родня переселилась в Америку, и он жил одиноко, изредка устраивая празднества, на которые съезжались прелестные длинноногие женщины, похожие на манекенщиц Юдашкина. Среди этих вельможных персон жил Граммофончик, занимая не полный этаж, но лишь ту его часть, что смотрела поверх железных крыш и церковных куполов в туманную московскую даль с останкинским шприцем, который ночью будто наполнялся голубоватым раствором, вонзался в больную, набухшую вену Москвы.

– Можно навестить великого отшельника и мудреца? – спросил сквозь кожано-стальную дверь Астрос, когда звонок, мелодичнее, чем клавесин, воспроизвел мелодию Скарлатти, и в отворившуюся дверь глянуло лицо хозяйки, молодящееся, сочное от целебных примочек, млечно-румяное от искусного грима, с пикантной родинкой над смешливой губой, делавшей ее похожей на капризную курсистку. – Здесь чертог уединенных грез и размышлений? – переступил порог Астрос, вручая хозяйке пышный букет роз, удостаиваясь обворожительной улыбки, судя по которой его здесь любили и ждали.

– Он слегка нездоров и расстроен, – шепотом, указывая глазами на длинный коридор с далекой светящейся гостиной, произнесла хозяйка, слегка приоткрывая слабо застегнутую блузку, в которой едва умещалась свободная, не стесненная грудь. – Мы постараемся его не утомлять, верно?

– Не слушайте ее! – раздался издалека громкий, знакомо трескучий голос Граммофончика, нетерпеливо требовавшего к себе гостей. – Она мучает меня своими таблетками, охраняет меня, как овчарка!

Эти последние слова он произнес, когда гости переступали порог гостиной. Он протянул им длинные, с трепещущими пальцами руки.

– Мы пришли навестить вас, засвидетельствовать наше почтение. Ваш уход из общественной жизни ощущается нами как утрата. Нам не хватает вас, не хватает вашей кипучей энергии, вашего неутомимого интеллекта, вашего бескорыстного служения свободе. Без вашего романтизма общественная жизнь стала черствей, эгоистичней, бедней. Мы пришли окропить себя живой водой ваших мыслей и чувств.

Все это Астрос произнес, не выпуская из рук трепещущие персты Граммофончика, и тот, полузакрыв глаза, благосклонно внимал, и было видно, что он испытывает наслаждение.

– Всему свое время, свои сроки, – печально улыбнулся он. – Новые времена, новые герои, новые гимны. Этика мудреца и стареющего политика, этика утомленного жизнью патриция состоит в том, чтобы вовремя отступить, уехать из многошумного Рима, уединиться на вилле, провести остаток лет в благословенном одиночестве, в размышлениях, среди любимых статуй и свитков, разглядывая трофеи галльских походов. Уходить надо величественно и спокойно, как уходит вечернее солнце, оставляя после себя долгую зарю. – Он закрыл глаза и тихо понурил голову, понимая, что высказался по-античному величественно и мудро. Явившиеся к нему поклонники в этой фразе обнаружат его сходство с опальным Сенекой.

– Вы блестящий трибун и патриций. Без ваших речей нынешний сенат косноязычен и глух. Без ваших деяний политика напоминает бронзовый позеленевший подсвечник, с которого убрали свечу. – Астрос тонко уловил стиль разговора, поддерживая образ опального изгнанника, которого играл хозяин. – Но, поверьте, вы не забыты. Оставленное вами место ждет вас. Никто не сможет заменить вас. Мы, ваши друзья, вернем вас в сенат, вернем вас России.

Они сидели за круглым, из красного дерева, столом, на который хозяйка поставила золоченые чашечки музейного сервиза, угощала их душистым чаем и легким печеньем. Нежно, умоляюще заглядывала гостям в глаза. Беззвучно просила не переутомлять острыми разговорами хозяина, чье хрупкое здоровье она охраняет со всей страстью и преданностью подвижницы, разделившей с мужем горечь изгнания.

Белосельцев всматривался в знакомое, тысячекратно повторенное на телеэкранах и журнальных обложках лицо Граммофончика. Его быстрые, бегающие глаза, в которых светились ум, подозрительность, хитрость, затмеваемые мгновенным, всепоглощающим безумием. Его скошенные подвижные губы, готовые к неутомимому говорению, бурному извержению громогласных, трескучих слов, наполнявших эфир непрерывными электрическими разрядами, в которых, как в вольтовой дуге, бесследно сгорало время, оставляя ворохи умерщвленных мотыльков. Его выступающий, смещенный подбородок, который он научился гордо выпячивать, становясь в заученную перед зеркалом позу Наполеона, наблюдающего с холма победоносное сражение, или того же Наполеона, но сумрачно взирающего в туманную даль с гранитного откоса Святой Елены, или опять же – своего любимца и кумира, но на этот раз бронзового, в виде бюста, украшающего парижский Пантеон. Белосельцеву было странно видеть это лицо вблизи, выхваченное из атмосферы митингов, съездов, триумфальных речей, блистательных восхождений во власть. Постаревшее, выцветшее, покрытое мельчайшей голубоватой пудрой, оно казалось посмертной маской, которую сняли с исчезнувшего, умерщвленного времени, перенесли, как музейный экспонат, в эту фешенебельную московскую квартиру.

– Все это мои фетиши, свидетели моего триумфа и моего изгнания, – печально улыбнулся Граммофончик, заметив взгляд Белосельцева, блуждающий по развешенным картинам и стоящим на столике фотографиям. – Мои собеседники, мои молчаливые друзья, кому поверяю самые заповедные мысли. Моя коллекция картин невелика, но все они напоминают мне о Париже, о городе вечной красоты, вечной музы. О городе моего изгнания, куда я укрылся от неправедных гонений. Матисс, Ренуар, Дега, несравненный Шагал, невообразимый Пикассо, упоительный Мане, как розовый воздух моего детства!

Утомленным и печальным жестом он указал на картины. На огненно-синего, с желтыми и белыми всадниками Матисса. На обнаженную красавицу Ренуара, напоминавшую жемчужную раковину, омытую солнечным светом. На голубых лошадей и жокеев Дега, несущихся среди разноцветных трибун. На летящего по небу петуха Шагала, держащего в клюве зеленую веточку. На цветные кубы, полусферы, прозрачные пирамиды и призмы Пикассо, словно мир был пропущен сквозь волшебное стекло, рассыпавшее изображение на множество изначальных составляющих. Картины были первоклассны, стоили несметных денег. Парижское изгнание, в которое удалился Граммофончик после того, как его обвинили в расхищении государственной казны, сделало его утонченным коллекционером.

– А это величайшие люди двадцатого века, с кем мне довелось дружить, преображать мир, делать историю.

Он повел бледной усталой кистью в сторону ампирного столика, на котором в строгих рамках стояли фотографии, запечатлевшие Граммофончика в обществе известнейших персон. Академик Сахаров и Граммофончик. Горбачев и Граммофончик. Маргарет Тэтчер и Граммофончик. Президент Буш и неизменный Граммофончик. Наследник российского престола и все тот же обаятельный, сдержанно-приветливый Граммофончик, усвоивший себе одно и то же выражение – душевной близости к стоящей подле него знаменитости, так что возникало ощущение, что ни одно серьезное мировое событие, ни один из мировых лидеров не обходились без присутствия и дружеского участия Граммофончика.

– А это, вы можете улыбнуться, маленький музей русской демократической революции, в которой мне довелось принять посильное участие. – Он указал на застекленную полку, где были разложены странные предметы. – Моя фетровая шляпа, в которой попал под дождь в Тбилиси, когда расследовал зверства военных, порубивших саперными лопатками грузинских детей и женщин… Мои разбитые очки, которые я уронил от волнения, когда на съезде народных депутатов требовал ареста ГКЧП… Ручка «Паркер», которой я подписал указ о возвращении моему любимому городу имени Санкт-Петербург… Замшевая перчатка Галины Старовойтовой, которая до сих пор чуть слышно благоухает ее духами… Католический крестик Глеба Якунина, подаренный мне нашим демократическим Аввакумом… Сухая роза из того букета, что мне преподнесли восторженные студенты Колумбийского университета…

Белосельцев видел сквозь стекло собрание вещиц, сохраняемых для потомства честолюбивым хозяином, и каждая из них была памятным знаком его, Белосельцева, несчастий, когда умерщвлялась бессильная страна и множество непрерывных казней убивало армию, партию, центры державной власти, порождая ликование губителей и горе казнимых.

– Это бесценная коллекция, – тонко польстил Астрос. – На аукционе «Сотби» за нее вы получите несметные деньги.

– Это после моей смерти, – со светлой печалью произнес Граммофончик. – Ей ведь нужно на что-нибудь жить, – указал он, понизив голос, на соседнюю комнату, где мелькала тень хозяйки.

– Ваша меланхолия разрывает мне сердце, – пылко возразил Астрос, запрещая разговоры о смерти. – Мы пришли, чтобы сказать, как вы нужны, как мы ждем вашего возвращения.

– Увы, невозможно дважды ступить в одну реку, как говаривали древние, – умудренно ответил Граммофончик, снисходительно, с высоты своего горького опыта взирая на пылкого Астроса. – Людям свойственна неблагодарность. Им свойственно забывать первопроходцев. Мы, демократы первой волны, беззаветно и жертвенно бросились на штыки КГБ, на атомные бомбы и ракеты Красной Империи, на беспощадный аппарат партийного подавления. И мы победили. Мы, рыцари свободы, романтики демократии, прогнали красного дракона. Рисковали жизнями, готовы были идти в тюрьму, не устрашились яда и пуль. Помню, как с Сахаровым мы пришли к Горбачеву, сказали ему: «Решайтесь! Либо вы войдете в историю как великий гуманист и преобразователь, либо вас бесславно погребут под обломками рухнувшего коммунизма». Мы предупреждали его о возможности путча. Он раздумывал, он мучился, он решился. Где они теперь, беззаветные герои демократической революции? Апостолы свободы? Сахаров не выдержал величайшего напряжения и был умерщвлен этим агрессивно-послушным, желавшим его смерти большинством. Галю Старовойтову жестоко убили в подъезде, ее, бескорыстную, святую, предсказавшую свою трагическую гибель. Я оклеветан, попран, мое доброе имя на устах неблагодарной толпы, которую я освободил из плена самой жестокой в мире диктатуры, вывел из тьмы на свет. Вместо нас пришли циничные люди, прикрытые тогой демократии. Дельцы, махинаторы, переодетые коммунисты, тайные фашисты. Они делают все, чтобы нас забыли, вычеркнули из учебников, стерли наши имена на скрижалях демократии. Чтобы никто не положил на нашу могилу розу признательности… – Граммофончик побледнел, прижал к сердцу руку, слушая больные перебои. В его глазах заблестели слезы, и он на время умолк, не в силах справиться с горьким волнением.

– Вы правы, – Астрос бережно коснулся его побледневшей руки, – фашисты и коммунисты, сплоченные ненавистью к нам, демократам, хотят взять реванш. Они просачиваются во власть, в губернаторы, в министры, протаптывают тропинку в Кремль. Грядет ползучий переворот, организуемый тайными агентами КГБ, внедренными во все сферы жизни. Именно оно, тайное подполье Дзержинского, возводит к вершинам власти Избранника. Вы знаете его хорошо, он вместе с вами работал. Вы дали ему прибежище, дали старт его новой карьере. Кто он такой, Избранник?

Граммофончик совладал с волнением. Оставил без ответа вопрос Астроса, продолжая свою печальную исповедь.

– В Париже, куда я укрылся от гонителей, я жил в чудесном старинном доме на бульваре Капуцинов. Я любил выходить на балкон в голубые весенние сумерки, смотреть, как бегут подо мной непрерывные огни автомобилей, мерцают проблески реклам и в легком дожде, как белые свечи, цветут каштаны, совсем как на картинах Писсарро. Я держал в руках рюмку моего любимого коньяка «Камю», делал маленькие глотки и думал о России. О ее страстном стремлении в Европу. Она похожа на белую лебедь, вырывающуюся из каменного монолита. Мой Петербург, так похожий на Париж, звал меня. Я писал стихи о Париже и Петербурге. Набросал эскиз памятника первым демократам России, который, быть может, возведут на Марсовом поле. Я решил вернуться в Россию, где меня могли ждать тюрьма и поругание. Моим хулителям я мысленно читал стихи Бальмонта: «Тише, тише совлекайте с прежних идолов покровы. Слишком долго вы молились, не померкнет прежний свет…» – Граммофончик мечтательно закрыл глаза, покачивая головой, словно снова стоял на парижском балконе, смотрел на вечерний бульвар Капуцинов и видел блистающий Невский проспект, золотую иглу Адмиралтейства.

В глубине синих выпуклых глаз Астроса мерцало тонкое золото, похожее на блесну. Граммофончик был упоен, умягчен, сентиментально изнежен и беззащитен. Как наивная прудовая рыба, уже заглотнул брошенную ему наживку. Астрос, опытный рыбак и добытчик, еще не подсекал, не дергал леску, не всаживал в рыбью губу жало крючка. Он осторожно и нежно вел, увлекая добычу из глубины на мелководье.

– Я знаю, вернувшись в Россию, вы пришли к Избраннику. Предложили ему свои услуги. Просили дать вам должность министра юстиции, на которой вы бы могли продолжить служение. Используя свой огромный юридический опыт, свой авторитет в демократических кругах, строить правовое государство. И вы получили сухой, оскорбительный отказ. Вот она, благодарность за все благодеяния, которые вы для него совершили.

Белосельцев видел, как гибнет Граммофончик. Самовлюбленный, ослепленный своим величием, не способный слышать тихих рокотов приближающейся беды, уловить легкой тени пронесшейся смертельной опасности, он был обречен. Белосельцеву не было его жаль, ибо этот экзальтированный баловень, напоминавший трескучий и негреющий бенгальский огонь, был причиной неисчислимых несчастий, постигших Родину. Но Белосельцеву, молчаливо созерцавшему встречу Астроса и Граммофончика, было странно сознавать, что он присутствует при загадочной, воспроизводимой в истории закономерности, согласно которой революция пожирает своих детей. Граммофончик был избалованное дитя революции, счастливчик, без труда сорвавший с ветки перезревшее яблоко власти. И пока он жадно грыз сочный румяный плод, его самого сгрызали. Пока он всаживал свои острые зубы в сладкую медовую мякоть, его ноги и торс исчезали в пасти зубастого хищника. Он проваливался в жаркое мокрое чрево, полное ядовитого сока. Этим хищником был Астрос, в его пухлом животике, окутанный желудочной слизью, переваривался Граммофончик, еще не подозревавший о том, что он – пища. Но и Астрос был пищей, не подозревал того, что его ноги и торс проваливаются в чрево Буравкова, окутываются ядовитой желудочной слизью. Он, Белосельцев, откинувшись в кресле, созерцая голубых жокеев Дега, наблюдал таинственное действо истории, в которой каждый раз, от древности до нынешних дней, революция пожирала своих шаловливых детишек, наигравшихся отрубленными головами царей.

– Избранник, как вы его называете, обыкновенный мелкий карьерист и проныра! – Хозяйка стояла в дверях пылкая, негодующая, похожая на распушившую перья птицу, защищающую своего беззащитного, неоперившегося птенца. – Мы приняли его на работу, подобрали на улице, когда по ней бегали разъяренные толпы и вылавливали агентов КГБ. Мы дали ему стол и кров, впустили его в наш круг, доверяли ему, прощали ошибки, закрывали глаза на его сомнительные проделки. Мы были вправе рассчитывать на благодарность. Теперь, когда его вознесла судьба, а мы поскользнулись и больно упали, он не поднял нас, не поспешил на помощь, не кинулся спасать своего благодетеля. Когда мы обратились к нему за поддержкой, он отказал с высокомерным равнодушием. Это откликнется ему страшной бедой. Нельзя предавать благодетелей. Мой муж – великий человек. Он принадлежит русской истории, как Эрмитаж, Медный всадник, как само имя – Санкт-Петербург. Многие считают за честь пожать ему руку. Когда-нибудь ему поставят монумент, и благодарные соотечественники станут приносить к его подножью цветы. А этот мелкий временщик исчезнет, как пылинка с пиджака моего великого мужа! – Она пылко повела плечами, отчего грудь ее распахнулась еще шире, и темная родинка стала еще заметней над порозовевшей от гнева губкой.

– Ну уж ты, милая, судишь его слишком строго. – Граммофончик был благодарен жене за этот монолог. Поманил к себе, нежно прижал к своей мучнистой голубоватой щеке ее пухлую ухоженную руку.

– А правду ли говорят, – Астрос тихонько вел леску, вытягивая тяжелого, малоподвижного карпа на мелководье, где ожидал его рыбий сак, – правда ли, что он участвовал в незаконном перемещении валюты через финскую границу?

– Я не стал бы этого опровергать. – Граммофончику казалось, что он произнес это уклончивым языком дипломата, коим всегда себя полагал.

– А правда ли, что на нем лежит вина в расхищении запасников Эрмитажа, откуда многие драгоценные экспонаты попали в частные коллекции Германии?

– Не стану это опровергать.

– В кругах питерской интеллигенции ходят слухи о возможном его причастии к устранению Галины Старовойтовой, которая знала о его неблаговидных деяниях. Возможно такое?

– Не стану опровергать, – все более ожесточался Граммофончик, укрепляясь в ненависти к неблагодарному обидчику.

– Вы должны нам помочь. – Астрос изобразил на своем бело-розовом, свежем лице высшую восторженность и веру в праведность и безупречность сидящего перед ним рыцаря демократии. – Мы должны остановить Избранника. От него исходит угроза всем нашим завоеваниям и свободам. Вслед за ним во власть рвутся недобитые чекисты, мечтающие о реванше коммунисты, яростные русские фашисты, перед которыми штурмовики выглядят защитниками прав человека. Мы должны помочь Мэру стать Президентом. Должны оттеснить Избранника. Смогли бы вы повторить публично то, что я услышал от вас сейчас? Смогли бы вы совершить еще один нравственный подвиг в добавление к тем, что уже совершили? – Астрос с обожанием глядел в глаза Граммофончика. Сачок колыхался в воде, ждал, когда глупая рыба забьется на крючке, и тогда сильным взмахом вырвать ее из воды, хрустящую, с растопыренными плавниками, поднять в сверкании солнца.

– Я сделаю это. Только не говорите моей жене. Она мне не позволит. Я должен это сделать во имя свободы и демократии. Так бы поступил Сахаров. Я действую исходя из его заветов.

– Вы великий человек. Выше Солженицына. Вы духовный лидер России. Я говорил о вас с Мэром. Он сказал, что никто, кроме вас, не достоин поста министра юстиции. У нас нет сегодня ни Сахарова, ни Лихачева, но, слава богу, у нас есть вы!

– О чем это вы? – Миловидная хозяйка вновь появилась на пороге, подозрительно оглядывая возбужденного мужа. – Тебе нельзя волноваться, у тебя же сердце!

– Мое сердце переполняет любовь. Милая, принеси нам заветную бутылку «Камю», которую мы привезли из Парижа. Хочу выпить с друзьями.

Осуждающе покачивая головой, но подчиняясь капризу мужа, она вышла и через минуту вернулась, держа серебряный подносик с черно-золотой бутылкой, хрустальными рюмками и блюдечком, на котором желтели дольки лимона.

– Только глоточек. Не забывай, у тебя слабое сердце.

Граммофончик разлил коньяк, поднял рюмку.

– За наш союз!.. За наше духовное братство!.. Да здравствует свобода!.. Виват, Россия!

И они чокнулись, выпили душистый коньяк.

Когда Белосельцев с Астросом покинули уютную квартиру, вышли на лестничную площадку, они увидели, как под потолком бесшумно летает смугло-коричневая, в черных прожилках и бело-жемчужных крапинках бабочка монарх. Должно быть, она выпорхнула из квартиры, где проживала любовница банкира, где в зимнем саду летали живые бабочки.

Глава двадцать третья

Ему был прозрачно-ясен следующий этап Плана Суахили. В той анфиладе заговоров, которыми двигался и совершался проект, наступил черед истребления олигархов. Их вина перед верховной властью подтверждалась аудиокассетами, запертыми в сейфе Гречишникова. Избранник и Дочь, между которыми установился союз, дали санкцию на погубление могущественных и несносных магнатов. Граммофончик, оглушенный треском собственных самовлюбленных речей, беспомощный и наивный, был сопутствующей жертвой заговора. Момент истребления был приурочен к празднеству Мэра, служил для него грозным уроком, знаком того, что он будет следующим. Белосельцеву был виден коварный, жестокий замысел, словно он рассматривал его сквозь прозрачную стеклянную сферу, лишь отчасти искажавшую объект наблюдения. Размывались и искривлялись отдельные детали и линии, но сохранялась целостность начертания. Так на картине Матисса в стеклянном аквариуме плавают красные и золотые рыбки, деформированные водой и стеклом. Рыбки вуалехвосты, уловленные сачком Гречишникова.

Аналитик, разведчик, добывший бесценное знание, он не мог им распорядиться. Некому было переслать информацию. Некому было сделать доклад и написать агентурное донесение. Некому было положить на стол развернутую аналитическую записку. Отсутствовало братство разведчиков, готовых прийти на помощь. Он чувствовал себя одиночкой, забытым в тылу победившего врага, когда разгромлен центр, пославший его на задание, уничтожена страна, ради которой он сражался в разведке.

И по-прежнему оставалось загадкой, зачем он продолжает сражаться. В чем смысл его одинокого, невидимого миру сражения. Где на просторах разгромленной Родины, среди мертвых идей и смыслов, оставались области жизни? Где тайные ключи и источники, откуда польются новые реки? Где скрижали, в которых можно прочесть учение о бессмертной России? Где мощи пророков, к которым можно припасть и исполниться силы и света?

Самыми близкими и доступными были «красные мощи», укрытые в гранитной пирамиде Мавзолея. Они лежали в каменном гробу, позабытые жрецами и стражами, источали сквозь камень таинственное излучение. Туда, в Мавзолей, устремился Белосельцев, желая увидеть Ленина.

Давнишний знакомый, биохимик, занимавшийся бальзамированием, не раз приглашал его посетить Мавзолей, где все эти годы, среди бушующих страстей демократии, сберегался пролетарский вождь. Доктор мертвых – так называл биохимика Белосельцев – зазывал его в свою секретную лабораторию, где мумия вождя проходила регулярный осмотр, пропитывалась растворами, мазями, очищалась от тлетворных бактерий, от признаков распада и тления. Мумия, от которой убрали почетный караул, отсекли несметных паломников, которую осадили враждебной толпой, требующей казни мертвеца, в осквернение и насмешку проводили у стен гробницы камлания и игрища, рок-концерты и цирковые действа.

Белосельцев позвонил Доктору мертвых, напоминая об обещанной экскурсии. И услышал:

– Приезжайте немедленно. Объект находится в лаборатории на плановой профилактике. Буду рад вас увидеть, познакомлю с моим ремеслом.

Волнуясь, исполненный пытливого ожидания, с мучительной надеждой на чудо, Белосельцев отправился по указанному адресу.

Лаборатория размещалась в малоприметном здании в глубине густого парка, похожая на небольшой больничный корпус, с зарешеченными, покрытыми масляной краской окнами и железной дверью, сквозь которую долго рассматривал его пристальный взгляд охранника.

Доктор мертвых принял его в кабинете, сплошь заставленном высокими полками, на которых, как в музее, были размещены странные экспонаты. Страшно худой, длиннорукий, свитый из жил, синих вен, с огромными, черными, похожими на жужжащих шмелей глазами, с заостренными в разные стороны бровями, Доктор позволил Белосельцеву оглядеться, не мешая ему привыкнуть к необычному убранству кабинета.

На полках в закупоренных, с зеленоватой жидкостью, банках, подобно соленьям, стояли заспиртованные человеческие органы. Похожие на капустные кочаны полушария мозга. Человеческие сердца, набитые в банку, как засоленные грибы свинушки. Многократно сложенные, свитые в петли кишки, напоминавшие длинные маринованные стебли хрена, петрушки, черемши. Зеленовато-желтые, как патиссоны, мужские половые органы. Словно здесь рачительный хозяин готовил припасы на долгую зиму, выращивая их на домашнем огороде.

Тут же лежали окаменелости. Древние раковины, похожие на черные витые кубки, покрытые перламутром. Куски канифоли с остановившимся древним солнцем, с залипшими в прозрачную смолу мушками, комариками, мотыльками, с пузырьками воздуха, захваченными из молодой атмосферы Земли. Кости и бивни мамонтов, белесые черепа огромных исчезнувших птиц.

Длинный скелет рептилии, похожей на ящерицу с птичьим клювом.

На нескольких полках были разложены человеческие черепа, большие, малые, грязно-желтые, голубовато-белые, землисто-черные, с пустыми, беззубыми челюстями или с хохочущими белозубыми ртами. Казалось, кто-то разгреб и растасовал верещагинский «Апофеоз смерти» и всю гору костяных голов, спугнув хищных птиц, привез в этот кабинет и разложил на полках.

На пустой стене, увеличенная, висела фотография Ленина, разграфленная, в циркульных линиях, в радиусах, сферах, разложенная на квадраты, треугольники, смещенные ромбы, словно художник-кубист готовился нарисовать портрет вождя, превратив его в разноцветную мозаику геометрических фигур, в дрожащие блики солнца, залетевшего в граненый стакан с водой. Этот портрет был главным содержанием комнаты, ему подчинялись все остальные предметы, и хозяин, созерцавший портрет жгучими, беспокойно трепещущими в глазницах очами, был геометр, всю жизнь доказывающий загадочную теорему о Ленине.

– Они охотятся за мной. Хотят меня похитить, хотят завладеть всем этим, – возбужденно, полушепотом произнес Доктор, указывая длинной, будто свитой в жгут рукой на полки с экспонатами, на портрет, на солнечные окна, забранные решеткой. – Моя охрана вооружена. Скажу по секрету: у нас есть гранаты. В случае нападения мы станем отбиваться до последнего патрона.

Белосельцев всматривался в расставленные предметы, в заспиртованные кишки и желудки, в мертвые кости и черепа, не понимая, что среди этой неживой материи заслуживало того, чтобы пожертвовать жизнью.

– Дважды на меня покушались, со стола пропадали бумаги. Они проникли в мой кабинет, сделали фотокопию портрета. – Он повернул чернильно-блестящие глаза и заостренные брови в сторону ленинского портрета. – Но у них ничего не выйдет. Я внес умышленную ошибку. Дельту пропорций. Зашифровал антропологический код, и они в очередной раз промахнулись. Дельта – здесь! – Он ткнул себя в лоб длинным колючим пальцем. – Я ее не выдам даже под страшной пыткой! – Он был возбужден, то и дело поглядывал в солнечное окно, за которым желтел, зеленел осенний липовый парк, словно ждал, что из листвы, буравя стекло лучистой дырочкой, влетит пуля.

– Кто это – они? – не понимая, спросил Белосельцев. – Что им нужно от вас?

– Агентура. Сильнее, чем ФСБ. Могущественнее, чем ЦРУ. Из Центра стратегического управления историей. Они считают, что победили коммунизм, уничтожили Советский Союз, овладели всеми источниками нашего развития. Но ген коммунизма здесь! – Он снова ткнул себя в лоб длинным, как гвоздь, пальцем. – В этой лаборатории хранится реторта «красного смысла». Все поддается воскрешению, все бессмертно! Мне еще год работы, и я овладею тайной бессмертия, тайной воскрешения из мертвых. Они охотятся за мной, желая захватить реторту «красного смысла». Овладеть геном коммунизма. Чтобы его уничтожить. Но я ускользаю от них, меняю квартиры, не ночую дома. Моя охрана имеет гранаты, и мы будем отбиваться.

Белосельцев вникал в полубезумные слова Доктора. Понимал, что тот охвачен нервным возбуждением, окружен невидимыми врагами, стиснут кольцом опасностей. Охраняет великую тайну, заключенную в геометрии ленинского портрета, скрытую в эллипсах, ромбах, окружностях, куда хитроумно была внесена ошибка, смещены центры и радиусы. Так военные топографы вносят дефект в карту местности, сдвигая координаты городов, меняя расстояние между населенными пунктами, искривляя пространство. Враг, используя порченую карту для нанесения ударов и продвижения войск, промахивается мимо целей, не находит речных переправ и горных проходов, слепо плутает в несуществующем пространстве.

– Они прознали, что я приближаюсь к раскрытию тайны вечной жизни, к величайшему секрету воскрешения. Они боятся, что Ленин будет воскрешен и вместе с ним воскреснут «красный смысл», великий «красный проект» и снова возродится Советский Союз. Они охотятся за Лениным, хотят выкрасть тело. Несколько раз их агенты проникали в Мавзолей с канистрами бензина, желая поджечь саркофаг, но охрана их обезвредила. «Вынос тела Ленина из Мавзолея» – это коварный план Центра стратегического управления историей, направленный на окончательное истребление «красного смысла».

Доктор мертвых был окружен бурным, взвихренным пространством, на которое дул невидимый ветер, оставляя прозрачную рябь, искривляя образ Доктора. Одни части его лица были затуманены и размыты, другие выпукло и ярко светились. Симметрия лица была нарушена, расстояние между зрачками то и дело менялось. Казалось, его лицо также было помещено в треугольники, ромбы и эллипсы. Распадалось на цветные фигуры. Двоилось, троилось, как отражение. Улетучивалось, словно прозрачный пар из колбы с жидким азотом. Доктор мертвых, как и он сам, Белосельцев, был одиночкой, вовлеченным в таинственный заговор, обремененным великим проектом, радеющим о сохранении мироздания. Он был одиноким жрецом, охранявшим обезлюдевшую Вселенную, отбивающим нападение жестоких захватчиков.

– «Красный смысл», о котором толкуют учебники, спорят теоретики, за который сражаются схоласты и начетчики, состоит в одном-единственном – в преодолении смерти. Древние египтяне, исповедовавшие воскресение Озириса, были «красными». Пантеисты Индии, верящие в переселение душ, в неистребимость жизни, были «красными». Иисус – «смертию смерть поправ и сущим во гробе живот даровав» – был «красным». Николай Федоров, проповедовавший воскресение из мертвых, призывавший человечество объединиться и воскресить умерших предков, расселить их по планетам галактики с помощью ракет Циолковского, был «красным». Советский Союз был громадной лабораторией, где триста миллионов людей, научившись грамоте и наукам, овладев атомной энергией и построив ракетный флот, готовились к выходу в мироздание. Они должны были оживить Луну и засохший Марс, спасти от гибели Плутон и Юпитер, остановить расползание по Вселенной «черной дыры», вырвать у антимира поглощенные им планеты и солнца. Обеспечив бессмертие Вселенной, выполнить предназначение Бога – овладеть бессмертием. Смысл жизни, над разгадкой которого бьются мудрецы и философы, – в бессмертии и воскрешении. Те, кто охотятся за мной, хотят похитить тело Ленина, уничтожить «красный ген», не допустить возрождения СССР, – они посланцы «черной дыры», выходцы из антимира. Пятно на голове Горбачева повторяет контуры «черной дыры», куда с колоссальными скоростями утекает наша Вселенная. Казимир Малевич, написавший красный и черный квадраты, изобразил генетический код Вселенной, где противоборствуют «красный» и «черный» смыслы…

Белосельцев слушал, рассматривая полки с собранием предметов, запечатлевших стремление жизни, однажды возникнув, удержаться навеки. Плоский коричневый камень хранил отпечаток древнего папоротника. Тончайшие перья и кисти отложились на камне, сохранив свои зубчики, жилки сосудов, легкие изгибы и линии, некогда напоенные соками, зеленой влагой, солнечным светом, дуновением сладкого ветра. Теперь все отвердело, превратилось в кремень, было посмертной маской листа. Тень жизни, случайно упавшая на мертвый минерал, была как беззвучный крик боли неуцелевшего растения.

– Красная площадь – самое драгоценное место в мире. Для человечества она важнее пирамиды Хеопса, Парфенона, Великой Китайской стены. Эту площадь готовила Россия для воскрешения людей Земли. В кремлевских соборах лежат, ожидая воскрешения, белые князья и цари. В Кремлевской стене ждут воскрешения красные вожди и герои. Виктор Анпилов и его сторонники, отважные рабочие, защищают не просто мавзолей и тело покойного Ленина. Они защищают великий русский проект преодоления смерти. Большевики несли в себе мистику «красного смысла», которая потом иссякла и выветрилась из народа, но сохранилась в каменном чертоге мавзолея, в хрустальном гробу, где спит великий пророк, ожидая звука трубы архангела, возвещающего конец старого мира и воскрешение из мертвых. Агенты антимира, посланцы «черной дыры», хотят помешать русскому воскрешению. Вводят аномалии в русскую историю, искривление в линию будущей бесконечной жизни. Подбрасывают нам неверные исходные данные, ложные геномы, подметные кости, из которых могут воскреснуть не герои и праведники, а монстры и химеры. Они захоронили в Петропавловской крепости не царские кости, а останки известного сибирского каторжника Мокея Злобы, людоеда, спалившего в Томской губернии шесть деревень, погубившего девятнадцать душ. Его теперь прославляет церковь как Царя Мученика. Если мы используем его геном для воскрешения, используем его антропологический код, то воскресим не монарха, а каторжника, ломающего образ русского Рая. Я побывал с моим другом-священником на могилах Зои Космодемьянской, двадцати восьми гвардейцев-панфиловцев. Они святые русские мученики, отдавшие жизнь за бессмертие…

За стеклом, в стеклянном пенале, на бархатной подушке, как если бы это было ожерелье или драгоценный кинжал, лежала засохшая кисть древнего схимника из Киево-Печерской лавры. Пережившая тление, пергаментно-желтая, с хрупким наполнением светящихся нежных костей, она источала едва заметное свечение, словно из нее улетучилось все плотское и временное, а остались одни корпускулы света. Эта рука столько раз осеняла крестным знамением мир, столько раз подносила к губам умирающих серебряный крест, столько раз покрывалась поцелуями верующих и обожавших, что материя одухотворилась, не подверглась тлению, сберегла неисчезающее тепло и свечение.

– Ленин не умирал. Он лишь на время покинул материальное тело, и его идеальная сущность ожидает возвращения в плоть. Индусы считают его Махатмой, обретающим в течение человеческой истории несколько земных воплощений. В роковые минуты он являлся в мир и спасал человечество от гибели. По их представлениям, Ленин научил человечество пользоваться колесом и огнем. Он подарил людям первую азбуку и численный ряд. Индусы утверждают, что в одном из своих воплощений Ленин был Христом и продлил существование гибнущего человечества еще на две тысячи лет. Сейчас Ленин ожидает момента, чтобы вернуться в свое прежнее тело и явиться миру во Втором Пришествии. Мне дано говорить с Лениным, слышать его суждения. Он вызывает меня, и мы ведем с ним беседы. Он открывает мне удивительные сведения, делится поразительными мыслями. Он указал мне, где находится Атлантида и где спрятаны остатки сгоревшей Александрийской библиотеки с бесценными античными рукописями. Он рассказал мне, как устроен рай и какой будет русская архитектура будущего, воспроизводящая райское общежитие. Он знает тайну вечного двигателя, основанного на принципах овладения гравитацией. Он рассказывает, где во Вселенной находятся обитаемые планеты, посылает мне изображение их ландшафтов, виды их растительного и животного мира, образы носителей разума. Он предупреждает меня о грозящих опасностях, о приближении агентов антимира. Он же руководит моими работами по воскрешению из мертвых, указывает на ошибки в исследованиях. Обычно он является ночью, перед рассветом, и я чувствую его приближение по теплу, которое разливается в моем теле. Быть может, так происходило непорочное зачатие…

Что-то знакомое, недавнее слышалось Белосельцеву в словах Доктора мертвых. Русский пророк Николай Николаевич, сидя на берегу быстротекущей реки, вещал ему о рае, о бессмертии, о подвиге Святого Воскрешения, о жертве в поединке с посланцами Ада и Тьмы.

Он и сам, Белосельцев, чаял восстания из мертвых. Всю жизнь проведя среди смертей, среди погубленных и сожженных садов, мечтал о райском саде, о вечном цветении, о чуде бессмертия.

На полке стояла золотая, оплывшая глыба смолы, полная нежного солнца, и в ней, в прозрачной золотой глубине, застыл взволнованный вихрь, словно ударило ангельское крыло, запечатлело пернатый удар.

– Над проблемой бессмертия работают многие в мире. В Индии, в Китае, в странах Арабского Востока. Мы знаем о работах друг друга. Воскрешение Ленина случится весной, в России, на православную Пасху, или на Первое мая, или в День Победы. Будет чудесная погода, голубое небо, распустившиеся цветы и деревья. Загудят колокола, молитвенно воскликнут толпы, собравшиеся на Красную площадь, под святые стены Кремля. Солнце на небе заиграет и заблещет, вокруг него польются дивные радуги, и из дверей Мавзолея выйдет Ленин, живой, светоносный, «смертию смерть поправ». Встанут из белокаменных гробниц цари и князья. Выйдут из кремлевских стен воскрешенные летчики, космонавты, герои. По всей земле из гробов подымутся миллиарды оживших людей. Совершится вселенское чудо воскрешения. В нашу жизнь вернется «красный смысл», и будет восстановлен Советский Союз!

Худой черноглазый человек восторженно приподнялся. Воздел тонкие утомленные руки, трудившиеся всю жизнь над сотворением чуда. Он словно приветствовал рождение нового мира, новой земли и неба, в котором мчались серебристые ракеты и звездолеты, разносили воскресшие миллиарды по живым планетам Вселенной.

– Пойдемте, – сказал Доктор мертвых, – покажу вам Ленина.

Они покинули кабинет, миновали пост вооруженной охраны. По глухой, освещенной тусклым электричеством лестнице спустились в подвал. Длинным бетонированным коридором, какие бывают в подземных бункерах и ракетных шахтах, достигли стальной двери. Доктор повернул запорную рукоять, и они очутились в кафельном белоснежном, похожем на операционную и на парикмахерскую пространстве с хромированными хирургическими лампами, зеркалами, длинным столом, со множеством разложенных скальпелей, пинцетов, щипчиков, кисточек, пузырьков с краской, баночек с пудрой, набором помад и гримов. В стороне были расставлены колбы, реторты, разнокалиберные флаконы с разноцветными растворами, как на стойке бара. Тут же находился стол с допотопным телефоном, напоминавшим о временах Совнаркома, состоящим из коробки, рогатого рычажка и старомодной слуховой трубки. И казалось, кто-то знакомый, в жилетке, с хитрым прищуром, только что, грассируя, произнес несколько слов, повесил трубку и вышел в соседнюю комнату.

– Сюда, пожалуйста, – Доктор указал на дверь в прилегающее помещение, пропуская вперед Белосельцева.

Тот вошел. Среди белого кафеля, под обнаженными, ярко светящими лампами стояла длинная эмалированная ванна, наполненная зеленовато-желтой жидкостью. В двух местах ванна была перетянута свернутыми в жгуты простынями, и на них, провисая, не касаясь жидкой зелени, лежало тело. Коричневое, вяленое, с дряблыми сухожилиями, выступавшими сквозь кожу мослами, костяными выпуклостями коленей, с каплями желтоватого сала на сморщенной коже. Грудь была рассечена, приоткрыта, и в темной полости, куда залетал свет, виднелись желтоватые ребра и вогнутый позвоночник. Пах был вырезан, и в дыру, окруженную седыми слипшимися волосками, была засунута мокрая тряпка. Руки с заостренными локтями бессильно лежали на впалом морщинистом животе, связанные марлевой тесемкой. Голова упиралась затылком в край эмалированной ванны. В приоткрытый рот был втиснут матерчатый кляп, словно телу не давали кричать. Из-под выцветших губ виднелись оскаленные желтоватые зубы, впившиеся в тряпку. Усы и бородка были склеены, в липком веществе. На голом черепе, на вмятых висках, на сморщенных кожаных ушах выступила прозрачная смазка.

С тела беззвучно скатилась капля, упала в зеленый раствор, зарябила электрическое отражение, и Белосельцев вдруг понял, что перед ним лежит Ленин.

В соседней комнате громко зазвонил телефон.

– Извините, я сейчас. – Доктор поспешил на звонок, прикрыл за собой дверь, оставив Белосельцева одного под обнаженными, беспощадно светящими лампами, перед эмалированной ванной, в которой, не касаясь раствора, на скрученных простынях лежал Ленин.

Зрелище было ошеломляющим, невыносимым, неправдоподобным. Ногти на руках были горчичного цвета, съежившиеся, в трещинах и морщинах. Большие пальцы ног искривились, накрыли другие пальцы, и ногти на них загибались, словно еще продолжали расти. Пятки были острые, костяные, обтянутые коричневой кожей, как если бы скелет натянул на себя носки. Рассеченная полость груди казалась гулкой, и если в нее крикнуть, она породит многократное эхо. Кромки полости были запекшиеся, с окаменелой сукровицей, напоминавшей капли затверделой смолы. Мутно светлевшие в глубине ребра и позвонки были как у большой рыбы, которую вычистили, выкинули внутренности и пузырь и долго держали в коптильне над медленным дымным огнем.

В первый момент Белосельцеву захотелось убежать, закрыть глаза, кинуться опрометью вон, чтобы увиденное воспринималось как жуткий сон, наваждение, которого не могло быть наяву.

Он подавил в себе первую панику и остался, слыша за дверью неразборчивый голос говорившего по телефону Доктора. Он старался понять природу ужаса, его посетившего. Его, за долгую жизнь насмотревшегося на множество мертвых, изувеченных тел.

Перед этой эмалированной ванной с зеленой ядовитой жидкостью рушилось величие мифа. Среди медицинского кафеля, отражавшего безжалостный электрический свет, раскалывалась икона нетленного святого. При виде сморщенного, скрюченного тела, распотрошенного и выскобленного, нарушалось табу. От созерцания скрученных несвежих простыней, поддетых под усохшую поясницу и костистую спину мертвеца, улетучивалась священная вера. Капля, упавшая в химический раствор, раздробившая зеленую поверхность, уничтожила богоподобный образ, обожаемый и лелеемый, порождавший мистическое поклонение, воплотивший мечту об идеальном бытии, вселенском порыве, всенародном подвиге. Все это пропало в секунду, как при вакуумном взрыве, и в сгоревшей атмосфере, в зияющей пустоте образовался страшный вихрь, втягивающий в себя волшебную иллюзию, превращавший ее в жалкое и отвратительное видение смерти, которую не отпустили, а задержали в ее ужасном и низменном виде.

Поражало и болезненно ранило обнаружение обмана, на который пустились изощренные жрецы, создавшие магический театр погребения, хрустальный саркофаг, таинственный рубиновый свет, просочившийся от кремлевских звезд в мраморную глубину Мавзолея. Этот иссохший, обезображенный ломоть органического вещества, загримированный под уснувшего богатыря, выставлялся на обозрение миллионов богомольцев, со священным трепетом входивших в гробницу, выносивших наружу, под свет солнца, мистическую веру в бессмертие богатырского строя. Молодые строгие воины, примкнув штыки, охраняли вход в гробницу. Грозные танки, марширующие полки, проносящиеся в небесах самолеты сотрясали стеклянный гроб. Ликующие толпы проносили мимо алые знамена и лозунги, иконостасы «красных апостолов». Вожди непреклонной тесной когортой стояли на могильной плите, демонстрируя незыблемую связь с основателем «красной религии». Но вместо уснувшего бога, источавшего таинственный свет, все эти годы лежала мертвая оболочка, которой не давали распасться, разлететься на изначальные атомы, слиться с Мировым океаном. Ее удерживали в смраде и мерзости, совершая насилие над мертвой материей, не умевшей вырваться из рук мучителей.

И эта беззащитность, беспомощность мертвого тела, некогда бывшего всесильным, переменившим мир человеком, причиняли Белосельцеву особое страдание. Казалось, он взывает о помощи, кличет верных соратников, но в рот ему втиснули кляп, закупорили стоны и вопли. Он отбивался от своих палачей, но ему связали накрепко руки. Его тело, обессиленное пыткой, было кинуто на мокрые тряпки, приподнято над ванной, в которой его мучили током, и от боли он скрючился, закусил грязный кляп.

И все это, вместе взятое, держало Белосельцева в мучительном недоумении, непонимании мира, лишенного своей бесконечной сложности, превращенного в упрощенный обман.

В комнате пахло формалином, сладковатыми газами, уксусными испарениями и чем-то еще, медицинским, больничным – запахом морга, в котором витало чуть слышное, приглушенное зловоние смерти. От этого запаха у Белосельцева кружилась голова, он был близок к обмороку при мысли, что легкие его вдыхают частички коричневой, полуистлевшей кожи, чешуйки желтых ногтей, пылинки распавшихся седовато-рыжих волос.

Доктор мертвых, увлекшись телефонным разговором, рокотал за стеной. Вспоминая его недавние пылкие речи о близком воскрешении из мертвых, Белосельцев пытался понять, куда, через какую пуповину, через какой животворный сосуд в это мертвое тело вольются чудесные силы жизни, наполнят жилы живой жаркой кровью, озарят щеки и губы румянцем, поднимут грудь глубоким вздохом, впрыснут в мускулы свежую силу, приподымут веки и брызнут ярким блеском веселых глаз, и все скрюченное, запекшееся тело оживет, взволнуется, округлится белыми дышащими формами.

Где в этой одеревенелой материи скрывается магическая точка, в которой притаился «красный смысл» и он ждет своего воскрешения? Быть может, под гладким черепом с мерцающей смолкой бальзама? Но мозг, некогда могучий и грозный, светивший, как прожектор, через века, создавший великое, покорившее мир учение, – этот мозг извлечен из распиленного черепа, помещен в банку с формалином, застыл в ней, как огромный жирный моллюск. Или под веками, похожими на выпуклые скорлупки орехов, прикрывающие сонные глаза? Но глаза вырвали из глазных яблок, скребками вычистили мертвую слизь и под веки закатили стеклянные шары, накрыли их кусочками жухлой кожи. Или в сердце, которое при жизни расширялось от небывалой мечты, сжималось от лютой ненависти, содрогалось от великой страсти? Но сердце, в лиловых кровоподтеках, липкое, глянцевитое, выломали из груди, как гриб валуй, кинули на скользкий мрамор, и патологоанатом просунул внутрь зачехленный, в перчатке, палец, ощупывал сердечную сумку. Или, быть может, в семенниках, где горела укрощенная мужская энергия, подавленная любовь, реализуемая в революциях, терроре, Гражданской войне, в яростном напоре идей? Но скальпель хирурга вырезал его детородный орган, кинул в эмалированное ведро, где тот лежал, словно умерщвленный зверек. Белосельцев смотрел на кожаный тесный чехол, куда безумный мечтатель Доктор мертвых хотел вернуть огромный и яростный век, который, излетев, отгрохотав, отпылал и канул, оставив на лике сотрясенной земли свой оплавленный отпечаток.

Распоротое тело, бессильно повисшее на скрученных простынях, напоминало разодранный кокон, откуда вырвалась живая стоцветная бабочка и унеслась, оставив иссыхать мертвую, ненужную скорлупу. Рассеченная грудь, черная, оплавленная по краям дыра свидетельствовали о направленном взрыве, чей вектор был нацелен вовне, чей огонь и удар устремились наружу, проломили оболочку заряда, согнули и сдвинули земную ось. Белосельцев старался понять, где гнездился тот сверхплотный сгусток энергии, который вырвался в мир, материализовался войнами, революциями, бессчетными смертями, творящими идеями, небывалыми поступками, безумными подвигами, восторженными поэмами. Потом осыпался остывающим пеплом, угас невнятным эхом, оставив меркнущую гарь, в которой искажались и меркли образы великого времени. Бабочка улетела из кокона, истерла, избила крылья, сносила разноцветную пыльцу и бесследно исчезла. Некого было возвращать в опустевший кокон. Некого было вселять в омертвелый дом. Невозможно было собрать воедино молекулы отжившего века, все выпущенные пули, все произнесенные хвалы и проклятия. Лежащее над зеленой жидкостью тело было мертвым коричневым корнем от огромного, отзеленевшего и отцветшего дерева, спиленного и сожженного.

Тело Ленина было мертвым, но в его мертвой позе, в остаточном напряжении высохших сухожилий, скрюченных ногтей, сведенных суставов, в выражении оскаленного, изуродованного кляпом рта присутствовала странная, почти живая мольба, с которой он взывал к Белосельцеву. Белосельцев не мог понять смысла этой мольбы, содержания беззвучной речи, с которой обращался к нему мертвый вождь. Это послание, которое было отрывочным, не до конца расшифрованным, с пропусками и обрывками, порождало в сознании Белосельцева картины и образы, словно он считывал информацию, оставшуюся в иссохших клетках, в роговых чешуйках, в седых волосках, в коричневых изъеденных зубах.

Там была Волга с огромным солнечным пером, упавшим от Симбирска, с деревянными пристанями, мещанскими домиками, кирпичными белеными колокольнями, до слепящего разлива, на котором застыл, борясь с течением, колесный пароход. Там была Казань с мечетями и татарскими рынками, с белым ампирным университетом, где в шкафах библиотеки тусклым золотом светились корешки немецких и французских фолиантов, и на пирушке студентов кто-то, захмелев, играл на гитаре и барышня с темным бантом положила легкую руку на чью-то белокурую голову. Там была Нева с черной копотью фабричных труб, кумачи рабочих маевок, потное железо локомотивов и алые пылающие топки, озарявшие худые жесткие лица. Там была Женева с бирюзовым туманным озером, и в открытом кафе, за узорными столиками, яростные споры и крики, и кто-то бородатый, чернявый, с золотым толстым перстнем, колотил себя в тучную потную грудь. Там был длинный поезд, составленный из синих и зеленых вагонов, идущий сквозь осенние дубравы Германии, и в купе синий дым папирос, непрерывный горячечный спор, в приоткрытую дверь заглядывает офицер, похожий на усатого кайзера, и в дождливом окне с грохотом несутся встречные эшелоны с войсками, на открытых платформах колесные пушки. И Финляндский вокзал, металлический проблеск дождя, ртутная синева прожектора, и кто-то сильной рукой подсаживает его на броню, поддерживает на скользком железе. Гулкий удар с Невы, звон стекла в ночном кабинете, и в распахнутые резные ворота уезжает переполненный грузовик: в кузове – фуражки, шинели, отливающие синью штыки, на кабине водителя – расчехленный пулемет. Московский Кремль в сиянии куполов и крестов, деревянная трибуна на площади, мимо проходит полк, матерчатые шлемы и звезды, колыханье винтовок, цокающий танец кавалерии, и командир эскадрона с красным бантом распушил пшеничные усы, играет на отточенном лезвии шашки ослепительным солнечным зайчиком. Стальные пролеты цехов, чугунные колеса и цепи, запах металла и смазки, множество темных, будто натертых графитом лиц, и какая-то женщина в узком пальто улыбнулась ему, блеснула линзами толстых очков, направила факел выстрела, и колючая боль под сердцем, и у самых глаз ребристая автомобильная шина. Зимние голубые снега, красные еловые шишки, заваленная снегом скамейка, и прелестная женщина в шубке, в собольем боа, ее свежесть, запах духов, чудный поцелуй на морозе, и на солнечной пышной поляне, рыхля снега, взвиваясь рыжей дугой, пробежала лисица, оглянулась на них восторженными золотыми глазами. Кремлевский кабинет с остатками царской геральдики, длинный дубовый стол, лица соратников с тенями от усталости, морщинами упрямства и злости, с воспаленным блеском в глазах, и среди пенсне, темных бородок, курчаво-седых шевелюр спокойный кавказский лик, каштановые густые усы, желтоватые сухие глаза, остывшая, с выгоревшей сердцевиной трубка, лежащая на стопке бумаг.

Белосельцев принимал беззвучное послание, исходящее от полуистлевшего тела, стараясь угадать его смысл. Тело тосковало, насильно удержанное среди другого времени, в котором источилась плоть его друзей и врагов, любимых женщин, казненного царя, конармейцев, промчавшихся на разгоряченных конях от Кавказа до Вислы, рабочих, ливших бетон в основание волховской станции, лисицы, пробежавшей по снежной поляне, рыбы, блеснувшей в волжской волне, голубя, кружившего над колокольней Ивана Великого. Телу, пропитанному ядовитыми соками, было невмоготу оставаться среди иного бытия, иного века. Оно просилось на волю, хотело, чтоб его отпустили. Чтоб его неживые волокна распались на пылинки, чтоб его кости рассыпались на пудру и легкий прах, поднятый ветром, разнесенный водой, превратился бы в бессчетное множество прозрачных бесцветных молекул. И они вернулись бы в солнце, в океан, в пламя далекой звезды, поселились в цветке, в ребенке, в дуновении теплого ветра.

Белосельцев понимал, что необратимо завершилась огромная эпоха, отделившаяся от остальной истории, как протуберанец солнца. И в этой завершенной эпохе кончился он сам, Белосельцев, в самых сильных, лучших своих проявлениях. И его любовь, и служение, и высший смысл бытия сгорели в этом таинственном протуберанце, излетевшем из потаенных глубин мироздания, воплощенном в человеке, чья мертвая отвратительная плоть повисла над эмалированной ванной, продавливая скрученные нечистые простыни.

И чувствуя, как затягивает его в черный пролом груди, в гнилую щель, где, как в склепе, истлевают позвонки и ребра канувшего века, он упирался, не хотел во тьму, отталкивал от себя подымавшееся тело. Оно тянуло к нему желтые сухие руки с загнутыми ногтями, лысую голову с оскаленным ртом, требующим поцелуя, переступало через край ванны огромными коричневыми мослами с провисшей кожей, и с огромной черной дырой в промежностях, сквозь которую были видны туманные звезды. И так страшен был этот огромный мертвец, такой хруст издавали его каменные суставы, такой треск исходил от его рвущихся гнилых сухожилий, что Белосельцев отшатнулся, потерял равновесие и, исчезая в обмороке, сполз на пол вдоль кафельной влажной стены.

Обморок продолжался мгновение. Он поднялся, возвращаясь в яркий свет обнаженных электрических ламп, в блеск кафеля, среди которого стояла зеленая ванна и повисшее на жгутах, скрюченное, словно снятое с креста, лежало коричневое полуистлевшее тело. Испытывая муку, вину, бессилие, он поклонился мертвому вождю. Взял из угла скомканную простыню, расправил и взмахом прикрыл зияющую наготу. Белая ткань опустилась, скрыв под собой мертвеца, обозначив под пеленой выступающий нос, костлявые плечи, сложенные на животе руки, заостренные пальцы ног.

Он вышел из помещения в соседнюю комнату, где Доктор мертвых, забыв о нем, страстно говорил по телефону, опровергая какую-то теорию переселения заблудших душ. Белосельцев, покинув лабораторию, пошел под деревьями парка, в которые уселась пышная, золотая птица осени.

Глава двадцать четвертая

Его паломничество к «красным мощам» окончилось унылой грустью и больным разочарованием, словно он побывал в огромном дворце, с колоннами, статуями, мраморными бассейнами, в которых поселились мокрые мхи и лишайники, приютились медлительные слепые улитки, сновали юркие, страшащиеся света сороконожки, – кидались под камни разрушенных монументов, свивали гнезда в складках одежд у позабытых гранитных героев. Дворец, в котором он побывал, не имел выхода. В разрушенном куполе пролетали дождливые тучи, и он зарастал деревьями, скрывался от глаз, погружался в заросли дремучей истории.

Оставались «белые мощи», уцелевшие под спудом «красной эпохи». Империя царей, страна монастырей и погостов, Россия святых и подвижников, словно старая фреска, проступала сквозь позднюю запись, где красные самолеты и танки штурмовали мировые столицы, стальные великаны в сияющей красоте и бессмертии, взявшись за руки, вздымали к звездам молот и серп – выкашивали сорняки истории, выковывали новое небо и землю.

Белосельцеву обещали встречу с иеромонахом, доживавшим земную жизнь в Троице-Сергиевой обители. И он ехал теперь к нему, дабы услышать из уст монаха слова поучения и надежды: станет ли Россия великой, обретет ли осиротелый народ своего вождя и святителя, сможет ли он, Белосельцев, на исходе лет успокоить свой сотрясенный рассудок в лоне примиряющей великой идеи.

Едва он сел в зеленую электричку с желтыми деревянными лавками, едва она отчалила от клокочущего шумливого перрона, оттолкнулась от площади трех вокзалов с казанскими белокаменными палатами, ярославским изразцовым теремом, петербургским ампирным дворцом, едва зарябили за окном подмосковные поселки и дачи, прозрачные лески и дубравы, как он почувствовал, что его тело, дух, роящиеся несвязные мысли подхвачены упорной невидимой силой, которая овладела им, выстроила мысли в одном направлении, стиснула его в свистящем ветре, заключила в рокот и блеск – и несет вместе с другими, окружавшими его пассажирами в одну из сторон света, которую он выбрал сам, добровольно, из трех возможных, разбегавшихся от придорожного камня, с привокзальной площади в три разные дали огромной осенней России.

Перед ним на лавке сидел смиренный попутчик, в линялом пиджаке, и долгополом выцветшем подряснике, из-под которого выдвигались большие, как кувалды, нечищеные башмаки. Волосы попутчика были связаны в косицу, спрятаны сзади за ворот. Синие глазки под белесыми бровями не смотрели по сторонам, а пристально и радостно вглядывались в горбушку ржаного хлеба, от которой он отщипывал аккуратные ломтики, совал щепотью в рот, тщательно пережевывал, двигая рыжеватыми усиками. Батюшка из далекого прихода, ошарашенный Москвой, оглушенный кликами вокзала, приходил в себя. Он поддерживал хлебцем утомленную плоть, стремился через пол-России в святую обитель, припасть к серебряной раке Преподобного Сергия, напитать оскудевший дух светом и благодатью для несения долгого бремени, укрепления в пастырском служении.

Рядом с ним примостился молодой, в камуфляжной форме инвалид, без ноги, с бережно подогнутой, приколотой пятнистой брючиной. На груди его желтели две нашивки за ранения, висел на орденской ленточке крест. Глаза инвалида остекленело застыли, блестели черным слезным ожиданием. Над бровями сложились две крестообразные морщины. Солдат чеченской войны, оставивший крепкую молодую ногу в лазарете под Шатоем, ехал поклониться Святому Сергию. Вымолить у него обратно невесту, работу шофера, силу стопы, когда жал на педали тяжелого грузовика, рвущего синий воздух на бетонном шоссе.

Чтобы оставили его боли в несуществующей ноге, из которой, как казалось ему, вырастали кусты огненной, жалящей крапивы.

Белосельцев с робостью и любовью осматривал окружавший его народ. Все они собрались в зеленую электричку, расселись по желтым лавкам, стремятся из необъятного, клокочущего города в северные пределы, где в лесах и туманах золотится старинная Лавра и Святой Сергий поджидает их всех, смотрит из-под елки, как приближается электричка. И все они – богомольцы, все в скорбях и сомнениях, в хворях души и тела стремятся к целителю, и он, Белосельцев, в смирении, одолев гордыню, в непонимании мира, несет Святому старцу свою мольбу и надежду.

На соседней лавке, удобно разместившись сильными, раздобревшими телами, вольно развернув раскормленные плечи, расставив толстые ноги, сидели двое бритоголовых, узколобых, с мясистыми щеками. Расстегнули напоказ воротники, блестели кольчатыми золотыми цепями, тяжелыми, как собачьи ошейники. Тонким бисером охватывая могучие шеи, переливались хрупкие цепочки с крестами. Они играли в карты, шлепали о лавку разноцветную масть, сгребали в кулачища королей и валетов, цокали языками. Мытищинские бандиты, побросав свои джипы, отправились на богомолье к Преподобному отмаливать грехи: душегубство, неправедную, беспутную жизнь, готовую оборваться в ночной перестрелке. Они доберутся до храма, упадут перед ракой, заморгают мокрыми белесыми ресницами, прося уберечь их от пули, от удавки, от тюрьмы, обещая богатые монастырские вклады, возведение часовни в поминание погибшей братвы, невинно загубленных душ.

Там же, поодаль, в черном платочке сидела молодая женщина с большими умоляющими глазами. Она держала за руку худосочного мальчика, свесившего с лавки кривые тонкие ножки. Голова его едва держалась на хрупкой шее. Рот был полуоткрыт, из бледных розовых губ сочилась прозрачная слюнка. Водянистые глаза бессмысленно и пусто глядели. Маленький выпуклый лобик был в каплях пота, словно мыслям не дано было в голове удержаться и они выступали бледной росой. Мать достала платок, нежно промокнула сыну вспотевший лобик, огладила белесый хохолок. Она доберется до святых мощей, упадет лицом на серебряную плащаницу, беззвучно заплачет, моля Преподобного ниспослать исцеление сыну, а тот будет безучастно стоять под негаснущей красной лампадой.

Белосельцев любил их всех, был благодарен, что приняли его, посадили в зеленую электричку. Всю жизнь он провел в скитаниях, среди других языков и народов. Жертвовал ради них своей жизнью, искал среди них слово истины и теперь, на скончании дней, вернулся к своим, и они, потеснившись, пустили его на желтую деревянную лавку, и нет ничего слаще, чем быть вместе с ними, болеть одной с ними печалью, искать одну для всех правду. Нестись в одну вместе с ними сторону, в синие еловые дали, где под деревом с красными шишками, опираясь на посох, стоит убеленный сединами старец, смотрит любящими глазами.

Две красотки, озорные, глазастые, зыркали по сторонам, поводили пышными плечиками, лузгали семечки, шевелили румяными губами, к которым пристала подсолнечная шелуха. Хихикая, они посматривали на бритых парней с золотыми ошейниками. Крутили туфельками на острых каблучках. Две блудницы, продающие за деньги любовь, две смешливые плясуньи, дарящие кому ни попало жаркие любовные ночки, отправились в обитель. Еще издали, на дальнем расстоянии от Лавры, они начнут кланяться, виниться, истово креститься на жаркие кресты. Прижмутся лбом к серебряной раке, забормочут наспех выученную молитву, и вдруг обе разом разрыдаются, услыша тихое слово прощения. С растекшейся по лицу помадой и тушью пойдут из храма, всхлипывая, щедро подавая нищим монеты.

Тут же дремала немолодая крепкая женщина, опершись на огромный, туго набитый куль, перетянутый шпагатами, с биркой самолетного рейса. Она возвращалась, утомленная, из челночного рейса, с турецким товаром, который наутро понесет в торговые ряды, предлагая деревенским модницам кожаные куртки, тисненые сумочки, кружевное белье, ловко хватая деньги, подшучивая и подмигивая. Над рынком, сквозь деревья, видна возвышающаяся зелено-белая колокольня с часами. У торговки быстрая благодарная мысль о Святителе, у кого получила напутствие, кто сберег ее в дальнем странствии, сохранил в чужой земле, указал дорогу в родной городок.

Белосельцев прижимался к стеклу, пролетая мимо поселков, деревень, полосатых полей, желтеющих осенних лесов, думая, сколько народу прежде него проделало этот путь, конно и пеше, с обозом или артелью слепых, с царским поездом или патриаршей каретой. Все несли к Преподобному свои нужды и жалобы, просили научить, заступиться, вдохновить на ратное дело, благословить на труды и радения. Теперь и он, с опозданием в целую жизнь, стремится к Святому старцу в надежде на великое поучение.

У окна примостился бледный, с впалыми щеками пассажир, с темной бородкой, усиками и в маленьких блестящих очках. На его изможденном лице лежали синие тени от страдания, зависти или нестерпимой сжигавшей ревности. На узких губах вдруг появилась безумная улыбка, и он стиснул худые бледные пальцы, словно сжал в них нож. Казалось, он вынашивает в душе преступление, готовит убийство. Не умея справиться с безумным соблазном, решившись на зло, из последних усилий он отправился в путь к Преподобному, уже в мыслях совершив злодеяние, но в несбыточной тайной надежде уповая, что в час помрачения ему будет послан ангел, который схватит руку, поднявшую нож.

И тут же, упершись затылком в стену, закрыв глаза, сидел тощий, вымотанный до предела мужчина, с кожей, будто посыпанной железной пудрой, и огромными, бессильно лежащими пятернями, на которых синели наколки. Изъеденный туберкулезом, возвращался домой зэк, с погасшей душой, брошенный всеми, не зная, как жить. Он отправлялся к Преподобному покаяться в совершенных грехах, просить приюта в обители, последнего перед смертью пристанища, чтобы, задыхаясь от боли, истекая холодным потом, на последнем вздохе увидеть, как сверкнут кресты и с них опустится к нему белоснежное диво, прижмет к груди, поцелует в омертвевшие губы.

Их электричка неслась, полная русских людей, который век взывающих к правде, взыскующих истины, и он, Белосельцев, был с родным, любимым народом, уповающий, как и все остальные, на чудо.

Электричка была ковчегом, где спасшийся, уцелевший от потопа народ искал желанную сушу. Была космическим кораблем, отчалившим от разоренной планеты, в котором скитальцы и странники искали Божественный Рай.

Одни пассажиры оставались сидеть, терпеливо ожидая конечной станции. Другие входили в вагон, двигались между рядов, и их лица казались знакомыми, Белосельцев их видел прежде, был одним из них.

Электричка стучала на стыках, звенела на рельсах, шелестела в высоте искрящимся проводом. И было неясно, кто машинист. Кто сидит в головной кабине, сжимая штурвал. Усатый вождь в военном парадном кителе. Царь в золоченых ризах. Лихой узкоглазый бандит с монгольским желтым лицом. Пьяный веселый шут, горланя шальную песню. Или кабина пуста, никто не стоит у штурвала. Дрожат циферблаты приборов, стрелка у красной отметки. И на стыке, в крутом вираже, электричка сойдет с колеи, оттолкнется от лопнувших рельсов и длинной дугой, сбрасывая желтую искру, уйдет в небеса.

Очнулся. Электричка остановилась в Сергиевом Посаде. Люди направились к выходу. Белосельцев подумал, что через несколько часов все они, побывав у Преподобного Сергия, снова соберутся в вагон. Просветленные, прощенные, обретшие истину, любящие друг друга, двинутся обратно в Москву.

Сергиев Посад был милый, бестолковый, нарядный, с нелепицей ухабов, горбинами холмов; с криком пышных, как пионы, торговок; ссорой малиновых от вина мужиков; с фиолетовыми, под стать своим баклажанам, кавказцами; с рябой остроклювой старухой, вцепившейся в сухую клюку; с галками, важно, как чучела, сидящими в желтых деревьях; с бетонной дорогой, по которой с горки на горку катились машины. Белосельцев двигался по улочкам, среди домишек, напоминавших резные скворечни, мастерских, наполненных старыми замками и мотоциклами, закусочных, пахнущих жареным луком, среди пешеходов, собак, дуплистых деревьев, странным образом напоминавших друг друга. Он радовался этой подмосковной провинции, словно нарисованной на клеенчатом коврике веселым, подвыпившим подмастерьем.

Осенние, напоенные солнцем деревья раздвинулись, и на горе, окруженная каменными стенами, голубая и цветочно-алая, словно лукошко с пасхальными яйцами, возникла Лавра. Торжественно-радостная и уютно-родная. Сказочно-неземная, как райский небесный остров, опустившийся на лучах, окруженный прозрачным сиянием золотых кустистых крестов, лазурных, усыпанных звездами куполов, стройной колокольней, похожей на сочный стебель с набухшей сусальной почкой. Белосельцев издалека восхитился, поместил ее в свою распахнувшуюся, наполненную светлым вздохом грудь. Там, в глубине монастыря, в этом чудесном гнезде, жил Преподобный Сергий, словно птица, свившая это гнездо посреди лесной осенней России. К этой невидимой тихой птице направил свои стопы Белосельцев, медленно подымаясь на холм.

И внезапная, ошеломляюще-радостная мысль. Среди всех чудес света, придуманных людьми наслаждений, запечатанных на замки сокровищ, запертых караулами и охраной драгоценностей, куда стремится любопытный и суетный люд, здесь, в монастыре, каждому, в том числе и ему, как воздух, как солнце, как золотая листва, доступно общение с великим Святым. Открыт доступ к его серебряной раке, куда веками стекалась Россия, во всем ее величии и немощи, подвиге и грехе, святости и тьме. Вся она, необъятная, непомерная и бессмертная, побывала тут. А теперь и он, Белосельцев, ступал в невидимые следы князей и смердов, разбойников и царей, философов и богомыслов, бессчетных русских людей, приходивших к Сергию за века. Теперь и он приобщался к их сонмищу. Был, как и они, верящий, любящий – крохотной золотой пылинкой, сверкнувшей над монастырским куполом.

Он приблизился к стенам, где толпилась, мельтешила торговля, подстерегавшая богомольцев, туристов, иностранных зевак, наплывавших под монастырские стены в стеклянных автобусах, дипломатических лимузинах, в толстобоких джипах. На лотках лежали потемнелые иконы из деревенских киотов, новописанные образа в латунных окладах, крестики, цепочки, ладанки, четки, пасхальные, выточенные из дерева, яйца, расписные матрешки, цветастые платки, к которым расторопные торговки подзывали прохожих, окружая святое место наивной алчностью, легковесной суетностью, лишь подчеркивая святость места, тщету быстролетящей жизни.

Подходя к воротам, Белосельцев почувствовал, как трепещет у входа в монастырь прозрачный воздух и свет, словно в него вливается невидимая стихия, преображая, меняя направление лучей, преломляя их, как в незримой призме. Пространство у монастырских стен рябило и волновалось, будто в него врывались вихри света.

Люди подходили к воротам, над которыми, бледная, голубая и розовая, светилась Троица. Подымали глаза, словно испрашивали позволения войти. Голубые ангелы безмолвно запрещали, требуя от входящего им одним ведомого знака. Входящий осенял себя крестным знамением, троекратно, после каждого преклоняя голову, на которую ангелы, казалось, набрасывали незримый покров. Человек преображался, становился как бы воздушней, прозрачней, он ступал под своды надвратной церкви, принятый крылатыми стражами, осененный их нимбами.

Белосельцев, повторяя движения худощавой, в долгополой юбке женщины, осенил себя крестом. Он почувствовал, как осыпался, опал с него поверхностный разноперый слой переживаний, рассеянных мыслей, мерцающих ощущений, и душа вдруг будто выросла и заострилась, как бутон, в котором плотно, сочно стиснулись лепестки еще невидимого цветка.

«Господи, спаси и сохрани!» – повторил он сладкие слова, которые множество раз повторял в счастливые и худые минуты, в мгновения смертельной опасности, в ожидании взрыва и выстрела, в остром чувстве совершенного греха и проступка, в последние секунды между явью и сном, отпуская от себя прожитый день. «Спаси и помилуй!» – повторил он, чувствуя, как губам стало хорошо и сладостно от произносимых слов. И ангелы, склонив свои выи, опустив круглые головы, похожие на озаренные одуванчики, пропустили его сквозь стену.

Мир, в котором он оказался, напоминал остров, сохранившийся от исчезнувшего материка, с иной землей, из которой вставали задумчивые белые и розовые церкви, с иным небом, в котором переливались и нежно струились золотые кресты и ветви, с иным составом почвы и воздуха, в которых произрастали нездешние цветы и деревья, с иными обитателями, лица которых окружало таинственное, едва заметное свечение, падавшее от вершины золотой колокольни, от синих луковиц, усыпанных звездами. Худой монах в черной рясе, с узкой талией, перехваченной кожаным поясом, шел, опустив глаза в землю, и лицо его чуть заметно светилось. Двое послушников в линялых подрясниках говорили о малярных работах, белозубо посмеивались, и на лицах у обоих были легчайшие, едва различимые отсветы. Женщина тихо шла по дорожке, прижимая к груди бутыль с водой, и в прозрачной воде, и на болезненном женском лице присутствовало одно и то же таинственное свечение.

Местом, которое указал келейник иеромонаха, где должен поджидать его Белосельцев, было подножие колокольни, стройно взлетающей вверх, ярус за ярусом, словно огромное нежно-зеленое дерево с золотой вершиной. В колокольне, под самым солнцем, были часы. До встречи еще оставалось время. И пользуясь этим, Белосельцев обратился к Троицкому собору, в котором укрывалась рака Святого.

Белокаменный собор был цвета домотканого холста, с нежным узорным пояском, круглыми, как белые печеные хлебы, апсидами, одинокой золотой головой, делавшей его похожим на человека в шлеме, и белых, вольно спадавших одеждах. Это человекоподобное диво смотрело на Белосельцева спокойными золотыми глазами. Белосельцев поклонился собору и вместе с ним золотоголовому, в белых ризах существу, и невидимой усыпальнице Преподобного, и хранимой в соборе рублевской «Троице», и Андрею Рублеву, и Дмитрию Донскому, и бессчетным, как духи, богомольцам, прозрачно и невесомо, подобно птицам, парившим над кровлей собора. Перекрестился и ступил внутрь.

В соборе царил коричневый бархатный сумрак, в котором глаза не сразу различали тусклые фрески на столпах и на стенах, едва окрашенные, потемнелые иконы, притихших вдоль стен богомольцев. Эта темнота и коричневый сумрак были не мрачные и пугающие, а таинственно-волшебные и чарующие, как сумрак праздничной новогодней ночи, с мерцаниями, тихими огнями, сладостными предчувствиями, детскими наивными ожиданиями чуда. Нечто серебряное, торжественное и ветвистое, окруженное лампадами, пылающими свечами, напоминало убранство новогодней елки: оно располагалось в углу, у алтаря, источая чуть слышные волны тепла и прозрачного света. То была серебряная рака Святого, узорный ларец, в котором покоились нетленные мощи. Витые колонны с шатром были увешаны алыми, зелеными, золотыми лампадами, которые, словно тихие цветы, отражались в серебре. Смиренный монах перед ракой читал акафист Преподобному Сергию. Женский хор, невидимый, словно поднятый к высоким куполам, пел тонкими чистыми голосами. Через храм к раке, как по извилистой тропке, тянулась вереница людей. Паломники подходили под лампады, припадали губами к стопам и лицу Преподобного, отходили, растворялись в коричневой тьме.

Белосельцев встал в отдалении и весь отдался терпеливому ожиданию, не смея торопить предстоящее чудо. И все, кто пребывал в храме, – кроткие женщины с котомками, поставленными на каменный пол, инвалиды, прислонившие к стене свои костыли, сутулые старики, вытянувшие вдоль туловищ утомленные руки, малые дети, схватившие за юбки своих молчаливых матерей, – все терпеливо ожидали, когда хор прянет ввысь ликующими голосами, сочно вспыхнут драгоценные иконы и фрески, растворится серебряная рака и из нее, как светило, подымется на лучах Божественный Старец, откроет им свои благие объятия.

Время тянулось, свивалось в повители, в серебряные завитки, в нити женских голосов, в рокочущие переливы монашеского чтения. И было сладко, и тревожно, и чудно, и душа, присмирев, не звала, не вопрошала, а терпеливо ждала, когда ее позовут и спросят, и она ответит, что любит.

Ему вдруг захотелось встать на колени. Тихонько, чтобы не заметили его побуждения, таясь в темноте, он опустился на прохладный каменный пол. И тут же почувствовал, как изменилось все вокруг. Он стал меньше стоящей рядом поникшей старухи, меньше костлявого бородатого старика в поношенном пиджаке, он стал вровень с маленькой черноглазой девочкой, печально склонившей бледное личико. И это умаление было сладостным, слагало с него бремя гордыни, превосходства, неуемного дерзания. Он стал слабее, беззащитнее. Фрески на столпах, иконы в окладах взлетели ввысь, и в высоком куполе, где тонко горело оконце, обнаружился прекрасный и суровый лик, взиравший на него, преклонившего колени.

Чувство приближения радости, медленной, подступавшей благодати переполняло его. Боясь спугнуть это чувство, он был открыт для теплых неслышных дуновений, которые вот-вот коснутся его лба и груди. Но они не приближались, держались поодаль, словно испытывали его, хотели, чтобы он лучше к ним подготовился, открыл в себе больше чистого пространства. Растворяя свое сердце, ожидая благодатной теплоты, он стал молиться. Бессловесно, ни о чем не прося, а лишь поминая ушедших, любимых и близких, одним поминанием желая им блага. Так, вызывая из прошлого их образы, он представил маму и бабушку, своего погибшего отца, дядюшек и тетушек, всю исчезнувшую далекую родню, бережно извлекая ее из сердца, помещая в сумрак храма, среди нарисованных ангелов, святых и пророков. Он вспомнил своих боевых товарищей, тех, которых потерял на войне и которые канули в водоворотах смутного времени. Вспомнил афганца Сайда Исмаила, с которым летел в осажденный Кандагар. Вспомнил кампучийца Сом Кыта, с которым сидел под голубой туманной луной. Сандиниста Сесара Кортеса, с которым пробирался в болотах Пуэрто-Кабесас. Мозамбикского разведчика Соломао, с кем плыл по желтой реке Лимпопо. Намибийского учителя Питера, с которым мчался по трансафриканскому шоссе. Воспоминание о них должно было ускорить приход благодати, как отклик на его благоговейную к ним любовь. Но благодать не являлась. Словно назревший бутон, хранящий в себе цветок, не в силах был раскрыться, лишь напрягал лепестками сдерживающую их оболочку.

Это печалило, изумляло. Узорная рака, где покоились мощи, не источала желанного отклика, не высылала навстречу невидимую чудотворную силу. И желая уловить ее, поймать ее в самой серебряной усыпальнице, Белосельцев поднялся с колен, встал в медленную колеблемую вереницу и шаг за шагом стал приближаться к раке. Монах монотонно читал акафист. Хор негромко и сладостно пел. Чеканная риза старца отливала туманной белизной, как фамильное серебро. Белосельцев нес к раке свое просветленное ожидание, как несут наполненную до краев чашу. Но в чаше была едва заметная трещина, и его благостное светлое чувство вытекало. Он сжимал чашу пальцами, стараясь удержать чудную влагу, но светлые капли одна за другой протекали сквозь пальцы, и чаша мелела. Он горевал, взывал к самым потаенным глубинам сердца, где притаился глубинный ключ смирения и любви. Но ключ оставался под спудом. Бутон, готовый расцвести, уменьшался, пропадал, терял в своей глубине цветок. И это удаление благодати ощущалось им как боль.

Он подошел к раке, дождавшись, когда стоящая перед ним женщина наклонит к застекленному серебру большие, полные слез глаза и страстно, истово припадет выцветшими губами, сначала к стопам, потом к груди, а затем к невидимому лику Святого. Когда она отошла, сгибаясь в гибких поклонах, Белосельцев, повторяя ее поцелуи, коснулся затуманенного стекла, которое оставалось прохладным, бездушным, не откликнулось на его поцелуи. Опечаленный, отвергнутый, он отошел в глубину храма, издалека наблюдая, как недвижно, словно вмороженные в темный лед ягоды, горят разноцветные лампады. Благодать не исходила от раки, словно усыпальница была пуста. Старец ушел из нее. Поднялся, невидимый, и, опираясь на посох, растворился в окрестных борах.

Келейник отца Паисия поджидал его у подножия колокольни, стоя на ступенях у ее стройного, улетающего в золотую высь ствола.

– Батюшке с утра было худо. Думали, Богу душу отдаст, но к обеду полегчало. Велел звать вас. – Келейник, с белым, словно не ведающим солнца лицом, не смотрел на Белосельцева выцветшими, нежно-голубыми глазами, опускал их в землю. Легким мановением руки пригласил за собой, заволновал подол серенькой рясы.

Они ушли от монастырских соборов в глубину переходов и стен, где, розовые, обветшалые, располагались братские кельи. По дощатой галерее, по выщербленным полам, мимо прикрытых одинаковых дверей проследовали в глубину помещения. Келейник без стука отворил деревянную дверь, из-за которой пахнуло больницей, старостью, теплым воском и чем-то еще, напоминавшим запах старинных сундуков, из которых после смерти хозяина извлекают лежалую рухлядь.

Старец лежал на подушках, утонул в них, как в мягком гнезде, выглядывая сухим остроносым лицом. Его белая легкая борода шевелилась от дыхания. На животе были сложены костлявые пятерни. Глазки, спрятанные в тенистые впадины, влажно мерцали, были нацелены на вошедшего Белосельцева. Тот поклонился, сел на подставленный келейником стул. Неподробно, вскользь осмотрел келью в одно окно. Узкая, с крестовидным сводом, она вся была увешана и уставлена образами, подсвечниками, наполнена огоньками горящих свечей. Под лампадами, напоминавшими разноцветные светила, лежал иеромонах и молчал. Он пристально смотрел, вздымая пепельно-белую бороду. Белосельцев не решался начать разговор, тоже молчал, окруженный разноцветными иконами. Так они сидели минуту, другую.

Белосельцеву казалось, монах проницает его потаенную суть, угадывает мысли. Прочитывает их строка за строкой, приближая к остроносому лицу раскрытую книгу его, Белосельцева, жизни.

– Пришел спросить, как жить дальше? Что станет с Россией? Как тебе в ней быть и как побороть нерусь и нехристь? – Голос монаха был надтреснут, и в нем будто дребезжали печальные звуки расщепленной длинной лучины. – Много скитался, много искал, да не нашел. Теперь ко мне явился, думаешь, я укажу. А я тебе скажу не в утешение, а в огорчение. Не ты один горюешь. Гляди, кругом тебя образа плачут. – Он медленно повел глазами, выглядывая из темных вмятин, и было видно, что движение глаз причиняет ему страдание.

Белосельцев проследил его взгляд, остановился на выпуклом коричневом Спасе, чьи волосы были расчесаны на прямой пробор, маленькие губы, окруженные русыми волосами, были похожи на лиловые лепестки, и с изумлением заметил – в подглазье, в коричневых ободах, из которых глядело огромное строго-печальное око, сочилась смолка. Блестела липкой струйкой, словно из слезной железы. Повисла золотистой каплей.

– Последние православные уходят с Руси, оттого иконы плачут. Малая горстка осталась. Немного по монастырям задержались, кое-где по скитам. В миру совсем нету. Благодать оставляет Россию, оттого мироточат…

Белосельцев осматривал иконы. Знамение Богородицы напоминало произведение русских кубистов, где Святая Дева восседала на троне среди треугольников, ромбов, секущих друг друга пространств. На иконе, сотканной из голубых спектральных лучей, алых и зеленых лоскутьев, вытопленная из доски неведомым жаром, сочилась слеза.

– Говорят, жиды царя убили. Да ведь русские попустили. Все от царя отвернулись. Генералы, министры, солдаты. Все его на казнь проводили. Тогда в России ровно половина православных пропала. Господь за царя отнял веру…

Под красной лампадой стоял образ царя-новомученика, в торжественных ризах, в шапке Мономаха, окруженной нимбом, с державой и скипетром. На его бороде, как кусочек розовой слюды, блестела слезинка. Она казалась капелькой крови, просочившейся сквозь малую ранку. Белосельцев созерцал чудо. Не знал его природы. Знал, что это чудо явлено не в радость и исцеление, но в печаль и боль.

– Когда комиссары колокольни взрывали и иереев расстреливали, где был русский народ? Я мальчиком видел, как солдаты копали ров, понагнали арестованных батюшек, выстроили на краю: «Отрекитесь от Христа, жить будете!» Ни один не отрекся. Солдаты в них пули пускали и штыками кололи. Протоиерей со штыком в груди благословлял убийцу, а тот ему глубже штык засовывал. Тогда Господь еще у половины веру отнял, вдвое православных убавил…

Иконы обступали говорящего старца, и Белосельцеву казалось, что у каждой из крохотного родничка пробивается таинственная влага. У Николая Угодника, поднявшего стеблевидные персты над раскрытой книгой. У Серафима Саровского, стоящего на коленях под елкой. У архангела Михаила с мечом. Иконы со слезами прощались с православной Россией, где в церквах гасили лампады, навешивали на врата тяжелые замки, разбредались, чтобы больше не сходиться на Пасху, Благовещение, Троицу, жить в тусклых трудах и заботах, в неведении истины, не видя над собой небесной лазури.

– Сатана наслал на Россию Гитлера, потому что в ней вера иссякла и она ослабела. Гитлер пол-России забрал, пока не встали на молитву заступники и предстоятели, которые еще оставались по тюрьмам и лагерям. Тогда они, сговорившись, совершили общую молитву о спасении России и велели Сталину открыть Успенский собор и помолиться об одолении немцев. Я тогда воевал под Истрой. У нас полков не осталось, по одному патрону на солдата. А немец, как хотел, мимо нас ездил на вездеходах, к Москве подбирался. К нам в полк приехал священник и обнес иконой строй, и дал поцеловать ее командиру. И тут такая метель поднялась и такое солнце, что всех ослепило. И мы увидали, как по снегам идет Богородица. Командир, верующий, сын священника, скомандовал: «Вперед!» – и мы пошли на немца по полю. Богородица нас заслоняет, ему не видать нас, а нам удобно стрелять. Так в Истру и вошли с Богородицей. Тогда Господь пятую часть православных на Русь вернул. Потому и в войне победили…

Белосельцев слушал монаха, объяснявшего ему в числах простую арифметику, соединявшую небо и землю. Иконы обступали его, оплакивали, жалели за то, что он был не в силах понять этих простых исчислений.

– Хрущев действовал по наущению дьявола, когда церкви закрывал и иконы сжигал. И мало кто восстал. Я в КГБ сидел, меня босиком на морозе в ледяную купель ставили: «Крестим тебя не огнем, а льдом. Где же твой Христос-заступник?» Я в барак шел, куски льда на ногах тащил, и ноги, по молитве моей, не отмерзли. После Хрущева православных куда меньше стало. В Сибири всего сто человек, а дальше ни единого…

Монах, похожий на старую птицу, будто лежал в ладье, и она отплывала, покидала Россию, чтобы больше никогда не вернуться. А он, Белосельцев, оставался на осиротелом берегу, откуда, как осенние птицы, улетали святые и ангелы. Они отталкивались от кустистых крестов, издавая легкие звоны, исчезали вдали, курлыкая, выстраиваясь журавлиным клином. А он оставался в преддверии снегов и буранов.

– В девяносто первом, когда коммунисты рассеялись, яко пыль на ветру, на Россию напали несметные сатанинские полчища. Солнца было не видно, как они тучей шли. Мы с братией вышли и считали, сколько их к Москве пролетело. На дворе август, а у нас святая вода замерзла. С куполов позолота сошла. В небе две луны и два солнца горели. Они Москву приступом взяли, в каждый дом, в каждую церковь вселились. С тех пор Москва их. Мы трое суток на молитве сражались, и с нами Преподобный Сергий. Лавру от них отстояли…

Белосельцев внимал с мучительным чувством, что от него отрекаются, не берут с собой в плавание, не пускают в уплывающую ладью. И некого было умолять, не к кому было воззвать. Ибо лежащий перед ним отшельник был всего лишь пассажир, а не кормчий. Он взошел на ладью без пожиток, произнеся заветное слово. А он, Белосельцев, обремененный земными страстями, с пожитками любовей, с воспоминаниями о любимых и близких, с не отпускавшими его упованиями, останется на пристани среди страждущего, покинутого поводырями народа.

– В девяносто третьем, когда Ельцин-Сатана стрелял из пушек в Москве и множество православных погибло, у нас в храме ночью сами лампады зажглись, а в купели вода стала как кровь. Патриарх хотел из Кремля с иконой Владимирской выйти, запретить избиение, но ему Сатана не велел. С тех пор Патриарх черной сыпью покрылся, и у него, как у роженицы, живот растет. А кого родит, тот с копытами и с хвостом будет. Народ смотрел, как дом горит на Москве-реке, и никто не пришел на помощь. С того года Господь последних православных с Руси прибрал. Кое-где напоследок остались, чтобы свечки задуть…

Голова старца удобно утонула в подушках. Нос, как строгий клюв, будто выглядывал из гнезда. Плачущие иконы являли несомненное чудо, но оно не коснулось его, Белосельцева, не озарило его душу любовью, не открыло ему смысла бытия, а лишь затуманило новой печалью. «Белые мощи», к которым он торопился после посещения «красных», истлевших, не одарили его благодатью. Были для него горсткой праха. Преподобный, к которому он торопился в зеленой электричке вместе с верующим, православным народом, не принял его. Узнав о его приближении, встал и покинул раку. Выставил вместо себя умирающего монаха, который строго объяснял, почему ему, Белосельцеву, суждено оставаться на земле неприкаянным, доживать свои дни в помрачении, без веры, смысла и подвига.

– Теперь на Москве Сатана. Всех людей метит своим числом. Священники руку Сатане протянули, и он ставит «число зверя». Подметного царя схоронили, вместо него в могилу кости содомита подсунули, и все люди молятся за царя-содомита. Патриарх с жидами одну службу служит, не поминает Христа Распятого. Православных на Руси не осталось, а значит, не осталось народа. Которые русскими назывались, теперь просто люд, от слова «лютый». Вся Русь Православная на небесах собралась, и мне пора собираться. Второй день голубь на окно прилетает. Богородица за мной гонца шлет. Завтра к утру помру.

Старец умолк, сомкнул глаза. Они погасли, утонули в темных яминах, словно в них кинули могильную землю. В тишине было слышно, как на оконном карнизе воркует, постукивает коготками голубь.

– Пойдемте, – сказал келейник, опустив глаза долу. Он вывел Белосельцева из палат на монастырское подворье, где на колокольне, под золотой короной, тонко прозвенели часы, возвещая о скончании времен.

Белосельцев вернулся на станцию, сел в отходящую на Москву электричку. Она была пуста, без единого пассажира. Видно, те, кто добирался вместе с ним к Преподобному, были взяты Сергием в далекое странствие. Он же, отринутый, одинокий, как перст, возвращался в Москву.

Глава двадцать пятая

Паломничество к «красным» и «белым» мощам не наделило его светом и силой. Не укрепило в смертельной борьбе. Не подарило единомышленников и соратников. Еще острее он ощущал свое одиночество, как потерявшийся в космосе астронавт, чьи приборы утратили из вида Землю, чей поврежденный корабль ушел с траектории и без топлива, без навигации, с молчащими передатчиками, мчался в ледяной пустоте, среди светил, мертвых, как полярные льды. Однако это не разрушило, не подавило его, но странным образом укрепило в одиноком и безнадежном стоицизме. Исполненный мессианства, один, без пастырей, без вождей, без верных товарищей, он упрямо и, казалось, бессмысленно продолжал борьбу, имевшую смысл не в победе, не в одолении могущественного врага, а в своем собственном одиноком стоянии, среди ненавистных врагов, перед лицом гибнущего родного народа.

Проект Суахили вступал в свою новую стадию, на которой устранялись могущественные магнаты. Все их богатство, несокрушимая сила их информационных империй, их явные и скрытые связи переходили в распоряжение заговорщиков, усиливали их непомерно. С этой силой, срезая соперников, умело вербуя сторонников, опутывая кремлевских хозяев множеством клейких нитей, они приближали час, когда больной Истукан должен будет отречься от власти и передать ее Избраннику. На пути к их цели, осторожный, беспощадный, коварный, оставался московский Мэр. Он метил в Кремль, создавал оппозицию, обольщал больного властителя, льстил Дочери, распускал у ней за спиной чернящие слухи, тайно вступал в сношения с командующими округами. На предстоящем празднестве в честь открытия моста, в день его триумфа, предполагалось учинить разгром олигархов, погубить говорливого, утратившего чувство реальности Граммофончика. Осквернить ритуальное празднество Мэра знаками тюрьмы и смерти.

Так оса-наездник садится на спину тучного слепого червя. Изгибая спину, вонзает иглу в сочную мякоть. Откладывает в глубине червяка яички. Червяк продолжает сытно сжирать вкусный лист, наращивает ненасытную плоть. Но в его сочной глубине уже выводятся личинки осы, они едят червяка, и тот начинает гнить заживо.

Праздник, затеваемый Мэром, пропечатанный в пригласительных картах рифленым золотом, назывался мост «Президент». Неутомимый украшатель столицы, искусный строитель великолепных храмов и памятников, конструктор кольцевых дорог и проспектов, Мэр соорудил через Москву-реку магистральный бетонный мост, а старый, облицованный камнем, из утомленной от времени узорной стали, передвинул на новое место, к Нескучному саду. Накрыл хрустальной крышей, с тонким вкусом соединил в нем благородную архаику и великолепный модерн. Подарил его москвичам как стеклянную, переброшенную через реку галерею, из которой открывался великолепный вид на воду. На нем предполагалось проводить художественные выставки, увеселения и празднества. Мост «Президент» был верноподданническим знаком Мэра мнительному, недолюбливающему его Истукану и тайным намеком на собственные стратегические, далеко идущие замыслы.

Белосельцев, отправляясь на торжество, был бодр, сосредоточен, весел. Он шел праздновать, наслаждаться. Наслаждение состояло в том, что его ожидало великолепное действо на классическую тему «Революция пожирает своих детей». На праздник Мэра съедется множество любимых детей революции, и некоторых подобно кушанью подадут к столу. Они еще не знают об этом. Повязывают перед зеркалами французские галстуки, звонят по мобильным телефонам охране, в умытые окна особняков смотрят, как подкатывают к подъезду лакированные лимузины. Но их место на кухне. Революция, подвязав салфетку, взяв в руки вилку и нож, приоткрыв алый, страстно дышащий зев, ждет их появления. И он, Белосельцев, одинокий воин, действующий без приказа начальника, без благословения духовника, облачился в лучший костюм, повязал лучший галстук. Идет на празднество, где изысканный гастроном подает к столу детей революции.

Он шел пешком от метро «Парк культуры» по набережной, где было перекрыто движение и пропускались только избранные лимузины с фиолетовым вспыхивающим плюмажем, которые проскальзывали вдоль вечерней озаренной реки и мчались к помпезному зданию Штаба. Оттуда, из темноты, переброшенный через реку к лесистому взгорью Нескучного сада, хрустально светился мост. Он посылал в вечернее московское небо золотые лучи. Казался волшебной, возникшей в небесах дорогой, по которой пойдет вереница счастливых, спустившихся на землю небожителей. На подступах к мосту обильно стояли охранники. Иные открыто, в милицейской форме, с автоматами, другие, незаметные, в гражданском облачении, таились в тени деревьев. У Белосельцева несколько раз спрашивали пропуск, и он охотно извлекал из кармана именную золоченую карту, где был оттиснут лучезарный «Мост-Президент». В синих московских сумерках, среди скользящих лимузинов, рубиновых огней, галерея моста, прозрачная, наполненная светом, стянутая обручами, напоминала Белосельцеву огромную гидру, вставшую на огненный хвост, перебросившую свое огнедышащее тело через реку, схватившую в золотую пасть лесистый холм. «Гидра революции», – усмехался он, приближаясь к мосту. Он иронизировал над многочисленной бдительной охраной, не ведавшей того, что мост заминирован.

У подъема на мост, на набережной, была ярко освещена открытая площадка. В аметистовых лучах играл рояль, переливались лакированные виолончели и скрипки. В кадках стояли великолепные деревья, с оранжевыми и малиновыми апельсинами, яблоками и сливами, как предвестники райского сада. На ступенях моста деревья составляли сплошную благоухающую, ведущую в небо аллею. По этой аллее медленно восходила вереница гостей. Дамы, блистая обнаженными плечами и шеями, украшенные драгоценностями, то и дело останавливались, указывали своим спутникам на красоту реки, на купол храма Христа Спасителя, на подсвеченную монограмму Крымского моста, на бронзовый колосс Петра Великого. Мужчины, помогая подыматься дамам, иные в черных фраках, успевали наклониться к душистым, растущим из кадок деревьям, вдыхали тропические сладостные ароматы. Стеклянная галерея напоминала ботанический сад из-за обилия экзотических пальм, араукарий, лавров, магнолий. Они составляли уютные потаенные ниши и сплошные заросли или расступались, образуя просторные поляны, с которых сквозь прозрачные стекла открывался великолепный вид на Москву, на освещенные церкви, на парящие в лучах особняки и дворцы, на огненную дугу Садового кольца, на разноцветную реку, по которой плыли украшенные огоньками речные трамвайчики. Проходящая мимо Белосельцева знаменитая актриса громко, желая привлечь внимание, произнесла:

– Висячие сады Се-МЭР-амиды! – И в ответ ей, дымя сигаретой, засмеялся известный парламентарий.

Галерея наполнялась гостями. Слуги в малиновых сюртуках, с бабочками, разносили на подносах напитки. У столиков, среди тропических деревьев, словно это были Фиджи или Сейшелы, бармены в белых камзолах наливали из толстых бутылок виски, коньяки, замороженную, с золотой искрой водку. Пленительно улыбаясь, они кидали хрустальные ломтики льда, лили шипучий тоник, розовый томатный сок. Белосельцеву было приятно сделать глоток терпкого напитка, глядя, как на реке, украшенный алмазной гирляндой, на размытом отражении стоит сторожевой корабль с маленькой пушечкой и адмирал в парадном мундире что-то объясняет жеманной красавице, известной своими телепередачами «Без галстука». Та шевелила сочными, сладостно-плотоядными губами, словно сосала большой леденец, одновременно целуя стоящий на воде корабль, и адмирала, от седых благородных волос до голубых лампасов, и мандариновое дерево в кадке, усыпанное оранжевыми плодами, а также всех, проходящих мимо ее перламутровых неутомимо сосущих губ.

Мэр уже находился в галерее. Его присутствие угадывалось по уплотнению собравшихся гостей, каждый из которых хотел приблизиться к хозяину празднества. К его лысой, твердой, как моржовый клык, голове, в которой раскрывалась улыбка с редкими крепкими зубами, весело и зло вскидывались маленькие, с каменным блеском глаза, и вся его коренастая, кривоногая, длиннорукая фигура выражала силу, жестокость и властность, готовые тут же смениться угодливым заискиванием, верноподданным смирением, слащавой паточной лестью, если рядом оказывался кто-то более сильный и дерзкий.

Ждали появления Патриарха, который должен был освятить обновленный мост. Истукан находился в клинической больнице, но вместо него ожидалась Дочь, что служило бы знаком состоявшегося примирения Президента и Мэра. Надеялись на приезд Избранника, который на самолете еще только подлетал к Москве, возвращаясь из правительственной поездки в Германию.

Белосельцев с рюмкой двигался по галерее от одного берега к другому, словно в прозрачном желудке огромного стеклянного червя, наполненного питательной пищей. Здесь собралась вся московская знать, принадлежащая к партии Мэра, и та переменчиво-зыбкая публика, перебегавшая от одного властителя к другому, стоило одному из них возвыситься над соперником, которая увидела теперь в Мэре будущего Президента. Здесь были знаменитые артисты, певцы, театральные режиссеры, кому покровительствовал Мэр и кто охотно, в знак благодарности, выступал на благотворительных концертах с участием Мэра. Тут были политики, обеспечивающие Мэру поддержку в парламенте и в отдаленных от Москвы губерниях, где Мэр, демонстрируя московский размах и богатство, строил то школу, то сиротский приют, то церковь, напоминавшую главный московский храм. Отдельно общались между собой банкиры и промышленники, хранящие в московских банках несметные капиталы, которые, как золотая вода, омывали московские улицы, зажигая на них великолепные витрины, алмазные фонари, огненные рекламы, превратившие Москву в блистательный, не засыпающий по ночам Вавилон. Депутаты Думы, которые в зале заседаний обменивались разящими ударами, насмешливыми репликами, беспощадными насмешками, казались непримиримыми врагами, здесь, под тропическими пальмами, дружески чокались рюмками, весело и беззаботно шутили, похлопывали друг друга по плечам, вспоминая, как ловко они накануне разыграли парламентскую ссору, дав пищу телерепортерам и неистовым партийным приверженцам. Телерепортеры и телеведущие были широко представлены не только теми, кто постоянно освещал деятельность Мэра в самых привлекательных тонах, создавая ему образ радетеля столицы, ревнителя России, друга евреев, защитника азербайджанцев, врага «русских фашистов», народного мудреца, доброго семьянина, покровителя наук и искусств. Здесь были также и противники Мэра, которых он старался привлечь на свою сторону, и среди них блистательный ведущий, аристократ, отважный полемист, любимец дам, строптивый баловень, чьей издевательской насмешки боялись сильные мира сего.

Белосельцев углядел среди полуобнаженных дам сияющего Астроса, который сорвал с дерева мандарин и чистил его для белокурой красавицы. Зарецкий, с живой хризантемой в петлице, похожий на декаденствующего поэта, шел под руку с женщиной-политологом, и та, полузакрыв глаза, насмешливо внимала его болтовне. Увидев этих двух обреченных, не ведающих о своем близком конце, Белосельцев стал искать и тут же нашел их палачей. В разных местах галереи мелькнули Гречишников, Буравков и Копейко, все трое в черных фраках, строгие, молчаливые, похожие на гробовщиков. Они послали Белосельцеву опознавательные знаки одними глазами, изобразив ими то ли мальтийский крест, то ли греческую букву «омега».

Вдоль цветущих деревьев, то и дело останавливаясь и раскланиваясь, упиваясь своей известностью, уязвленный блистательным праздником, который устроил его давний и счастливый соперник – московский Мэр, двигался Граммофончик. Его сопровождала жена, она гордо, по-царски несла красивую голову с высокой прической. Удостаивала холодной улыбкой встречных дам, благосклонно протягивала для поцелуя руку галантным мужчинам. Увидев Граммофончика, Белосельцев начал искать среди пальм, винных столиков, удобных диванов и кресел место его будущей казни. И тут же нашел его – одинокая телекамера стояла чуть в стороне, и немолодой оператор, тот же самый, что снимал когда-то Премьера, устало сидел и пил апельсиновый сок в ожидании минуты, когда будет востребован.

На вечер явился гастролирующий по России американский маг и прорицатель русского происхождения, чернявый, красногубый, с огненными чернильно-фиолетовыми глазами, в длинном, несусветном розовом фраке с расходящимися эстрадными фалдами и множеством перстней на длинных и очень бледных пальцах.

Белосельцеву казалось, что он наблюдает нерестилище, или роение пчел, или одновременное вылупление из яичек множества морских черепашек, или скопление в одном месте особей одного вида, которые выделялись из остального биологического мира по нескольким характерным признакам – по особому запаху, по способу поглощения пищи, по ночному времени охоты, по манере оплодотворять самок. Все они, хорошо знакомые друг другу, тщательно оберегали закрытость своей избранной популяции. Поминутно обменивались летучими взглядами, искали на лицах друг друга подтверждение своей исключительности. И одновременно о чем-то дружески напоминали, в чем-то безмолвно укоряли, над чем-то беззвучно насмехались. Их взгляды были похожи на пульсирующие трассеры, на проблеск лазерных лучей. Белосельцев двигался среди этих моментальных сверканий. Иногда острый игольчатый взгляд попадал в него. Не узнавал в нем своего, тут же равнодушно скользил в сторону, радостно вонзаясь в европейского дипломата либо в седовласого модного скульптора.

Это была новая знать, ничем не напоминавшая прежнюю, сходившуюся на советские празднества по случаю юбилеев и съездов. Ту, напыщенную, чиновно-важную, наивно-чопорную, состоящую из партийных вождей, космонавтов, литературных лауреатов, засекреченных ученых и прославленных Героев Труда, смыло бесследно паводком перемен, не оставив ни ботвы, ни гнилых кореньев. Только один из прежних, казавшийся бессмертным, переживший множество геологических эпох, похоронивший мамонтов, фараонов, абсолютных монархов и красных вождей, присутствовал среди нарядной, легкомысленно-скоротечной толпы. Востоковед, дипломат, разведчик, грузный и маленький, с обрюзгшим лицом, он, выворачивая в стороны больные ноги, шел, белея вставными зубами, весь в лиловых пятнах не сгорающей в огне саламандры. Его, как Вия, вели под руки прямо к Мэру, с которым он затевал новую политическую партию себе на забаву, Мэру на погибель.

Вдруг головы всех, как чаши подсолнухов, повернулись разом в одну сторону, откуда, невидимое, всходило светило. Высылало перед собой лучи света, тепла, благоденствия, и все живое поворачивалось на эти лучи, впитывало их, славило явление светила. Дочь, в вечернем туалете, блистая красотой, властная, сильная, обольстительная, шла по галерее, ступая в раскрывавшийся перед ней коридор. Ни на кого не глядя, всем улыбалась, вызывая у дам угодливые улыбки и злой завистливый блеск в глазах, порождая вожделение мужчин, заискивающие поклоны дельцов, подобострастные приветствия высоких чиновников. Она источала блеск власти, даря всем ее негреющие мертвенные лучи. Ее сопровождал Плут, превративший чопорный, серо-невзрачный Кремль советских времен в помпезные имперские палаты, вернув погибающей, растерявшей имперские пространства стране бутафорское величие былой славы, облаченное в золото, яшму и малахит, ласкающее историческую память ослабелых властителей. Плут, высокий, плотный, слегка косолапил, пронося свое сытое тело, хитро мигал по сторонам веселыми глазками, добродушно всем улыбался, хватая протянутые руки.

Мэр торопился навстречу, раздвигая в верноподданнической радости редкозубый рот, лоснясь от преданности, умудряясь изображать одновременно два взаимоисключающих чувства. Уничижительное смирение и холопью покорность по отношению к гордой и надменной властительнице и торжествующее величие, ликующую надменность по отношению к окружающим. Не решаясь поцеловать протянутую Дочерью руку, он сжал ее двумя ладонями, пятился, не отпускал, грел в своих руках, продлевая триумфальный миг слияния, примирения, демонстрируя всем, что кончен период охлаждения между ним и Президентом и опять он приближен, наделен доверием, выбран из всех для будущей блистательной роли, когда одряхлевший Истукан волею обстоятельств уйдет в отставку и передаст ему, московскому Мэру, устроителю столицы, радетелю государства Российского, всю верховную власть в стране. И тогда могучий хозяйственный темперамент Мэра, которому тесно в Москве, распространится на всю державу. Ее несметные богатства заиграют, заработают в ловких удачливых руках московского хозяина. Его банки вознесут свои стеклянные призмы во всех губернских столицах. Рекламы принадлежащих ему корпораций зажгутся повсюду, от Тихого океана до Балтики. Его мощь и влияние тысячекратно умножатся. Таившаяся до времени страсть владычествовать, маскируемая под смирение и покорность, воплотится наконец в полной мере, и он припомнит всем, кто считал его второсортной фигурой, помыкал и язвил. Припомнит и этой надменной гордячке, чью руку он не решается выпустить, пятится вместе с ней, уродливо и нелепо выставив тучный зад. После победы он установит в России новый тип абсолютной власти, делающей Москву вселенским городом, а его самого – одним из немногих устроителей нового вселенского царства.

Так угадывал его Белосельцев, испытывая к Мэру глубинную неприязнь и презрение, вспоминая Москву, превращенную по приказу жестокого беспощадного коротышки в место побоища, вспоминая колючую проволоку у Дома Советов, ОМОН, избивающий безоружных людей, лысую, костяную, как у Муссолини, голову на фоне пылающего жуткого зарева.

Вновь по галерее пробежал трепет, обращая в одну сторону чуткие лица, ищущие взоры. Прибыл Патриарх, медленно, с остановками, преодолевая ступени моста, вознесся на вершину, как на Елеонскую гору, утомленный, совершив подвиг служения, готовый окормлять, проповедовать, отпускать грехи. Он был облачен в золотую ризу, сиявшую, как доспех. В руках у него был высокий жезл, которым он был готов пасти неверное, изнеженное, неразумное стадо, насаждая в нем ростки благодати. Борода величественно рассыпалась по лучезарному облачению. Он источал благость, смирение, понимал, как важно людям узреть его, усладить взоры сиянием солнечных риз. Ему сопутствовал священник, псаломщики, которые несли саквояжи, где были спрятаны чаша, кропило, Евангелие – орудия освящения моста.

Гости гурьбой устремились к Патриарху, спешили подойти под благословение, иные неумело, не зная, как встать, поклониться, какую руку поцеловать. Патриарх прощал их всех, неофитов, сбросивших ярмо безбожного ига, научающихся заново веровать и любить. Он протягивал для поцелуев большую, как французская булка, руку, позволял ее целовать. И все, кто ни был, – модные артистки, надменные банкиры, сдержанные чиновники, развязные телеведущие, – все шли под благословение. И, пожалуй, нигде такое количество грехов и пороков – сребролюбия и скаредности, мздоимства и разврата, тщеславия и жестокости, – нигде в такой содомитской плотности и таком изобилии не спешило получить благословение, чтобы и дальше копить, стяжать, обманывать, обирать вдов и сирот, посылать на поля сражений крестьянских сынов, интриговать, спариваться в ненасытном вожделении, блудить в свальном соитии, кощунствовать, святотатствовать. Вознесенные над Москвой, у всех на виду, гордясь своей избранностью, они, мешая друг другу, припадали к сдобной патриаршей руке, забавляясь этой новой для них ролью. И мост не упал, не рассыпался, не утянул на дно реки неутомимое в наслаждениях скопище. Видно, большой запас прочности заложили в него старинные инженеры, или был среди приглашенных праведник, неузнанный, скрытый от всех, продливший времена и сроки.

Мэр, казалось, готов был упасть на колени, но Патриарх его удержал. Накрыл его лысую голову своей надушенной, благоухающей бородой. Дочь смиренно приняла благословение, послушно поклонилась, но не совсем по канону. Белосельцеву показалось, что она сделала книксен. Патриарх, утомленный, отдыхал, стоя рядом с Мэром. Риза округло спадала на его полный живот. И Белосельцев вдруг вспомнил слова монаха Паисия о том, что Патриарх носит в чреве загадочного младенца.

…Все еще ожидали Избранника, но уже с меньшим нетерпением. Казалось, он опоздал на свой праздник. Пропустил миг своего торжества. Его место занял удачливый Мэр, добившийся расположения Дочери, благословения Патриарха.

– Может быть, его самолет задержали в Германии?

– Может, его сбило люфтваффе?

– Его сбил Мэр, и все, что сюда заявятся, будут политическими обломками.

– Разве ему можно тягаться с Мэром? Мэр – гигант, исполин!

– А этот – выскочка, временщик.

– Политический легковес!

Мэр поднялся на возвышение, обставленное живыми цветами. Подтянул к себе тонкий металлический стебелек микрофона, и в воцарившейся тишине по всей галерее раздался его знакомый, уверенный, чуть насмешливый, в меру патетический голос:

– Этот мост, который мы дарим сегодня москвичам, символизирует единство, преемственность власти, удобное и безболезненное перемещение с одного берега, из одного политического периода, на другой берег, в новый политический период. Мы назвали этот мост «Президентом», потому что у России замечательный, великий Президент, сделавший нашу страну свободной, а нашу Москву красивой и счастливой, как никогда. Уверен, в честь нашего Президента назовут не только мосты, но и аэродромы, как в Нью-Йорке, и космодромы, и вновь открытые планеты. Здоровья и благополучия нашему Президенту!

Он поднял руки и громко захлопал, и все стали хлопать, оглядываясь по сторонам, ожидая, когда сосед прекратит неистовые аплодисменты, не желая оказаться первым.

Началось освящение моста. Псаломщики расторопно раскрыли саквояжи. Извлекли чашу, подсвечники, Евангелие. Умело запалили высокие витые свечи. Раздули кадило с курящейся благоуханной струйкой. Приготовили кропило в виде пушистой волосяной метелки. Патриарх стал читать молитву. Его голос благостно, по-стариковски дрожал. Он говорил нараспев, вытягивая слова, словно в жалобном и печальном песнопении. Взмахивал кадилом, развешивая вокруг прозрачные благовонные струйки, к которым тянулись чутко вдыхающие носы. Скрещивал длинные, как шпаги, свечи, умело держа на их окончаниях маленькие огоньки. Его поклоны и воздыхания были обращены на стеклянную оранжерею с деревьями, на темную реку с военным кораблем, на Крымский мост, по которому мчались огни, сливались в сверкающий серп Садового кольца.

Не различая слов, а улавливая дребезжащий, казавшийся нарочитым распев, Белосельцев видел, как дородный, облаченный в золотую парчу Патриарх благословляет и освящает власть, ту, которая была ненавистна Белосельцеву. А значит, освящает все деяния этой власти, которые та совершила и совершает, включая уничтожение великой страны, кровавое побоище вокруг Дома Советов, свирепую бомбардировку Грозного, оставившую на месте цветущего города гнилые, зловонные котлованы. Освящая и благословляя деяния власти, Патриарх тем самым осуждал и оставлял без благословения тех, кто эту власть ненавидел, кто страдал от нее, клял ее, погибая от ее разрушительной воли. Он оставлял без благословения сонмы русских людей, выброшенных за пределы России, оставленных в плену у надменных казахских баев, мстительных прибалтийских баронов, вероломных узбекских беев. Он оставлял без благословения обедневших и оголодавших русских, безмолвно вымирающих с запечатанными ртами, с глазами, залепленными телевизионной слизью. Оставлял без благословения армию, разутую и безоружную, льющую кровь за нефтяных олигархов и еврейских банкиров. Белосельцев испытывал острую неприязнь к Патриарху, и когда тот начал кропить и брызгать, макая кисть в серебряную чашу с водой, и прохладная капля упала на лицо Белосельцева, тот поспешил отступить, платком отер щеку, словно это была не вода, а уксус.

С кратким приветствием выступила Дочь, обращаясь к Мэру:

– Я навещала сегодня в больнице Президента. Он чувствует себя хорошо, скоро вернется в Кремль. Сказал, что подойдет к окну и будет любоваться салютом в честь открытия моста.

Мэр сиял, аплодировал. Поворачивался в ту сторону, где, по его расчетам, находилась клиническая больница. Адресовал аплодисменты выздоравливающему Президенту.

Принесли бутылку шампанского, и Мэр умело, лихо грохнул ее о железную ребристую перегородку. Бутылка взорвалась, брызнула пеной, и ловкие служители с совками и метелками быстро убрали осколки.

– Да здравствует Президент! – кто-то крикнул сквозь бравурную музыку.

– Да здравствует Мэр! – восторженно вторили из толпы.

– Да здравствует Татьяна Борисовна! – Это произнес Плут, подойдя к микрофону, бархатным баритоном перекрывая фортепьяно.

Белосельцев видел, как умело, артистично, по искусному сценарию, разворачивается действо. Знал, что в этом пышном, многозвучном сценарии тайно заключен другой, спрятанный, как стиснутая пружина. Она свистнет, распрямится, рассечет пышное празднество, вырежет из него, как из яблока, сочную сердцевину.

В галерее медленно меркнул свет, отчего яснее становились видны разлив реки, синий сумрак вечера, очертания города. Начинала звучать яростная, сладострастная музыка. Под ее огненные ритмы из темноты приближался вертолет. Он щупал небо голубым лучом прожектора, зажигал на реке ртутное плещущее пятно, скользил по галерее слепящей секирой. Вертолет повис перед мостом, раскрыв над собой серебристый зонтик винта, опираясь на голубой столб света. И в этот свет, как в прозрачный колодец, по едва заметной мерцающей струне стала спускаться обнаженная женщина. Спускаясь, она танцевала. Откидывалась назад, расплескивая руки и роняя длинные волосы, и казалось, сейчас она сорвется и блестящей каплей упадет в реку. Она прижимала грудь к едва заметному канату, вытягивала назад напряженную ногу, стремительно начинала вращаться, и тогда казалось, что это бабочка, насаженная на голубую иглу, трепещет, силится вспорхнуть и умчаться. Она повисала вниз головой, бессильно свешивала руки, недвижная, с рассыпанными волосами, и казалось, что это вытащили из осенней реки и несут обнаженную мертвую утопленницу над городом. Вертолет приблизил ее к галерее, так что отчетливо видны были ее молодая сильная грудь, темные соски, темная ленточка лобка. Она обернулась к восхищенным зрителям смеющимся лицом и стала танцевать в воздухе эротический танец. Отжималась от стальной нити напряженным торсом, круглыми блестящими бедрами, резко поворачивалась сияющим животом и выпуклой плещущей грудью. Кружилась вокруг сверкающей вертикали, делала длинный пластичный шпагат, сворачивалась в живое колесо. Она превращалась в гибкую змею, складывалась в крест, свивалась в вензель под пламенную музыку. Послав воздушный поцелуй ликующей толпе, стала удаляться в лучах прожектора, как небесный ангел, пролетающий над ночным городом.

Еще мерцала в отдалении голубая искра, в которую превратилась небесная танцовщица, как на реке ударил орудийный выстрел. С военного корабля ввысь полетели букеты салюта. На туманных высоких стеблях распускались лучистые хризантемы, золотые шары, алые и фиолетовые тюльпаны. Все небо над рекой превратилось в нарядную клумбу, которая осыпалась, роняла лепестки, отражалась в воде разноцветными лентами, змеями, переливами. Корабль салютовал, усыпанный гирляндами, плескался на радужной воде. Зрители аплодировали, бурно приветствовали седого адмирала, который был горд за свое детище, не давал волю чувствам, отвечал легкими сдержанными поклонами.

Еще трепетало после салюта темно-синее небо, похожее на гаснущий огромный экран, как в нем уже вспыхнули лазерные лучи. Под разными углами они перекрещивались, превращались в месте встречи в ослепительные точки, блуждали в синеве, охватывали небо серебристой мерцающей сетью, наполняли летучим дождем. Из этой зыбкой сети сквозь голубые серебристые струи полетели птицы. Сотни голубей были выпущены с реки. Взмыли к мосту, влетали в лазерные мельканья, загорались, как серебряные слитки. Птицы вырвались из прозрачных тенет, унеслись, и только серебряная голубка ошалело металась, путаясь в скользящих лучах.

Гости были в восторге. Патриарх, вначале смущенный появлением обнаженной плясуньи, теперь был удовлетворен. Ибо голуби, как посланцы неба, являли собой знамение одухотворенной Москвы, набрасывали на Мэра отсвет сил небесных.

Не успели гости обменяться впечатлениями по поводу ошеломляющего зрелища, как зазвучал знаменитый американский блюз, напоминающий плавное парение, медленные взлеты и сладостное планирование над туманной землей. И под эту упоительную музыку из-под моста стало выплывать многоцветное диво, словно огромный, текущий по волнам ковер, освещенный яркими прожекторами. Самоходная баржа с сооруженной на палубе широкой площадкой выносила на простор громадный портрет Президента, воссозданный из живых цветов. Не того, обрюзгшего, фиолетового, словно ошпаренный баклажан, наполненный больными газами, а молодого, крепкого, налитого неукротимой волей, яростной непобедимостью, каким его запомнил мир на танке, в дни триумфа. Цветы из лучших оранжерей, взлелеянные искусными садоводами, умело расставленные портретистом, вспыхивали росой, переливались всеми оттенками свежести. Казалось, на воде явлена живая икона, ниспосланная с небес. Туда же и вознесется под божественную музыку блюза.

Мэр торжествовал. Дочь восхищенно провожала плывущее по реке изображение отца. Не удержалась, благодарно взяла Мэра за руку. Все восприняли это как окончательный и необратимый знак примирения. Кончилось противостояние всемогущего, но больного и теряющего силы властелина с яростным московским властолюбцем, который почуял скорый конец владыки и прежде времени напал на ослабевшего соперника. Это была ошибка, ставящая под угрозу мир и покой государства. Теперь эта ошибка преодолевалась – в интересах страны, в интересах властной преемственности, в интересах семейного клана ослабевающего владыки, которому Мэр обещал покровительство и сохранение привилегий.

– Отобрав власть у бездарных и бессильных коммунистов, мы доказали миру, на что мы способны. – Мэр вновь поднялся на возвышение, притянув к губам стебелек микрофона, и по мере того, как он говорил, в стеклянной галерее снова меркнул свет, и река с туманными очертаниями города становилась видней и ближе. – Мы доказали, что умеем работать, умеем совершенствовать жизнь, умеем превращать данное нам от Бога достояние, будь то Москва или сама Россия, умеем превращать их в чудо света!

Последние слова он выдохнул с эстрадной напыщенностью, сделал кому-то знак. Ударили сочные, колокольно-гулкие аккорды Первого концерта для фортепьяно с оркестром Чайковского. Снаружи, над рекой, полыхнуло. Крымский мост озарился, словно от берега к берегу пробежал быстрый росчерк золотого пера. Полукруги, перевернутые арки, натянутые струны горели, как световод, в котором пульсировала плазма. Вверх, в ночную синеву, исходило сияние, будто над рекой распростерло крылья прилетевшее из небес диво. А внизу бессчетными струями бежало золотое отражение.

Мост погас, оставив в зрачках меркнущий черный автограф. И тут же за мостом, под звуки фортепьяно, озарился храм Христа. Не белым светом, а небесно-голубым, словно за рекой распустился волшебный цветок с огромной золотой сердцевиной. Из чаши цветка исходили прозрачные дышащие лопасти. Казалось, цветок растет на глазах, качается над городом. Храм возносился, принадлежа не земному, а небесному граду.

Изображение храма пропало, и несколько секунд восхищенная публика в темноте внимала звукам рояля. Казалось, сам Мэр сидит у невидимого инструмента, погружает сильные пальцы в черно-белые клавиши.

Над Парком культуры из густых деревьев выкатилось слепящее ночное светило. Чертово колесо, усыпанное алмазами, блистая спицами, расплескивая лучи, катилось над Москвой, как колесница античного бога. И все зачарованно смотрели, как уносится за Нескучный сад солнцеподобный Фаэтон.

Колесо распалось, осыпалось легчайшим пеплом, вызвав у гостей вздохи сожаления. Но тут же из вод, в малиновом зареве, в светящемся изумрудном камзоле, с золотым, натертым до блеска лицом, встал великан. Перешагивая крыши домов стеклянно светящимися ботфортами, Петр шел навстречу течению, река бурлила вокруг сапог, и речные трамвайчики и буксиры в страхе отворачивали от шагающего исполина.

Изображение погасло. Но вдалеке, за высотным зданием, полыхнули зарницы. В разных концах Москвы, словно падал на них небесный луч, загорались церкви, монастыри, колоннады, озарялись дворцы и памятники, скользили разноцветные молнии света, проплывало прозрачное павлинье перо. Восхищенные глаза ловили аметистовую Шуховскую башню, розовое видение Кремля, выточенный из голубого льда ампирный дворец, круглую, как луна, арену Лужников.

Мощная, бравурная музыка рокотала. Казалось, Мэр сидит за огромным роялем, давит на клавиши, и Москва, повинуясь, откликается на эти властные прикосновения вспышками красоты и света.

Чудо светомузыки пропало. Вспыхнуло электричество, и в его благодатных лучах со всех сторон галереи понесли угощение. Ставили на столы огромные чаши с подогревом, с горящими фитильками. Подносы с бесчисленными закусками. Серебряные рыбницы с осетрами и севрюгами. Разносолы, фрукты, свежую землянику с мороженым. Блюда на любой вкус, русской, европейской, восточной кухни, и один столик с кошерной пищей, к которой тут же приладились два хасида с размотанными до земли пейсами, явившиеся в Москву похлопотать о рукописях Шнеерсона.

Наступило время свободного общения, непроизвольных тостов, доверительных разговоров. Сплетни и интриги с легкостью плелись среди тропических пальм, мясных ароматов, розовых лобстеров, подносимых на серебряных блюдах.

Белосельцев вслушивался в голоса, взрывы смеха, в звон бокалов, различая среди какофонии празднества тончайший, едва уловимый звук катастрофы, который издает сжатая до предела пружина, прежде чем распрямиться, страшно свистнуть и срезать половину смеющихся, жующих, говорящих пошлости голов. Он различал в толпе Граммофончика, возбужденного, окруженного почитателями, витийствующего. Казалось, тот читает стихи, эффектно отставив ногу и воздев руку. Его красивая жена, умиляясь и одновременно тревожась за его здоровье, поглаживала его по плечу, умеряя пыл. Временами среди ярких нарядов, цветных пиджаков, обнаженных женских плеч появлялся черный фрак Гречишникова. Подобно ворону, тот кружил вокруг еще живой добычи, предчувствуя в ней падаль, прицеливаясь отточенным клювом к ее глазницам.

Белосельцев вышел с открытого пространства галереи, где люди отыскивали друг друга взглядами, издалека приветствуя друг друга, подымали бокалы, посылали воздушные поцелуи. Отошел в заросли, в потаенную нишу, окруженную деревьями, напоминавшую беседку. Отсюда виднелась черная глянцевитая река, стальные изгибы Крымского моста с разбегавшимися красными и белыми точками. В соседней нише, за глянцевитой листвой деревьев, раздались голоса. Белосельцев узнал голос Дочери, умягченный, взволнованный, с трогательными интонациями благодарности.

– Вы неподражаемый мастер устраивать праздники, на которых забываешь все горести и неприятности. Жаль, что отец не смог это увидеть. Он нуждается в положительных эмоциях. Я расскажу ему, как вы были внимательны к нему, как чествовали его. Он будет вам признателен.

Отвечающий голос, не скрывавший своей радости, душевный, смиренный, с едва различимыми нотками торжества, принадлежал Мэру.

– Мы так рады тому, что он выздоравливает и возвращается в Кремль. Его отсутствие остро чувствуется. Без него все замирает, выжидает. А с его возвращением все снова начинает двигаться, жить. Страна обретет хозяина, лидера.

– Скажу вам доверительно, как другу. Его все чаще посещают мысли о досрочной отставке. Он слишком ослабел. Слишком велико бремя власти.

– Извините, Татьяна Борисовна, но об этом не хочется слышать. Мы все надеемся, что он пойдет избираться на третий срок. Он может не сомневаться, Москва поддержит его, как поддержала на первых и на вторых выборах. А после победы он может рассчитывать на нас как на верных и трудолюбивых помощников.

– У него изношены сердце, легкие. Участились спазмы мозга. Вряд ли он пойдет на третий срок.

– Мы должны сообща уговорить его. Я убежден, кроме него, никто не способен стать Президентом. Он незаменим.

– Благодарю вас за преданность отцу. Передам ему непременно. В последнее время появилось столько врагов, столько изменников. Они только и ждут, чтобы он ушел.

– С врагами мы справимся сообща. А изменникам послужит уроком пример Прокурора. Где он теперь, наш проказник? Какими разоблачениями занят? Так будет со всеми.

– Спасибо. Я передам отцу ваши слова.

– Он должен знать, что я его самый верный друг и соратник.

Раздался легкий звон стекла. Это говорящие чокнулись бокалами, скрепляя доверительный союз вкусными глотками шампанского.

Белосельцев не выходил из своего укрытия, отделенный от собеседников слоем листвы. Услышал, как еще кто-то присоединился к разговаривающим. Снова зазвенело стекло бокалов.

– Ваш праздник – ослепительная удача! Такое могли себе позволить цари Вавилона и императоры Рима! – В этом пылком излиянии Белосельцев узнал Астроса, представив его молочно-розовые щеки, бриллиантово-голубые глаза, красные, бурно говорящие губы. – Мои телекамеры снимают весь вечер. Мы будем транслировать торжество на всю Россию.

– Это не просто блистательный аттракцион, не просто великолепное шоу. Это мощная политическая манифестация. – Вторым подошедшим был Зарецкий. Его прыгающее, беспокойное тело, нервные ужимки, суетливые руки представил Белосельцев, скрываясь в зарослях, как охотник, боясь спугнуть слетевшуюся на поляну дичь. – Этот праздник знаменует новую политическую эру. Эру консолидации всех важнейших политических сил после временных, вполне естественных в политике расхождений. Сегодня, с этого великолепного моста, всем видно – страной руководит Президент, опираясь на Мэра столицы, на бизнес-элиту, на банковское сообщество и на творческую интеллигенцию. Накануне выборов собран мощный кулак, и ему не может быть противодействий. Даже коммунисты прислали сюда своего лидера, как посылали раньше князей в Орду.

– Как всегда, он прав, – сказал Астрос. – Мы консолидированы как никогда. Все видят, Астрос и Зарецкий ходят в обнимку, значит, две информационные империи заключили пакт о ненападении, о переделе мира, о дружбе на вечные времена.

– Ну что ж, все сказанное верно. Люди, прошедшие такой путь, столько испытавшие вместе, стольким рисковавшие, не могут обойтись друг без друга. – Это говорил Мэр, довольный таким истолкованием празднества. – Мы должны публично демонстрировать наш союз. И не пускать в него случайных людей. Выскочек и временщиков. Эти непроверенные люди хороши для выполнения временных одномоментных задач. А потом они должны незаметно уйти.

– Пусть себе ездят в свои Германии, чтобы не забыть немецкий язык. Мы сохраним за ними эту роль. – Астрос засмеялся, видимо, слегка пьяный, разгоряченный зрелищем красивых женщин. – Он нам понадобится, – продолжал он, имея в виду Избранника, – как переводчик при заключении нашего нового «Пакта Риббентропа—Молотова». Переводчик может присутствовать на коктейле, на переговорах, но его подписи под документом нет.

– Хорошенькое сравнение ты придумал для нашего союза. Ты бы еще Кальтенбруннера сюда приплел. Что скажут бедные евреи? – хихикнул Зарецкий.

– Бедные евреи ничего не скажут, потому что самые бедные из них – это мы, – засмеялся Астрос. – Предлагаю выпить за самую красивую женщину на этом мосту. За «Мисс Москву»! За «Мисс Россию»! За тебя, моя Татьяна! – фамильярно произнес Астрос, и Белосельцев представил, как бриллиантово-голубые глаза его, обращенные к Дочери, пробежали по ее обнаженным рукам и груди.

– И смело вместо «белль Нина» поставил «белль Татиана»! – передразнил его Зарецкий, и все четверо засмеялись, чокнулись бокалами, и чарующий, растроганный голос Дочери произнес:

– Спасибо, друзья!..

Белосельцев осторожно покинул свое укрытие и ушел в толпу, испытывая мучительную сладость от предвкушения катастрофы.

Глава двадцать шестая

Теперь в центре внимания публики находился американский маг и волшебник, великолепно владеющий русским языком, в котором, как запашок в сыре, присутствовал едва ощутимый одесский говорок. Розовый фрак с раздвоенными оттопыренными фалдами делал его похожим на экзотическую птицу. Его бледные, усыпанные самоцветами руки посылали в столпившихся гостей острые лучики рубинов, изумрудов и сапфиров, словно вкалывали иголки в чувствительные зоны, наносили магическую татуировку, подчиняя волю легковерных и любопытных зрителей.

– Вы действительно напророчили мировой финансовый кризис? – спросила его красивая, возбужденная шампанским актриса, уже находясь под властью гипноза и обаяния таинственного чужеземца.

– Я написал скромное письмо вашему Президенту, где предупреждал, что большую Россию ожидает маленький дефолт. Я люблю Россию, мою вторую Родину, и мне хотелось, чтобы у нее не было неприятностей. Но ответа, увы, не последовало. – Чародей улыбнулся красными, словно в помаде, губами, направил на актрису черные, без зрачков, глаза, вонзил в ее открытую шею лучики самоцветов.

– А вы бы не могли напророчить мне мое будущее? – Актриса была окончательно загипнотизирована, чувствуя, как по ее телу разливаются сладостные струйки боли. – Я хочу знать мое будущее.

– А вы не боитесь? Оно может быть ужасным. Лучше не заглядывать в зеркало будущего, а жить настоящим, особенно такой красивой женщине, как вы.

Из круга любознательной публики, дружелюбно, по-медвежьи ее раздвигая, вышел Плут. Чуть бражный, благодушный, покачивая свое плотное, сытое тело, распаренное, словно из бани.

– Я, как видите, не красивая женщина и поэтому не боюсь будущего. Давай, погадай мне. Я тебе устроил выступление в Кремлевском дворце, и сейчас ты покажи, на что способен.

Прорицатель тонко улыбнулся, прощая фамильярность. Взял Плута за большую толстопалую ладонь. Прикрыл коричневые веки и словно задремал. Его перстни переливались у Плута на ладони, а тот снисходительно поглядывал на собравшихся и улыбался.

Прорицатель открыл глаза, и они были выпуклые, круглые, с бронзовым отсветом, как ягоды черной смородины.

– Вы великий домоустроитель. Вы вернули Кремлю его былое великолепие. Там, где появляетесь вы, там благоустраиваются дома. В Нью-Йорке, в районе Бруклина, есть тюрьма, которая нуждается в благоустройстве. Вам суждено побывать в Бруклинской тюрьме и превратить ее в кремлевские палаты.

– Ты так шутишь? – Плут слышал вокруг себя насмешки. Он внимательно посмотрел на ладонь с отпечатками перстней. Затем усмехнулся и пошел прочь из толпы. И по мере того, как он удалялся, лицо его становилось задумчивей.

Белосельцев, рассеянно наблюдавший очередную забаву пресыщенных людей, вдруг ощутил ледяной холодок прозрения, соединивший его с черноволосым гадателем, чьи выпуклые, без зрачков, глаза были наполнены древней халдейской тьмой с мерцаниями погасших светил. Розовый фрак, безвкусные, напоминавшие огромные стекляшки, перстни придавали ему вид шута, шарлатана, но от него исходила волна загадочной силы, выносившая из будущего неясные образы еще не совершенных событий. Так на берег из глубин океана донные течения выносят призраки бездны, существующие на свету лишь одно мгновение, а затем исчезающие, оставляя на отмели обрывки загадочных водорослей, слизь огромных медуз, чешую невиданных рыб. И пока уходил от толпы задумчивый Плут, Белосельцев ясно представил квадратный тюремный двор, наполненный неграми, пуэрториканцами, и среди них, в полосатой робе, бродящего под взглядами угрюмых охранников Плута.

Место Плута занял адмирал, чей разукрашенный корабль горел на реке огоньками. Адмирала прочили на видную должность в штаб флота, и он уже принимал поздравления. Прорицатель взял его сухую твердую ладонь. Сжал пальцами запястье, словно щупал пульс. Закрыл глаза, погрузившись в созерцание неведомого, ненаступившего будущего. Адмирал терпеливо, с мягкой улыбкой, поощряемый дамами, позволял магу экспериментировать с собой.

Колдун открыл веки, и его чернильные выпуклые глаза полыхнули жутким потусторонним светом.

– Русский град Китеж ушел на дно со всеми своими жителями, и до сих пор из воды слышны колокольные звоны. Курск, который вы так любите, адмирал, тоже уйдет на дно, и никто из его обитателей не всплывет на поверхность.

– Но я не люблю Курск, ни разу в нем не был, – пожал плечами адмирал.

– Я говорю о ковчеге. О подводном ковчеге, господин адмирал, – тихо произнес прорицатель.

Адмирал, не удовлетворенный ответом, пожимая плечами, стал уходить, сопровождаемый дамами. А Белосельцев, толкователь чужих пророчеств, не понимая природы своего прозрения, увидел огромную подводную лодку, развороченную взрывом, кипящее дно океана, в отсеках в ядовитом огне гибнущий экипаж, и в черной, обреченной на смерть оболочке чью-то душу, перед тем как исчезнуть, взывающую к Богу.

Видение было мимолетным, но он пережил смертельный ужас, от которого в секунды появляется седина. Ужасным было видение, в котором он сам умирал без света, без воздуха, слыша скрипы железного корпуса. Ужасным была способность чародея вызывать несуществующее будущее, из которого, как из хрустального склепа, вставали скелеты еще не рожденных событий. И ужасным казалось само это будущее, куда все они неумолимо втекали, каждым словом, поступком, благими намерениями или злодеяниями. Жизнь, которая ждала их всех за поворотом, казалась ужасной.

Вслед за адмиралом к фокуснику в розовом фраке приблизился телеведущий, чья популярность затмила популярность политиков, эстрадных звезд и хоккейных бомбардиров. Баловень, злой острослов, умный циник, красивый повеса, интеллектуал и веселый шутник, он раскалывал черепа скудоумных партийных лидеров, мазал черным вареньем белоснежные камзолы ханжей, возвеличивал карликов, срубал башку великанам, делал прекрасным и привлекательным зло, облачал в шутовские наряды добро. Не скрывал свою философию, согласно которой телевидение становилось истинной властью, единственной религией, неодолимой реальностью, затмевающей эфемерную власть политиков, отжившую религию церквей и погостов, скучную обыденную повседневность, не попадающую на телеэкран. Теперь он подошел к прорицателю, оттеняя его балаганный вид статной осанкой, прекрасно сидящим костюмом, надменным выражением холеного, позволяющего себя любить лица.

– В детстве цыганка нагадала мне, что я подожгу свой дом. И мои родители прятали от меня спички. – Он протянул прорицателю руку, снисходительно позволяя тому потешить праздное общество. – Но мой дом по-прежнему цел и невредим.

Прорицатель взял протянутую руку, закрыл глаза. Белосельцев видел, каким непосильным трудом он занят. Как вторгается в запретные миры, производя в них смятение. Как разрушает закономерность времен, обгоняя на свистящей стреле медленно нарождающуюся череду событий. Как проникает в темное чрево будущего, где еще не зародился младенец и лишь уготовано место безымянному эмбриону. Прорицатель открыл глаза, побледневший, с огненно-красными губами, чернильными ягодами ночного зверя.

– Цыганки не всегда лгут. Ваш дом загорится так, что пожар будет видеть вся Россия. И тушить его станут всем миром.

– Вы это серьезно? – переспросил телеведущий. И хотя на лице его оставалось насмешливое выражение, он вдруг побледнел и, подставив локоть хорошенькой барышне, отошел в глубину галереи.

А у Белосельцева, толкователя невнятных речений, возникло видение. Башня «Останкино», как огромный минарет, с которого, подобно муэдзину, телеведущий возглашал свои молитвы, слал хулы и проклятья миру, читал свою проповедь бесчисленным, слепо верящим ему богомольцам, – эта башня пылала, как факел. Из нее валил металлический дым, падали из облаков опаленные птицы, экраны мерцали, как пустые бельма, и люди, предчувствуя вселенские беды, созерцали апокалиптическое зарево.

Подвергнуть себя испытанию будущим, не видя в этом никакой для себя опасности, решился руководитель космических программ. В мешковатом костюме, рыхлый, с жирными плечами, вислым носом, он слыл сторонником американских решений в космосе. Считал нерентабельным для человечества дублирование российских и американских программ. Настаивал на скорейшем строительстве совместного российско-американского космического города, в сравнении с которым отечественная станция «Мир» будет казаться старомодной деревней.

Космист, улыбаясь дряблой стариковской улыбкой, протянул волшебнику потную жирную ладонь, на которой, словно гвоздем, были процарапаны грязноватые линии жизни.

– Так где мое будущее? На небе или на земле? – прошамкал он мокрым ртом, подымая воловьи слезящиеся глаза вверх, где, невидимые в безвоздушной синеве, носились космические спутники, разведывательные зонды, марсианские станции, и среди них, как серебряная прекрасная бабочка, парила русская станция. – Где прикажете искать мое будущее?

– На дне, – не трогая его ладонь, не закрывая черных глаз ночного опасного хищника, ответил странный человек в розовом фраке, из кармана которого торчала игральная карта с мастью «треф».

И все стали перешептываться, дивясь парадоксальному ответу. И только Белосельцев, устремляясь вслед за свистящей, расщепляющей время стрелой, увидел: серебряный махаон космической станции «Мир», управляемый злой волей космиста, теряет высоту, черпает хрупкими крыльями жесткий воздух Земли, ломает их и сжигает. Материя станции свертывается в рулоны огня, плавится, распадается на ломти и осколки. Огромный факел падает с небес в океан, унося с собой мечту о русском космосе. И зеваки на острове Фиджи смотрят, как летит сгорающая комета России, посыпает океан сверкающим пеплом.

Белосельцев видел, как страшно изможден прорицатель. Каждый раз, совершая пророчество, обгоняя на световом луче медленно текущее время, он испепелял свою плоть, укорачивал свою собственную жизнь. Лицо его покрыли мелкие трещинки, как на глиняных табличках Хаммурапи с клинописью заклинаний. Губы утратили огненно-алый цвет, стали синими, вспухшими, как у мертвеца. Глаза выкатились из орбит, словно два флакона с фиолетовыми чернилами, в которых таился металлический блеск ночного светила.

Белосельцеву вдруг захотелось протянуть ему руку, ощутить на запястье прикосновение волшебных перстней, услышать сладкую боль проникающих ядовитых иголок. И услышать, что ждет его впереди. Больничная койка с капельницами и сестрой, надевающей ему кислородную маску, и невидимый неутомимый зверь, терзающий его распадающееся нутро. Или мгновенная вспышка пули, выпущенная с чердака неведомым снайпером, прекращающая его опасную игру с «Суахили». Или унылое прозябание старости, без друзей, без близких, с меркнущим зимним оконцем, с сумеречными несвязными мыслями. Он уже сделал шаг, уже поднял руку. Но дорогу ему перешел наглый веселый Астрос. Казалось, на его плотоядных губах переливается радужный мыльный пузырь. Он источал силу, артистичность, желание поражать, эпатировать.

– Я приглашаю вас на мое телевидение, маэстро. Гонорар – полмиллиона долларов. Но прежде докажите, что вы видите мое будущее.

– Вы владеете долларами, алмазами, драгоценностями, – вяло ответил кудесник, – вы любите дорогие украшения. Сегодня вы получите замечательный подарок.

– Какой? – наивно полюбопытствовал поверивший Астрос.

– Браслет, – ответил устало прорицатель и отвернулся от него, желая уйти из круга любопытной публики.

Астрос задрал рукав пиджака и манжету рубахи, всем показывая свое крепкое запястье, на котором уже сегодня должен был появиться усыпанный алмазами браслет. А Белосельцев испугался разоблачения. Он смотрел на широкое, в синих жилках запястье Астроса, на котором через несколько минут замкнется кольцо наручников.

– Скажи мне, кудесник, любимец богов, что сбудется в жизни со мною и скоро ль, на радость соседей-врагов, могильной покроюсь землею? – Граммофончик, изрядно подшофе, держа рюмку с любимым «Камю», манерный, возбужденный, играя глазами, точь-в-точь как лет десять назад, когда выходил на трибуну съезда и декларировал, изобличал, обещал, звал вслед за собой обольщенные его красноречием толпы, преградил путь уходящему прорицателю, требуя к себе внимания. – Какова, милостивый государь, моя будущая доля?

– Но примешь ты смерть от «Камю» своего, – едва слышно обронил прорицатель и, будто с вытекшими глазами, осыпавшимся до костей лицом, ушел в толпу, неся на обугленном сутулом скелете розовый фрак. А Белосельцеву вновь стало страшно от той зловещей обыденности, что обретали аномальные явления, толкователем и вершителем которых он являлся.

Граммофончик уходил в глубину галереи, где клубился народ – обнимались со смешными ужимками, говорили друг другу смешные гадости, тонко, вполголоса издевались над Мэром, поедая его деликатесы, мимоходом, вскользь, обделывали собственные делишки, иные стоимостью в миллион долларов. Граммофончик удалялся, и рядом с ним неизвестно откуда появился Зарецкий. Он охаживал, обскакивал его со всех сторон, своими скачками направляя в удаленную нишу, где была поставлена тренога с телекамерой и оператор в жилете со множеством карманов, напоминавший странное сумчатое животное, ждал начала работы. Граммофончик и Зарецкий шли, разглагольствуя, и к ним присоединился Астрос. Он налетел на них с какой-то дурацкой шуткой, от которой Граммофончик по-молодому, заливисто рассмеялся. Поблизости от них возник и пропал Гречишников в черном одеянии, будто бесшумно мелькнуло крыло осторожного ворона. Время, остановившееся в стеклянной галерее, словно в хрустальном озере, по которому плавали нарядные лодки с дамами и кавалерами и под музыку Генделя длился нескончаемый праздник на воде, – время вдруг будто проточило узкое русло и хлынуло в него убыстряющейся черной струей.

Белосельцев слышал запальчивый, нетрезвый голос Граммофончика.

– Да, я скажу прилюдно… Страна должна знать своих героев… Я выведу на свет все его махинации… В свое время, когда я был мэром Санкт-Петербурга, я приказал проверить его деятельность, которая могла бросить тень на меня… Да, и доллары через финскую границу в особо крупных размерах… И торговля цветными металлами… И торговля детьми, которая получила поистине индустриальный размах…

Они приблизились к нише, окруженной деревьями, из которых, как ружейный ствол, выглядывала телекамера. Граммофончик оживился еще больше, увидев ее. Он любил телекамеры, любил их дразнящие зрачки, мигание индикаторов, белый луч осветительной лампы. Он любил телеинтервью, сделавшие его знаменитым. Любил эти нескончаемые потоки внимания, приливы славы, в которых купался и плавал и которые отшлифовали его, словно волны прибоя, сделали гладким, как галька. Теперь он опять был в центре внимания публики, был востребован. К нему возвращались известность и слава, которые хотели отнять у него враги и завистники.

– Ну что, работаем? – нетерпеливо и взыскательно обратился он к оператору, так, чтобы его слышали собравшиеся вокруг любопытные гости. Откашлялся, одернул пиджак, огладил виски. Астрос поправил ему галстук. Зарецкий угодливо стряхнул с плеча несуществующую соринку. – Поехали? – спросил он оператора.

В это время возник официант, строгий, с античным профилем. Он держал на руке поднос, серебряный, круглый, сиявший, как солнце. На этом подносе стояла хрустальная рюмка «Камю», одинокая, как цветок на поляне. Этот цветок невозможно было не сорвать. Невозможно было не выпить прекрасную рюмку «Камю».

– Вы столь любезны! – сказал Граммофончик античному герою, который, казалось, покинул Пергамский алтарь, чтобы оказать любезность знаменитому человеку, вернувшему городу на Неве первородное имя – Санкт-Петербург.

Граммофончик взял рюмку театральным жестом, поклонился собравшимся и начинавшей рокотать телекамере. Выпил до дна. Рюмка еще трепетала в его руках, а лицо начинало наливаться малиновой тяжкой краснотой, словно вся кровь хлынула в голову. Мозг стал разрываться от обилия крови. Глаза выпучиваться, словно у глубоководной рыбы. В них лопались кровяные сосуды. Роняя рюмку, под стрекот работающей телекамеры, он грохнулся на пол, под ноги толпе, и остался беззвучно лежать. И в этой тишине по всей галерее пронесся пронзительный визг, переходящий в истошный звериный вой. Это жена Граммофончика, уже не жена, а вдова, склонилась над ним. Она расстегивала ему под галстуком рубаху, под которой обнажилась впалая стариковская грудь, седые волосы и мальтийский медальончик с крестом.

По галерее катились волны ужаса. Людей сгребало туда, где, бездыханный, оплакиваемый вдовой, лежал Граммофончик и вокруг мелко поблескивали брызги разбитого хрусталя. Мэр, узнав о случившемся, мчался к месту смерти. Лысый, с покатым лбом, выпученными глазами, он хватал воздух открытым редкозубым ртом, был похож на рыбу зубатку, попавшую в сеть. Торжество превратилось в трагедию. Яркий, царственно задуманный праздник обернулся ужасной смертью. Эта смерть наполняла его затею мрачным смыслом, бросала на него черную тень. Он представлял, как завтра по всем телеканалам будут показывать мертвого Граммофончика и его, Мэра, дирижирующего светомузыкой, подымающего бокал шампанского. Злые комментаторы станут намекать, кому была выгодна эта смерть. Глубокомысленно приводить случаи, когда князей приглашали в Орду и там убивали. Рассказывать о давнишнем соперничестве московского и петербургского мэров. Это был провал, сокрушительное поражение, после которого нечего думать о свидании с Президентом.

Он прорвал круг, обступивший мертвеца. Наклонился, убеждаясь, что благородная душа покинула бренное тело и сквозь приоткрытые губы Граммофончика, словно продолжающие витийствовать, сочится малиновая пенка.

– Где врачи?.. «Скорую»!.. Реанимацию!.. – выкрикивал Мэр беспомощно, понимая, что лежащему на полу Граммофончику нужна не капельница, а лопата могильщика. – Моего личного врача Шапиро!..

– Какое несчастье! – ахал находящийся тут же Астрос. – Минуту назад он был совершенно здоров, чувствовал себя превосходно!

– Да где же врачи, черт возьми! – зло шипел Зарецкий. – Все предусмотрели – лобстеров с Борнео, дерево манго из Африки, девок из парижских борделей, – а врача нет!.. Идиоты!..

Белосельцев, стоявший рядом, отчетливо, сквозь вопли и плач, различал скрежет и хруст зубов. Это Революция впивалась в кадыки своих любимых сыновей и вырывала их с корнем.

Снаружи, вдоль набережной, засверкали голубые вспышки, и к подъему на мост подлетели машины.

– Наконец-то!.. Врачи!..

Толпа отхлынула, освобождая пустой коридор, в котором должна была появиться бригада врачей, в белом, с саквояжами и носилками, на бегу извлекая шприцы и спасительные инструменты. Но в прогале, меж деревьев и наряженных дам, вместо врачей появились люди в черном, в дырчатых масках с розовыми жуткими прорезями, в которых воспаленно горели глаза. Грохоча башмаками, держа в руках тяжелые автоматы, они промчались по галерее, опрокинув кадку с тропическим деревом, туда, где лежал покойник. Четверо из набегавших, издавая хриплые, парализующие волю крики, набросились на Астроса и Зарецкого, грубо и ловко вывернули им руки, нацепили блестящие наручники. Поддернули вверх, так, что у Астроса лопнул рукав, а Зарецкий испустил тонкий птичий крик от боли. Грубо понукая, поволокли их к выходу. Другие, в черных, натянутых на голову чулках, зыркая свирепо глазами, держа наготове тяжелые автоматы, отгоняли людей стволами. Пятились, жарко дышали красными, процветшими сквозь черную ткань губами. Ломали бутсами ветки упавшего экзотического дерева.

Все длилось минуты. Мэр, пораженный, не закрывая рта с фиолетовым, распухшим от ужаса языком, лепетал:

– Что случилось?.. Кто виноват?.. Я был далеко, не видел!..

Гости, напуганные автоматчиками, шарахались, бились о стеклянные стены, как залетевшие в комнату птицы. Какая-то дама истерически завизжала, стала колотить кулаками в прозрачную оболочку, желая выброситься в ночную реку.

Когда все немного поутихло и женщины стали тревожно жаться к своим мужчинам, а те по мобильным телефонам стали вызывать охрану, когда мертвого Граммофончика перенесли куда-то за кадки с деревьями и Мэр, старавшийся вернуть себе бодрый и властный голос, громко стал требовать в мобильник: «Директора ФСБ, и немедленно!» – когда в галерее установилась зыбкая тишина, снаружи, на набережной, вновь вспыхнули голубые мигалки. Все отшатнулись, ожидая вторжения черных, как черти, фигур. Но вместо них легкой, бодрой походкой, почти пританцовывая, почти не касаясь земли, появился Избранник. Он шел по озаренной галерее, ладный, приветливый, улыбаясь, внушая успокоение и надежду. Дочь устремилась навстречу ему, цветущая, дышащая силой и красотой. И пока они сближались, по чьей-то неведомой воле ударила громкая музыка, радостно-звонкая, брызжущая. За стеклом, в синей пустоте московской ночи, на Крымском мосту зажглась ослепительная надпись «Президент» – она полыхала бриллиантами, сыпала искрами, завивалась струями огня, трепетала торжественно и ликующе, отражаясь в реке драгоценным серебром. Избранник и Дочь сблизились, тот предложил ей руку, она обняла его маленький точеный локоть. Так они и шли, словно танцевали менуэт, и все восхищенно аплодировали, восторгались горящими за окном письменами. И только Мэр осунулся, сгорбился, свесил бессильные руки, стал похож на разделанную тушку зверька, которую подвешивают на крючок и пускают вдоль конвейера.

Через день он был вызван в Фонд, где его поджидал Гречишников. Белосельцеву казалось, линии кабинета, контуры мебели, оси симметрии, пропорции оконных рам были смещены, выгнуты, как на снимке, сделанном длиннофокусной оптикой. Пространство кабинета было искажено, пол и потолок не были параллельны друг другу, Гречишников сидел с расплюснутым, суженным лбом и раздвинутыми неестественными губами. То ли в голове у Белосельцева от перенесенных перегрузок взбухла жила и деформировала зрительные центры, то ли здесь, в Фонде, в силу неясных геофизических аномалий прошла искажающая волна и сморщила пространство.

– Ну как тебе вчерашний театр? Один спектакль в другом. Это и есть новая режиссура! Выше Станиславского! Выше Мейерхольда! Театр «Суахили» с элементами античного хора и итальянской комедии масок!.. – Гречишников смеялся, был возбужден, и лицо его в смехе казалось раздавленным, словно он вращался в бешеной центрифуге.

Белосельцев чувствовал на себе давление, какое бывает на борту вертолета, совершающего противоракетный вираж. Пытался понять его природу.

– Астрос в «Лефортово» держался как пленный Наполеон. Гордый, неприступный, скрестил на груди руки, отказывался говорить со следователем. Даже плюнул в Буравкова. Зато Зарецкий, понимая случившееся, валялся в ногах, плакал и умолял. Предлагал отступную в треть состояния. На что ему Копейко заметил: «Из вашего состояния вам оставлено ровно столько, чтобы можно было заказать у надзирателя туалетную бумагу»…

Красная площадь за окном необычно выгибалась, как округлая поверхность чешуйчатой металлической планеты, и башни Кремля, располагаясь на этой кривизне, заваливались в разные стороны. Казалось, вращение, породившее центробежные силы, смело с площади находившихся там зевак, и брусчатка пусто, жестоко блестела.

– Все огромное состояние олигархов – недвижимость, ценные бумаги, нефтяные поля, телевизионные империи, газеты, посреднические фирмы, банки, – все это перешло в нашу собственность. Невидимая работа Копейко и Буравкова была направлена на то, чтобы реальным собственником их корпораций стали мы, участники Проекта Суахили. Ты – один из участников. Ты имеешь в этом долю…

Белосельцев заметил, как по-новому, странно заглядывают в окно купола Василия Блаженного. Витые, ребристые, зубчатые, они словно поменялись местами. Одни из них выдвинулись, похожие на чалму раджи. Другие сместились, подобные булаве запорожца. Третьи, напоминавшие фантастический корнеплод, почти исчезли, показывали лишь один красно-золотой ломоть. И оттуда, от этих сместившихся куполов, исходила искривляющая пространство сила, она гнула линии комнаты, раздвигала и плющила губы Гречишникова, притягивала к себе находящиеся в комнате предметы. Бутылка коньяка, рюмки, блюдце с лимоном готовы были оторваться от стола, унестись в окно и, как к магниту, прилипнуть к куполам.

– Если хочешь, возьми акции сибирской нефти… Очень доходны акции алюминиевых заводов… Большая ликвидность у нефтеколонок, сеть которых разбросана по Европе и Америке… Рекламный бизнес в телекорпорации Астроса больше, чем у Зарецкого, но тот начал скупать региональное телевидение, а там рекламный рынок огромный… Кроме того, мы тебе предлагаем пост председателя совета директоров отличного крепкого банка, через который проходят деньги от торговли оружием и ядерными технологиями… Ты прекрасно поработал на «Суахили». И у тебя есть своя доля…

Храм Василия Блаженного был системой планет, которые в своем орбитальном вращении выстроились в линию, образовали «парад планет». Сила их притяжения сложилась и многократно усилилась, создавая невиданную гравитацию. Она ломала устойчивость мира, порождала в земной коре искривления и трещины, смещала материки, вызывала огромные цунами, и было слышно, как похрустывает площадь, трется друг о друга брусчатка, выдавливаются основания башен.

– Когда я соглашался работать с вами, я не думал об акциях, – сказал Белосельцев, чувствуя, как поле притяжения куполов мешает шевелиться губам и язык словно поворачивается в застывающем бетонном растворе. – Я думал о великом возрождении, о великом преобразовании, которое вы провозглашали. Где объединение территорий, возрождение СССР? Хотя бы намеки, первые сдвиги политики?

– Империи пространств кончились. Мир бьется за коммуникации и маршруты нефтепроводов. Все коммуникации Евразии проходят через Россию – Севморпуть, Транссиб. Другие народы будут выбредать со своих проселков, чтобы выйти на трансконтинентальные линии России. Что касается нефтепроводов, мы купим ленточные участки земли и проложим трубу. Россия сбросила с себя лишние территории и лишние, плодящиеся народы. Мы больше не станем кормить многодетные узбекские семьи и позаботимся о многодетности русских женщин. Возрождение СССР не актуально…

Белосельцев чувствовал, как исчезают его последние иллюзии и надежды. Мир, в котором существовали эти иллюзии, перепахивался огромным плугом. Материки перевертывались, ложились вверх дном. Полюса менялись местами. Реки вытачивали новые русла. Хребты проваливались. Равнины вздымались и горбились. Кромка океанов меняла рисунок, и в новом ландшафте мира, среди новых государств и столиц ему, Белосельцеву, не было места.

– Ты говорил о возвращении власти народу. О возвращении государству советов, разгромленных Истуканом в девяносто третьем году, в дни расстрела парламента. Где признаки этого?

– Их и не будет. Народовластие – фикция, придуманная умными диктаторами в еврейском окружении Ленина. Народ был страшно удален от власти и к ней равнодушен, что стало очевидно сначала в девяносто первом, а потом в девяносто третьем. Народ не поддержал путчистов и отвернулся от горящего Дома Советов. Вопрос не в народовластии, а в том, чтобы группа лидеров была национально ориентирована и владела национальным проектом развития…

Края куполов, заслоняя друг друга, смотрели в окно как множество разноцветных, взошедших на небе лун. Огненно-красный месяц. Лимонно-желтый. Иссиня-фиолетовый. Каждый был окружен цветным туманом. Будто над площадью, в разноцветном небе, приблизились к земле зловещие, прилетевшие из Вселенной светила, предвещая конец мироздания.

– Вы обещали, что отберете у банкиров собственность, экспроприируете олигархов и вернете богатства народу. Где обещанная национализация? Когда народ получит обратно нефть, железные дороги, алмазы?

– Народ равнодушен к форме собственности. Он хочет, чтобы ему платили за труд. Он будет благодарен олигарху, если тот повысит зарплату, и проклянет государство, если оно ее ненадолго задержит. Народ примирится с возвращением Кенигсберга Германии, а Курил и Сахалина – Японии, если это будет связано с повышением уровня жизни. Собственность, о которой ты говоришь, будет сконцентрирована в руках национально мыслящих промышленников и банкиров, готовых остановить экспансию в Россию еврейского капитала и обеспечить суверенность национальной экономики…

Белосельцев понимал, что дело его проиграно. Его перехитрили. Обольстили уверениями, угадали мечтания, использовали его опыт и ум и теперь открывают ему беспощадную истину, предлагая ее принять. И если он отвергнет ее, попытается восстать и ее опрокинуть, его расстреляют из бесшумных пулеметов, чьи темные рыльца едва различимы в цветных луковицах храма.

– Ты прекрасно поработал и ужасно устал. – Гречишников смотрел на него с благодарностью и дружеским, нелицемерным сочувствием. – Поезжай, отдохни. Хочешь – в Кению, половить тропических бабочек. Хочешь – на Сейшелы, покупаться, насладиться красотой смуглых женщин. Ты теперь богатый человек, можешь себе позволить многое. А хочешь – поезжай в свой любимый Псков и отдохни там душой.

Белосельцев чувствовал, что его отсылают. Угадывают его смуту и панику, возможность неподчинения и взрыва. Готовился новый этап «Суахили», в котором ему не было места. И его удаляли, чтобы он не создал помехи.

Он и рад был удалиться. Уехать в любимый Псков, где когда-то был счастлив и где судьба предложила ему выбор между белыми церквами и синими реками, служением красоте и природе и огромным яростным миром, куда он, молодой, ринулся опрометью, с жаждой впечатлений, в неутолимой страсти к новизне и познанию. Он уедет во Псков, оставив победителям этот мир, эту Красную площадь, этот Кремль, куда на смену умирающему властелину уже рвется новый хозяин. Ибо дело его проиграно, армия его бесследно рассеяна, командиры сорвали погоны и безропотно, без оружия, движутся в обозе врага. И он, одинокий солдат, оставляет поле сражения, убредает в леса.

Белосельцев подошел к окну, созерцая кремлевские башни. Мимо окна, на брусчатку, рокоча двигателем, вырвался странный аппарат. Двигаясь как автомобиль, на четырех колесах, с выхлопной струей гари, он был оснащен самолетным килем с нарисованной красной звездой. Вдоль корпуса выступали небольшие крылья, усиливающие сходство с самолетом. Вдоль фюзеляжа была прочерчена красная линия со множеством звездочек, отмечавших сбитые в бою самолеты. Когда аппарат проносился мимо окон вдоль Лобного места, на его борту отчетливо смотрелась икона Богородицы золотых и алых тонов. Когда, проскочив Лобное место, машина круто повернула, направляя ход к Спасским воротам, на другом борту возник портрет Сталина, золотистый и алый. За лобовым стеклом был виден пилот в шлеме и летных очках. В этой фантастической, приземлившейся на площади машине Белосельцев узнал «Москвич» Николая Николаевича, превращенный в самолет, чей киль трепетал на брусчатке, с плоскостей срывался зеркальный свет, радиатор украшал орден Победа, и за штурвалом, облаченный в одежды небесного воина, сидел русский пророк. Он мчался на бой.

Патрульные машины с разных концов площади устремились наперерез, но воздушный воин вел оружие к цели, недосягаемый для безнадежно отставших преследователей.

Небо над площадью клубилось разноцветными тучами. Брусчатка переливалась, как крыло бабочки. Таинственные светила и луны встали над площадью, и каждая кидала свой мертвенный свет. Звезды проступили на небе, и их орнамент был незнаком и ужасен. Созвездия, которые зажглись над Москвой, не имели названия. Кремль отбрасывал длинные темные тени, словно по ту его сторону вставало низкое жестокое солнце. Самолет направлялся туда, где бугрилось, переливалось чешуей огромное тулово Змея. Взбухшее кольцо дракона стиснуло башни, облегло стены, сдавило колокольни и храмы, запрудило ворота. И в сердце Змея, в его дышащую пасть, в его кольчатую разрисованную спину, нанося смертельный удар, спасая Москву и Родину, направил русский пророк заминированную машину, напевая то ли молитву, то ли песню Великой войны.

Белосельцев видел, как машина достигла незримой отметки на площади, остановилась, и из нее грянул взрыв. Острые брызги огня прорвали оболочку машины, оторвали киль, расшвыряли дверцы. В клубах ядовитого дыма из машины выпал пилот, он шевелился секунду и замер. К нему с двух сторон подъехали патрульные «Волги», выскочила охрана, она пробралась сквозь дым, набросилась на Николая Николаевича.

Белосельцев с криком отпрянул от окна, выбежал из подъезда к Лобному месту.

Он побежал к Спасской башне, где горел остов автомобиля и среди разбросанной жести лежал маленький оглушенный пилот. Дюжие охранники что-то делали с ним – то ли били, то ли сшибали огонь.

– Стоять!.. Назад!.. Документы!.. – преградили ему путь охранники. Они удержали его за локти сильными руками, стали просматривать извлеченные из кармана документы. Издалека он видел место взрыва, куда выбегало оцепление в черном, вставала череда автоматчиков. Хрупкое, смятое взрывом тело, от которого шел вялый дым, подняли и затолкали в легковой фургон.

– Черт бы его побрал. Еще один псих ненормальный.

Охранник, кивая на отъезжавший фургон, вернул документы Белосельцеву. И тот, не возвращаясь в Фонд, побрел по разноцветной брусчатке, раскрашенной Аристархом Лентуловым, под цветными светилами, горевшими в небе Москвы.

Дома он включил телевизор. В программе новостей сообщалось, что душевнобольной террорист взорвал автомобиль на Красной площади, направляя его на Кремль. Камикадзе в тяжелом состоянии доставлен в «Лефортово», где ему оказана медицинская помощь и следователи, как только он придет в себя, готовятся снять с него показания.

По другой программе показывали похороны Граммофончика на Новодевичьем кладбище. Свежая могила, заваленная цветами. Поредевшая когорта «демократов первой волны». Вдова, вся в черном, красивая, с беломраморной шеей и белыми полусферами открытых грудей. Рядом с ней Избранник. Она положила ему голову на плечо, беспомощно прижалась к нему, и у него в глазах слезы.

Здесь все было кончено, доведено до «черного квадрата». И чтобы не стать свидетелем или, не дай бог, участником нового этапа Проекта Суахили, он собрался уехать во Псков.

Часть IV

Операция «Гексоген»

Глава двадцать седьмая

Поездка во Псков была не обычным путешествием пожилого человека по местам его молодости и первой, незабвенной любви. Он ехал туда не для того, чтобы оказаться среди храмов, озер, сосняков, где было ему чудесно и где он пережил свою первую любовь. Не для того, чтобы спустя десятилетия испытать боль воспоминаний, сладкую муку недостижимости прежнего счастья. Он отправлялся туда с магической задачей обратить время вспять, проделать по световоду времени обратный маршрут к тому мгновению, к тому перекрестку судьбы, где ему было видение и явившийся на белой дороге, среди золотого поля подсолнухов, ангел позвал его за собой. Указал с горы на далекую белую церковь в Малах, где ему было уготовано место священника и где с любимой он мог посвятить свою жизнь познанию божественных истин. Он ехал во Псков, чтобы, подобно водолазу, погрузиться в огромный океан исчезнувшего времени и там, среди утонувших кораблей, потопленных материков, ушедших на дно поколений, найти крохотную скважину, в которую нырнет, промчится вспять, вынырнет в исчезнувшем времени. И снова окажется на белой пыльной дороге, среди огромных золотых цветов, над которыми встало пернатое диво, указывающее на далекий солнечный храм. Исправляя ошибку молодости, он откажется от прожитой жизни, от страстного и бессмысленного блуждания по миру, выберет храм, свою любимую Аню, служение Господу.

Он готовился к поездке во Псков, как к огромной духовной работе, как к позднему пострижению в монахи. Он собирался уехать, чтобы не вернуться.

За этими торжественными размышлениями его настиг утренний телефонный звонок. Голос, который взывал к нему, казался знакомым, с едва уловимым двойным дефектом, как если бы на одну монету были наложены две разные чеканки. Голос был вежливый, исполненный извинений, но в нем, как в перегретом электрическом проводе, присутствовала потаенная истерическая страсть, и казалось, голос мог вспыхнуть раскаленной зеленой искрой, расплавиться и распасться от внутренних, пробегавших сквозь него напряжений.

– Виктор Андреевич, поверьте, я не стал бы беспокоить вас дома, да еще в столь ранний час. Только неотложные обстоятельства заставили меня это сделать. Мне нужна встреча с вами, короткая, но немедленная. Не откажите мне в моей просьбе.

– С кем имею честь? – Белосельцев испытал муку, чувствуя, что над его возвышенными философскими построениями нависла угроза, как нависает над головой оборвавшийся электрический провод, с которого срываются прозрачные трескучие вспышки.

– Это я, Вахид Заирбеков. Поверьте, обстоятельства слишком серьезны.

Белосельцев мгновенно вспомнил молодого чеченца с тонким лицом, сросшимися, одним взмахом прочерченными иссиня-черными бровями, чья мелодичная русская речь была странно аранжирована музыкой Кавказа и Оксфорда. И это воспоминание, и возникшее в плече напряжение от тяжести несуществующего алюминиевого кейса с долларами, и дурнотный мышиный запах зеленых купюр, и доклад Премьера в собрании спецслужб, и эффектно поднятый над сценой футляр, перетянутый блестящей тесьмой, из которого, как в жутком фокусе, выпала отрезанная, с белыми бельмами, голова Шептуна, – все это жутко нахлынуло, и Белосельцев попытался отпрянуть, отдалиться от нависшего, смертельно опасного провода.

– К сожалению, Вахид, вы застали меня перед самым отъездом. Едва ли я вам буду полезен.

– Мне нужна краткая встреча, Виктор Андреевич. Это касается всех нас, патриотов России. Это не мое и не ваше личное дело. Простите за высокопарный слог, но это общенародное, общенациональное дело. И вы, когда будет поздно, не простите себе того, что не встретились со мной. Быть может, вы единственный человек в современной России, кто сможет меня услышать и отвратить беду.

Белосельцев чувствовал, как Псков, его белые церкви, его голубые высокие облака над горячими пыльными дорогами, его розовые сосняки и озера – все это отплывает, удаляется, и прозрачный Троицкий собор, парящий в полях, и темная долбленая лодка со стеклянной, водяной полосой, и тенистый сад с золотыми яблоками, и она, его милая, тянущаяся к ветке за налитым плодом, – все это опять исчезает, как миф и волшебная сказка, заслоняемые жестокой реальностью.

– Я вернусь через месяц, и тогда повидаемся, – пробовал отказаться Белосельцев, понимая, что его попытка тщетна и новая опасность, как длинная тень, стоит у его порога.

– Дело не терпит отлагательств, Виктор Андреевич. От нас с вами зависят сотни жизней. Как верующие люди, как граждане нашей общей Родины, мы не вправе отвернуться. Мне нужен пятиминутный разговор с вами.

Белосельцев чувствовал, как возрастает, удлиняется огромная тень у порога. И надо закрыться на все засовы, замкнуться на все замки, утихнуть, умолкнуть, притвориться несуществующим, мертвым. Переждать, когда тень достигнет своей максимальной высоты, лиловой спелости и начнет уменьшаться, бледнеть, растает и уйдет от порога. Но вдруг явился образ Николая Николаевича, русского пророка и мученика, в бинтах и повязках, лежащего на тюремной кровати, и сквозь бинты, черной дырой рта, беззвучно приказывающего: «Встречайся!» Белосельцев устыдился своей слабости и смиренно послушался.

– Через полчаса я выйду на Тверской бульвар. Приходите. Я уделю вам пять минут.

– Больше и не надо, Виктор Андреевич. Верю в вас, в русского патриота и гражданина…

Они встретились у тяжелой деревянной скамейки, под желтеющими липами с золотыми лужицами опавшей под ними листвы. Бульвар был полон сиреневого воздуха, сладкого тления, утренних теней. Рыбий блеск автомобилей был удален за древесные стволы, чугунные решетки, не нарушал безлюдного пространства, столь удобного для одиноких прогулок и тайных свиданий.

Вахид был бледен, утонченно красив и коварен, когда смотрел на Белосельцева жгучими, жадными, требовательными глазами.

– У меня есть экстренная информация, полученная из Чечни, от Шамиля Басаева. Эта информация для меня обременительна. Я не имею к Басаеву никакого отношения. Но он пользуется мной как ретранслятором, и я не могу избавиться от этой опасной и обременительной роли…

– Не думаю, чтобы я мог воспользоваться информацией, исходящей от Шамиля Басаева. Наше с вами знакомство случайно. Это был эпизод, и не более. Я слишком далек от людей, кому предназначена упомянутая вами информация.

– Вы генерал, вы разведчик. Вы были в Дагестане и вели переговоры с Исмаилом Ходжаевым. Вы включены в трагические события – в те, что случились, и в те, которым еще надлежит случиться. Вы единственный человек в Москве, который может дать ход информации…

Планета «Суахили», невидимая, как «черный карлик», обладала страшной силой гравитации, затягивала в себя явления мира, искривляла ход светового луча, деформировала время, свертывая в спираль. И он, Белосельцев, старался вырваться из ее притяжения, летел к далекому Троицкому собору в синих волнистых пространствах, но сверхплотный «карлик» возвращал его обратно, крутил на снижающейся орбите, всасывал в свою черную ненасытную прорву.

– Басаев просил передать: русские его обманули. Обещали нейтралитет в Дагестане, неприменение авиации, свободный отход в Чечню. Вместо этого применили массированные налеты штурмовиков, пути отхода подвергли авиационным и артиллерийским налетам, что привело к большим потерям. К тому же на границах с Чечней идет наращивание группировки федеральных войск, что чревато вторжением в Ичкерию. Дагестанская ловушка была использована русскими для создания повода к новой чеченской войне. Все свидетельствует, что до развязывания ее остаются считаные недели…

Чеченец был посланец, парламентер. Его умными, оснащенными русской лексикой устами говорил косноязычный полевой командир в пятнистой панаме, с черной косой бородой, подгонявший к окнам родильного дома рожениц в белых рубахах. Скрываясь за их пухлыми животами, тяжелыми, набрякшими молоком сосками, заслоняясь русскими младенцами, диктовал свою волю растерянному спецназу, останавливал танковые колонны, понуждал к переговорам рыхлого труса в Кремле, обрекая войска на унизительный мир. В словах, которые произносил на бульваре оксфордский чеченец Вахид, была предельная достоверность. Их следовало не проверять, а пользоваться ими как стратегической боевой информацией, влияющей на судьбу государства. И он, Белосельцев, разжалованный генерал, отринутый государством разведчик, замысливший побег, был возвращен. Поставлен у стены под вскинутыми стволами. Помещен в самое яблочко, расчерченное сеткой прицела.

– Шамиль Басаев велел передать: если не прекратится наращивание группировки Российской армии, если впредь в Моздок будут перебрасываться эскадрильи штурмовиков и вертолетов, если в Дагестане продолжатся расправы над друзьями чеченцев, Москву ожидают взрывы. Не те, в троллейбусах, которые напугали пенсионеров и безбилетников, и не в торговых лотках на рынках и в подземных переходах, а взрывы многоэтажных домов со всеми жильцами, взрывы такой силы и мощи, что на месте взрыва останутся огненные котлованы, а сами дома с людьми превратятся в пар…

Перед Белосельцевым красовался враг, молодой, беспощадный. В его горящих, как черная ртуть, глазах плескалась ненависть, и ее природа была неясна Белосельцеву. Она полыхала старинным огнем, упрятанным в семя горных вольнолюбивых мятежников, явившихся к подножию Кавказа из загадочных, забытых времен, оскорбленных какой-то древней обидой, заряженных на отмщение, передающих от дедов к внукам огненный беспощадный завет. Молодой чеченец, присевший на краешек московской скамейки, принес в Москву смерть. Он извещал о ней Белосельцева, вовлекая его в катастрофу.

– Басаев сказал: неделя на устранение проблемы. Иначе Россия содрогнется от взрывов. Она заминирована. Взрывчатка доставлена в каждый крупный город, взрывники присутствуют возле атомных станций, плотин, химических предприятий. Чеченская диаспора имеется в каждом регионе, в каждой губернской столице, и поиск диверсантов бессмыслен. Басаев говорит, что поставил на колени Россию обычным рейдом в Буденновск. Теперь он поставит ее на колени взрывами в Москве. Если ультиматум не будет принят, москвичи пожалеют, что они поселились в Печатниках, пожалеют, что поселились в Москве. Вы должны передать руководству ультиматум Басаева…

Поразило слово «Печатники». Снова возник образ Николая Николаевича, чье лицо было в липких бинтах, а из черной ямы рта несся умоляющий стон.

– Я не в силах повлиять на концентрацию войск, на перемещение эскадрилий, – сказал Белосельцев, стараясь понять, почему возникло слово «Печатники». – Я отставной генерал. Мои связи с ФСБ давно прерваны. Наше знакомство было случайным, как случайной была моя поездка к Исмаилу Ходжаеву. Ультиматум Басаева, в который вы меня посвятили, не будет услышан властью. Вы можете передать его напрямую политическому руководству страны. Или вбросить его через прессу. Едва ли я вам буду полезен.

– Виктор Андреевич, ультиматум передадите вы, и никто другой. Вы связаны с влиятельными силами российского общества, которые управляют реальной политикой. С вашим участием за короткое время было совершено несколько акций, которые подтверждают уровень вашего влияния. Мне было приказано донести содержание ультиматума до вас, ибо это самый действенный способ изменить ход событий, избежать кровопролития с обеих сторон, остановить войну. Вы патриот России и не упустите случая помочь ей в беде.

Чеченец смотрел на него властно и радостно, словно владел его волей. Москва кругом была заминирована. Ампирный, яичного цвета особняк с чугунным балконом. Памятник Пушкину на бронзовом постаменте с красной каплей букета. Старый дуб на бульваре, обнесенный цепью. Скамейка, на которой они сидели. Смуглые пальцы чеченца с серебряным мусульманским перстнем лежали на контакте взрывателя, и он был готов поднять на воздух громады домов, глыбы асфальта, кремлевские башни и храмы. Был готов погибнуть в пламени взрыва, унеся с собой ненавистную столицу врага.

– Почему вы сказали «Печатники»? – спросил Белосельцев, пытаясь преодолеть гипнотизм чеченца, его ярких радостных глаз.

– Печатники?.. Нет, вам послышалось… Я говорил о Москве… Поверьте, я подневольный человек, выполняю поручение. – Глаза чеченца потухли под выпуклыми коричневыми веками, голос из требовательного, страстного стал виноватым, вибрирующим, и в нем сильнее зазвучало английское произношение. – Я житель Москвы, как и вы. Люблю Москву. Здесь мое дело, мои родные, мой дом. Я, как и вы, не хочу этих взрывов. Боюсь их. Если мы можем помочь москвичам, помочь соотечественникам, мы должны сделать это, Виктор Андреевич… Спасибо, что уделили мне время… Позволю себе через несколько дней позвонить вам… Будьте здоровы, Виктор Андреевич.

Чеченец поднялся, стройный, гибкий, узкий в талии, как наездник. Пошел по аллее, уменьшаясь, тая в сиреневом воздухе, растворяясь среди пестрых теней бульвара. А Белосельцев остался сидеть, отрешенно повторяя слово «Печатники».

Необходимо было действовать, не теряя минут. Следовало пойти в ФСБ, отыскать несколько былых сослуживцев и, не спрашивая, какому богу они служат, с кем были в проклятый август девяносто первого, когда на Лубянке валили Дзержинского, и в проклятый октябрь девяносто третьего, когда танки на набережной сжигали парламент, закрывая глаза на их измену присяге, поведать об угрозах чеченца. Но тогда умный следователь, многоопытный оперативник виток за витком размотает весь клубочек «Суахили». Вскроет глубинную грибницу проекта, на которой, словно грибы, вырастали операции, одна беспощадней другой. Взрывы, грозящие городу, вырастали все на той же грибнице, пропущенной сквозь Кремль, московские салоны и банки, коридоры министерств и телестудии, – грибнице, о которой он был обязан молчать. Поход в ФСБ отменялся.

Он позвонил в Фонд к Гречишникову, и, по счастью, тот оказался на месте.

– Ну конечно, приезжай!.. Собираешься в путешествие?.. Конверт с деньгами тебя ждет!.. Приезжай, хоть выпьем на дорожку!.. – радостно, в прекрасном настроении пригласил его оранжевоглазый витютень.

В Фонде встретил его жизнерадостный друг, от которого исходило тонкое сияние успеха, изливались волны жизнелюбия и благодушия, и казалось, где-то рядом, в китайской фарфоровой вазе, стоит букет душистых осенних цветов.

Белосельцев, сбиваясь, находя и теряя нить, поведал о встрече с чеченцем, излагая суть ультиматума, делясь своими домыслами и прозрениями.

– Сказал, что Москва заминирована… Группы диверсантов повсюду – на атомных станциях и химических производствах… Диаспора в каждой губернии… Если не прекратят концентрацию войск и переброску штурмовой авиации… Уверен, не пустая угроза…

Зрачки Гречишникова дрогнули и слегка потемнели, словно в них сменили светофильтр, но при этом они продолжали блестеть и смеяться.

– Проклятые черножопые!.. Достали!.. Куда ни придешь – в лоток, в префектуру, в зубную лечебницу или в банк, – везде сидит черножопый, считает русские денежки!.. Доберемся до них, почистим Россию от кавказцев!.. Азеров обратно в Баку, в вагонах для перевозки ядов… Чеченцев – в пломбированных, в Магадан, в заполярную Ичкерию… Не бери в голову!.. Этот Вахид Заирбеков – мелкий спекулянт и жулик… Мы его прищучим, чтобы к порядочным людям не звонил спозаранку!..

– Он не пугал, не шантажировал… Поверь моей интуиции… У него были глаза человека, готового взорвать… Он сказал, что у них все готово… Выбраны жилые дома, завезена взрывчатка, готовы взрывники… Сказал, что Москва заминирована… Выбрал меня, чтобы я связался с тобой, довел до Кремля требование прекратить концентрацию… Он в курсе всех наших дел, в курсе дагестанской поездки… Поверь, это очень серьезно…

Оранжевые, голубиные глаза Гречишникова снова дрогнули, стали темнее, но продолжали смеяться.

– Ну, если ты так встревожен… Давай сообщим друзьям в ФСБ, дадим сигнал в МУР… Пусть профильтруют чеченских авторитетов, прочешут подвалы и склады… Пусть задействуют агентуру в кавказских землячествах… Если есть хоть намек, взрывчатку отыщут… Но не стоит тебе так волноваться… Такие блефы распускаются по Москве ежедневно…

– Ты не видел его глаз, не слышал его интонаций… Они были такие же, как и в случае с генералом Шептуном… Поверь, я знаю, когда человек просто пугает, а когда готов убить… Они взорвут жилые дома в Москве… Он проговорился и назвал Печатники… Именно там нужно организовать массированный поиск…

Гречишников прикрыл глаза веками, и они, невидимые, трепетали, бурлили, будто кипели, закупоренные в глазницах.

– Я не верю, что они готовы взорвать. Но если это случится, если они пойдут на это злодеяние, оно нанесет им страшный вред, а нам, как ни странно, сыграет на руку.

– Что ты имеешь в виду?

– Нам нужен серьезный повод для начала войны в Чечне. Нам нужно согласие народа на вторжение армии в Чечню, где на этот раз мы додавим их в гадюшнике, в Грозном, Ачхой-Мартане, в Веденском и Аргунском ущельях. Нам нужно показать мировой общественности дымные ямы в Москве, похороны растерзанных взрывами жителей, чтобы Европа не подняла хай, когда мы оставим от Грозного ядовитый котлован, наполненный костной мукой. И главное, нам нужен повод, чтобы Избранник лично возглавил поход на Чечню, раз и навсегда раздавил чеченскую гадину, мстя за взорванные дома, за убитых детей, за поруганную русскую честь. И тогда народ на руках внесет его в Кремль как своего избавителя.

– Ты приветствуешь взрывы в Москве? Ты готов использовать взрывы в интересах Проекта Суахили? Но ведь это цинизм! Это страшнее, чем преступление!

– Ты так считаешь? – Гречишников приподнял веки, и его оранжевые круглые глаза будто вскипели от ярости, гнева, презрения. – Я бы не стал их останавливать. Пусть взрывают. Если истории из всех бесчисленных вариантов угодно избрать этот вариант развития, если ей угодно проломить ход в будущее с помощью этих взрывов, если Богу угодно произнести это, а не другое слово, мы станем с тобой препятствовать? Кто мы такие, чтобы препятствовать промыслу Божию?

– Ты говоришь ужасные вещи. Ты ждешь этих взрывов. Может, ты их и готовишь? Может, чеченцы и ты – вы делаете общее дело? Ты сам провоцируешь их на эти ужасные взрывы?

– Может быть. – Глаза Гречишникова смеялись, презирали, яростно отрицали Белосельцева. – Маленькая история делается маленькой кровью. Большая история делается большой кровью. Великая история делается великой кровью. История имеет красный цвет. Все деяния, которые запомнило человечество, имеют цвет выпущенного наружу гемоглобина. Мы делаем великую историю, проламываемся сквозь тупик, куда нас затолкали предатели и тупицы. И для этого нужен взрыв. Проект Суахили есть проект по управлению историей, в том числе и с помощью направленных взрывов. Если для исторического творчества нужен грузовик гексогена с русским водилой, чеченский взрывник, который повернет взрыв-машинку, азербайджанский торговец, который спрячет на время взрывчатку, мы всем этим воспользуемся. Кто мы такие, чтобы не замечать Перст Божий? Разве не нашими руками делает Бог историю? Мы – орудие Божие, и наши руки пахнут не ладаном, а гексогеном!

Белосельцеву казалось, что перед ним сумасшедший, возомнивший себя демиургом. Глаза цвета сурика сияли счастьем безумца, разглядевшего способ уничтожить опостылевший мир.

– Ты должен быть благодарен, что тебя приобщили к истории, выхватили из пыльного чулана, куда ты спрятался от гулов мира. На тебе блеск исторического творчества, блеск Божией десницы. Ты многое сделал и сделаешь больше. Ты займешься конструированием новой партии, на которую обопрется Избранник. Займешься подбором людей, созданием штаба, открытием региональных отделений. У тебя будут деньги, в твоих руках будет пресса. В кратчайшие сроки мы создадим движение, наречем его именем русского тотемного зверя и отбросим с политической арены еврейских демократов и допотопных беспомощных коммунистов. Мы создадим могучий рычаг, с помощью которого Избранник начнет свою революцию. Но до этого мы должны взрывами раскачать полусонный народ, довести его до истерики. Мы должны объяснить войскам, почему они должны войти в Грозный, превратив его перед этим в руины. Мы должны показать народу Избранника, прилетевшего в Чечню принимать парад Победы. Мы должны добиться у Истукана, чтобы он отрекся от власти, а благодарный народ на выборах вручил эту власть Избраннику. И что тут поделать, если для этого требуется пролитие крови. И мы ее прольем…

– Ты сумасшедший!.. Тебе нужен психиатр!.. Я должен буду рассказать о нашем разговоре!.. Пойду в газету и сделаю заявление в прессе!..

Два оранжевых, словно накаленные лампы, глаза погасли, и было видно, как в них остывают и меркнут спирали. Гречишников тихо, счастливо засмеялся.

– Ну как же я тебя разыграл… Какой же ты восприимчивый… Ну какие там взрывы, какие чеченцы… Маленький шантажист и пройдоха, специалист по фальшивым авизо… Ну хочешь мы его арестуем и снимем с него показания?.. Успокойся, старый товарищ… Ты устал, твои нервы изношены… Право слово, поезжай, отдохни… Хоть в Кению, хоть на Лазурный Берег или в свой мистический Псков… Вот деньги, этого хватит на отпуск. – Он достал из ящика пухлый конверт, в котором, как кусок малахита, зеленели доллары. – Спасибо, что заглянул… Я сейчас должен ехать к Избраннику… Станем обсуждать рождение новой партии… – Он приобнял Белосельцева, проводил до дверей. И тому опять показалось, что где-то, невидимая, спрятана ваза, полная душистых осенних цветов.

Он шел по набережной, между солнечным разливом реки и слюдяным, стрекозиным блеском скользящих, будто слипшихся лимузинов, за которыми, нежно-розовая, вздымалась Кремлевская стена, и над ней, сквозь деревья, белоснежно проступали соборы. Он изумлялся наваждению, которое недавно пережил. Поддался сначала на шантаж наглого молодого чеченца, а потом на дружеский, хотя и жестокий розыгрыш Гречишникова, решившего посмеяться над его мнительностью и склонностью к панике. Слава богу, дурацкая история окончена, и он, успокоенный, движется по Москве, огромной, необъятной, с бесчисленными жизнями, каждая из которых, словно маленькая ракушка, прилепилась к каменным твердыням. Занята своими сиюминутными прихотями, заботами, добыванием хлеба насущного, бесхитростными развлечениями и забавами. Вон скользит по Москве-реке спортивная лодка, длинная, как лезвие, оставляя солнечный, слепящий надрез. Загорелые гребцы красиво, в такт, сжимаясь и распрямляясь, словно пружина, толкают лодку тонкими веслами. Вот в медленно текущем автомобильном потоке за стеклом спортивной красной «Альфа-Ромео» сидит черноволосый кавказец, прижимает к уху мобильный телефон, белозубо смеется, и по его победному играющему выражению лица ясно, что он разговаривает с женщиной. Напротив, через реку, белеет особняк английского посольства, на его лепном фасаде развевается британский флаг, и видно, как у гранитного парапета обнимаются юноша и девушка, он показывает ей на воду, и там, куда он показывает, крохотные, черные на солнечной реке, плывут утки. Город шумел, переливался, источал в небеса стеклянный, тающий воздух, не замечал Белосельцева, и тот радовался, ощущая себя безвестной частичкой любимого, вечного города.

Но вдруг паника к нему вернулась. Он вспомнил сатанинские, огненно-желтые, как осветительные приборы, глаза Гречишникова и чувствовал уверенность, что тот знает о взрывах, готовит их, что между ним и чеченцем существует жестокая связь, и город, который безмятежно переливается вспышками стекла, золотом соборов, мелькающими в автомобилях лицами, заминирован, доживает свои последние часы и минуты.

Он шел по набережной, и ему чудилось, что мост через реку взрывается, разламывается посредине уродливой вспышкой, рушится в реку железными фермами, осыпая мусор машин, пешеходов, и река вскипает от раскаленного железа и камня, и в нее, как град, выбивая пузырьки, расходящиеся круги, падают с неба перевернутые лимузины, валятся сломанные фонарные столбы, оседают клочки обугленных флагов.

Он торопился навстречу храму Христа Спасителя, и ему казалось, что белый собор вдруг оседает от тупого взрыва, ломаются угловые купола, открывается в стене зияющий пролом, из которого, как на старой киноленте, выносится мутное облако дыма, тусклая гарь, остатки позолоты, и в земле, сотрясая ноги, катится взрывная волна.

Он пересекал Манежную площадь с белым лепным дворцом, и ему виделось, что вся она, чешуйчатая и блестящая от автомобилей, взламывается, встает на дыбы, проваливается в черный котлован, куда, как с противня, сыплются машины, и Пашков дом, еще недавно торжественно-белый на зеленой горе, кажется гнилым зубом с дымным дуплом, и в небе, как горящие птицы, летают обожженные рукописи, пылающие книги, сыплется горячий пепел.

Белосельцев задыхался, открыв по-рыбьи рот, словно вокруг сгорел кислород и он глотал ядовитые пироксилиновые газы. Выпучив глаза, хватаясь за сердце, он молил: «Господи, спаси Москву», – и город дрожал в стеклянной дымке, словно начинал колебаться от взрыва.

Его мнительность обретала формы безумия. Он смотрел на старушку, держащую за руку маленькую смешную девочку в полосатых чулках и трогательном колпачке, и думал, что они через минуту будут уничтожены взрывом. Заглядывал в лицо молодой прелестной женщине, чьи золотистые волосы раздувал ветер с реки, и представлял ее в гробу, на кладбище, среди жертв, унесенных взрывами. Он уступал дорогу самодовольному толстяку, с небрежно повязанным галстуком и маленьким модным чемоданчиком, и думал, как тот будет лежать на развалинах и из его разорванных брюк будут торчать красно-белые обломки костей.

Он подозревал всех, кто попадался навстречу, проскальзывал в лимузинах, на секунду встречался глазами. Черноволосого, с синей щетиной юношу, который вполне мог оказаться чеченским взрывником, заложившим заряд в подворотню и ждущим минуту, чтобы нажать на взрыватель. Лысого, с потным розовым лицом водителя за рулем юркого фургончика, вильнувшего на желтый свет, чтобы успеть провезти взрывчатку, упрятанную в тюках под грудой картошки. Надменного шофера в длинном иностранном лимузине с фиолетовой мигалкой, что мог быть соучастником диверсантов и сейчас торопился доставить секретный приказ, по которому через час начнет взрываться Москва.

Белосельцев метался по городу, путаясь в бульварах, набережных, многолюдных проспектах и тихих переулках, ожидал катастрофы, безмолвно моля: «Господи, спаси Москву!»

– Виктор Андреевич, откуда ты, друг сердечный! – Этот оклик остановил его посреди переулка, сквозь который проглядывала нежно-желтая, как яичный порошок, Кропоткинская и который был украшен ресторанной вывеской, веселой и дурацкой, с каким-то пиратским колесом и дощатой кормой старинного фрегата. – Я спешу за тобой, думаю: ты, не ты!

Кадачкин стоял перед ним, плотный, в дорогом, вольно сидящем пиджаке, круглоголовый и синеглазый, чьи пепельные волосы были подстрижены по-спортивному, бобриком. С ним виделись совсем недавно, в злополучный час выступления Премьера, когда скатилась со сцены окровавленная голова Шептуна. Теперь он возник непредсказуемо, как спаситель, точно так же, как возникал дважды в Африке – на дороге из Лубанго к Порту Алешандро, где Белосельцеву грозило пленение, и в русле сухого ручья, где Белосельцев прятался от конвоя «Буффало», слушая стоны умирающего слона, а по руслу, сидя на бэтээре и свесив длинные ноги в перепачканных бутсах, ехал Кадачкин, матеря водителя. Теперь он стоял перед Белосельцевым в центре Москвы, и тому казалось, не было желанней встречи, не было спасительней голоса.

– Мы тогда с тобой, Виктор Андреевич, пересеклись ненадолго и опять потеряли друг друга. Как жив-здоров? – Кадачкин вглядывался в потрясенное лицо Белосельцева, пытаясь понять природу его смятения.

– Да так, как-то все кувырком, – беспомощно ответил Белосельцев.

– Слушай, – Кадачкин крутанул круглой лобастой головой, зачерпнув синими глазами вывеску ресторана, – давай зайдем пообедаем. В которые-то веки. Потолкуем, тряхнем стариной.

Белосельцев не стал перечить, с радостью согласился, боясь отпустить от себя уверенного, сильного друга, в чьей защите снова нуждался.

Они вошли в ресторан и очутились в уютном московском дворике с глухой кирпичной стеной, увитой плющом. Сверху, из-под зеленых кущ, изливался серебряный водопад, наполняя темную заводь, на которой качались кувшинки и тростники. Под солнечной сенью желтеющих прозрачных деревьев стояли деревянные столики, и один из них, рядом с водопадом, с цветами, всплесками солнца, заняли друзья, радостно озирая один другого.

Официант восточного вида, не вызвавший у Белосельцева недавней болезненной подозрительности, деликатный, предупредительный, принял заказ, вычитанный по складам Кадачкиным из кожаной увесистой книги. И скоро на столе, цветисто занимая его дощатую поверхность, появились запотевшая бутылка водки, рюмки, пышная ароматная зелень, слезящийся овечий сыр, красная и черная фасоль, желтые, окутанные паром, похожие на маленькие молодые планеты хинкали, продолговатое блюдо с люля-кебабами, насаженными на миниатюрные пики, и кувшин кислого молока с измельченной зеленью, и желтый, как полная луна, теплый лаваш. Белосельцев, почувствовав себя голодным, радовался этому восточному изобилию, изобретательности хозяев ресторана, превративших утлый дворик в таинственный грот с пленительной струей водопада.

– Ну, за встречу, за Африку, за русскую дружбу! – поднял налитую до краев рюмку Кадачкин, и, когда они чокались, несколько сочных капель проблестело и упало на стол. Еда была отменной. Люля-кебабы таяли во рту. Из хинкали пробивался на язык раскаленный сок, который тут же запивался холодным кислым молоком, а последнее служило великолепным сопровождением водке, создавая круговорот вкусовых ощущений, лишь распалявших голод.

– Ну так что с тобой приключилось? – спросил Кадачкин, обкусывая железную шпажку с насаженной колбаской сладкого мяса. – Мчишься по Москве, будто за тобой гонится весь батальон «Буффало» или ты преследуешь Маквиллена, пожелавшего от тебя улизнуть. Какая такая незадача?

– Столько не виделись. Столько воды утекло, – не отвечая на вопрос произнес Белосельцев, чувствуя сладчайший хмель, от которого в водопаде, казалось, переливались серебряные ручьи, проникая в темную глубину водоема. – С тех пор, как мы расстались в Лубанго и я еще чувствовал запах распаренного эвкалиптового веника, с тех пор целая эпоха прошла. Нет страны, нет армии, нет государства. Есть мы с тобой, и у каждого общая боль. Ты-то как жил эти годы?

– Еще пара африканских стран в атташате. Потом центральный аппарат ГРУ. Когда все стало валиться – Карабах, Армения в Седьмой гвардейской, Прибалтика. Видел, как обезьяны добивают великую армию, и главная обезьяна в Кремле. Когда случился ГКЧП, вздохнул с облегчением. Наконец-то добьем негодяев! Поднял батальон по тревоге, взял под контроль несколько военных объектов. А потом – облом, блеф, блевотина. Когда наркоманы стали срывать красный флаг, отстрелялся по ним из СВД, а потом написал рапорт на увольнение. С тех пор кувыркаюсь в какой-то перхоти. Торгую зубной пастой и ваксой, лампочками и батарейками. Как белые офицеры в Стамбуле. Только в тараканьих бегах не участвую. А так – точь-в-точь!

– Неужели все безысходно? Враг, которого мы гоняли по миру, гоняет нас теперь по Москве. Ну понятно, политики-сволочи первые все продали. Народ-обыватель не захотел подняться. Но силовые структуры? КГБ, которое, казалось, сплошь состояло из рыцарей. Или твое ГРУ? Почему нет отпора? – Белосельцев захотел рассказать боевому товарищу о Проекте Суахили, в который был вовлечен, но угрюмая тревога и тяжесть сомкнули уста.

Кадачкин наполнил рюмки, и они выпили молча, не чокаясь, словно поминали страну. В водоеме всплыла на поверхность, схватила серебряный пузырь и снова ушла в глубину красная ленивая рыбина.

– Я, конечно, ушел от дел, превратился в мелкого неудачливого торговца, но все же кое-какие связи остались. Иногда встречаюсь со своими, перезваниваюсь. – Кадачкин говорил осторожно, словно раздумывал, предлагать ли Белосельцеву свои непроверенные, не имеющие особой ценности мысли. – Ходят какие-то слухи, какие-то намеки, что будто бы в твоей бывшей конторе существует костяк людей. Какой-то законспирированный союз. Какой-то, если угодно, тайный орден, который сохранился после катастрофы. Сберег связи, финансы, возможности. Заложил сети в структуры новой власти, в банки, в телеканалы. И что этот орден КГБ неформально связан со всеми влиятельными силами страны, управляет процессом настолько, что многие из недавних событий, такие, как устранение Прокурора, отставка Премьера, выдвижение новой, неожиданной плеяды политиков, объясняются деятельностью твоих бывших партнеров, которые медленно всплывают на поверхность…

Словно в подтверждение его слов, из темной глубины водоема, по которой разбегались плески падающих блестящих ручьев, вновь всплыла красная пучеглазая рыбина. Осмотрела их выпуклыми, телескопическими глазами, хватанула серебряный пузырек и ушла в темноту. Белосельцеву с его вернувшейся мнительностью показалась, что рыба следит за ними, слушает их разговоры, и они в безлюдном дворике находятся под пристальным наблюдением бессловесных рыб, мерцающих зайчиков солнца, удаленного, смиренно стоящего официанта. В словах Кадачкина он уловил едва различимое дребезжание, как в колокольчике, по которому пробежала трещинка, искажающая чистый звук.

– И нечто подобное, как мне давали понять, существует в ГРУ. Закрытая, хорошо организованная когорта, включающая отставников-генералов, офицеров, внедренных в коммерческие структуры, военных атташе посольств, командующих округами, генштабистов. Якобы эта группа составляет свой орден, соблюдает свою конспирацию. И многие из необъяснимых процессов нынешней политической жизни – крах движений и партий, возвышение корпораций и банков, срыв безупречных операций власти – объясняются существованием этих двух орденов, их борьбой и соперничеством, разницей их представлений о будущем государства Российского. Впереди решающая схватка двух тайных обществ, которая и определит судьбу России. Будем ли мы или нет. Ты ничего об этом не слышал?

Трещинка искажала и гасила звук, как в бронзовом буддийском колокольчике с крылатой танцовщицей из Ангкора, стоящей у него на столе. Белосельцев улавливал это легкое фальшивое дребезжание, глубоко сокрытое в доверительных интонациях старого друга. И уже не случайными казались их встречи. Та, в день отсечения головы Шептуна, и эта, в дни роковых ожиданий. События, прокатившиеся над их головами с момента расставания на солнечном аэродроме Лубанго, когда жужжащие моторы пронесли Белосельцева над песчаной горой с огромной скульптурой Христа, – эти события могли изменить их обоих. Превратить во врагов, поставить в разных углах враждующего, расщепленного общества. И не следовало бы им обнаруживать свои нынешние сущности, а лишь вспоминать то давнишнее, полное красоты и опасностей время, осмысленное и великое, когда оба они, африканисты-разведчики, в разных структурах служили единому целому – своему государству.

– Ничего об этом не слышал, – рассеянно сказал Белосельцев, старинным приемом создавая защитный экран вокруг мыслей, подлежащих сокрытию. Этим экраном были воспоминания об Африке, о ее таинственной красоте и природе, среди которых он выполнял боевое задание. О ее красноватой земле, пахнущей тлением, с остатками ядовитой пыльцы, чешуйками хитина умерших крылатых тварей, с комочками глины, словно пропитанной кровяными тельцами, и он на камне, на берегу океана, рисующий красной глиной профиль африканской красавицы. – Ничего об этом не слышал. А в чем их сущность, этих двух орденов?

– Мне, конечно, трудно судить. Я мало что знаю. Быть может, это вымысел фантазеров, желающих на пепелище, среди полной беспомощности и разгрома, усмотреть иллюзию сопротивления. – Белосельцев чувствовал, как Кадачкин закладывает дистанцию между собой и тем, что намерен был сообщить. И длина этой дистанции содержала в себе степень достоверности, уровень обмана, глубину сокрытия, на которую желал спрятаться от Белосельцева его прежний боевой товарищ. – Будто бы в недрах госбезопасности после разгрома Берии и хрущевских репрессий по отношению к элите разведки возникло потаенное, глубоко законспирированное ядро, затаившее ненависть к партийным дилетантам, к комсомольским выдвиженцам, захватившим контроль над КГБ. Этот тайный кружок восстановил влияние органов и добился устранения Хрущева, но эта цель казалась промежуточной, и конспираторы госбезопасности поставили целью захват власти в стране, устранение одряхлевшей идеологии, проведение радикального реформирования косного государства и общества. Кружок, возглавляемый Андроповым, и стал основой тайного ордена КГБ…

Белосельцев слушал Кадачкина, словно заносил его мысли на тонкие листы папиросной бумаги. Складывал их бережно один на другой, чтобы позже, в тиши кабинета, просмотреть свои беглые записи, построить целостный образ беседы, где главная суть остается невысказанной, образует фигуру умолчания. По контурам пустоты, по отсутствующим фрагментам рассказа он сможет угадать скрытые побуждения собеседника. Он слушал машинально, старался не понять, а запомнить, заслоняясь от проницательного взора Кадачкина картинами африканской природы.

…Джип с ангольским водителем качается в лесной колее. Грузовичок с двуствольной зениткой задевает низкие ветки. Автомат, перепачканный глиной, торчит между ног. И в открытое окно влетает горячий влажный ветер Африки, пахучий и маслянистый, как женские подмышки, сладостно-пряный, волнующий, словно запах спальни, где только что лежала горячая, утомленная любовью красавица.

– Этот кружок, управляемый Андроповым, включал в себя модных политических журналистов, референтов партийных начальников, видных писателей и актеров с либеральными взглядами и, конечно, разведчиков, дипломатов, экономистов – всех, кто выезжал за границу, был наделен дополнительными степенями свободы, располагал информацией и влиянием. В этом кружке, где царили застолья, смешные еврейские анекдоты, красивые женщины, переходившие от одного члена клуба к другому, наряду с богемой и праздным времяпрепровождением на дачах и роскошных квартирах, делались важные дела. Продвигались фигуры на видные роли в газеты и журналы. Обеспечивались нужные назначения послов и руководителей партаппарата. Направлялись за рубеж делегации. Присуждались престижные премии. Постепенно создавался либеральный общественный слой, связанный круговой порукой, неформальными узами дружбы, где вызревали идеи реформ – разрядка, конвергенция, перестройка. Когда Андропов стал главой партии, орден КГБ, по-прежнему законспирированный, имел на своей периферии огромную сферу влияния в партии, в культуре, в органах власти и информации. Там была негласно заявлена идея смены политического строя…

…Бабочка бьется в сачке, просвечивая сквозь кисею красными и зелеными пятнами. Он поднял сачок с пойманным крохотным ангелом, осеняет им далекие голубые холмы, могучие купы деревьев, круглые островерхие хижины, где рядом пасется тощее стадо, и чернокожий бушмен, со слезящимися глазами и грязной тряпицей в паху, держит на плече сухой изогнутый лук, а из деревянного колчана торчат тяжелые, с орлиными перьями, стрелы…

– Конвергенция, заявленная Сахаровым, обнаружила себя в конвергенции разведок, советской и американской. Крупные агенты ЦРУ и КГБ заключили негласный пакт о создании единого центра, управляющего разоружением, снижением конфронтации, погашением локальных конфликтов. Этот центр мыслился как зародыш будущего мирового правительства, в интересах которого трансформировались СССР и Америка. На встрече с Рейганом в Рейкьявике Горбачев, оснащенный рекомендациями ордена, обещал демонтировать коммунизм и Советский Союз, что и было сделано в девяносто первом году. Крах коммунизма, обвал советского государства, хаос при создании нового строя, разгром КГБ на время прервали управляемый процесс перестройки, заставили орден снова уйти в подполье. Действуя из подполья, используя американские связи, этот орден готовит устранение прогнившего либерального режима, установление контроля над историческим процессом, выведение на авансцену человека разведки, который смог бы продолжить строительство нового мироустройства, где Америке отводится верховное место, а Россия встраивается в концепцию нового мирового порядка. Говорят, этот орден состоит из генералов внешней разведки и идеологической контрразведки и носит какое-то странное лингвистическое название – то ли «хинди», то ли «фарси», то ли «суахили». Ты ничего об этом не слышал?

…Он плескался в солнечно-зеленом океанском рассоле, подныривал под мокрую ветку, под ее длинные пахучие листы. Лопасти солнца проникали веером в воду. Из волос и растопыренных пальцев утекали вверх серебряные пузыри. Он обнимал ветку, как плывущую африканку, целовал ее сочные груди, ласкал глянцевитые бедра, выныривая в листве, видел яркие белки, пунцовые губы, смуглое, с отливом солнца плечо…

– Ты ничего не слышал об ордене КГБ? Ведь ты вращался в генеральской элите.

Синие пристальные глаза Кадачкина выведывали его сокровенное знание. Просачивались сквозь защитный экран, и Белосельцев выныривал из океана, окруженный благоухающей глянцевой листвой, целовал сорванную с далекого побережья ветку, прижимал ее к животу и груди, не пуская Кадачкина в глубину своего подсознания, выдавливал его брызгами соли и солнца.

– Нет, ничего не слыхал, – рассеянно ответил Белосельцев. – А что это за орден ГРУ? Что это за мифология, достойная конспирологического романа?

– Повторяю, я далек от этого. – Кадачкин длинным туманным взглядом показал, как он далек, и по этому взгляду Белосельцев понял, как он близок, сколь достоверны будут слова, предназначенные для него, Белосельцева. – Говорят, что орден ГРУ, или Русский орден, ведет свое начало от Сталина, от времен его борьбы с троцкистами. Опасаясь еврейского реванша со стороны внутренних сил, опасаясь немецкого вторжения и оккупации страны, он заложил основы Русского ордена, который создавал идеологию русской Победы, остановил погром православия, вернул в атрибутику царские эполеты, имена Пушкина, Дмитрия Донского, Кутузова и Льва Толстого. Именно этот орден собрался на торжественный прием в Георгиевском зале Кремля, где Сталин провозгласил тост за русский народ. Именно этот орден, руками Жукова, нанес поражение Берии, выдавил КГБ на периферию общественной жизни, после чего эти две спецслужбы стали непримиримыми соперниками…

…Катер плыл по желтой воде Лимпопо, в которой кружили маслянистые шоколадные воронки, тянулась бахрома ржавой оторванной водоросли, а на горизонте плавно волновались холмы, затуманенные дымкой близкого океана, цветочной пыльцой, сладостными дымами прибрежных селений. Долбленый челн застыл в тростниках. Чернокожий рыбак, перебирая леску, стоя в ладье, смотрел на катер. И внезапно над бортом лодки повисла серебряная рыбина, изгибая хвост. И он, Белосельцев, издалека восхищенным зрачком поймал отраженный от рыбы солнечный зайчик…

– Другим человеком, кто оживил деятельность Русского ордена в момент, когда тайный кружок Андропова захватывал основные позиции и началась конвергенция, повсеместная сдача позиций и либерально-еврейские силы готовились к разгрому страны, – вторым человеком называют Романова, курировавшего военно-промышленный комплекс. Невидимая миру схватка КГБ и ГРУ окончилась отстранением Романова и приходом Горбачева, что означало конец государства. Но не конец Русского ордена, который лишь глубже ушел в подполье, пропуская над своей головой разрушительные цунами перестройки…

…Тот гостиничный номер в «Полане», бархатный рокот прибоя, брызги дождя на ночном стекле. Чернокожая царица лежит в широкой постели, закинув локти за голову. И он берет из вазы тяжелые глянцевитые груши, украшает ей груди. Укладывает на темные бедра ломти арбуза. Сочную, отекающую соком вишню кладет на ее лобок. На выпуклый черный живот водружает ломоть дыни. И вся она, как богиня плодородия, в райских цветах и плодах, и он, ее жрец и возлюбленный, чувствует благоухание ее теплой кожи, яблочную сладость сосков, медовый запах подмышек, и зеленый огонь фонаря дрожит на хрустальной вазе…

– В эти последние десять лет, когда в хаосе гибла страна, разрушались ценности, бандиты и гангстеры угнездились во власти и страной управляли спецслужбы врага, Русский орден накапливал силы. Собирал в свой круг интеллектуалов – военных, русских писателей и философов, ученых, не отдавших врагу уникальные знания, патриотических политиков и священников. Задачей ордена было не допустить раскола между коммунистами и монархистами, «красными» и «белыми», к чему стремились захватившие власть либералы. И если не сцепились в разрушительной схватке «левые» и «правые» русские, то в этом заслуга ордена ГРУ, сохранившего потенциал развития…

…Он сидел на земле в деревянной ловушке, ожидая наутро казни, и все его больные суставы, незажившие раны и ссадины, все страдающие, изнуренные клетки и кровяные тельца молили о спасении. Внезапно ночь наполнилась падучими звездами, зеленоватыми бенгальскими искрами, летучими метеорами. Ночное небо исчертили бессчетные золотистые нити, светила окутались радужной дымкой. Звезды падали в траву и деревья, бесшумно догорали в листве голубыми холодными вспышками, превращались в живых светлячков. И он, сидя на холодной земле, созерцал африканское чудо, ниспосланное ему во спасение. Ликуя, славил землю и небо, Христа и безвестных африканских богов, даровавших ему жизнь. В клетку влетел светлячок, кружил над его головой, писал в темноте таинственный зеленоватый иероглиф…

– Нынешняя власть Истукана завершается. На смену ему идет другой человек. Две тайные структуры – орден ГРУ и орден КГБ – борются за Избранника. Борются две идеи русского будущего. Орден КГБ встраивает Россию в мировое развитие как ресурс мировой энергетики, пресной воды, ископаемых, трансконтинентальных путей сообщения, что не предполагает существования суверенной страны, суверенной цивилизации и культуры. Излишки населения будут ликвидированы мягкими средствами. Центром мирового развития становится Америка, и все, что противоречит глобальному единству и управлению, будет сметено и подавлено. Орден ГРУ мыслит категориями суверенной великой России, уповая на русскую альтернативу гибнущему миру, на русское развитие, на великую идею России, спасающую мир от погибели. Две эти модели вступают в решительную схватку, в последний глобальный и космологический бой… В ближайшие недели произойдет смена власти. Выиграет тот, кто овладеет Избранником. Шансы у обеих структур равны. Предстоят сложнейшие комбинации разведок, от которых зависит русское будущее.

Кадачкин умолк, давая возможность Белосельцеву осмыслить сказанное, соотнести сообщение с тем, кто его передал. Его передал Кадачкин, член тайного Русского ордена. Это тождество продолжалось секунду, и затем Кадачкин удалился на длину светового луча.

– Во все это слабо верится. Действительно, напоминает наивную фантазию романиста. Я очень далек от этого. Рассказал, что слышал во время досужих посиделок в банях, за кружкой холодного пива…

Белосельцев оставался спокоен. Ему только что передали послание. Но он не открыл конверта, кинул послание в урну. Его старый товарищ, друг по африканскому походу, вербовал его. Выведывал о заговоре «Суахили». Был представителем параллельного заговора. Москва была заминирована, и неясно, в чьих руках находилась кнопка взрывателя. Он, окруженный опасностями, среди переворотов и заговоров, один мог спасти Москву.

– Прекрасный обед, – сказал Белосельцев. – Такие встречи дорогого стоят. Мы не должны терять один другого из виду. Старые друзья не должны разлучаться надолго.

Они поднялись, оставив деньги, издалека поблагодарив официанта. Водопад, проливаясь вдоль кирпичной стены, брызнул прохладной свежестью. Они обнялись, расстались. Стали удаляться в разные концы переулка, не оглядываясь, прозрачные один для другого.

Глава двадцать восьмая

Белосельцев машинально повторял: «Печатники… Свинчатники… Возьми печатный пряник… Комета взрыва прянет…» Он катил в своей поношенной «Волге» через всю Москву, к гаражу, где еще недавно встречался с русским пророком Николаем Николаевичем, а теперь, угадывая необъяснимую связь между взрывом на Красной площади и предстоящей катастрофой, надеялся урвать крохи знания о грядущих московских взрывах. Он подкатил к гаражу, на берег холодной синей реки. Гараж был открыт с обеих сторон, пуст и просторен, просвечивал насквозь далекими белыми многоэтажками. В масленой яме, где еще недавно стоял занавешенный полотнищами лакированный автомобиль-истребитель, теперь одиноко и вяло возился Серега, все в той же темно-зеленой косынке. Щурясь против солнца, он тревожно всматривался в Белосельцева, и, по мере того как узнавал, его рот раскрывался в гагаринской белоснежной улыбке, и он ловко, по-обезьяньи, выскочил из промасленной ямы.

– Виктор Андреевич, вы же знаете, что случилось… Николай Николаевич… Я сначала не верил, думал, он машину для автогонок готовит… Подгоняет под нашу «Формулу-1»… Через Красную площадь… Я ему помогал киль прилаживать, крылья клепал, красную звезду рисовал… А он вон что надумал. – Серега вытирал руки ветошью, боясь протянуть Белосельцеву замызганную пятерню. – Это он без меня с чеченцем Ахметкой сговорился и у того взрывчатку купил… У Ахметки взрывчатка хранится, Николай Николаевич машину набил взрывчаткой и пошел на таран, как Гастелло… Как теперь быть, я не знаю…

Он выглядел несчастным, растерянным, потерявшим опекуна и учителя. Чем-то напоминал собачонку, у которой пропал хозяин, и теперь, увидев знакомого человека, льнул к нему, просил, чтоб его не оставили. А Белосельцев остро, моментально связал чеченца Ахметку и хранившуюся у того взрывчатку, с которой на дребезжащем автомобиле, с портретом Сталина и иконой Богородицы, русский пророк отправился на истребление Змея.

– Сюда приходили из органов, весь гараж с миноискателем перерыли… Должно, взрывчатку искали… Я про Ахметку им не сказал… Не люблю я этих ментов, они на рынке у азеров деньги берут и Ахметке ребятишками торговать не мешают… Вероника, дочка Николая Николаевича, сюда приходила… Как упадет на землю, как заплачет. «Это я, – говорит, – папочка, тебя погубила!.. Я тебе сердце рвала!.. А теперь ты из-за меня пропадаешь!»… Сказала, что он в тюремной больнице лежит, умирает, а ее к нему не пускают… Может, вы, Виктор Андреевич, посодействуете… У вас знакомства, связи… Как бы нам к Николаю Николаевичу в больницу попасть… Я бы ему мою кровь отдал…

– Послушай, Серега, – Белосельцев схватил паренька за масленую руку и потянул прочь от гаража, который своим гулким пустым нутром мог усиливать голос, – я тебе скажу одну вещь… Я сам до конца не уверен… Ты должен молчать… Мне еще самому неясно… – Он вытянул Серегу на берег реки, по которой сыпалось ветряное холодное серебро, и вдали, окруженный волнами, торчал остов утонувшего корабля. – Ты взрослый парень, поймешь, как велика опасность… Чеченцы готовят взрывы… Не только чеченцы, но и другие жестокие люди… Им нужно взорвать Москву, посеять панику, чтобы потом прийти к власти… Но об этом потом, не сейчас.

Он уводил Серегу все дальше от гаража, наставившего на них свое чуткое железное ухо. Подталкивал к берегу, где ветер подхватывал слова и нес к середине реки. Там не было людей, лишь над блестящей водой носилась одинокая чайка.

– Один из взрывов, возможно, прогремит здесь, в Печатниках… Ты сам сказал, у Ахметки хранится взрывчатка, которой воспользовался Николай Николаевич… Мы должны отыскать взрывчатку… Бессмысленно обращаться в милицию, бессмысленно обращаться к властям… Все заодно… Мы сами должны разыскать взрывчатку и ее уничтожить…

Острый, смышленый взгляд Сереги загорелся от азарта. Он еще не понимал смысла задания, но его молодое нетерпение, его горе от потери учителя находили выход.

– Что надо делать?

– Разведка… Собери ребятишек… Установи слежку, наружное наблюдение за Ахметом… Выяви все его маршруты и связи… Все гаражи и подвалы… Иди по пятам… Незаметно, ибо смертельно опасно… Ты – командир ребятишек… От них информация приходит к тебе… От тебя – ко мне… Вот моя визитная карточка, телефон… Звони днем и ночью… Я сам каждый вечер буду сюда приезжать… Мы должны обезвредить взрывчатку… Это наказ Николая Николаевича… Он там, в тюрьме, на больничной койке, переломанный, обожженный, нас вдохновляет…

– Я пойду и убью Ахметку, у меня есть заточка, – жестко сказал Серега.

– И не думай. Он сильнее, хитрее тебя. Твоя задача – выявить местонахождение взрывчатки… Сейчас же иди и собери ребятишек…

– Хорошо, – ответил Серега, – они сейчас в сквере. Подвезите меня.

Он запер гараж, подсел к Белосельцеву в «Волгу». Они покатили меж белых многоэтажных домов, и каждый из них мог быть заминирован. С балконами, на которых сушилось белье, с лоджиями, где пестрели осенние цветы, с детскими площадками, полными детворы. Каждый мог быть набит взрывчаткой, мог превратиться в ужасный взрыв.

В сквере, где продавали мороженое, собрались ребятишки, чьи лица издалека показались Белосельцеву знакомыми.

– Перед ночной сменой играют, – сказал Серега, вылезая из автомобиля. – Мне в октябре в армию. Комиссию прошел, здоров. Попросился служить в Дагестан, куда чеченцы залезли. Я их, гадов, буду здесь, в Печатниках, мочить и там, в Дагестане… Будьте здоровы, Виктор Андреевич, я позвоню. А к Николай Николаевичу попробуйте попасть, привет от меня передайте… – И он быстро зашагал в сквер, гибкий, худой, в повязанной боевой косынке, свистя на ходу в два пальца, сзывая к себе ребятишек.

Белосельцев тронул машину, повторяя: «Печатники, взрывчатники… Первопрестольники, тринитротолуольники…» Смотрел на белые дома, каждый из которых был готов взлететь в небо.

Он решил отправиться к Буравкову, обосновавшемуся в телевизионной резиденции Астроса. Ибо там, по косвенным признакам, можно было уловить приближение взрывов. К тому же Буравков навещал заключенного в тюрьму Астроса, выдавливая из него последние сведения о финансовых счетах, офшорных зонах, подставных фирмах, переводя деньги и собственность на свое имя. В той же тюрьме, в больнице, находился Николай Николаевич, и Белосельцев надеялся с помощью Буравкова добиться свидания с русским пророком.

Телевизионная башня «Останкино» вновь поразила его сходством с огромной, уходящей в поднебесье трубой, над которой туманилась гарь, излетавшая из преисподней. В глубине Земли, под толщей коры и магмы, шло непрерывное адское горение. Перегорали грешные кости, изъеденная пороками и болезнями плоть. Вместе с остатками смолы, кислотными испарениями излетали из подземного крематория в земное небо, сея среди живых эпидемии, скверну, неисчезающую тоску и ненависть. В туманной ядовитой дымке чудились вечное сражение, бой адовых сил, схватка длинноволосой когтистой ведьмы и костлявого бородатого дьявола. Они хватали друг друга за волосы, вырывали глаза, драли когтями кожу, превращаясь в мутные клубы дымных туч.

Он вошел в стеклянную клетку телецентра, напоминавшего опрокинутый стакан, под которым роились уловленные, опоенные мухомором насекомые. Они бежали, сталкивались, сонно замирали, надсадно жужжали, падали в изнеможении лапками вверх, сглатывали сладкую смертоносную слизь, жалили друг друга в предсмертном страдании.

Он поднимался в лифте, и в просторной кабине вместе с ним оказались женщина и мужчина, чьи лица были знакомы. Она, маленькая и изящная, с печальными библейскими глазами, воспетыми царем Соломоном, – известная телевизионная дикторша, увенчанная Астросом бриллиантовой короной, его гордость и богатство, его духовная дщерь, взращенная в лучах его славы, выполнявшая самые рискованные и деликатные его поручения. Второй – вертлявый и нагловатый острослов, славный своими передачами по русской истории, в которых не оставлял камня на камне от императоров, полководцев, писателей, наделяя их смешными и отвратительными чертами самовлюбленных глупцов, неутолимых сладколюбцев, невежественных фантазеров, создавая галерею исторических шутов, единственно возможных в невежественной, забитой плетьми, кровожадной и подневольной стране. Оба прихорашивались перед зеркалами, вели разговор, не обращая на Белосельцева ни малейшего внимания, как если бы он был элементом лифта.

– Астрос – неудачник. Он слишком пылкий, неглубокий, неосмотрительный. Он подставился, – рассуждала похожая на Дюймовочку дикторша, взбивая челку на вянущем, начинавшем желтеть лбу, над которым еще недавно сверкала бриллиантовая диадема, и Астрос, розовый, млечный, источая здоровье, силу и щедрую властность, выводил ее на край озаренной рампы. – Я ему благодарна за квартиру, за лауреатство, за успех, но все это было не даром. Я вздохнула с облегчением, когда его устранили.

– Ну да, все мы видели, как он тебя домогался. Ты была фаворитка, Помпадур, и первые два дня носила траур, пока тебя не вызвал на прием Буравков. Не знаю, что он тебе сказал, но с этого момента твои туалеты стали еще изысканней и роскошней. – Острослов поиграл ногами в блестящих штиблетах, на что-то намекая, доставляя Дюймовочке удовольствие своими двусмысленными намеками.

– Буравков – крепкий мужик, настоящий чекист. В нем есть что-то от екатерининских вельмож. Он обещал увеличить зарплату и улучшить квартирные условия. Он может быть жесток, но может быть безгранично щедр. Разве ты не того же мнения?

– Ты права. Когда мне предложили подписать письмо в поддержку арестованного Астроса, я отказался, хотя он ко мне благоволил. Не следовало ему подставляться. А Буравков, представляешь, вызвал меня и попросил сделать передачу о русских святых Сергии Радонежском и Серафиме Саровском, чтобы чуть-чуть освободить их от сусального обожания, показать их сермяжность и недостаточность в сравнении с католическими святыми, такими, как святой Франциск Ассизский или Блаженный Августин. Он даже предложил мне поездку в Ассизи, от которой я, разумеется, не отказался.

Лифт остановился, и они вышли, бросив последние взгляды в зеркала, так и не заметив стоящего подле них Белосельцева. А тот усмехнулся их сходству с кусачими мошками, которые питаются горячей кровью. Астрос, на котором они кормились, остывал, и они дружно перелетели с остывающего Астроса, наполненного невкусной холодной кровью, на большое, жаркое, потное от успеха тело Буравкова.

Он оказался в приемной Буравкова, еще недавно принадлежавшей Астросу, огромной, пустынной, похожей на привокзальный зал ожидания или на древний языческий храм с тяжелыми, вырубленными в скале седалищами, каменным алтарем, на котором в стеклянной колбе пульсировал холодный электронный огонь. Под прозрачным колпаком метался зеленоватый иероглиф, постоянно меняя форму, словно безмолвно возникала древняя халдейская надпись, вещавшая на забытом языке забытые тайны, понятные лишь посвященным.

Посетители, ожидавшие приема, были похожи на тех, что несколько недель назад домогались Астроса. Какие-то раввины в черных колпаках, с курчавыми сосульками до земли. Нарядный, похожий на фазана негоциант с бегающими плутовскими глазами. Смиренный, с синими лампасами генерал, ожидавший для себя кусочек ракеты или ломтик атомной бомбы. Хозяин кабинета за двойными дубовыми дверями был иной, но посетители ожидали от него прежних благодеяний, почти не замечая смены хозяина.

Двери кабинета бесшумно распались, и появилась секретарша, поразившая Белосельцева сходством с актрисой Миннелли, словно Буравков выписал из Америки ее огромный чувственный нос, иссиня-черные локоны, пухлые малиновые губы, смоченные блестящей слюной, большие ненатурально белые зубы, сквозь которые, как лампада, просвечивал алый язык. Ее грудь, как корнеплод, мощно раздвигала тесную блузку. Могучие икры неожиданно тонко сходили на нет, превращаясь в сухие щиколотки и маленькие хрупкие туфельки, словно заостренные цокающие копытца. Секретарша обвела суровыми воловьими глазами встрепенувшихся было посетителей. Углядела Белосельцева, расплылась в длинной сладостной улыбке, будто увидала вавилонского царя.

– Вас ждут, проходите! – очаровательно сказала она, останавливая строгими выпукло-черными глазами остальных посетителей. Белосельцев вслед за ее духами, шелестящими материями, сладострастным цоканьем каблучков вошел в кабинет.

Это было знакомое помещение, напоминавшее диспетчерский зал, с эллиптической кривизной стен, сплошь заполненных телевизионными экранами. Экраны были и на потолке, отражались в лакированном полу, но все были погашены, наполнены млечной мутью, как бельма. Ибо хозяин кабинета вел разговор с посетителем. Кивнул Белосельцеву, взмахом руки усаживая его поодаль, давая понять, что скоро завершит разговор и все внимание будет уделено желанному другу. Белосельцев присел, имея возможность наблюдать за Буравковым.

С тех пор, как тот вытеснил Астроса, усадив его за решетку, в нем произошла быстрая, поразительная перемена. Он был сдержанным, молчаливым, сторонящимся света и общения охранником, служившим тенью ослепительного громогласного Астроса, – и вдруг расцвел, распрямился, наполнился сытой свежестью, неукротимой энергией, обретя сильные жесты, резкую мимику, властный громкий голос.

Белосельцев видел однажды, как тот подкатил к ресторану на длинном «Кадиллаке» Астроса, и слуги кинулись открывать дверцы, и охрана подобострастным веером рассыпалась перед подъездом, и Буравков поднялся из машины, медленно, царственно, давая окружающим любоваться собой, своим дорогим итальянским костюмом, роскошным лимузином. Он прошествовал по ковру ко входу, мимо согбенных в поклоне привратников, неся свой тяжелый пеликаний нос, который, как реликвию, охраняли бдительные верные стражи.

И теперь странное сходство с заточенным в темницу Астросом поразило Белосельцева. Словно Буравков вселился в оболочку погубленного магната, съел, выпил всю его сочную питательную сердцевину, наполнив собой оставшийся от магната хитин. Казалось, на Буравкове ловко сидел слегка перешитый костюм Астроса, был повязан шелковый французский галстук Астроса, в который была вдета бриллиантовая, принадлежащая Астросу булавка. Мертвенно-желтая, пергаментная кожа лица расправилась от морщин, посвежела, приобрела млечно-розовое, свойственное Астросу свечение. И во всех его тяжелых чертах обнаружилось что-то иудейское, древнее и незыблемое, до времени сокрытое под маской преданного служаки.

– Скажи ему, пусть не валяет дурака и не испытывает мое терпение. – Буравков обращался к человечку с адвокатской внешностью, вертлявому и подвижному, напоминавшему язычок огня в керосиновой лампе, колеблемый ветром. – Я дам ему хорошую компенсацию, и он может уехать хоть в Грецию, хоть в Испанию. Передаст мне заводы, и о нем забудут. А иначе – нары, прокуратура, опись имущества. Алюминий тянется к алюминию, нефть – к нефти, деньги – к деньгам.

– А хорошие люди – к хорошим людям, – едко и одновременно угодливо вставил человечек.

– Вот именно, – снисходительно улыбнулся Буравков. – Мы тебя не забудем, отблагодарим от сердца. – Он взглядом, как дрессировщик, стал поднимать из кресла посетителя, и тот поднялся, попятился к дверям, угодливо кланяясь, высовывая маленький, быстрый и, казалось, раздвоенный язычок ящерицы.

– Ну слава богу, – сказал Буравков, когда посетитель исчез и они остались одни. – Рад тебя принять в моей резиденции. – Он пожал ему руку своей большой горячей ладонью, из которой проливался жар неукротимой энергии и долгожданного, заслуженного успеха. – Говори, дружище, чем могу быть полезен.

– Для тебя это будет пустяк. В «Лефортово», куда ты ездишь, в больничном корпусе лежит человек, Николай Николаевич, фамилию узнать не успел. Он взорвал себя на Красной площади по соображениям не политическим, а мистическим. Он не террорист, а старообрядец, самосожженец. Принес себя в жертву. Мне нужно его повидать. Устрой свидание.

– Да-да, я слышал. Какой-то дурачок, блаженный. Изображал из себя летчика Гастелло. Сколько сейчас психопатов, бог ты мой! Нужна селекция, чистка, освобождение от неполноценных… Конечно, устрою свидание!

Он извлек из кармана маленький мобильный телефон, похожий на морского конька, еще недавно принадлежавший Астросу. Ловко, как на маленькой флейте, поиграл кнопками.

– Евграфа Евстафиевича будьте любезны, – властно попросил он кого-то невидимого. – Когда будет?.. Скажите, что звонил Буравков, пусть перезвонит на мобильный! – Спрятал крохотный, светящийся огоньками мобильник в глубину пиджака.

– Это старший следователь. Он на допросе. Минут через тридцать позвонит… А сейчас давай-ка посмотрим, что у нас варится на нашей телевизионной кухне. – Он нажал невидимую клавишу, и все экраны, на стенах, на потолке, разом вспыхнули, замерцали, влажно и сочно задвигались, словно в кабинет влетело огромное мифическое диво, сплошь, с головы до пят, усеянное мерцающими глазами.

Это диво было ангелом разрушений и смертей, крылатым серафимом взрывов и погребений. На всех экранах разом запульсировали зрелища подорванных зданий, сожженных дотла городов. И везде – рыдающие лица, оторванные ноги и руки, расплющенные камнями головы, выпадающие из живота внутренности. И еще – работа пожарных, труд спасателей, водометы, каски, бульдозеры. Эти собранные со всего мира картины смертей и увечий производили ошеломляющее впечатление. Белосельцев был свидетелем апокалипсиса. Хотелось закрыть голову от падающих перекрытий, нырнуть под землю от обвала стен, убежать, спасаясь от ядовитого пламени, от брызгающей слизи и крови.

Буравков кому-то говорил по селектору:

– Хорошо, но недостаточно!.. Готовьтесь показать такое, чтобы люди ползли к нам на коленях и умоляли спасти их!.. Готовьте бригады операторов, как если бы на Москву обрушился шквал межконтинентальных ракет!.. Одни бригады на место взрывов!.. Другие в больницы, в морги!.. Третьи на кладбища!.. Четвертые на московские площади для опроса населения!.. Я конечно, утрирую, но эмоциональный удар должен быть тотальный!.. – Буравков вошел в роль режиссера. Находясь долгие годы в тени блистательного Астроса, неистощимого на режиссерские выдумки, он страдал от своей немоты, завидовал таланту начальника. Теперь, когда Астрос был устранен, Буравков давал выход своим накопившимся идеям, своему эстетическому чувству, но и при этом интонациями, мимикой, жестами копировал Астроса. – Я буду просить вас все это повторить, но в большей концентрации!..

Белосельцев, потрясенный и сломленный, тем не менее, как авианаводчик под бомбами, зорко и точно фиксировал: здесь что-то готовилось, какой-то пропагандистский удар ошеломляющей силы, информационный взрыв, способный пробить любое равнодушное сердце, сотрясти любое окаменелое сознание. И этот информационный взрыв должен был тысячекратно усилить предстоящие взрывы в Печатниках.

– Я обязательно тебе помогу. – Буравков выключил экраны и поднялся. – Этот следователь, Евграф Евстафиевич, – наш парень. Сделает, что мы скажем… У нас с тобой есть еще время. Давай-ка сходим в кукольный зал, посмотрим один сюжетик, придуманный мною, который мы запустим сегодня в эфир.

Они двинулись стеклянными переходами, бесконечными, уводящими в потустороннее царство, невидимое с московских улиц, по которым бежала зачарованная толпа, опоенная телевизионным дурманом. В прозрачных отсеках, как в террариумах, среди ярких мхов и лишайников, под светом греющих ламп двигались чешуйчатые, пятнистые, с переливами и изменчивой нервной окраской твари, лишь при внимательном рассмотрении оказавшиеся людьми в экзотических, из полупрозрачных тканей, нарядах. Мужчины и женщины, похожие на питонов, ящериц, перламутровых хамелеонов, пушистых пауков, ярких раскрашенных попугаев, что-то изображали, во что-то упоенно играли, что-то декламировали, при этом раздевались, занимали непристойные позы, кривлялись, пускали мыльные пузыри, ложились, раздвинув ноги, нагибались, выставляя голые, незащищенные ягодицы. И повсюду на экранах возникали лица русских дураков, разбойников, мародеров и печальные, утомленные страданиями и размышлениями о судьбах мира лица еврейских философов, писателей, куплетистов, хасидских раввинов, думских депутатов.

Здесь ничто не изменилось с того дня, когда Белосельцев появился в стеклянном царстве в сопровождении жизнелюбивого Астроса. Это было удивительно, ибо, казалось, новый хозяин, с новой идеей, эстетикой и политикой, должен был бы в корне перестроить фабрику развлечений. Быть может, отказаться от апофеоза похоти, или «этнографической коррекции», как назвал одну из своих лабораторий Астрос.

– Я пока решил ничего не трогать. – Буравков заметил недоумение Белосельцева. – Важен не калибр орудия, не разрушительная сила снаряда, а цель, по которой ведется огонь. А цель у нас, как ты понимаешь, другая, – сказал он ничего не понимавшему Белосельцеву, подумавшему, что целью остается все тот же опоенный народ, опустошенными глазами взирающий на электронное мерцание экранов.

Они достигли помещения, охраняемого автоматчиками, электронными турникетами и кодовыми замками, с подвижными черными глазками наблюдающих камер. Буравков сделал несколько магических жестов, прижал ладонь к стальной сияющей плате, приложил зрачок к окуляру, фиксирующему строение зрачка. Дверь бесшумно раскрылась, и они оказались в знакомой комнате, напоминавшей врачебный кабинет, лабораторию алхимика, ателье скульптора и пошивочную мастерскую, где среди запахов формалина и тления делались чучела, потрошились птичьи и звериные тушки. С легким стуком упавшей на пол ложки со стула навстречу им соскочил знакомый карлик с вишневыми глазами спаниеля, красным ртом и узкой, от уха к уху, будто нарисованной эспаньолкой.

– Здравствуйте, Маэстро. Привел к вам гостя. Вы, кажется, уже знакомы.

Карлик не ответил, лишь улыбнулся, шаркнул кривыми ножками, одетыми в средневековые, похожие на пузыри панталоны. Белосельцев с удивлением заметил у него за поясом маленькую шпагу.

– Хорош, хорош! – похохатывал Буравков. – Настоящий Ромео!

Карлик не обиделся на издевку, склонился в любезном поклоне.

– Видишь ли, я всегда мечтал стать режиссером, театральным или в кино, все равно. Но наша чекистская работа исключала для меня такую возможность. Лишь спустя много лет я пытаюсь реализовать свою тайную страсть. Сейчас я покажу тебе мою первую пробу. Конечно, мне очень сильно помог Маэстро, но есть и мой вклад. Сегодня этот сюжет мы покажем народу. Он называется «Содом и Гоморра».

Белосельцев насторожился, ибо помнил пояснение Астроса, который называл кукольные сюжеты способом магического управления миром. Каждый сюжет иносказательно предсказывал будущее, заманивая еще не существующие события в магическую ловушку, из которой они врывались в жизнь, навязывались жизни, сконструированные маленьким чернобородым волшебником.

На верстаке, окруженный куклами, похожими на чучела людей, среди кристаллических пирамид и хрустальных призм стоял «Панасоник» с большим экраном и магнитофонной приставкой. Буравков вставил кассету, удобно устроился перед экраном, пультом запустил изображение.

Возник город, чьи строения напоминали пагоды, античные храмы, мусульманские минареты, и среди сказочных городских нагромождений мерещились до неузнаваемости измененный Кремль, храм Василия Блаженного, высотное здание университета. В городских чертогах, похожих на римские термы или станции московского метро, проходила оргия. Известные политики, члены кабинета, думские лидеры всех направлений, либеральные писатели и художники, облаченные то ли в ночные рубахи, то ли в туники, занимались свальным грехом. Безобразные сцены совокуплений, рукоблудия, лесбийские соития женщин, педерастические страсти мужчин, привлеченные для любовных утех ослы, собаки, тельцы – все это клубилось, издавало стоны, вопли, сладострастные рыдания.

Внезапно появился Господь Бог. Истукан в длинной белой хламиде, с картонным нимбом. Он созерцал ужасную оргию, заламывал руки, предупреждал грешников, что чаша его терпения переполнена, и если бы не находился среди горожан последний и единственный праведник, то гнев Господень излился бы на город огненной смолой и падучей испепеляющей звездой.

На экране возник Праведник, очень похожий на московского Мэра. В монашеском балахоне, с веригами, он истязал себя железными прутьями, ложился на гвозди. Вставал на всенощную молитву перед гробом, где, окруженный свечами, в доспехах римского воина, мертвый, лежал Граммофончик. Праведник припадал к нему, лобызал холодный, под легионерским шлемом, лоб, постепенно стаскивал с себя балахон и вдруг улегся в гроб к Граммофончику, демонстрируя страшное грехопадение, свою некрофильскую сущность.

Снова возник Саваоф, напоминавший Истукана в смирительной рубахе. Он был страшен в гневе, посылал проклятья провинившемуся, погрязшему в блуде городу. Насылал на него карающего ангела отмщения.

Над городом появился черный, бородатый, с огромным носом ангел в пятнистой военной панаме, похожий на Шамиля Басаева. У него были перепончатые крылья, как у летучей мыши. Он держал у груди чашу, черпал из нее огненную жижу, метал вниз, на город, и здания взрывались, окутывались пожарами, погребали под собой нагрешивших мужчин и женщин. В багровом небе темными контурами возвышались мечети, пагоды, кремлевские башни.

Опять появился Саваоф, и перед ним, на коленях, умоляя о прощении грешников, – ангел-заступник с лицом Избранника, с белыми, сложенными за спиной крыльями. Ангел уверял, что в городе еще оставалась одна праведная душа и Содом не заслуживает истребления. Господь Бог удивился сообщению ангела, но смилостивился и велел ему лететь и остановить истребление города.

Дальше следовала сцена боя, где черный, с перепончатыми крыльями и чеченским носом ангел-мститель схватился с белокрылым ангелом-заступником. Эта схватка, с ударами крыльев, с приемами дзюдо, с подножками и кувырками, окончилась победой светлого ангела. Он вырвал из рук Басаева чашу гнева и откинул ее далеко за горизонт. Кинулся вниз, красиво, как голубь, сложив серебряные крылья, опускаясь на дымящийся город. Из-под развалин вывел на свет праведную душу – в коротеньком платье девочку с челочкой и узкими японскими глазками, похожую на известную либеральную депутатку. Счастливые, взявшись за руки, они пошли по улицам. Прощенные, раскаявшиеся в грехах жители, напоминавшие деятелей партий, парламентариев и министров, провожали их восторженными песнопениями.

Экран погас. Буравков азартно потер свои большие горячие ладони, оглянулся на Белосельцева:

– Ну как? Что скажешь? Кто настоящий режиссер – я или Астрос?

– Ты великий режиссер. – Белосельцев бодро хвалил, стараясь скрыть свой ужас, ибо метафора была им разгадана, взрывы в Печатниках могли прогреметь уже нынешней ночью. – Замечательный, остроумный сюжет. Превосходит все, что я видел в этой программе прежде. Астросу до тебя далеко.

– Будет еще дальше!.. – с неожиданной яростью прохрипел Буравков, и его нос от прилива тяжелой, дурной крови набряк и стал фиолетовым. – Слышишь, Маэстро?.. Покажи проклятому олигарху, что мы умеем выбивать показания!.. Пусть скажет, где у него недвижимость на Кипре!.. Пусть назовет посредников в «Бэнк оф Нью-Йорк»!.. Пусть перечислит подставные фирмы по перекачке нефти и газа!..

Чернобородый карлик с неожиданной быстротой вскочил на соседний верстак, где лежала кукла Астроса, удивительно точно передававшая его жизнелюбивый лик, кисельно-молочный цвет лица, пышное, сытое тело. Стал топтать, тормошить, рвать на куски несчастную куклу, издавая тихое урчание хорька, терзающего курицу, у которой на прокусанном горле выступили капельки крови. Он бил ее маленьким злым кулачком в холеное лицо. Вонзал отточенный каблучок. Затем выхватил шпажку и пронзил матерчатое чучело так, что из него полетели опилки. Утомившись от пытки, тяжело дыша, яростно сверкая выпуклыми глазками, он накинул на шею кукле капроновую петлю, захлестнул на гвоздь, вбитый в стену, умело поддернул. Астрос закачался в петле, медленно вращаясь, свесив вдоль тела бессильные руки, на которых поблескивали бриллиантовые перстни.

Буравков, тяжело дыша, открыв рот, смотрел на казненную куклу. В глубине его пиджака нежно затренькал мобильный телефон. Буравков извлек похожий на крохотного моллюска, флюоресцирующего капельками света, мобильник:

– Слушаю!.. Евграф Евстафиевич?.. Ну спасибо, что позвонил!.. Что ты сказал?.. Когда?.. Несколько минут назад?.. Хорошо, перезвони, когда сможешь… – Он продолжал держать в руках умолкнувший телефон. Растерянно посмотрел на Белосельцева. – Следователь позвонил… Сказал, что несколько минут назад Астрос повесился в камере…

Карлик с черной бородкой тихо улыбнулся, вкусно облизал красные губы. Он осмотрел снизу вверх Буравкова, словно снимал мерку, чтобы изготовить куклу.

Глава двадцать девятая

Поход к Буравкову не открыл Белосельцеву доступа в тюремную больницу, где томился Николай Николаевич, Но окончательно, с жуткой достоверностью убедил, что следующий этап «Суахили» предполагает взрывы в Москве. Всемогущий орден КГБ, о котором, поведал Кадачкин, в обход государственных служб, в обход федеральной контрразведки, в обход самого Избранника готовил в Москве апокалипсис. Чтобы сквозь дым и кровавую жижу, среди стенаний обезумевшего народа захватить Кремль.

Белосельцеву казалось, что русский пророк Николай Николаевич сквозь тюремную решетку взывает к нему, хочет перед смертью посвятить в священную тайну. И желая добиться посещения тюрьмы, Белосельцев отправился к Копейко, который навещал Зарецкого в «Лефортово», добывая у заточенного олигарха какие-то последние секретные сведения. Копейко не было ни в аналитическом центре, ни в Фонде Гречишникова. Он оказался в бывшей резиденции Зарецкого, в замоскворецком Доме приемов, известном своими тайными совещаниями, шумными празднествами, элитными обедами, выступлениями знаменитых певцов и поэтов, находившихся на содержании у магната. Белосельцев заторопился в заповедный район Москвы, где, окруженный старинными парками, ветхими церквами, теремами времен Алексея Михайловича, особняками в стиле ампир, находилась резиденция – нежно-бирюзовые, с белой лепниной палаты, окруженные чугунной решеткой.

Охрана, оставшаяся от прежнего господина, недоверчиво и смущенно впустила Белосельцева. Провела в апартаменты, которые еще хранили следы недавней роскоши, но уже были подвержены разгрому. Казалось, дом штурмовал отряд спецназа. Повсюду на лакированных инкрустированных полах были разбросаны фарфоровые черепки, обрывки дорогих тканей, обломки золоченых багетов. Резная зеркальная рама зияла пустотой, с одиноко торчащим зубом яркого стекла. На атласных обоях оставались белесые квадраты от содранных картин. Рабочие в робах вытаскивали во двор белый концертный рояль, который тоскливо постанывал, ударяясь в косяки дверей.

Белосельцев осведомился, где пребывает начальство. И смущенный охранник указал ему на открытые двери, ведущие во внутренний двор, где в дыму что-то ломалось и трескалось.

Замкнутый внутренний двор, отделенный от внешнего мира высокой, усеянной остриями стеной, был местом казни. Здесь горели костры, в которых чадили, истекали ядовитыми дымами картины известных московских модернистов. Рядом мерцала груда фарфоровых и хрустальных осколков, оставшихся от дорогих саксонских и севрских сервизов, от винных графинов и бокалов, еще недавно украшавших банкетные столы, пиршества элитных приемов. Разодранные на лоскутья, валялись костюмы от Зайцева и Диора, модные пальто и плащи, шелковые галстуки, атласные и бархатные занавеси и гардины. У открытого гаража стоял выездной «Мерседес» Зарецкого. В нем не было стекол. В лакированных боках зияли страшные проломы и дыры. Тут же валялось орудие разрушения – согнутый, с заостренным концом лом. И посреди этого погрома, нещадного избиения, ритуального надругательства над святынями олигархического уклада стоял Копейко, почти неузнаваемый, поразивший Белосельцева.

Он был облачен в казачий генеральский мундир с золотыми эполетами, с набором Георгиевских крестов, царских орденов и медалей. Огненно-алые лампасы струились по его мощным бедрам, вливались в начищенные сапоги, за голенищами которых торчали сразу две нагайки. На круглой лобастой голове красовалась казачья фуражка. Огромный набрякший кулак сжимал рукоять висевшей у пояса шашки. Лицо было багровым от ярости, глаза дико и торжествующе созерцали панораму разгрома. Под подошвой нежно розовели черепки раздавленной чашки.

– Подходи, угощу «Нескафе», – хрипло захохотал Копейко, узнавая Белосельцева и додавливая сапогом хрустнувшие розовые черепки. – Может, шампанского? – Он сделал шаг и ударил пяткой хрустальный бокал, брызнувший из-под каблука ярким блеском. – Хочешь прокатиться? Подвезу! – Он длинно плюнул в изувеченный «Мерседес», попав в зияющее окно. – Ты, кажется, любитель модных художников? Так давай походим по выставке! – Он нагнулся, схватил несгоревший холст с каким-то голубым грифоном и кинул его на угли. – Гори, гори ясно, чтобы не погасло! – Его рот раздвинулся в блаженной улыбке, и в глазах загорелись две рубиновые, отражавшие угли, точки.

– Счастливчику Зарецкому повезло, что он оказался в тюрьме, – попробовал пошутить Белосельцев. – Представляю, как ты посадил бы его на угли и заставил жевать хрустальный бокал. Я знал, что ты его терпеть не можешь, но не предполагал, что до такой степени!

– Ненавижу жида!.. Я, казак, не забыл, как он Дон расказачивал!.. Это ему, троцкисту проклятому, за Тихий Дон, за государя императора, за Святую Русь!.. Мой дедка, которого они застрелили, смотрит на меня с небес: «Так их, внучек!.. Бей жидовское отродье!.. А мы за тебя всей станицей помолимся!»…

Рабочие в робах наконец протиснули в двери концертный рояль, вытащили его во двор, и он, белоснежный, с золотыми тиснениями, напоминавший одушевленное существо, то ли белогрудую великаншу, то ли белого, выброшенного на отмель кита, мерцал одиноко под солнцем.

– К нам в станицу комиссары нагрянули, курени оцепили, всех казаков на площадь согнали и стали стрелять. Мой дедка под пулями, с дырой в голове, прежде чем умереть, прокричал: «Отольется вам, жиды, казачья кровь. Не сыны, так внуки отомстят, живыми зароют, а все ваше золото, какое у православных награбили, в огне спалят!» Ему из винта сердце прострелили, а комиссар, жидок, в галифе, с бородкой, сквозь пенсне поглядывал и папироску курил. Это мне батька рассказывал перед тем, как самому умереть. Я его завет помню!..

Копейко боком, малыми шажками, примериваясь, подошел к роялю, к его выпуклым плавным бокам. Прищурился, всасывал расширенными ноздрями воздух.

Присев, вздыбив крутое плечо с золотым погоном, выхватил шашку, сверкнувшую на солнце стальной струей, и что есть силы рубанул рояль. Стон взлетел в небо, посыпались твердые щепы, открылся зияющий сочный рубец. Копейко отступил, жарко дохнул, написал шашкой солнечный вензель, вонзил ее в белую плоть рояля, из которой, казалось, вслед за рыданием, брызнула алая кровь. В рассеченных венах забурлило, заклокотало, и каждая разрубленная струна, завиваясь, издала надсадный прощальный звук, словно невидимый пианист играл музыку Шнитке, которая ярила Копейко. Ахая, он налетел на рояль, стал крошить его шашкой, выпуская из него ненавистный дух, мстя за горящие курени, пострелянных казаков, голосящих казачек. За казачонка, посаженного на штык. За белую корову, пробегавшую по станице в клочьях огня. Он тяжело дышал, и от бешенства на его искусанных губах выступила желтоватая пена.

Двое рабочих осторожно, боясь повредить, вытащили огромную фарфоровую вазу, разрисованную цветами, перевитую китайским драконом. Белосельцев вспомнил, что видел эту в рост человека вазу на картинке в модном журнале. Тогда в нее был поставлен пышный букет роз, вокруг, позируя, стояли именитые банкиры и их откормленные полуобнаженные жены. Все сияло довольством, успехом, незыблемой властью. Теперь эту вазу рабочие выставили на свет, и она нелепо стояла среди задымленного двора, своими округлыми бедрами и широкой лепной горловиной напоминая статую.

– Жиды государя императора умучили ритуальным убийством. Стреляли в упор в девушек, в императрицу. Государь взял отрока-наследника на руки и сказал: «Стреляйте в нас обоих!» И жиды не дрогнули, выстрелили в упор в мальчика и в православного царя. А потом из наганов делали контрольные выстрелы в белокурых княжон, в мертвую царицу, в раненого императора, в простреленного цесаревича. И опять жидок-комиссар курил папироску, стряхивал пепел в горячую царскую кровь… Ненавижу!..

Он подхватил с земли лом и ударил вазу, видя в ней Зарецкого и его богатых еврейских друзей, и Юровского, и Блюмкина, и толстобедрую Землячку, и Розу Люксембург, и Лилю Брик, и беспощадных еврейских комсомолок в нарядных сапожках, с тяжелыми «маузерами», и еврейских жен русопятых генералов, и министров, и Кагановича, и Мехлиса, и Илью Эренбурга. И от этого разящего удара ненависти ваза рассыпалась вся разом на мелкие куски. И казалось, из нее вырвался бесплотный туманный дух, напоминавший скрюченную, поджавшую ноги белку. Разрастаясь в дыму, приобретая на миг сходство с Зарецким, он улетел через металлические зубья ограды.

Его ненависть была религиозной. Не личной, а заповеданной, передаваемой тайно, шепотом, взглядом испуганных глаз, от этапа к этапу, от тюрьмы к тюрьме, от пытки к пытке. Копейко унаследовал ее от деда и отца, передал сыну и внуку, забросил вперед, в еще не родившиеся поколения. Она касалась не только лиц, но и всего племени, духа, уклада, в котором рождалось это ненавистное злосчастное племя, фетишей, которыми был наполнен этот уклад, делая его незыблемым, непобедимым царством. Копейко, улыбаясь, смотрел на разбитую, поверженную вазу, словно это был разрушенный им храм Соломона.

Шесть или восемь рабочих, облепив со всех сторон огромный кожаный диван, ставя его торчком, вытаскивали наружу, надрываясь, кряхтя, сволакивали по мраморным ступеням.

– Соловецких мучеников, архипастырей, известных в России иереев, монахов и иеромонахов, простых сельских батюшек жиды на баржу грузили, выводили в студеное море. Монахи и батюшки, чуя смерть, пели псалмы, славили Господа, благословляли Русь. Баржа, по которой били из пушек, уходила на дно, погружалась в ледяную глубь. Мне один помор говорил, что в тихую погоду из моря доносится пение акафистов…

Рабочие выволокли наконец диван, поставили его косо на землю.

– В огонь его!.. Бензином!.. Чтоб ни клопа не осталось!.. – неистово крикнул Копейко, сам побежал к стоящей поодаль канистре. Обильно полил бензином роскошную кожу дивана, ручки из красного дерева, сафьяновые морщинистые подушки. Выхватил из костра клок огня, кинул на диван, и тот с гулом и ревом вспыхнул, словно поднялся из берлоги спящий медведь. В едком, вонючем пламени сгорали именитые еврейские гости, израильские дипломаты, прославленные либеральные политики, надменные и ироничные писатели и историки. Любовницы, которых укладывал на кожаное просторное ложе ненасытный в похотях Зарецкий, и в складке дивана в языках огня плавилась забытая уличной красавицей золотая сережка.

Белосельцев изумлялся, как в этом немолодом чекисте, прошедшем муштру КГБ, отшлифованном, словно речная галька, партийной идеологией, уравновешенном и внешне бесцветном, таился яростный, оскорбленный казак, дожидавшийся десятилетиями мгновения, когда можно будет вылезти из потаенного погреба, надеть казачий мундир, нацепить Георгиевские кресты, схватить дедовскую шашку и с визгом и гиком помчаться по родной степи, срубая ненавистные горбоносые головы в пенсне, с черными козлиными бородками.

– Залезли во все поры, во все щели. Русскому человеку податься некуда. Куда ни заглянешь, везде жид сидит. В правительстве – жид, на телевидении – жид, в банке – жид, в разведке – жид. Недавно в церковь на Ордынке зашел, деду свечку хотел поставить, а на меня дьякон, черный, как Карл Маркс, гривастый, горбоносый, уставился и красный жидовский язык показывает… Ненавижу!.. Огнеметом их, как клопов, чтобы знали место в России, сидели по своим синагогам!..

Рабочие вытащили из особняка огромный «Панасоник» с млечным экраном и тумбочку с видеокассетами, на которых были записаны телесюжеты, выполненные по заказу Зарецкого. Его воинствующий телеканал, соперничая с Астросом, отличался глумливостью передач на темы русской истории и культуры.

Копейко подскочил к телевизору, пнул экран, и тот лопнул с болотным чмокающим звуком, и из разбитого кинескопа засочились туманные ядовитые струйки, словно духи зла. Копейко ударами казацкого сапога затолкал в костер кассеты, рассыпав играющие красные искры.

Он утолил свою ярость. Оглядел двор со следами свирепого погрома. Удовлетворенно хмыкнул.

– Пошли в дом, – обратился он к Белосельцеву. – Батюшка приехал святить помещение, жидовский дух изгонять…

Белосельцев стоял среди понурых охранников, испуганной челяди, созерцавшей невиданное доселе действо. Там, где еще недавно собирался цвет еврейских банкиров и промышленников, лидеров демократических движений и партий, где раздавались оперные арии, исполняемые на итальянском языке заезжими звездами «Ла Скала», где играли лучшие джазмены Америки, где подымались тосты за премьера Израиля, читались под музыку Шнитке стихи Бродского и Мандельштама, где разгулявшаяся еврейская красотка с черным завитком на виске, с обнаженной грудью, задирала шелковый подол, показывая упитанную ляжку, танцевала на столе канкан, – вместо всего этого посреди приемного зала стоял православный батюшка в фиолетовой ризе, макал кисть в медную чашу и кропил стены, люстры, еще не содранные гобелены, вздрагивающих охранников, смиренную прислугу, и казачий генерал в золотых эполетах, новый хозяин дома, истово осенял себя крестным знамением. Белосельцев, чувствуя на лице водяные брызги, изумлялся. Значит, не прав Кадачкин, говоря о каком-то русском ордене ГРУ и еврейском ордене КГБ. Копейко, ветеран безопасности, демонстрировал свирепую русскость, лютую ненависть к космополитической когорте. Значит, нет никаких орденов, и все перепуталось и смешалось в этой перевернутой жизни, где в хаосе и распаде умные злодеи творят бесконечное зло.

Сквозь молитвенные песнопения где-то рядом затренькал мобильный телефон. Копейко, выставив ногу с лампасами, извлек из штанов мобильник. Отвернулся от кропящего священника.

– Да, мистер Саймон… Я подтверждаю, мы готовы продать американцам и гражданам Израиля часть наших нефтяных акций… И конечно, алюминиевых… И, разумеется, ждем финансовых вливаний в наш медиабизнес… Не слушайте этих россказней о «русском фашизме», мистер Саймон… Их распространяют наши конкуренты… Если вам нужны подтверждения, я и мои друзья, среди которых есть религиозные евреи, – мы придем на переговоры в ермолках… Спасибо за звонок, мистер Саймон…

Копейко с благоговением закрыл крышечку крохотной шкатулки, в которой погасла горсть зеленоватых жемчужин.

– Ты хотел поехать со мной в «Лефортово»? – спросил он Белосельцева. – Переоденусь, и сразу едем…

Белосельцев смотрел вслед удалявшимся казачьим лампасам и золотым эполетам, и все путалось в его голове.

Они промчались по воспаленному, похожему на дымящийся ров Садовому кольцу, где в чаду, в тусклом блеске будто шевелился огромный чешуйчатый хвост. Нырнули в сень высотного здания на Котельнической, похожего на голую, розовую, покрытую лишайниками скалу. Втиснулись в набережную Яузы и плавными изгибами полетели вдоль гранитного русла с окаменелой зеленой водой, мимо монастырей, авиационных лабораторий, влажных парков и тяжеловесных сталинских зданий к Лефортову, к белым колоннадам, античным фронтонам, военным академиям.

В тюрьме их встретил старший следователь, похожий на взъерошенного воробья, с которым Копейко обращался фамильярно, на «ты», небрежно похлопывал по плечу. Тут же, у проходной, следователь сообщил, что Зарецкий утром с сердечным приступом, с диагнозом «патология крови» слег в тюремную больницу.

– Он у нас слабенький, дохленький, – хохотнул Копейко, – грубого слова не выносит. В Париж от нас хотел убежать, а мы его в клетку… Знаешь, – он снова хлопнул следователя по плечу, – скажи своим, пусть проводят моего друга Виктора Андреевича в лазарет, к тому шизофренику, который называет себя Гастелло. Пусть они вдвоем посидят. А мы с тобой пока потолкуем о том, как идет следствие. Проясним, какое отношение имеет гражданин Зарецкий к Шамилю Басаеву и к государственному перевороту, который нам, слава богу, удалось предотвратить. Потом и мы подойдем в больницу, к нашему подследственному.

Следователь позвонил офицеру охраны, и тот, будто свинченный из железных суставов, твердых хрящей и скрипучих сухожилий, повел Белосельцева сквозь множество стальных дверей и решеток, электронных замков и гулких пустых коридоров, под бдительным присмотром телевизионных глазков. Охранники раскрыли перед Белосельцевым двери больницы, подвели к палате. Белосельцев вошел в стеклянный зарешеченный бокс и увидел на койке русского пророка Николая Николаевича.

Он лежал, перебинтованный по рукам и ногам, в гипсовом стеклянном футляре, куда замуровали его хрупкую плоть, чтобы больше не выпускать на волю. Лицо стало маленьким, с остренькими скулами, усохшим носиком и седыми кустиками редких бровей. Трубки и проводки, которыми он был окружен, непрерывно, по капле, сосали его жизненные соки, и он был наполовину пустой. Казалось, иссохнет, оставив в гипсовом коконе легкую бесцветную шелуху. Белосельцев видел, что он умирает, быть может, доживает последние часы и минуты. Он молча стоял, не решаясь приблизиться, глядя на закрытые веки, похожие на темные клубеньки. Но веки дрогнули, и открылись тихие ясные глаза.

– Ждал, что придешь… Я к тебе давно пришел, а ты только сегодня добрался… Я тебя видел, а ты меня нет… Мне теперь спокойно лежать, я у вас отпуск взял… Пойду отдохну, а вы еще тут поработайте…

Белосельцеву стало слезно жаль его, так, что глаза его затуманились и цветные проводки и трубки расплылись, образовали вокруг головы Николая Николаевича цветные венчики. Еще один человек уходил с земли, непонятый, невысказанный, стремившийся косноязычно изложить огромное, обретенное им знание, в котором присутствовало мироздание и, не умещаясь в человеческую молвь, путая и ломая речь, толкалось изнутри, силилось себя обнаружить. Заключенная в темницу, в зарешеченную больничную палату, замурованная в гипсовый кокон, душа силилась вырваться на свободу, обращалась к Белосельцеву за помощью.

– Мне насовсем уходить нельзя… Меня на земле поставили и крылья дали… Я на небо слетаю, навещу жену с сыном, букетик им передам и вернусь… Мне дочку нужно беречь… Я ей книжку читал – «Выхожу один я на дорогу…», а она мне слезы платком вытирала… Она хорошая, ты увидишь… Ей легче станет, когда я уйду… Она на войну пойдет… Как Зоя Космодемьянская… У меня в груди боль… Потому человек…

Белосельцев слушал с затуманенными глазами, не стремясь постичь огромного светлого знания, коим был наделен Николай Николаевич. Он лишь улавливал редкие капли света, падавшие из невидимого неба в сумеречную тюремную палату, горевшие по углам, как тихие лампады. Перед ним, замурованный в камень, умирал лучший на земле человек, и не было сил, не было молитвы и колдовства, с помощью которых можно было его удержать.

– Я тебе говорю, попри смерть не смертью, а вечной жизнью… Я смерть попрал, оттого и умер, а вечная жизнь есть Россия… Мы все должны умереть, чтоб Россия восстала, а в ней – наша вечная жизнь, как говорил Чкалов… Ты возлюби, восплачь, всех нас позови, мы и восстанем… Цари из гробов, вожди из стены, а мы с тобой из крапивы… Почему у меня Богородица Дева радуется с одной стороны, а товарищ Сталин с другой?.. Так самолет устроен, по образу и подобию… Я всех люблю, потому и боль…

Белосельцев испытывал к нему нежность и мучительное влечение, словно лежащий перед ним человек был ему сын, или брат, или отец. Их связывали глубинная нежность и бесконечная, проходящая сквозь их жизни любовь. Теперь она была готова порваться, и это позднее прозренье, запоздалое признание в любви были невыносимо печальны, и слезы текли по лицу Белосельцева.

– Самый неверующий и есть в вере… Который заблудился, тот и дошел… Который разбился, тот и взлетел… Ты – русский воин, ты без веры не выстоишь… Ленин живой, его нельзя хоронить, нету такой могилы… Преподобный Сергий встал и пошел по земле, ему в могиле тесно. Он на баррикаду явился и в сторонке встал, слушал, как я Маяковского жене и сыну читал… Ты верь, и дело свое закончишь, а я тебе помогу… Только дочь приведи проститься…

Белосельцев чувствовал, как умирает Николай Николаевич. Как покидает эту жизнь русский пророк. И учение его остается неразгаданным. И завет, с которым он обращается к Белосельцеву, остается непонятым. И хотелось удержать его рядом, продлить его минуты, передать ему часть своей жизни, напитать своими соками, живой жаркой кровью. Чтобы не остаться на земле сиротой. Чтобы не кануло бесследно явленное через Николая Николаевича светлое знание. Чтобы смутные слова его косноязычных пророчеств сложились в записанную им, Белосельцевым, священную русскую книгу.

– Одна есть земля – Россия… Один народ – русский… Которые финны, немцы, болгары – они тоже русские… Русский народ всех любит, потому его и казнят… Мы траву любим, и звезду, и сына, и прохожего, и пролетного, и проезжего, всякое колесо, всякую стрелу и пулю, которые в нас летят, оттого и живы… От нас другой мир пойдет, который никогда не умрет… От наших скорбей всем людям радость… Ты верь в Победу, она – солнце, и звезда, и месяц, и Россия, и ромашка, и матушка, и доченька, и мы с тобой в Победе никогда не умрем… Давай прощаться… Руку дай…

Белосельцев склонился, взял в ладонь кончики бледных пальцев, торчащих из гипса. Николай Николаевич смотрел на него спокойным, удаляющимся взглядом. Расстояние между ними увеличивалось. Николай Николаевич медленно отступал по белой пустынной дороге, уводившей сквозь решетку больничной палаты в сырые луга, освещенные низким немеркнущим солнцем, где много желтых лютиков, и далекий разлив реки, и пасется белая лошадь. Он удалялся, уже скакал верхом, превращаясь в крохотную белую точку, оставляя в палате Белосельцева, который не пытался его догнать. Понимал, что еще один пророк, посланный Богом на землю, возвращается обратно на небо, так и не сумев передать людям спасительную заповедь. Николай Николаевич лежал мертвый, и лицо его казалось счастливым, будто тот, кто унес его душу, поцеловал его в губы.

Дверь приоткрылась, и в палату вошла Вероника, дочь Николая Николаевича, держа наполненный пластиковый пакет. Тревожно осмотрела Белосельцева, чье лицо показалось ей знакомым. Но она не вспомнила обстоятельств, при которых они дважды встречались. Затем взгляд ее остановился на отце, и она, приближаясь, заглядывая в свой пакет, заговорила нежно, нараспев, как разговаривает мать с малым больным ребенком:

– А что я тебе принесла… А что ты любишь… Бульончик куриный тебе принесла, еще тепленький… Сок апельсиновый, как ты просил… Тебе витамины нужны, чтоб поправился…

Пока она говорила, приближаясь к отцу, Белосельцев, пораженный смертью пророка, успел заметить происшедшие в ней перемены. На голове ее была повязана простая косынка, скрывавшая чудесные золотистые волосы. Вместо короткой, обнажавшей колени юбки на ней было неловко сидящее долгополое платье. На лице не было грима, придававшего целлулоидный кукольный цвет, не было помады, от которой соблазнительно и влажно розовели губы. Она была проще, не так интересна. От нее не исходил дурманный, искусительный запах духов, напоминавший тропические благоухания.

– Какая у нас сегодня температура?.. Что нам врачи говорят?..

Она коснулась его пальцев, выглядывавших из гипса. Потом быстро, испуганно положила руку ему на лоб. Заглянула в остановившиеся, уже прозрачно каменеющие глаза. Обернулась к Белосельцеву, ожидая от него помощи, объяснения, уверения в том, что отец жив и только заснул ненадолго. Но лицо Белосельцева, как зеркало, отражало в себе образ случившейся смерти, и Вероника, остановившись, прижав к груди руки, замерла перед бездыханным отцом. А потом вдруг тонко, по-птичьи вскрикнула, упала ему на грудь, обнимая твердый гипсовый кокон, в котором остывал отец. Заголосила истошно, по-бабьи, захлебываясь в страшной слепой истерике, сквозь которую бурно пробивались древние клекоты, пузырились истошные кликушечьи голошения.

– Папа, папочка мой дорогой, зачем ты меня не дождался?.. Я к тебе торопилась, машину поймать не могла!.. Мне врачи сказали, что тебе лучше стало, а ты вон лежишь, и ручки твои холодные!.. Как же я тебе не сказала, что люблю тебя, жить без тебя не могу!.. Мне вчера мама и Андрюша приснились, что мы сидим за столом, и ты входишь и яблоки нам раздаешь!.. Горькое ты мое яблочко, папочка мой дорогой!.. Как же я перед тобой виновата, а ты мне все простил!.. Ты меня хранил, защищал, а теперь я одна, и каждый меня обидит!.. Папочка, открой свои глазки, посмотри на свою доченьку, как она тебя любит!.. Ты мне куклу купил, а я ее потеряла, не знаю, куда подевалась!.. Что же они с тобой понаделали, все ручки твои переломаны, все ножки твои забинтованы!.. Почему ты меня не взял с собой, свою доченьку, мы бы вместе, с мамой и Андрюшей, друг друга жалели!.. Почему ушел, меня не дождался, не сказал прощальное слово!.. Как же я теперь буду жить, у меня нету сил!..

Она на минуту потеряла сознание на груди у отца. Вошедшие санитары поднесли к ее лицу нашатырный спирт, влили в побелевшие губы стакан валерьянки.

Под руки, осторожно вывели из палаты. Белосельцев видел, как подкашиваются ее ноги, как стоит на полу пакет с термосом, как вокруг головы Николая Николаевича, словно венчики, вьются цветные проводки.

Он вышел в больничный коридор и увидел Копейко, который бодро, в накинутом на плечи белом халате, шествовал вместе со следователем, оглядывая номера палат.

– Кажется эта, элитная? – Он остановился перед дверью, подзывая Белосельцева. – Надо навестить недужного… Все-таки начальство в прошлом… Ты, – обратился он властно к следователю, – погуляй-ка с полчасика. А мы с Виктором Андреевичем навестим подследственного. – И, толкнув дверь, увлекая за собой Белосельцева, он вошел в палату.

На просторной койке, подняв под одеялом колени, утонув узкой лысеющей головой в подушках, лежал Зарецкий. Желтый, словно выкрашенный бледным раствором йода, он выложил на одеяло худые цепкие ручки, напоминающие беличьи лапки. Над ним возвышалась ветвистая, как дерево, капельница, увешанная стеклянными плодами, прозрачными флаконами, перевитая лианами трубок. Сквозь них в щуплое тело магната просачивались подкрашенные и бесцветные растворы, которые, смешиваясь с его лимфой и кровью, порождали горчично-желтую окраску.

Над головой стоял монитор с пульсирующим электронным графиком, и казалось, что жизнь Зарецкого была запаяна в стеклянную колбу с извивающимся зеленым червячком.

Когда они вошли и Зарецкий узнал Копейко, его темные, с желтыми белками глаза дернулись от ненависти и страха. Он попытался залезть под одеяло, глубже зарылся в подушки, и электронная линия на мгновение прервалась, а потом побежала быстрее, выстреливая острыми зубцами, похожая на юркого зеленого дракончика.

– Здравствуйте, дорогой товарищ, – глухо сказал Копейко, останавливаясь перед больным, упираясь в пол расставленными ногами, скрестив на груди сильные, твердые руки. И глухота его голоса, белый, накинутый на сильные плечи халат, круглая голова породили в Зарецком реликтовый ужас, словно явился палач и ему предстоят адовы муки.

– Ты за все ответишь, преступник!.. Мой адвокат подготовил протесты!.. В Верховный суд!.. В суд Гааги!.. В комиссию по правам человека!.. Будет скандал, мировой!.. На мою защиту выступит вся интеллигенция, все мировое сообщество!.. Я подготовил письма сразу двум Президентам – России и Америки!.. Тебя сотрут в порошок, как фашиста и антисемита, и я мизинца не протяну, чтобы тебя спасти!.. – Зарецкий дергался, сучил под одеялом ногами, будто куда-то карабкался, вжимался в подушки. С его усохшего, желтого, как лимон, лица смотрели ненавидящие глазки затравленного зверька, готового перед смертью вонзить резцы в ненавистную руку мучителя.

– В Гааге, говоришь?.. Интересно!.. – задумчиво, чугунным голосом произнес Копейко, глядя на монитор, где прыгала разорванная зубчатая линия, словно выскакивали из воды летучие рыбки и с прозрачными заостренными плавниками падали обратно в воду.

Этот задумчивый чугунный голос, похожий на ядро, которое вкатывали в пушку, вырвал из тощей груди Зарецкого жалобный писк, словно в дупле удушили птенца.

– Ну хорошо, я понял мою оплошность… Я проиграл, не сумел тебя разгадать… Надо уметь проигрывать… Бери мое состояние, ты ведь в курсе всех моих дел… Ценные бумаги, недвижимость… Ты знаешь, в каких банках я держу деньги, где храню бриллианты… Все забирай… Я опять заработаю… Важно иметь голову, которая способна к открытиям… Мой бизнес – это цепь гениальных открытий, которые принесут мне новые деньги… – Он надменно, с видом превосходства, взглянул на Копейко и тут же испугался своего смелого презирающего взгляда. Задергал острыми коленками, вцепился в одеяло сухими заостренными пальцами. – Ладно, ладно, я умею проигрывать…

– Умеешь, говоришь? – угрюмо поинтересовался Копейко, осматривая одеяло, словно примеривался, как бы половчее его схватить и сдернуть, чтобы обнажилось жалкое, квелое тело с дряблыми мускулами, узкой грудью, покрытое редкой шерсткой.

От взгляда, коим гробовщик снимает мерку с еще живого клиента, линия жизни Зарецкого превратилась в пунктир, над которым взлетали фонтанчики предсмертного страха.

– Договоримся, ты дай мне уйти, а я тебе солью компромат на всю верхушку… На Истукана, где какие счета, дворцы в Мексике и Испании, нефтяные поля в Венесуэле, акции кимберлитовых трубок в Намибии… На Дочку два километра пленок – в постели со всеми, кому не лень, и с Астросом, и с шофером, и с тренером по теннису, с садовником, с главным охранником… Для «Плейбоя», за сто тысяч долларов… Скажу, кто застрелил Листьева, кто взорвал Холодова, кто зарубил Меня… Дам компромат на Гречишникова, как он мальчиков к себе возит, и они вместе одну конфетку сосут… Компромат – это власть… Ты будешь самый сильный… Дай мне уехать!..

– Как ты сказал? Уехать? – Губы Копейко растянулись в резиновую мертвенную улыбку, словно на него была натянута гуттаперчевая маска, и он ее собирался содрать, открыть Зарецкому свой ужасный истинный лик.

– Дай мне денег на дорогу!.. Пятьсот долларов!.. Уеду, и ты обо мне не услышишь!.. У тебя ведь есть дети, мать!.. Умоляю!.. – лепетал Зарецкий, углядев в круглых глазах Копейко что-то неотвратимо-ужасное.

– Пятьсот, говоришь?

Копейко медленно колыхнулся, как гранитный памятник, падающий с постамента. Он клонился, валился, обрушивался на ветвистую, увешанную флаконами капельницу, на тончайшие проводки, соединявшие электронный стимулятор с сердцем Зарецкого. Капельница со звоном упала, расплескала по полу разноцветные растворы. Линия жизни на экране погасла. Зарецкий открыл ромбовидный рот, в котором от удушья взбухал фиолетовый длинный язык. Задергался, задрожал, как от холода. Поник, уменьшился, словно стал стекать в невидимую воронку, уходить под землю в сливное отверстие. Через секунду его не осталось.

Глава тридцатая

«Суахили» был белым мучнистым скелетом в открытой могиле, откуда археологи извлекали прах умершего африканского колдуна. Был костяной зубастой маской на бразильском карнавале, вызывавшей дух преисподней. Был рисованным русским лубком, на котором смерть изображалась с косой, преградившей путь Анике-воину, на фоне города, то ли Иерусалима, то ли Рима, то ли Москвы. Белосельцев и был Аника-воин, кому смерть подставила под ноги косу, побуждая прыгнуть, и он, страшась гибели, предчувствуя витавшую в воздухе кончину, все-таки прыгал через стальное лезвие, скосившее столько лугов, сбившее до него столько цветочных головок, погубившее столько лютиков, колокольчиков и ромашек. Живя в обреченном городе, начинавшем едва заметно тлеть и обугливаться, потерявшем своего последнего праведника Николая Николаевича, что удерживал до времени чашу гнева Господня, Белосельцев знал, что умрет насильственной смертью. Отдельной, ему предназначенной, среди миллионов других смертей, начертанных на лбах бегущих навстречу пешеходов. Этой смертью могла оказаться невыносимая пытка в застенке, с отрубанием пальцев и ожогами паяльной лампой. Могла стать бесшумная пуля из пистолета с глушителем, прошелестевшая в темном подъезде. Или зловонный трескучий взрыв, который разломит его старую «Волгу». Или капелька прозрачного яда, упавшая в рюмку с вином. Или хрустящий удар кастета, проломивший хрупкий висок. Или целлофановый мешок, наброшенный на его выпученные, полные слез глаза. Смерть посылала ему свои бесконечные образы, словно предлагала на вкус выставочные образцы, оставляя за ним последний выбор. И это мелькание смертей само по себе было пыткой, от которой хотелось избавиться прыжком из окна или падением под электричку.

Белосельцев боролся с безумием, повторяя: «Господи, спаси, сохрани… Царица Небесная… Николай Николаевич… Бабушка… Мама… Цветочек ромашка…» – И толпа убитых, где каждый был с его умершим лицом, начинала отступать.

Город, который был явлен из окна пышной, осенне-золотистой бахромой бульвара, непрерывным сверкающим водопадом машин, туманными кремлевскими башнями, далеким золотом храма, тончайшей, словно сизое перышко, Шуховской башней, хрустальными витринами дорогих магазинов, полыхающими среди бела дня рекламами заморских товаров, неутомимо бегущей по тротуарам безымянной, безгласной толпой, – этот город был обречен. Из мутных небес уже нависла над ним чаша гнева Господня, и огненный вар пузырился у самой кромки, где по кругу, черным по серебру, проступала надпись судного часа. Город был обречен на сожжение, ибо в нем не осталось ни единого праведника. Повсюду, словно жирные черви, клубились пороки, свивались в липкие смрадные клубки в каждом доме, под каждой кровлей, в каждом человеческом сердце. Последний праведник Николай Николаевич лежал под простыней в тюремном морге, и его безумная дочь бежала по Тверской, натыкаясь на фонарные столбы и размалеванные стенды реклам.

В Доме правительства, пропитанном кровью мучеников, заседали министры, неутомимые в пустословии, веселые мздоимцы, упитанные толстосумы, ищущие, где бы вернее урвать лакомый кусок, оставшийся от несчастной страны. В банках, среди мрамора и яшмы, укрылись банкиры, каждый из которых был похож на багровый волдырь крови, которую они неустанно сосали из чахлого, умирающего народа, вонзив маленькие острые клыки в синюю шейку ребенка, в омертвелое от горя сердце вдовицы. В Кремле, среди золотых орлов и древних гербов, на троне, искусно состроенном из берцовых костей, на подушках из выделанной человеческой кожи, сидел преступник всех времен и народов, выдыхал ядовитые испарения, от которых Кремль был окутан желтым смертоносным туманом, и всяк, кто его вдохнет, заражался смертельной болезнью, впадал в уныние, сходил с ума, терял человеческий образ. В Думе, дружно заселив удобные кабинеты, важно расхаживая по коридорам, жадно сбегаясь к телекамерам, славословили депутаты, лгали, ссорились, лобызались, искали милостей у власти, тайно принимая от нее конверты с деньгами. В театрах показывали срамные спектакли, сцены соитий, обнаженные торсы, ягодицы, лобки. На эстрадах представляли бесовские танцы содомитов, пляски людоедов, кривляния еврейских колдуний. Телевидение, находясь в руках у садистов, демонстрировало куски освежеванного человечьего мяса, и каждый оператор стремился поподробней снять переломанную белую кость, распоротый, с выпавшими внутренностями, живот, гроб с остроносым лицом мертвеца. Модные писатели и певцы воспевали гомосексуальную любовь и утонченное растление детей, художники являлись в музеи с бритвами, чтобы разрезать очередной холст великого мастера, испражниться перед иконой, оголить на виду у всех свои блеклые гениталии. В церквах, построенных на деньги убитых и замученных, служили румяные молодые попы в золотых облачениях, поглядывая веселыми глазками на смешливых прихожанок, протягивая к их крашеным влажным губкам свои сдобные руки и обрызганные духами холеные бороды. В кельях монахов поселились звездочеты и маги, волхвы и языческие предсказатели, они раскрывали колдовские книги, варили отвары и приворотные зелья, гадали на отрубленной мышиной лапке, на горохе и на крови младенца. В особняках, укрытых от глаз за крепостными башнями, с крупнокалиберными пулеметами и недремлющей охраной, шли оргии, пресыщенные богачи менялись женами, валились все вместе на мягкие ковры, лезли друг другу в пах жадными языками, оглашали окрестности криками неутолимых желаний. В трущобах, подворотнях, на загаженных дворах простолюдины пили водку, бранились, били друг друга, собирали на помойках бутылки, всаживали в черную вену иглу с наркотиком, бессмысленно смотрели стерилизованные телесериалы, мочились под себя, подбрасывали в мусорные баки новорожденных детей, выходили под воспаленные вечерние огни, предлагая за деньги свои больные, зараженные чресла, послушно, по зову веселых обманщиков, шли голосовать к урнам, каждый раз избирая себе в мэры, президенты и губернаторы очередного плута, убийцу или слугу чужого народа.

Такой город, отвернувшийся от Бога, забывший о сострадании, потерявший смысл бытия, извративший все законы и заповеди, рождающий непрерывные уродства и болезни, был обречен. И неважно было, какую именно кару избрал для него Господь, чьими руками замыслил истребление города. Прольется ли на него огромная чаша вара, или упадет с небес испепеляющая звезда Полынь, или высыплется из канализационных люков чешуйчатая саранча и со стрекотом ядовитых клешней начнет косить прохожих, или нагрянут ото всех застав странные зверолюди, коим нет числа, нареченные Гогом и Магогом, и станут резать и колоть беспомощную толпу, или опустится из космоса летающий остров и своим алмазным днищем расплющит дома, высотные здания, главки соборов. Или же Бог поручит истребление города чеченским террористам, и они подложат мешки с белой взрывчаткой под дома, университеты, министерства и стадионы и страшными взрывами превратят провинившийся град в жаркие, дымные котлованы.

И он, Белосельцев, противясь воле Бога, восставая в своей безумной гордыне против Творца, должен был спасти этот город. Выполнить завет умершего праведника Николая Николаевича, который предсмертным прикосновением передал ему свою праведность.

Белосельцев чувствовал это вещее прикосновение как слабое, неисчезающее тепло. Как бледный солнечный зайчик, блуждающий в темных закоулках души. Он был грешен, исполнен пороков, подвержен скверне. Его дух заблудился в потемках, выбредал на ложные цели, устремлялся за мерцающими ночными светляками мнимых истин, которые оказывались сумеречными гнилушками истлевающих учений и верований. Его главным грехом и пороком было маловерие, неспособность к могучему духовному порыву, в котором распадется мнимая картина мира – и откроется пламенное божественное знание. И все же, получив в свое утомленное тело, в свой нестойкий, колеблемый дух малую каплю праведности, завещанной умершим пророком, он надеялся этой каплей праведности умягчить сердце Господа, чтобы он отменил беспощадный приговор, пощадил грешный город. Он искал, какой поступок должен совершить, какую молитву прочесть, чтобы Бог услышал его, узрел в нем крохотный ручеек праведности, что пролился от Николая Николаевича. Удержал наклоненную над городом чашу гнева. Не пустил с небес падучую звезду Полынь. Удержал под землей несметные скопища саранчи, запретив ей терзать и мучить народ. Не пустил к границам города народы, рожденные, как бессчетные песчинки, в таинственных пустынях Азии, в ущельях Гиндукуша, – опоясанные пулеметными лентами, возложившие на плечи гранатометы и безоткатки, в легких афганских накидках, ступающие через пепелища Кабула, пожарища Душанбе и Ташкента, через покоренные Астрахань и Казань к заветной Москве, к сокровищам золотых церквей и алмазных хранилищ.

«Господи… Царица Небесная… Николай Николаевич… Милая, любимая бабушка… Мама, родная… Цветочек-василечек… Ромашка…» – шептал он молитву, и чудо казалось возможным.

Зазвенел телефон, возвещавший о начале его борьбы в час поздних московских сумерек, в которых, словно красная, воспаленная рана, пылала над крышами реклама «Самсунг». То был Серега, его задыхающийся, скомканный голос:

– Виктор Андреевич, Ахметку просекли… У него взрывчатка… Алешка, пацан, ну, вы помните, у него мать и отец воры, он из детдома сбежал… Его Николай Николаевич стихи Есенина учил наизусть читать… Алешка засек Ахметку, который сахар на рынок вез, из гаража мешки в «Газель» таскал… Из мешка песок просыпался, Алешка на язык взял, а он горький и вонючий… Ахметка увидел, отлупил Алешку чуть не до смерти… Сказал, что зарежет, если слово скажет… Алешка ко мне на карачках приполз, рассказал про песок…

– Куда Ахметка отвез мешки?.. Где «Газель»?.. – Белосельцев чувствовал, как стремительно помчалось время и началось жестокое состязание между теми, кто, притворяясь людьми, стремился взорвать город, выполнить наказ разгневанного Бога, и им, Белосельцевым, кто стремился их удержать, умолить разгневанное Божество пощадить город, в котором он родился и вырос и который бесконечно любил.

– Не могли проследить за Ахметкой… Он оторвался… Потом опять засекли, но уже без машины… Сейчас в ресторане «Золотая обезьяна» сидит с каким-то мужиком… Едят, а водку не пьют… Не знаю, о чем договариваются…

– Серега, жди меня на углу ресторана, сейчас выезжаю… Не светись… Держись в тени… Могут убить… За Ахметкой и мужиком, если выйдут, пошли наблюдателей… Минут через сорок буду…

Он гнал что есть мочи свою старую «Волгу», подныривая под мигающие зеленые светофоры, пробивая желтый огонь, ломясь напролом сквозь красный свет, уклоняясь от перпендикулярного потока машин. Миновал Таганскую площадь с огненной каруселью, встроился в ревущий желоб проспекта, пропуская у виска то сырое, хлюпающее бычьей кровью здание бойни, то мрачные вулканы градирен с вечным ядовитым дымом из кратера. Рядом, отставая и нагоняя, неслись грузовики, рычали самосвалы, скользили блестящие иномарки. И ему казалось, что все стремятся туда же, куда и он. Торопятся принять участие в последней схватке за город или в толпе зевак насладиться фантастическим зрелищем конца света, взлетающей в небо Москвы. Мелькали едва различимые лица водителей и пассажиров, они казались враждебными, словно были на стороне заговорщиков. Он давил на педаль, извлекая из утомленного железа надсадный стон. Старался опередить соперников, первым явиться на место. В черно-фиолетовом небе над проспектом, над ревущей струей машин мчался ангел, прижимая к бедру медную трубу. Белосельцев пытался обогнать самого ангела, опередить его жест, которым тот прижмет к губам свой медный горн, исторгнет из него трубный глас апокалипсиса.

Он приехал в Печатники и в путанице улиц с односторонним движением не сразу нашел ресторан. Здания в моросящей сырости желтели мутными окнами, словно в квартирах горели коптилки, наполненные рыбьим жиром. Древний пещерный свет едва теплился в очагах, у которых собрались полуголые, волосатые люди, сонно жевали невкусную пищу, бессмысленно смотрели выцветшие телевизоры, сидя в неубранных, несвежих постелях. Не молились, не просили у Бога прощения. Не ведали, что доживают последние часы перед тем, как сгореть в слепящем пламени. И явилась мысль: остановить машину, кинуться в дома, стучаться в квартиры, будя жильцов страшной вестью, нарушая их сонное прозябание. Звать на улицы, чтобы всей толпой пасть на колени, воздеть к небесам умоляющие руки, просить у Господа отсрочки.

Он увидел ресторан, когда уже проезжал мимо, и не стал тормозить. Не сбавляя скорости, прокатил дальше, успев испытать отвращение к ярко-желтой вывеске «Золотая обезьяна», где из газовых светящихся трубок был слеплен оскаленный, сгорбленный шимпанзе, словно глумление над людьми, потерявшими человеческий облик. Асфальт перед рестораном был в липкой позолоте отражения. На нем, как темные тени, стояли продажные женщины. С ними весело беседовал привратник в каком-то нелепом наряде, видимо, изображавший английского колониального солдата в пробковом шлеме. Тут же были припаркованы несколько машин, и одна из них, затрепетав оранжевой мигалкой, медленно отъезжала.

Белосельцев уехал от ресторана, лишь мельком успев осмотреть окрестность, приметив неподалеку заросли кустов, в которых мог скрываться Серега. Сделал длинный, путаный круг, пробираясь сквозь кварталы, осененные туманными фиолетовыми фонарями, похожими на светящиеся ядовитые грибы. В одном месте под колеса ему бросилась нетрезвая пара, и пьяная женщина погрозила кулаком, в который была зажата бутылка. В другом месте, около освещенного ларька, в цветных пятнышках пивных банок, целлофановых пакетиков, бутылочных этикеток, ему замахал какой-то усатый небритый кавказец, прося подвезти. Белосельцев медленно его объехал, всматриваясь в подозрительное лицо. Приблизился к ресторану, тормозя на дальних подступах, откуда не была видна гадкая вывеска, а только ее рыжее едкое зарево. Поставил машину подальше от фонаря. Сидел, всматриваясь в улицу, желая обнаружить стерегущих наблюдателей, скрытые дозоры, прикрывавшие Ахмета и его компаньона, сидящих в ресторане. Было пусто, моросил дождь, покрывая стекло машины размытой рябью. Белосельцев вышел в сырость, запахнув плащ, подняв воротник, натянув на лоб шляпу с полями.

Медленно пошел по тротуару к рыжей обезьяне, к дальнему углу дома, где начинались кусты, в которых мог прятаться Серега.

Проститутки в коротких юбках, с глазированными целлулоидными лицами стояли перед входом, на золотом отражении, и привратник в гетрах и пробковом шлеме, в нелепо скроенном френче английского колонизатора скалился, осматривал длинноногих девиц, норовил ущипнуть за грудь. Те не уклонялись, хохотали, зорко поглядывали в глубину ресторана, где в рыжем свечении виднелись нарисованные пальмы, звучала музыка, мелькали неясные тени. Там, за бутафорскими пальмами, притаилась волосатая злая обезьяна, дожидающаяся роковой минуты, когда загрохочут взрывы, и тогда над крышами пылающего города, сворачивая высотные шпили, смахивая железные кровли, встанет огромный волосатый Кинг-Конг с опаленной шерстью.

Две машины, «БМВ» и «Ауди», были припаркованы у тротуара. Места водителей были пусты, и Белосельцев, понурив голову, прошел мимо ресторана, слыша русалочий смех проституток.

Когда он удалился, приближаясь к кустам, из мокрой листвы вынырнул Серега, гибкий, ловкий, не в своей обычной косынке, а в спортивном картузе с козырьком. Соблюдая конспирацию, двинулся следом, произнося громким шепотом:

– Сидят, жрут… Внутрь никак не пройдешь… Я на минутку зашел, сказал, сигареты куплю… Увидал их за столиком, а потом меня турнули… Сюда давайте, Виктор Андреевич, за угол, из кустов хорошо видать…

Они нырнули в заросли, где было сыро, тесно от веток, виднелась стена жилого дома с одинаковыми квадратами окон, улица с редкими шелестящими автомобилями и вывеска ресторана с обезьяной над входом.

– Место что надо… Хоть снайпера сажай, – счастливо засмеялся Серега, цепляясь картузом за ветки. Ему нравилась военная игра. Готовясь к армии, он уже находился в кавказских горах, выслеживал боевиков, звериным слухом ловил хруст ветки, падение камня. – Я Алешку побитого в гараже оставил отлеживаться, а девчата по Печатникам бегают, ищут «Газель».

Они притаились в кустах, среди веток, как две осторожные, чуткие птицы. Время, которое еще недавно стремительно неслось, как вода в горловине, теперь замедлилось, почти остановилось, накапливаясь в тихой заводи. Белосельцев знал эту особенность времени вдруг замедлять стремительное течение, замирать в недвижном омуте, перед запрудой, увеличивая свою глубину и массу, чтобы потом прорвать запруду, стремительно помчаться, ввергая мир в лавину сменяющих друг друга событий.

Внимание, вначале сосредоточенное на ресторане, стало постепенно рассеиваться. Ему вдруг показалось странным это сидение в кустах, в московском районе, выслеживание и ожидание врага, за которым когда-то охотился по другим континентам, прижавшись молодым крепким телом к острым камням Саланга, глядя, как по тропке, почти не касаясь земли, идут моджахеды в шароварах и долгополых накидках, и соседний пулеметчик, боясь себя обнаружить, прижимает к земле вороненый ствол «дегтярева». Как в Анголе, на границе с Намибией, смотрел на красноватую ленту дорог, где вот-вот, в облаке гари, должна была появиться броневая колонна «Буффало», и чернолицый стрелок, потный, словно натертый ртутью, держит у плеча безоткатку. Теперь же враг с других континентов перенесся в Москву, и он, состарившийся, без оружия, имея в прикрытии худенького юношу в спортивном картузе, ожидает на московской улице появления врага.

Он думал, как станет действовать, если удастся проследить перемещение Ахмета и найти тайник со взрывчаткой, куда, посвечивая фонариком, войдет чеченец. Бежать в милицию? Или звонить в ФСБ? Или кинуться на спину Ахмету, ударить в бок отверткой, которая притаилась в кармане, или оглушить ударом придорожного камня?

Ему вдруг показалось нелепым это сидение в мокрых кустах. Нет никаких врагов, и он стал жертвой своих обычных маний, повышенной болезненной мнительности, которая толкает его в маразм. И надо прийти в себя, выйти из кустов, стряхнуть с пиджака дождевые капли, надеть нормально шляпу и открыто пойти к машине, под дурацкой, безвкусной вывеской, мимо похожего на шута портье, размалеванных ночных русалок.

– Долго нету, – сказал замерзший Серега. – Может, ушли с другого хода? Пойти, что ли, взглянуть?

– Посиди, – остановил его Белосельцев, – я пойду… Они меня не знают… Зайду, поинтересуюсь ресторанной кухней… Подают ли жареного шимпанзе на вертеле…

Он продавил листву, шагнул на тротуар. Придал лицу легкомысленно-рассеянное выражение. Стал приближаться к входу в ресторан. Навстречу медленно, слепя фарами, наезжал джип, осторожно причаливал к тротуару. Уклоняясь от слепящих лучей, Белосельцев поравнялся с привратником в шлеме, подле которого уже не было проституток, и собрался было шагнуть на ступени, навстречу музыке, теплому, пропитанному гастрономическими ароматами воздуху. Как вдруг на пороге, из вестибюля с пальмами, появился высокий, молодой, с тугими плечами, узким усатым лицом человек, в котором Белосельцев узнал Ахмета. Белосельцев задержал на весу поднятую, готовую коснуться ступени ногу, повернул ее в сторону, делая неловкий шаг, продолжая следовать по тротуару. Боковым зрением углядел второго, возникшего на пороге человека и в его крепкой, слегка сутулой фигуре, в круглых, блеснувших из-под берета глазах узнал Гречишникова. Тот что-то весело, в спину, говорил Ахмету, и Белосельцев, испуганно сжавшись, надеялся, что Гречишников, разомлевший от еды, не узнал его. Он продолжал спускаться по ступеням вместе с Ахметом, рассказывая ему что-то забавное. Белосельцев, не убыстряя шаг, чуть покачиваясь, чтобы со стороны сойти за подгулявшего прохожего, проследовал вдоль улицы, в ее затемненную часть, где притаилась его машина. Оглянулся – Ахмет и Гречишников уселись в джип, и тот плавно, полыхнув прозрачными фарами, покатил, удаляясь.

Время прорвало запруду и устремилось в промоину, омывая его испуганное, ставшее огромным булыжником сердце.

Он сел в машину, запустил двигатель. Хвостовые габариты джипа медленно удалялись. Он тронул «Волгу», боясь упустить из виду удалявшийся короб с рубиновыми огнями. Подъехал к кустам, где таился Серега. Тот пулей выскочил, плюхнулся на сиденье, как намокший, нахохленный воробей.

– Они все в связке, – бросил Белосельцев Сергею, – все вместе нажмут на взрыватель…

Тот, не понимая, кивнул, повернул картуз козырьком назад. Джип неторопливо катил, словно не желал, чтобы его потеряли из виду. Это насторожило Белосельцева, но скоро он понял, что водитель, не зная района, внимательно рассматривает дома. Найдя нужный, у которого была разрыта земля и стоял плохо освещенный знак дорожных работ, водитель свернул во внутренний двор, мимо мучнисто-белого многоэтажного дома, остановился у подъезда, где скопились другие, оставленные на ночь машины. Белосельцев выключил фары, спрятал машину в тени деревьев, которые заполняли двор темными клубящимися кронами. Под этими кронами смутно различалась детская площадка – деревянный теремок, лесенки, песочницы. Было видно, как Ахмет вышел из джипа, что-то сказал оставшимся внутри машины. Затем вошел в подъезд, а джип, включив белый сигнальный огонь, медленно попятился, выбираясь из узкого пространства, собираясь выехать на дорогу.

– Ты следи за подъездом, понял! – приказал Белосельцев Сереге. – Когда он выйдет, ступай за ним. А я прослежу за джипом… Место встречи – обезьяний ресторан, в тех же кустах… Возьми деньги, для скорости будешь ловить «леваков». – Белосельцев сунул Сереге пачку купюр. Дождался, когда тот выскользнет из машины. Его легкая тень мелькнула под деревьями, скрылась в дощатом теремке с шатровой главкой, откуда сквозь бойницы можно было наблюдать за подъездом.

Джип развернулся, выкатил под фонари на улицу, и Белосельцев, отпустив его, тронулся следом.

Джип ехал быстро, по главной дороге, которая окольцовывала район. Не пропадал из виду, направляясь из Печатников навстречу редким, брызгающим фарами автомобилям. Среди них попалась патрульная милицейская машина, на которую Белосельцев взглянул с тоской и раздражением. Милиционеры, сложив у заднего стекла зеленые каски, небрежно держа у колен короткоствольные автоматы, катили сквозь район, ожидая привычного вызова на какую-нибудь пьяную драку или мелкое хулиганство подвыпивших подростков. Не ведали, что им навстречу попался джип с динамитчиками и патруль, вместе со всеми обывателями Печатников, был обречен на сожжение.

На выходе из Печатников, где дорога уходила к центру, мимо заводов, железнодорожных станций и насыпей, Белосельцев уже готов был отпустить машину в Москву, вернуться к жилому дому, где в детском теремочке укрывался Серега. Но вдруг перед красным светом, нарушая правила, джип резко развернулся и помчался обратно в Печатники, навстречу Белосельцеву. Не желая быть узнанным, заслоняя лицо, он откинулся и успел разглядеть сидящего за рулем водителя, его узкое лицо, черную тонкую линию сросшихся бровей, словно проведенных кистью от виска к виску. Это был Вахид, а рядом Гречишников. Их партнер и сотоварищ. Все они замышляли взрыв. Были в сговоре. Кружили, как коршуны, по заминированному району, подлежащему уничтожению.

Повторяя опасный разворот, Белосельцев погнался за джипом, но тот увеличивал скорость, и старая «Волга» жалобно застенала, вытягивая железные суставы и сухожилия, готовые порваться и лопнуть.

Джип мчался в дожде, превратившись в туманное облако с красной сердцевиной. Белосельцев боялся потерять управление, боялся крутого поворота, неосторожного пешехода, ночной зеленоглазой кошки. Они вынеслись на пустырь, и сквозь брызги Белосельцев узнал гараж Николая Николаевича и черный мутный разлив реки, без огней, без отражений, в ветряной злой пустоте, откуда вдруг глянуло на Белосельцева измученное лицо пророка, который безмолвно о чем-то просил, за кого-то молил. Но не было времени понять, что значило его появление, зачем убегающий джип вылетел на черный пустырь.

Они вернулись в жилые массивы. Пролетели ресторан с желтой отвратительной обезьяной. Джип резко прибавил скорость, словно включил турбины. Оторвался от Белосельцева, уменьшаясь, сливаясь с мокрой дорогой, фонарями, светофорами. И вдруг пропал, будто взлетел в мутное небо и скрылся за пеленой дождя. Белосельцев растерянно вел машину по пустой трассе, вернулся, стал сворачивать в проулки, пытаясь среди белесых домов, черных палисадников и дворов разглядеть злополучный джип. Остановился, переводя дух, слыша, как тихо, жалобно ноет машина, словно в ней тренькает металлическое насекомое.

И вдруг страшная, обжигающая мысль – его обманули, с ним играли, его вели, морочили, от чего-то отвлекали, посадили на блесну, тянули в нужную сторону, а потом оборвали леску и умчались, и это звенит в машине оставшееся жало крючка.

Его появления в Печатниках ждали, за ним следили. Быть может, с момента, когда он катил по проспекту мимо градирен и боен и над ним в темноте летел ангел с трубой, передавал Гречишникову информацию о приближении «объекта». Или на въезде в Печатники, когда кинулась ему наперерез пьяная парочка, и женщина с бутылкой была агентом Гречишникова, и она тут же сообщила ему о продвижении «объекта». Или ловивший «левака» кавказец, махнувший рукой, дождался, когда «Волга» проедет, и по мобильнику позвонил Гречишникову, сообщая о маршруте «объекта».

И вторая страшная мысль, вдогонку первой, – о парне, оставшемся в деревянной западне среди заросшего глухого двора. О Сереге молило измученное лицо Николая Николаевича. О нем напоминало увлеченному погоней Белосельцеву, возникнув над черной рекой.

«Сереженька, еду к тебе!.. Господи!.. Царица Небесная!..»

Он гнал по району, страшась потеряться, не найти среди одинаковых, уныло-однообразных строений известково-белый дом. Но показались дорожные рытвины, окруженные дощатыми щитами, покосившийся знак дорожных работ. Белосельцев свернул к дому. Узнал узкий, заставленный сонными машинами проулок. Два-три непогашенных, мутно-желтых окна светились на фасаде. Черные вершины деревьев завивались и хлюпали от дождя и ветра. Смутно различалась детская площадка, уставленная теремками, песочницами, лесенками. Белосельцев оставил машину. Пересек двор с лавками. Шагнул через дощатую песочницу, где его привыкшие к темноте глаза разглядели построенный из песка городок, размытые дождем куличики и фигурки.

– Сережа!.. – тихо позвал Белосельцев, приближаясь к терему. – Ну как дела?.. Как обстановка?..

Никто не отозвался. Он шагнул в глубину дощатого, пахнущего сыростью строения, ожидая, моля, чтобы навстречу ему встало гибкое худое тело парня, блеснули его зоркие веселые глаза.

– Сережа!..

Парень лежал на спине, раскинув руки, и в темноте зорко-звериным, ужаснувшимся взглядом Белосельцев увидел тонкую голую шею и на ней глубокий черный разрез, почти отделивший голову, с липким языком крови.

– Сережа!.. – схватил он откинутую руку. Она была еще теплой, но уже остывала, казалась прохладнее мокрой руки Белосельцева. Запрокинутая, с распущенными волосами голова была с полуоткрытым, беспомощным ртом. Упавший картуз лежал тут же.

Белосельцеву было жутко, страшно. Это он, Белосельцев, был повинен в смерти. Он в своем легкомыслии, помрачении оставил парня на заклание. От него, Белосельцева, постоянно исходила погибель, как из открытой могилы, в которой схоронили чуму. Всю жизнь, что он прожил, он сеял вокруг себя смерть. Своими смертными грехами он наполнял чашу гнева Господня. И случившаяся по его вине смерть Сереги была последней каплей. Теплая благодать, которая пролилась в него с прощальным прикосновением русского пророка, исчезла. Теперь в него вливалась смертельная прохлада остывающего тела Сереги, и он чувствовал, как его собственная кровь теряла животворную силу, катилась по жилам синими мертвенными ручьями.

Нужно было вставать, идти в ближайшее отделение милиции. Рассказать угрюмому неверящему дежурному о смерти парня, о погоне, о заговоре, об Ахмете, у которого, возможно, хранится взрывчатка. Слушать недоверчивые, грубоватые вопросы оперативника. Садиться в патрульную машину, чтобы снова сюда вернуться.

Он отпустил хладеющую руку Сереги. Выбрался из дощатого терема. Направился к машине, напрямик, через песочницу. И тут в мокрую доску, чмокая, отколупнув белую щепку, вонзилась пуля, выпущенная из бесшумного оружия. Белосельцев кувыркнулся, уклоняясь от незримого снайпера, который из тьмы деревьев помещал в инфракрасный прицел зеленоватое очертание его тела. Сминая песочные куличи, он забился под дощатый борт песочницы, заслоняясь холодной доской, гасившей инфракрасное излучение. Второго выстрела не последовало, но во тьме, среди древесных стволов, мелькнула тень. Она выскользнула в проулок под тусклый свет фонаря. Человек убегал, оглядываясь, опасаясь погони.

Белосельцев вскочил и погнался, безрассудно и яростно. У человека не было снайперской винтовки – либо он кинул ее на мокрую землю, либо выстрел был сделан из пистолета с глушителем. Убегавший человек мог отстреливаться. В ярости, в слепоте, не страшась этих выстрелов, видя в беглеце убийцу Сереги, Белосельцев его преследовал.

Тот выскочил на проезжую часть, помчался под фонарями. Его тень то укорачивалась, то удлинялась. Было видно, как расплескиваются у него под ногами лужи. Он был скор, молод, одет в расстегнутую черную куртку, сильно двигал локтями. Белосельцев начинал задыхаться. Сердце стало огромным и рыхлым. Слюна прокисла. Он отставал. Запаленно дыша, продолжал преследование.

Человек свернул в проулок, кинулся вдоль бесконечного, словно известняковый карьер, дома. Вдоль мусорных ящиков, цветников, припаркованных лимузинов. Белосельцев понимал, что вот-вот его потеряет. Но человек вдруг резко нырнул в подъезд, хлопнув дверью. Ожидая за этой дверью выстрела в упор или удара ножом, заслоняя локтями живот и сердце, Белосельцев влетел следом на площадку с тусклой лампочкой и рядами жестяных почтовых ящиков, под которыми были мусор, бутылки, нечистоты. Лифт не работал. Пластмассовая кнопка, прожженная и оплавленная, была черной. Вверх по лестнице удалялись шаги бегущего. Белосельцев, страшась сердечного приступа, цепляясь за перила, не скачками, а медленными шагами стал одолевать этажи, двигаясь мимо неопрятных квартир, ободранных дверей, изрисованных и исчерканных стен.

Добрался до верхнего этажа. Чердачный люк был открыт. Цепляясь за железные перекладины, пролез на чердак. Увидел в черноте слуховое окно с синим квадратом ночного неба. Вылез с трудом на крышу, в ветер, в дождь, оглядываясь на плоской кровле, утыканной вентиляционными трубами и антеннами. Пытался разглядеть человека, но видел соседние крыши, близкие вершины деревьев и мерцающий на далекой насыпи пунктир электрички. Удар сзади оглушил его, и, пропадая, он успел отрешенно подумать: «Сереженька, прости меня…»

Глава тридцать первая

Он пришел в себя и понял, что стоит на ногах, на крыше, руки его спутаны на запястьях, привязаны к какой-то металлической шаткой трубе, проходившей вверх, вдоль спины и затылка. Дул холодный порывистый ветер, брызгая мелким дождем. Москва, удаленная, туманилась сквозь дождь млечным заревом, и в этом зареве, далеко, загоралась и гасла багровая реклама. Близко, у крыши, волновались, как водоросли, смятые ветром вершины деревьев. Сквозь них размыто белели дома. На соседнем фасаде разбросанно, невпопад желтели несколько непогашенных окон. В сырой темноте по насыпи шла электричка, состоящая из золотых нанизанных бусинок. Следя за этими бегущими каплями света, он повел глаза вдоль кромки крыши, наблюдая, как электричка просачивается сквозь телевизионные антенны и вентиляционные трубы. Она пропала, стала втягиваться в непрозрачную темноту, словно кто-то гасил огни головных вагонов. Когда они вновь показались, по другую сторону непрозрачной преграды, Белосельцев понял, что этой преградой является человек в берете, с поднятым воротником, стоящий к нему спиной.

– Ну что, допрыгался?.. Говорил тебе, уезжай, хоть на Канары, хоть в свой идиллический Псков. Ты здесь не нужен. Ты нужен во Пскове, для духовных прозрений, победы над временем, для переселения душ. Ты должен был отдохнуть, просветлеть, исполниться благодати, а потом вернуться для новых свершений. А ты заупрямился, возгордился. Возжелал спасти мир, уберечь его от конца. А ведь конец-то мира задуман Богом. Ты против Бога идешь. С Богом задумал тягаться… – Гречишников со смехом повернулся к Белосельцеву, шагнул к нему, и стали видны под беретом его оранжевые круглые глаза, ставшие частью мерцаний огромного мглистого города.

– Зачем убили юношу? – хрипло, выталкивая из легких ком прогорклого твердого воздуха, спросил Белосельцев. – Мясники…

– Ты же знаешь закон разведки. Если тебя обнаружили в процессе выполнения задания, то свидетель, пусть даже случайный, должен быть уничтожен. Древний закон разведки. Ты жив, потому что я оказался рядом. К твоей голове уже был приставлен ствол с глушителем, но я подоспел. Тебя бы нашли здесь, на крыше, через несколько дней по необычному скоплению ворон. Конечно, если б было кому искать… – Гречишников рассматривал его с симпатией, как живую собственность, которую купил на невольничьем рынке и теперь размышлял, сделать ли из нее домашнюю прислугу, или гладиатора, или, быть может, поддавшись порыву милосердия, отпустить на свободу.

– Вы готовите взрывы? Сегодня ночью?..

– Ты утратил навыки оперативной работы, не мог зафиксировать наружное наблюдение. Мы вели тебя от самого дома, от Пушкинской площади, когда, после звонка Сереги, ты торопился и не сразу завел машину. Мы следовали за тобой, и нам было видно, как на Таганке ты встал не в свой ряд и чуть было не промахнулся и не попал на Волгоградский проспект. Мы шли рядом с тобой в районе мясокомбината и градирен, ты все смотрел по сторонам, нет ли преследования, но ничего не заметил. Было смешно наблюдать, как ты ставишь машину под деревьями, недалеко от ресторана, будто ждешь воздушного удара юаровских самолетов. Дама с собачкой, которая прошла мимо, сообщила номер твоей машины, и мы знали, что ты на месте. С этим шустрым парнишкой-молодогвардейцем вы засели в кустах, будто играли в военную игру «Зарница», и я подумал, что ты слишком долго работал в аналитическом центре и забыл элементарные уроки конспирации. Когда ты дважды прошествовал, как детектив из кино, мимо портье, которого мы нарядили в колониальный костюм Ливингстона, вот только забыли вложить ему в руки винчестер, ты был уже у нас на крючке. Погнался за джипом с азартом мальчишки. Мне стало жаль тебя, и я попытался подать тебе знак, сказать, что твой замысел разгадан. Вывел тебя на пустырь, к реке, где находится гараж твоего полоумного знакомца-камикадзе, но ты не понял дружеского сигнала. Ты проиграл и должен был умереть как изменник, посягнувший на святыню «Суахили». Но я спас тебя, потому что испытываю к тебе симпатию, и еще потому, что мы вели тебя не с Пушкинской площади, а с афганской войны, с Анголы и Мозамбика, с кампучийского задания и с командировки в Никарагуа. Ты значился в наших картотеках как наиболее перспективный, творческий работник, и мы в тебе не ошиблись…

Белосельцев понимал, что дело его проиграно, враг его одолел. В своем превосходстве сразил наотмашь, но помедлил, не нанес «удар милосердия». Воздел на эту мокрую кровлю, поставил над обреченной Москвой, чтобы сделать свидетелем гибели несчастного города. Превратить ожидание этой казни в невыносимую пытку. И что он может сделать еще, с разбитым затылком, привязанный к ржавой трубе, исчерпав запас своих хитростей, сил и мужества?

– Вас рано или поздно раскроют. Расстреляют как преступников против человечности. Но до этого из-за вас столько людей погибнет, столько ни в чем не повинных людей… – Он произнес эту жалобную, неубедительную фразу, глядя в оранжевые глаза, похожие на индикаторы электронного устройства, странным образом связанные с туманным заревом города, далеким блужданием света, чуть видными вспышками фар, миганьем далекой рекламы. Сейчас моргнет, сожмет веки, и электронный импульс приведет в действие взрыватель, и в разных местах города станут взлетать поднебесные фонтаны взрывов.

– Я ведь тебе говорил, большая история совершается большими толчками. Двигается взрывами, социальными или динамитными. Мир каждый раз переходит в свое новое качество через взрыв. Один Большой взрыв породил мироздание. Другой Большой взрыв его сметет. Посмотри, как тривиально доживает свои последние часы одряхлевший мир, перед тем как взорваться и перейти в свое новое качество, с новой землей и небом, с новым, просветленным человечеством. – Гречишников театрально повел рукой над кровлями, расплывчатыми огнями, мокрыми деревьями, которые, казалось, одни услыхали Гречишникова, испуганно нагнули кроны, разворошенные ветром. – Москва перестает быть «Третьим Римом» и становится наконец «Новым Иерусалимом»…

– Ты богохульствуешь. Устраиваешь театр, облекая в него обычное зверство. Ты намерен с помощью крови сотворить новый мир, но именно кровь сделает его безнадежно старым, ветхозаветным и дряхлым. Какими бы оригинальными технологиями ни был напичкан Проект Суахили, эти технологии утянут в будущее это преступное пролитие крови, и кровь разрушит проект…

– Это слова святоши, слова проигравшего, слова безнадежно отставшего. Проект Суахили, о котором ты имеешь самое поверхностное представление, огромен, как лабиринт, источивший изнутри все трухлявое, сгнившее общество. Он построен так, что, если уничтожается одна его ветвь, непомерно усиливаются другие. Если засвечивается одна его часть, то другие от этого только выигрывают. Проект нельзя уничтожить, ибо он нуждается, чтобы его уничтожали, и от этого только усиливается. Он изобретен так, что в него вовлечено все человечество, и нет ни палачей, ни жертв, ни виновников, ни судей. Всех объединит апокалиптический ужас, и люди будут умолять спасти их. И тогда придет Избавитель. Придет Избранник. Укажет на виновных. И даже если они невинны, люди бросятся и растерзают их…

– Чего вы хотите? Власти над миром? Но ты ведь немолод, скоро умрешь…

– Может, и не умру. И ты, как всегда, угадал – именно власти и именно над миром. Власть над сельцом или хутором, или над губернией, или над Москвой, или Нью-Йорком, или, как нынче говорят, над Евразией, или над Европой и странами НАТО, над целым полушарием, Западным или Восточным, – это еще не власть. Власть в своей полноте должна быть всемирной, и только тогда она может стать реальным инструментом истории. Мелкие сатрапы, тупые околоточные, жалкие временщики полагают, что власть нужна, чтобы с ее помощью заиметь много денег или женщин, или завести императорские театры, или создать космические войска. Истинные властители, от Чингисхана до Александра Македонского, от Цезаря до Карла Великого, от Наполеона до Сталина, добивались власти, чтобы сделать ее инструментом истории. Объединить с помощью власти все человечество, все пространства, все ресурсы земли и получить наконец вожделенную возможность управлять историческим временем. Покончить с расчлененным человечеством, с бессмысленным разбазариванием ресурсов, умов, расстаться с войнами, ересями, нелепой разноголосицей не понимающих друг друга народов. Покончить с «вавилонским рассеянием», с вавилонским периодом разобщенной земли. Собрать все народы и земли в единую мировую империю. Вот почему великие империи прошлого выше великих республик. Они несли в себе замысел объединенного человечества, способного услышать и воплотить замысел Бога. Вот почему сегодняшняя либеральная, омерзительная Россия хуже, ублюдочней великого Советского Союза, который был империей и был безрассудно нами потерян. То, что тебе предстоит сегодня увидеть с этой крыши, – не взрывы гексогена, не повод начать вторую чеченскую войну и даже не средство привести в Кремль Избранника, а реализация глобального замысла «Суахили». Начало нового мирового строительства. Завершение «вавилонской трагедии» и начало всемирной империи…

Белосельцев чувствовал, как тупо болит затылок, как больно скрученным рукам, какая холодная и мокрая труба, к которой прижат его хребет. Ему казалось, что все это – дурной театр безвкусного и жестокого режиссера, превращающего казнь в ритуал, надевающего на казнимых размалеванные маски, накидывающего петлю под звуки бубнов, барабанов, тамтамов. Стоящий перед ним человек – маньяк и преступник, и если, увлеченный своим горячечным бредом, он приблизится еще на один шаг, то можно ударом ноги отбросить его к краю крыши, и тот с воем полетит вниз, скроется, как в бездне, в распахнутых черных кронах.

– Все гадают, в чем замысел и желание Бога. Чтобы каждый день бить по сто поклонов? Чтобы на каждой горе построить по храму? Чтобы сделать Папу Римского выше кесаря, а патриарха Никона выше царя Алексея Михайловича? Чтобы не трогать чужих жен, любить врага своего, левую щеку подставлять вместо правой, по которой тебя ударили? А ведь замысел Бога совсем в другом. В том, чтобы покончить с разделением церквей, с разделением народов, с многобожием, многоязычием, с непрерывной распрей и враждой за пространства, за пастбища, за караванные пути, за месторождения урана и кимберлитовые трубки. В том, чтобы создать объединенное человечество и в нем, едином, отразиться как образ единого, вселенского Бога. Но зачем объединять человечество? Зачем столько неблагодарных трудов? Почему не оставить негру его Африку, желтокожему – его пустыню Гоби, белолицему – его Днепр и Рейн? Почему всю свою историю человечество кочует, смешивается, словно разноцветные куски пластилина в горячей руке Бога? Да потому, что Бог задумал такое, что под силу только объединенному человечеству. Для этого мало одной страны и народа. Мало одной расы. Мало половины или двух третей человечества. Для выполнения Божьего замысла не хватило рассеченного надвое мира, где Америка и Советский Союз тратили непомерные силы на вражду и одоление друг друга. Порознь не могли даже достроить «Токомак» с термоядерным синтезом. Не смогли создать вакцину от рака и СПИДа. Систему управления мировым климатом. А ведь все это предварительные, подсобные цели. Они служат главной, божественной, к которой, через все катастрофы и рассеяния, содомские грехи и религиозные фобии, Бог ведет человечество, дабы даровать ему бессмертие. Победить смерть, поправ ее через смерть разобщенного «вавилонского мира». Очистительным взрывом апокалипсиса сплавить разъединенное человечество, чтобы в тигле Страшного суда из рыхлого пепла возник алмаз. Стяжать жизнь вечную через сотворение «Нового Иерусалима». Проект Суахили в своей глубинной, сокровенной сердцевине есть религиозный проект, связанный с эсхатологией, с реализацией замысла Божьего…

Белосельцев слушал Гречишникова, который говорил нараспев, чуть покачиваясь, словно проповедовал, читал невидимую богословскую книгу. Его голос, в сочетании с ветром, с брызгами дождя, ударяющего в звонкое железо, казался отрешенным, исполненным мучительной страсти, неодолимой веры, апостольской истовости. Белосельцев чувствовал, как начинает плыть голова и зрение застилают туманы, словно он погружается в сон. И вместо ночного города с холодным мглистым свечением проступает лазурь. И в этой лазури мерещатся золоченые пагоды, зеленые минареты, островерхие, словно падающие лучи, готические соборы, розовые пирамиды, поросшие мхами дольмены. Это была галлюцинация утомленного разума. Иллюзия сотрясенного мозга, на который воздействовали звуком мелодичного голоса, покачиванием маятника, оранжевым блеском птичьих расширенных глаз.

– Двухполярный мир выше многополярного. Однополярный выше двухполярного. Либералы – эти гиены, поедающие трупы великих империй, могильные черви, сожравшие двухполярный мир, – полагают, что могила, из которой они вышли, поглотит все человечество. Америка, на которую они уповают как на оплот либерального мира, как и Советский Союз, переплавится в раскаленном тигле объединяемого человечества. «Суахили» и есть проект объединения человечества для вселенской задачи – для обретения человеком бессмертия. Не мной, не тобой, а всеми, в том числе теми, кто ныне мертв. «Суахили» есть великий проект воскрешения мертвых, к которому стремится Бог, осуществляя его не через чудо и таинство, а через усилия человечества, которое лишь в организованном виде способно создать коллектив, исчисляемый миллиардами, работающий над проблемой бессмертия. Мы воскресим всех, кто жил прежде нас. Найдем каждую косточку, каждый волосок, каждый ген, отпечатанный на могильной земле, каждую судьбу, запечатленную в молекулах воздуха. Мощь технологий, грандиозность биоконструкторов, анализ математиков, открытия антропологов, прозрения религиозных мыслителей будут направлены на воскрешение. Мы воскресим всех, кто умер тихой старческой смертью или был убит во чреве матери. Кто пал от каменного топора или взрыва атомной бомбы. Кто умер от болезни или был запытан в застенке. Мы воскресим все прошлое человечество, во всей его полноте. Нерона и замученных им первохристиан. Инквизиторов и сожженных еретиков. Гитлера и всех жертв холокоста. Воскресим Блюмкина, Ягоду, Ежова и расстрелянных ими архиепископов, казачьих атаманов, русских аристократов. Мы воскресим немецких солдат Второй мировой и красноармейцев Сталина, убивавших друг друга под Москвой, Сталинградом, Берлином. Их вражда, непреодолимая в расщепленном, враждующем человечестве, будет снята во вселенской империи. Мы воскресим баррикадников Дома Советов и полковника «Альфы», убитого снайпером. Мученика Евгения Родионова, кому чеченский палач отсек ножом голову, и чеченского полевого командира, погибшего на русской «растяжке». Воскресим несчастного, легковесного Граммофончика, глотнувшего не из той рюмки, и девочку, изнасилованную до смерти в петербургской подворотне в те дни, когда Граммофончик был мэром. Воскресим афганских погонщиков каравана с оружием, которые были расстреляны на твоих глазах в Кандагаре. И ту итальянку-разведчицу, с которой ты провел ночь в кампучийской гостинице, в Сиемреапе, и которая подорвалась на вьетнамском фугасе. Воскресим намибийского учителя Питера, которого ты послал под бомбы «миража», и черную красавицу Марию, о которой ты тоскуешь ночами. Мы непременно воскресим славного парня Сергея, ненароком попавшего под лезвие чеченского ножа по твоему недосмотру. Для их воскрешения нам нужно было их сначала убить. Быть может, все убитые на земле были умерщвлены для будущего их воскрешения. Проект Суахили и есть сокровенная сущность истории. Он был всегда, еще до сотворения Земли. Был в плазме Большого взрыва. Был в замысле Бога…

Белосельцеву казалось, что ему поднесли чашу пьянящего дурмана. Все, что еще недавно вызывало в нем ужас, теперь казалось разумным, неизбежным, окрашенным всечеловеческим знанием, находилось в согласии с Божественным промыслом. Люди, обладающие этим знанием, были благодетелями мира. Не врагами, не исчадиями ада, а спасителями человечества. В них он находил наконец объяснение мучительной загадки бытия, имя которой – смерть. Все его скитания, духовные поиски, приобщения к великим теориям и вероучениям нашли свое завершение в идее воскрешения. Стоящий пред ним человек, за которым бежало жемчужное ожерелье ночной электрички, был долгожданный Учитель, которого искала душа. И они стояли не на крыше девятиэтажного дома в Печатниках, а на крыше мира, в Тибете. Оба были духами мироздания. И внизу, глубоко под ними, светились желтыми лампадками окна тибетского монастыря.

– В каждом поколении человечества была жреческая элита «Суахили», хранившая завет воскрешения. Завет передавался из эпохи в эпоху, из народа в народ, из религии в религию. Везде были мы, люди проекта. Иногда часть проекта вскрывалась, и тогда нас уничтожали, под разными именами, в кострах или на плахах, у кирпичной стенки под дулами конвоиров или в чистом поле, под ободами боевых колесниц. Мы и сегодня везде. В Японии, Китае, Германии, России. Нынешняя элита «Суахили» формировалась в недрах разведок, которые при Андропове и Рейгане начали свою конвергенцию. Занимаясь разоружением и разрядкой, создали закрытое сообщество разведок, к которому принадлежал и наш с тобой наставник генерал Авдеев, и твой соперник в Афганистане американец Ли, и твой ангольский противник Ричард Маквиллен, которых мы щадили, уводили из-под пуль, и которые щадили тебя. Вокруг нас, часто об этом не ведая, концентрируются лучшие умы человечества. Известные политики, проповедующие глобализм. Гениальные ученые, открывшие геном человека. Известные геронтологи, продлевающие срок жизни. Виртуозные хирурги и биохимики, создающие искусственные органы. Мистики, проникающие в нетварные миры. Маги и экстрасенсы, хранители древних культов. Философы ноосферы и федоровского «общего дела», соединяющие природу и человечество в организованное единое целое. Тот Доктор мертвых, хранитель ленинской мумии, к которому ты ходил в поисках «красного смысла», работает в нашем сообществе. У нас есть противники, не желающие объединяться. Анархисты Европы, скандально и бессмысленно воюющие с глобализацией. «Красные конфуцианцы» Китая, противопоставляющие себя остальному миру, создающие в недрах китайского миллиарда второй полюс. Исламские фундаменталисты, видящие в единении мира происки шайтана. Русские националисты, толкующие об особой судьбе России. Нашими друзьями являются евреи, взявшие на себя страшное, непосильное бремя соединить разбегающуюся галактику, подвести языческое многобожие под длань единого Бога, сочетать расточительно-пестрое человечество в единую трудовую артель. Они приносят непрерывные жертвы. Их преследуют, казнят, ненавидят. Сжигают в газовых камерах, изгоняют с мест обитания. Но, послушные заповедям, осознавая свое мессианство, они соединяют, сшивают рваное человечество – с помощью всемирной религии, с помощью всемирных денег, с помощью всемирной культуры, науки и информации. Астрос и Зарецкий были уничтожены не потому, что евреи, а потому, что они – заблудившиеся либералы, чей материальный и информационный ресурс понадобился «Суахили». Это говорю тебе я, потомок русских крестьян, родившийся в костромской деревне, кадровый сотрудник госбезопасности. Далеко не все догадываются, что работают на «Суахили». Не знает об этом Избранник. Он и не должен знать. Мы создали его в нашей лаборатории. Он синтезирован. Быть может, не на белковой основе, а на основе кремния или германия. Быть может, он вообще мнимость, игра воображения, пучок световых лучей. Мы передаем его с помощью зеркал, как солнечный зайчик. Переносим из одного места в другое, пропуская сквозь магическое стекло. Теперь наши архимедовы зеркала и линзы, наши стеклянные пирамиды и призмы перенесут его в Кремль. На торжествах посвящения в Президенты ты увидишь не человека, а только яркое пятнышко света, упавшее на кремлевский паркет…

Сквозь разноцветный туман, похожий на прозрачное крыло африканской бабочки, которое приложили к зрачкам, что-то начинало его тревожить. Воспоминание. Давнишняя мука. Словно это уже было когда-то. Недавно или в глубокой древности. С ним или с тем, кто жил до него. Кто-то стоял на кровле, и вдали светились золотые пагоды Ангкора, зеленые минареты Герата, резной бело-розовый собор в Толедо, псковская белоснежная церковь Николы на Горке, здание на Котельнической набережной. Так же шел дождь и дул ветер, болел разбитый затылок, ржавая труба леденила спину. И кто-то второй поводил рукой, предлагая первому искусительную жизнь без страданий и смерти, вечный рай и блаженство, требуя малой жертвы – отречения от прежних святынь.

– У нас, в России, особая миссия. Мы, русская ветвь «Суахили», призваны покончить с юродством русской истории, с фанаберией русской идеи. Миф о неповторимой России, о ее богоизбранности, об особой суверенной судьбе – этот миф дорого обходится миру. Еще дороже – самой России. Великие преобразователи пытались вернуть Россию в мир, из которого она выпала, как из гнезда. Пытались вывести ее из религиозных сумерек, из бредовых теорий, уберечь от русского мессианства, которое проповедуют объевшиеся мухомором философы, угоревшие на русских печах литераторы. Попытка вырвать Россию из мира, как вырвали Луну из Земли и вытолкали на орбиту, приведет к тому, что богатейшая страна превратится в мертвый сателлит с кратерами и безводными морями, а на земле, где когда-то была Россия, образуется огромная рытвина, залитая соленой водой. Атлантида, которую ищут на дне океана, на самом деле – Луна, которая отломилась от материнской планеты и ушла в мертвый космос. «Русская Победа», «Русский век», «Русский рай» – убогие утопии, которые нам предстоит преодолеть, как пытались это сделать до нас опричники Ивана Грозного, преображенцы Петра Великого, масоны Александра Первого, комиссары Ленина. Твой ненормальный дружок Николай Николаевич, юрод, старовер, камикадзе, – воплощение упрямого русского скудоумия, он готов лучше взорвать себя или спалить, обложив хворостом, нежели соединиться с остальным человечеством. Мы спасем Россию, не дадим ей превратиться в страну-камикадзе. Взрывы, которые ты увидишь, – это целебные взрывы, исцеляющие Россию от русской идеи. Взрываем, чтобы не дать взорваться. И мы своего добьемся. Нашими противниками являются люди ГРУ, объединившиеся, подобно нам, в закрытый орден. С армейской ограниченностью и с казарменной простотой они проповедуют русское возрождение. Планируют Великую Россию. Мы боремся с ними и победим. Они опоздали. Мы опередили их. Взрывы, которые ты увидишь, их уничтожат. Мы приведем в Кремль нашего Избранника раньше, чем они своего. Но если ты полагаешь, что Избранник есть венец «Суахили», ты ошибаешься. Не он находится на вершине нашей магической пирамиды мира. Не он таится в сердцевине нашей хрустальной мистической сферы. Тот, о ком я говорю, выйдет в уготованный час. И, быть может, ты увидишь его…

Ветер дунул в лицо. Брызнула в глаза горсть дождя. Образ Николая Николаевича, как бесплотный дух, возник перед ним, поколебался среди вспышек туманного города. И наваждение его кончилось. Он снова был трезв, привязан к железной трубе на крыше дома в Печатниках. И лукавый человек с оранжевыми глазами витютня обольщал его. Обещал оживить с помощью смерти. Он устанавливал вечный мир, объявляя войну. Добивался истины через ложь. Исповедовал любовь, проповедуя ненависть. Все это опять повторялось с ним и не с ним. И как тот, другой, избежал прельщения, отверг искусителя, так и он, Белосельцев, превозмог себя.

– Лучше ты убей меня сейчас, – сказал он Гречишникову, – иначе я убью тебя позже. И нет такой силы, которая сможет тебя воскресить.

Тот засмеялся в ответ.

– Я оставляю тебя здесь и уйду. Ты остаешься жить, потому что мы слишком тобой дорожим. Совращение Прокурора, или поездка к Исмаилу Ходжаеву, или чемодан с фальшивыми долларами – это все, как ты понимаешь, пустяки, тебя недостойные. Это была просто притирка, проверка. Ты – обладатель уникального духовного опыта, который понадобится нам на следующих, основных этапах проекта. То, что ты увидишь отсюда, непомерно обогатит твой дух. Мы встретимся, и я поставлю перед тобой основную задачу. Мало кто удостоен наблюдать конец света с такого удобного, безопасного места. Многие бы дали за эту возможность миллионы. А я задаром привел тебя на смотровую площадку и поставил на самую выгодную позицию. С этого момента ты не Виктор Андреевич Белосельцев в Печатниках, а Иоанн Богослов на острове Патмос. До встречи. Аминь.

Продолжая тихо смеяться, он повернулся и скрылся в слуховом окне. А Белосельцев остался стоять под дождем, среди черных шумящих вершин.

Он стоял, прикованный к столбу, ожидая казни, не только своей, но и всего мира. Мир тоже был прикован к столбу, огромному, черному, уходящему в поднебесье, но не ведал об этом. Дремал в ночи, сонно мерцая, слабо озаряясь млечными туманными вспышками. Был похож на огромное ленивое существо, всплывшее на поверхность, дремлющее среди океанских течений, скопления планктона и водорослей.

В свои последние минуты мир выглядел обыденно и привычно. Не содрогался от страха. Не молился. Не просил у Бога прощения. Не пускался в безумные оргии, чтобы насладиться в последние мгновения жизни. Время от времени на отдаленной насыпи, затуманенные дождем, проходили ночные электрички, словно сыпались золотые бусинки, падали из пипетки капельки света. Ночной самолет уныло прогудел, мигая малиновой ягодой, бросая в дождливое небо сноп лучей, и скрылся, сливаясь с размытым свечением города. На близкой реке, за мутной завесой, помигал полуночный буксир, и река вновь пропала, только давала знать о себе порывами черного ветра. В соседнем доме погасло одно окно, и тут же вспыхнуло другое, на противоположной стороне фасада, – кто-то проснулся от сердечного приступа или поэтического вдохновения или не одолел изнурительной бессонницы.

Белосельцев каждой клеткой, каждой ноющей жилкой и косточкой чувствовал завершение времени. Под лобной костью, на дне глазных яблок возникала пустота, словно оттуда иглой высосали жизнетворное вещество, которое скрепляло все его суставы, кровяные тельца и молекулы, все элементы и органы тела, привыкшие за долгую жизнь быть вместе, действовать сообща и теперь готовые распасться, разлететься на бесцветные частицы материи.

Он не понимал, как должен вести себя в эти завершающие минуты мироздания.

Попытался освободиться. Пошевелил пальцами, напряг связанные запястья, но веревка накрепко стискивала его руки по другую сторону трубы. Потянул трубу, наклонился вперед, повис на руках. Труба дрогнула, подалась в месте соединения с крышей. Он дернул сильнее, рванул, ударил в трубу пятками. Она задребезжала, ее металлическая дрожь передалась в его напряженный хребет. Надеясь сокрушить железо, он стал биться, дергаться, рваться, как рвется на цепи забытая хозяином собака, чувствующая близость землетрясения. Изнемог. Стоял, хрипя, испытывая боль в запястьях и лопатках.

Он попробовал позвать на помощь – крикнул. Крик сразу отнесло поверх крыш. Звук, не долетев до земли, растаял в моросящем небе. Он крикнул громче, шире раскрывая рот, и твердый холодный ветер загнал его крик обратно в гортань, забил рот мокрым кляпом. Он сипел, кашлял, выталкивая этот кляп изо рта. Он заголосил, завыл бессловесно, надеясь, что тонкие, вибрирующие звуки прорвутся сквозь глухую стену воздуха. Но ветер уносил их, и они смешивались с шумом деревьев, хлюпаньем воды по карнизам. И опять это походило на вой собаки, которая жалобно взывала к покинувшему ее хозяину, тосковала от своей брошенности и обреченности.

Люди не услышали его, да и что толку было в их помощи, если все они, спасающие и спасаемые, были обречены. А тот, кто мог бы их всех спасти, кого называют Спасителем, отвернулся от них. Он хмуро взирал из Вселенной на нелюбимую злую планету, не пожелавшую стать раем, наполнившую мироздание скверной и разложением, за что ее теперь убирали. Вырезали, как больной орган. Ампутировали, как раковую почку, чтобы болезнь не перекинулась с нее на здоровые органы Вселенной.

Он попытался привлечь к себе внимание Бога. Прежде чем молить о спасении, хотел, чтобы Бог заметил его, привязанного к ржавой трубе. Повернул свой суровый лик, всмотрелся в него.

Надеясь, что Богу могут быть интересны его благие деяния, добрые, милосердные поступки, которые он совершал в течение жизни, Белосельцев стал их вспоминать, предлагать Спасителю. Безмолвно о них выкрикивал, возводя глаза к пролетавшим тучам.

Вспомнил, как в детстве заступился за соседского мальчика, когда на того напали хулиганы и начали его избивать. Свидетель избиения, он кинулся спасать рыдающего, с исхлестанным лицом соседа, сам получая удары кулаком в лицо, пинки в живот. Оба, избитые, окровавленные, в слезах, едва дотащились домой. Или в юности, когда увлекался ружейной охотой, он, прижимаясь грудью к стерне, выцеливая среди желтой соломы, пробираясь с ружьем в чащобе, натолкнулся на гнездо тетерки, сидящей на яйцах. Она была беззащитна перед ним, перед его заряженной двустволкой, жадной охотничьей страстью, смотрела умоляюще, дрожа глазами от ужаса, но не взлетая с гнезда. Устыдившись своей страсти и силы, стальных стволов, своего превосходства, он осторожно сдвинул ветки, ушел, стараясь не хрустеть валежником, желая ей блага. Или на даче, делая утренний обход грядок и клумб, увидел, как в налитой бочке барахтаются тонущие жучки, он ладонью поддел гибнущих насекомых и выплеснул в лопухи.

Или в Мозамбике, в пригороде Матолло, где в зеленом дереве, как серебряная рыба, плавал ночной фонарь, он кинулся спасать африканцев и свою чернокожую царицу Марию, чьи груди пахли виноградом, а живот земляникой. Попал под удар командос, истреблявших боевиков АНК. Обгорелый, в бинтах, летел в самолете над Африкой, плача о потере любимой.

Он вспоминал свои благие деяния, которые по сей день оставляли в душе благодатную теплоту. Предлагал их Богу, желая обратить на себя его суровый взгляд. Но, видно, в глазах Божества эти деяния не имели цены. Были обесценены множеством грехов и проступков, из которых состояла его жизнь, наполняя кромешной тьмой чашу гнева Господня.

Тогда, желая быть угодным Богу, исповедуясь перед ним, он стал вспоминать свои грехи и каяться в них, пытаясь встать на колени. Но мешала труба и связанные руки, и он оставался стоять, возведя глаза к небу.

В юности, когда ходил на охоту с молодой веселой лайкой, та убегала из леса и в соседних деревнях душила кур. Разгневанные хозяева с бранью приносили на порог избы задушенных, растерзанных птиц, требуя возмещения убытков. Не умея отучить собаку от дурной привычки, вывел ее в поле и застрелил. После первого выстрела, раненная насмерть, она ползла к нему, высунув язык, умоляюще смотрела, не понимая вины, и он в ужасе, желая прекратить ее и свои страдания, добил ее вторым выстрелом. Она лежала, пушистая, с оскаленной молодой мордой, среди красных катышков снега.

В последние годы не бывал на могиле у бабушки, не посещал колумбарий, где в маленькой нише, за мраморной плитой, стояла гипсовая урна с прахом. Не находил сил ехать через огромный грохочущий город в Николо-Архангельское, где небо было в туманной гари от неутомимо работающего крематория и бабушкин драгоценный образ был окружен духами и видениями чужих жизней, мешавших ему быть вместе с ней. Было намерение взять урну, перевезти к себе в деревню, зарыть в тенистом уголке сада, поставить над ней розовый гранитный валун, чтобы он обрастал зеленой травой, дудником, лесными гераньками, но на это не хватало душевных сил, и от этого не исчезала ноющая, постоянная вина перед бабушкой, которую по-прежнему любил нежно, слезно.

Итальянку, с которой провел чудесную знойную ночь в крохотной кампучийской гостинице, среди треска цикад, под матерчатым пологом, и она поднимала над ним свои лунные локти, сыпала ему на лицо черные душистые волосы, а потом стояла на мокром полу, поливая себя из ковша, и он видел, как стеклянно сбегает вода по ее смуглой груди, – итальянку, работавшую на военную разведку противника, добывавшую, как и он сам, сведения о железной дороге, взорвали на фугасе вьетнамцы. Догадываясь о возможном взрыве, он не предупредил, не удержал, солнечным ранним утром отпустил из гостиницы ее белую «Тойоту» с голубой эмблемой ООН.

В джелалабадской контрразведке присутствовал при пытке пленного моджахеда, которого мучили током. На худом коричневом теле взбухали жилы. Впалый живот с грязным пупком трепетал от боли. Из открытого рта с желтыми зубами вырывался звериный рык. Глаза с лопнувшим красным сосудом выпучивались из орбит. Мучитель тыкал ему в пах размочаленный медный провод, защемлял клеммами растопыренные пальцы ног, волосатые, с голубыми ногтями. И он, Белосельцев, не пытался остановить пытку, объяснял ее необходимость боевой задачей узнать время и место очередной атаки душманов.

На трансафриканской дороге он послал на смерть намибийского учителя Питера, добродушного бородача, чем-то напоминавшего Льва Толстого. Отпускал красный «Форд» в утренний синий прогал шоссе, над которым спустя минуту пролетел «Мираж», превратил машину учителя в комок горелой стали. Эта жертвенная смерть, как пробовал он себя оправдать, в конечном счете привела к разгрому батальона «Буффало», к победе его, Белосельцева, над юаровским разведчиком Маквилленом. Но и теперь, с чувством вины и раскаяния, он помнит участок шоссе, желтую зарю в огромных ветвистых деревьях, скомканный тлеющий «Форд» и разбросанные по асфальту цветные карандаши и краски, которые вез детям учитель.

Он стоял у железной трубы, запрокинув лицо к пролетающим тучам, и глаза его были полны дождя и слез. Он вспоминал всех, кто был убит рядом с ним в его военных походах. И позже, во время лихолетья, когда люди умирали от голода, вешались от тоски, падали под пулеметами в Карабахе и Приднестровье, подрывались на минах в Абхазии, гибли под бомбами в Южной Осетии, разрывались в клочки в коридорах Дома Советов, по которому стреляли из танков. И он, сотрудник госбезопасности, защитник Отечества, генерал разведки, не уберег их от смерти. Не остановил убийц государства. Был повинен в разгроме страны, которой присягал на служение.

Он винился в том, что наивно доверился бывшим сослуживцам, затянувшим его в «Суахили». Его стараниями, нечистоплотной комбинацией был устранен Прокурор. С его участием погиб обезглавленный генерал Шептун. Он согласился участвовать в дагестанской бойне, где был убит поверивший ему Исмаил Ходжаев. Он знал, что Граммофончик будет отравлен, но не вырвал из его рук рюмку с ядом. И сегодня он вовлек Серегу в смертельную погоню, и теперь тот лежит с перерезанным горлом, и на его милом, гагаринском лице – выражение недоумения и муки.

Он чувствовал, как ржавая железная труба проходит сквозь его тело, и все его ткани и мускулы насажены на железный кол, пронзивший его насквозь. И вдруг огненно, разноцветно, застилая тусклое небо радужными узорами, слепя глаза спектральными вспышками, переливаясь драгоценным многоцветьем, возникли бабочки, пойманные им, умерщвленные среди трав и цветов, в африканской саванне, в кампучийских джунглях, в сельвах Латинской Америки, в дубравах и лугах Подмосковья. Он убивал их тысячами, предаваясь своей страстной охоте, уничтожал их безгласные жизни, оставлявшие на его сачке крапинки зеленого сока, метины серебристой пыльцы. Московскими ледяными ночами расправлял их на липовых досках, насаживал на стальные булавки. Коллекция, украшавшая кабинет, была кладбищем умерщвленных им Божьих творений. Их беззвучные смерти наполняли мир бессловесным страданием. И именно этот грех бессчетных убийств был неотмолим, нарушал гармонию мира, был проявлением утонченной похоти, болезненных наслаждений, которые извратили его разум, затмили дух, помешали исполниться благоговением перед жизнью. Именно этот грех, помимо всех прочих, он влил ядовитой струйкой в чашу гнева Господня, переполнив ее до краев.

И видя глухое, безответное небо, не слыша отвернувшегося от него Бога, он стал кричать:

– Ну убей меня, Господи!.. Ну возьми мою жизнь, но сохрани жизнь миру!.. Сделай меня главным ответчиком за все злодеяния, но пощади этот город и мир!..

Бог не внимал его крикам. Не принимал раскаяния. Оно было слишком поздним. Конец света был необратим, перешел точку возврата, за которой невозможно было остановить угрюмое стремление мироздания к своему концу, неостановимый полет светил и галактик в сторону «черной дыры», жадно глотавшей сверкающие ломти Вселенной.

Ветер дул в одну сторону, и это был ветер, который нес не тучи и дождь, но приближал конец света. Белосельцев, овеваемый этим могучим темным потоком, испытал древний, геологический ужас, зная, что тем же ужасом исполнились горы, материки, морское дно, плавающие в океане киты, города с очнувшимися жителями, бессчетные могилы с дрогнувшими костями. Вся живая и неживая материя, ожидая своего исчезновения, ужасалась, слушая темный налетающий вихрь.

В нем летел ангел, огромный, с мускулистыми руками, набухшими бицепсами, с напряженными, как паруса, крыльями, которые ударяли в небо, словно секиры, а потом туго выгибались, как луки. Ангел держал медную трубу и играл на ней тоскливый блюз смерти, надувая щеки, выпучивая от напряжения голубые глаза. От этих невыносимо печальных звуков сорвалась с неба звезда. Она горела, словно подбитый самолет. Оставляя длинную медную искру, упала в центр Москвы. Стало видно как днем. В белом фосфорном зареве ломались и падали кремлевские башни, обрушивались шатры с рубиновыми звездами, отломилась и золотой головой вниз полетела колокольня Ивана Великого. От жара, белого, как зев мартена, плавился в стекло камень соборов с могилами князей и царей, кирпич стен с замурованными урнами вождей и космонавтов. Таял, словно сосулька, Царь-колокол. Повис огромной бронзовой каплей отекающий ствол Царь-пушки. Гул катился по Москве, гася фонари и рекламы, и Белосельцев почувствовал, как страшная сила колыхнула крышу, и труба сотряслась и ударила в спину.

Ангел летел, раздувая щеки, ставшие огромными, круглыми, как шары. Его губы, обхватившие мундштук трубы, набухли, словно красный бутон. Крылья искрили, будто задевали высоковольтные провода. Он играл блюз, сочиненный небесным композитором по случаю кончины мира. И вторая звезда не удержалась на небе, полетела, окруженная разноцветными венчиками, упала на Москву, породив множество пожаров, огненных фонтанов, косматых, словно капустные кочаны, взрывов. Горела Третьяковская галерея, в которой спекалась рублевская «Троица», «Утро стрелецкой казни», «Купание красного коня». Памятник Пушкину оплавился и жидким металлом стекал по гранитному постаменту, как воск по подсвечнику. Треснул, распался надвое, будто разрубленный колуном, высотный дом на Котельнической набережной, и Москва-река кипела, словно клубничное варенье, всплывали белые, вареные рыбы, и среди горящей воды ошалело метался речной трамвайчик, и невеста в подвенечном платье бежала по палубе, охваченная огнем.

Третья звезда, синяя, как василек, упала на Тихвинский переулок, где прошло его детство. В пламени, окруженная стеклянным светом, трескалась старинная колокольня, которая днем и ночью виднелась в его окне, и на куполе, из трещины, росла карликовая березка, занесенная ветром из подмосковных лесов. Словно свеча, пылал ясень, на который зимой, в день бабушкиной кончины, прилетел красногрудый снегирь. Горела стена, где когда-то играла в мяч девочка, имя которой забылось, и он, совсем еще мальчик, испытал к ней внезапное, похожее на нежность чувство. Смотрел на двухцветный резиновый мяч, на красные туфельки, на прыгающую, с бантом, косу. В огне было окно, в котором когда-то, забывая его занавесить, возникала вечерами женщина. Совлекала с себя одежды, и он, обомлев, смотрел, как в оранжевом окне движется ее золотистое тело, полные груди, выпуклый живот. Горел старинный письменный стол, где стоял бронзовый морж, фарфоровые статуэтки, шкатулка из красного дерева, купленная дедом в Берлине, в которой хранились перевязанные ленточкой бабушкины письма.

Белосельцев смотрел на город, который лопался, словно черный монолит. По нему бежали изломы и трещины. В этих трещинах вскипала белая магма. Среди грибовидных взрывов, по колено в ртутной жиже, пробирался по Москве, словно в вязкой трясине, волосатый великан с лицом разгневанной обезьяны. Тот, сокровенный, явившийся из недр «Суахили». Он раздвигал дома и крыши, стремился к Печатникам, желал схватить Белосельцева.

Белосельцев увидел, как заколебался, выпал из фокуса соседний дом. Часть фасада с окнами и подъездом оторвалась от фундамента, вылетела вверх бруском, рассыпалась на множество неровных частей и обломков. Страшный треск сотряс воздух. Раскаленный колючий смерч пронесся над крышами. Белосельцев, задохнувшись в безвоздушном пространстве, ошпаренный жаром, взлетел на вырванной с корнем трубе. Держался секунду в небе, дико вращая глазами, видя страшную, открывшуюся на месте дома дыру, а потом рухнул обратно на крышу и потерял сознание.

Быть может, час или два он находился в беспамятстве. Разлепил склеенные жижей глаза. Голова его свешивалась над краем крыши, а руки, заломленные назад, чувствовали обломок трубы. Внизу, среди поломанных деревьев, озаренный багровым свечением, лиловыми вспышками, лопастями блуждающего света, виднелся дом с зияющим провалом посредине. В провале мерцала ядовитая пыль, плавала гарь, струился горчичный туман, как над взорванным реактором. Казалось, ножом, как из торта, была вырезана и унесена часть дома. На срезах, в коробках этажей, дико и обнаженно виднелись лишенные стен комнаты, висели ковры, покачивались над столами абажуры, в туалетах белели одинаковые унитазы. Со всех этажей, под разными углами, лилась и блестела вода. Двор был завален обломками, на которых сновали пожарные, били водяные дуги, пропадая и испаряясь в огне. Сверкали повсюду фиолетовые мигалки, выли сирены, раздавались крики через мегафон, и сквозь дым медленно тянулась вверх выдвижная стрела крана. Мешаясь с треском огня, криками спасателей, завываньем сирен, во всем доме и в окрестных домах, и под ночными деревьями, и по всем окрестностям раздавался неровный, волнообразный вой и стенание, будто тысячи плакальщиц собрались и выли бесконечным бессловесным хором.

Белосельцев, чувствуя боль в шее, попытался повернуть голову. Увидел на крыше, близко перед глазами, оторванную руку, которая крепко, побелевшими пальцами, сжимала столовую ложку. И опять потерял сознание.

Часть V

Радуйся, благодатная

Глава тридцать вторая

Две недели его лечили в госпитале, восстанавливая разбитую плоть и поврежденный разум. Возвращали на место выбитую взрывом душу, витавшую отдельно от тела. Палата была стерильной и тихой. Сестры миловидны, в крахмальных колпаках и халатах. Военные врачи любезны, предупредительны, не оставляли без внимания ни единой его жалобы или просьбы.

И, смиренно отдавая себя в руки врачей, посещая процедуры, глотая таблетки и микстуры, чувствуя, как игла с легким толчком погружается в его мягкие ткани, он исподволь, чутко наблюдал за персоналом в белых одеждах. Ему казались подозрительными их вопросы, вкрадчивая настойчивость, с какой они выведывали его переживания, любезность, с которой выслушивали его просьбы. Мнительность не оставляла его. Находясь во власти врачей, заключенный в белое пространство тихой, тщательно охраняемой палаты, он чувствовал себя под надзором. Был объектом таинственного исследования, которое совершали вездесущие и опасные люди, не желавшие отпускать его от себя. Совершившие тайный обыск в его жилище, а теперь, с помощью разнообразных медицинских приборов, обыскивающие его тело.

Они делали вид, что ищут в нем болезнь, но искали нечто другое. Таинственную капсулу, вложенную в него от рождения, где был записан код его жизни. Номер, под которым он значился у Господа Бога. Безымянный крохотный орган, отсутствующий в анатомических атласах, в котором заключалась его душа. Невидимую сокровенную пуповину, которой он был прикреплен к иной, божественной жизни, делающей его свободным от смерти. Малый пузырек света, гуляющий по его кровеносным сосудам, в котором, как в икринке, хранилось исчезнувшее лучезарное время, когда он был безгрешным и любящим.

Ему делали электронную диагностику, пропуская неслышные токи сквозь чувствительные зоны, выстраивая на компьютере картину его недомоганий, ослабленных функций, утомленных органов. Но он знал, что врачи, как саперы миноискателем, отыскивают сокровенную капсулу, которая не высвечивалась на экране, не откликалась на прикосновение штырей и клемм, ускользала от наблюдения.

В него посылались ультразвуковые импульсы, которые проникали в глубины тела, отражались от почек и печени, оставляли на экране голубоватые изображения с вмятинами, складками, темными осадками и окаменелостями. Так гидроакустик подводной лодки исследует с помощью эхолота и гидролокатора океанские течения, морское дно, проплывающие стаи рыб, облака морского планктона, надеясь засечь, хоть на долю секунды, отраженный сигнал от корпуса вражеской лодки. Но усилия врачей были тщетны. Пузырек света не возникал на экране среди темных туманных пятен, похожих на затонувшие корабли.

Его помещали в рентгеновский аппарат, впрыскивали в грудную клетку пучки невесомых лучей. Получали на огромном экране изображение его ребер, ключиц, позвонков, дырчатых тазовых костей. Словно открывали могилу, где долгие годы покоился его мучнистый скелет, надеясь отыскать среди земляного праха сохранившуюся бронзовую серьгу, или золотой амулет, или истлевший боевой меч. Но в могиле были только кости, по которым нельзя было определить – воин это или смиренный монах, трудолюбивый земледелец или кроткий пастух.

Его клали на клеенчатое ложе, запускали в пищевод гибкую, как блестящая черная змейка, кишку с огненной хищной головкой. Она проскальзывала внутрь, в глухие, не ведавшие света катакомбы, высматривала, выглядывала, словно искала на стенах пещеры таинственный древний орнамент. Посылала наружу телевизионное изображение из подземелья, где дышала и хлюпала его утроба. Старалась различить среди слизистых сгустков и жил тот сокровенный, неопознанный орган, в котором помещалась душа, готовая вырваться из тесной подземной тюрьмы и, обретя крылья, умчаться в лазурь.

Его клали на спину и задвигали головой в огромное белое кольцо, просвечивающее мозг под разными углами, на разной глубине. Словно делали срезы невидимым скальпелем. На экране возникали цветные изображения полушарий, мозжечка, гипофиза. Разноцветная карта его мыслей, мучительных исканий, не имевших ответа вопросов. Картины Кандинского, изображавшие грешные желания, тайные намерения, тщательно скрываемые знания, о которых он бы умолчал под самой страшной пыткой. Но тут, на компьютере, они обретали вид бледно-золотых туманностей, с красными вкраплениями, окруженными нежной голубой бахромой. Врачи рассматривали изображение, молча качали головами, и он, с надетым на голову белым кольцом, похожим на огромную чалму, знал, что им не удается открыть его тайну.

Пока лежал в госпитале, он узнал, что войска перешли границу Чечни и медленно продвигаются по равнине, вытесняя чеченские формирования в сторону Грозного. И уже в туманные, с моросящим дождем предместья уносятся снаряды «ураганов», лопаются ртутные колбы вакуумных бомб, и к позициям батальонов, взявших в кольцо обреченный город, долетает горький ветер первых пожарищ. Он не позволял себе думать об этом. Отстранялся, отгораживался от жестоких, тревожащих мыслей. Принимая таблетки снотворного, чувствовал, как пахнут молодые душистые руки медицинской сестры.

Он приехал во Псков и узнал старомодное здание вокзала, принадлежавшее стародавней эпохе, в которой жил царь, шла германская война, и где-то на этих железнодорожных путях он подписал роковое отречение. Он узнал зеленоватый вокзал, но не узнал привокзальную площадь, ставшую обширной, уставленной лотками, пестрыми киосками, аляповатыми рекламами, провинциально и безвкусно повторяющими столичный стиль. Сел на троллейбус и поехал в гостиницу, оглядывая из окна полузабытые здания проспекта, которые прежде казались выше, нарядней, родней, а теперь отчужденно смотрели на него сырыми фасадами, не узнавая в чужаке молодого влюбленного путешественника. Гостиница, хоть и не поменялась с тех пор, была столь же невеселой, неудобной, с тесными и скудными номерами, но и в ней поселился дух энергичного стяжательства, недорогого разврата и безнаказанности.

В номере он сел на кровать, поставив у ног саквояж. Не торопился вспоминать, не спешил переживать, экономя душевные силы для трудного и, быть может, невыполнимого действа, которым он должен был повернуть время вспять. Проплыть против окаменелого потока времени. Проникнуть сквозь сланцы омертвелых событий. Найти среди домов, речных берегов, крепостных и церковных стен крохотный камушек, отодвинув который он обнаружит потайной ход в прошлое. Живой ручеек, проточивший гранитную толщу из былых дней. Нырнет в ручеек, протиснется сквозь монолит, вынырнет в другое время, когда был молод и счастлив и ему открывался выбор в иную судьбу. Выбор, которым он пренебрег и которым теперь, исправляя роковую ошибку, собирался воспользоваться.

Для этого деяния, подобного воскрешению, ему понадобятся все духовные силы, все представления о тайнах пространства и времени, все магические знания и волхвования, колдовские приемы и навыки. Но главное, что должно ему помочь, – это чудо, которое в образе ангела коснется его чела, мановением рук распахнет замурованные врата, впустит его в божественное, несказанное прошлое.

Он произнес нечто похожее на молитву перед дальней дорогой. Оставил гостиничный номер и вышел в город.

Первым местом, которое он желал посетить, была Покровская башня, на берегу Великой, где он когда-то пробирался сквозь мокрую ночную крапиву по холодной душистой гальке, и звезды медленно плыли над разрушенной округлой громадой, в бойницах, незримые, спали голуби, и река, в которой он нырял и резвился, несла на себе белые звонницы, отражения туманных созвездий. Покровская башня удивила его скромностью своих размеров, словно усохла, состарилась, от нее не исходила былая богатырская мощь. Камни, которых он касался, желая обнаружить сокровенную скважину, были намертво замурованы, холодны, не откликались на прикосновения. Великая угрюмо катила стылые серые волны, ничем не напоминая живую, улетающую к звездам реку.

Разочарованный и печальный, он побрел, отыскивая среди домишек, узеньких улочек, полуоблетевших деревьев Паганкины палаты, где когда-то, в дни его молодости, жили археологи. Он был принят их шумным братством, когда они, усталые, загорелые на раскопе, пили вечерами вино, уставив бутылками и стаканами деревянные ящики, в которых хранились желтые кости, полуистлевшая утварь, черепки, украшения из бронзы, и глава экспедиции бережно извлекал из ларца берестяную грамоту с нацарапанными письменами, показывая ему драгоценную находку. Паганкины палаты были также красивы, белы, напоминали большую русскую печь с вьюшками, подтопками и завалинками. Волновали своей наивной, родной архитектурой, но взирали на него крохотными оконцами равнодушно, были населены другими людьми, и в его душе при виде палат возникала не радость, не вдохновение, а печаль. Его здесь не ждали. Никто не сбегал по ступеням, раскрывая объятья. Никто не смотрел на него сквозь свечу, поднося к губам красный стакан вина.

Он пересек многолюдную площадь, наполненную иной толпой, иными машинами, знамениями иного времени, не находя среди них знакомых крестьянских лиц, выгоревших деревенских одежд, плетеных корзин и кошелок. Довмонтов город, окруженный выпуклой кладкой, впустил его в себя, и там, где когда-то раскрывался черный торфяной раскоп, с испарениями, лужицами гнилой воды, остатками древних мостовых и фундаментами исчезнувших церквей, над которыми трудились согбенные, в панамах и соломенных шляпах археологи, то место, где посетило его чудо, лишившее на секунду дыхания, – там теперь было пусто, по-музейному холодно, чопорно, словно сомкнулась земля, унесла в глубину его молодое чудо.

Опечаленный, под моросящим дождем, наступая на опавшие листья, он двинулся в Запсковье, вдоль тихой, ленивой Псковы, где когда-то вел за руку свою милую, мимо Гремячей башни, по кручам, по мокрой крапиве, и на черном ночном бугре, среди звезд и туманов, глядя на золотое веретено, отраженное в текущей воде, он целовал ее, и губы ее медленно раскрывались, как сонный сладкий цветок. Теперь все было немо и холодно. С высокого берега дул неуютный ветер, и там, где прежде толпились разноцветные мещанские домики, теперь стоял новый, серый, грубо-помпезный дом.

Он подумал, что опыт его не удался. Город был чужой и ненужный. Прошлое не подавало голоса. Церкви, казавшиеся прежде живыми, человекоподобными, с темными большими головами, белыми, как из пшеничного теста, четвериками, с сахарными звонницами, теперь были экспонатами. Не волновали, не трогали. К ним не хотелось прижаться щекой, поцеловать их белые одежды. Он решил, что нужно поехать на вокзал, взять обратный билет в Москву, проваляться день в номере, а вечером сесть на поезд и уехать, не слишком укоряя себя за сентиментальные бредни, за несбыточные надежды.

Он стоял на крутом берегу Псковы, среди темного бурьяна, под порывами холодного ветра. На ветряную, рябую реку не хотелось смотреть. Покосившаяся ограда кладбища вызывала ноющее, печальное чувство. В сквозных, с облетевшими листьями, вершинах неслись низкие мокрые тучи. Под ногами, на сырой земле, лежал черепок фарфоровой чашки, разбитой давно, выброшенный под откос, потерявшийся в корнях лебеды и крапивы, а теперь, после сильных дождей, выступивший на поверхность. Глаза мельком увидали его, взгляд полетел дальше, к понурым крестам, на которых висели линялые жестяные веночки. Но вдруг захотелось пристальней посмотреть на черепок, и Белосельцев разглядел на нем зеленый нарисованный листик и красный лепесток цветка. Снова взгляд улетел за реку, где женщина стирала в воде белье. Черепок манил его, волновал. Теперь он смотрел на кусочек фарфора, лежащий под ногами, и сердце сладко замирало. Он испугался, что эта сладость исчезнет. Чтобы она не пропала, стал молиться. Молитва была обращена к черепку и к загадочному, подымавшемуся в нем волнению. Внутри, то ли у сердца, то ли в солнечном сплетении, усиливалось греющее тепло. Обнаруживался таинственный орган, которого доискивались в нем дотошные врачи. Пузырек света, спрятанный в самой глубине его существа. Теперь, откликаясь на его безгласную молитву, пузырек стал всплывать, увеличиваться.

Страшась и одновременно испытывая неодолимое влечение, Белосельцев нагнулся. Потянулся к черепку. Собрал все имевшиеся в душе светлые силы, устремил их на кусочек фарфора с красным лепестком. Тронул пальцами землю. Отколупнул черепок. И под ломтиком фарфора вдруг открылась улетающая в глубину бесконечность, куда он прянул, словно стриж, рассекая шумящий поток, пронося свои выгнутые заостренные крылья в узкий прогал, куда затягивала его неодолимая сила. Он рушился вниз, в синюю пустоту, словно падал без парашюта, чувствуя, как его крутит, перевертывает, утягивает вниз. А когда приземлился, мягко ударился плечом о землю, словно оборотень, он был уже в своем прошлом. Сходил по ступенькам вагона на псковский перрон, глядя на немеркнущую голубую зарю.

…Он приехал тогда во Псков ночью и, поселившись в гостинице, сразу пошел к Великой, под черные тополя, вдыхая их горькую ночную свежесть. Галька хрустела у него под ногами, Покровская башня чернела, как брошенная наземь шапка в росистой траве, Великая текла широко, гладко, со струящимся одиноким огнем. Он стоял и думал: если кинуться вверх по склону, осыпая шуршащие камни, обжигаясь крапивой, обливаясь росой, если лечь, задыхаясь, у башни, прижимаясь к стене, то увидишь черный округлый край неба с тоненькой веточкой дерева, дымно-белые морозные звезды, и руки будут гореть от крапивы, и звезда, серебрясь, станет перетекать через веточку дерева, и легкая тень ястребка чиркнет по глазам и по звездам.

Он тихонько разделся, скинув одежду на траву, и с наслаждением, по-звериному мягко прошел по холодной гальке и остановился у воды, чувствуя, как речной огуречный запах нежно жжет ноздри, и далекие голубые огни у моста смотрят, словно глаза удивленных животных. Он медленно набрал полную, до боли, грудь воздуха, поднял руки и кинулся с плеском в черную толщу. Ледяной донный ключ ударил его в живот, полоснул по ногам, и, вырываясь из огненной жгучей струи, охая, с перехваченным дыханием, он поплыл по мягкой теплой воде.

Он плыл навстречу огням, они ныряли у самых его бровей. Волны стеклянно вздувались, лопались, и из каждой вылетал свежий голубой огонь. Он поплыл быстрее, утопив голову в журчащую воду, чувствуя, как твердеют струи, а потом нырнул в темень, уходя в нее глубже. Тело становилось тоньше, длиннее, легче, и, толкнувшись ладонью о дно, он вылетел на поверхность в легком фонтане брызг.

Он плавал, плескался, несясь к белой церкви, которая светлым облаком дышала, приближалась во тьме к черной насупленной башне. Ложился на спину, видя, как тускло блестит его грудь. И все казалось живым. Та церковь среди черных трав была живой и прекрасной, полная золотых огней, запахов, голосов и движений. Незримые голуби ходили по белым карнизам, дышали их сизые голубиные груди с маленькими сердцами. И Покровская башня жила не той тяжелой каменной жизнью, а легкой, певучей и нежной, сквозь которую пролетели, не причинив ей вреда, все пули, стрелы и ядра. Они лежали теперь под цветущими мокрыми травами, как зерна, жили и дышали под дерном.

Река летела, словно тугая блестящая коса с заплетенными в нее церквами и башнями, цветами и травами, – черная тугая коса на чьей-то прекрасной голове, над чьим-то лицом, чьим дыханием жило все на этой любимой земле.

Белосельцев вышел из воды мокрый, холодный и сильный. Одевшись, отправился в город, к гостинице. Тополя чернели над его головой, под одним из них целовалась парочка, и заря уже начинала светиться над крышами.

Утром он проснулся и вышел в умытый утренний город. Побрел не спеша по многолюдным улицам, кланяясь встречным церквам.

На рынок через площадь тянулся народ. Крестьянки с ягодами, собранными накануне в окрестных борах, их сок сквозь корзинки сочился голубыми потеками. Белесый парень-рыбак со связкой лещей на спине, толстых, гладких, с кровавыми языками жабер. Прогремела телега, в ящике крутились живые петушиные головы, гребни трепетали за спиной старика в картузе.

Белосельцев пересек улицу на запах сырой разбитой земли, нырнул в каменную арку Довмонтова города и среди седых морщинистых стен, у островерхой башни увидел черный раскоп, мелкие лужицы воды среди обугленных бревен. Археологи, повязав головы косынками, спасаясь от солнца панамами и легкими шляпами, сидели на ящиках, стояли на коленях и большими ножами рыхлили землю. Ссыпали ее в ведра, рабочие по шатким настилам выносили ее на поверхность. Земля бледнела и сохла кучками, остро пахла гнилью и сыростью.

Он стоял над обугленной ямой и сквозь палящее солнце, сквозь пал старинного неведомого пожара видел не черные бревна сгоревших срубов, а хрустящие свежие колья, жесткую зелень травы у ворот, красный цветок на окне. Видел крепкие печи с живым огнем, жаркие хлебы и быстрые руки, скрипучие кровати под пологом, глазастых ребятишек с деревянными куклами. Кто-то входит со стуком в дом, гремит на цепи медный ковш, капель звенит о бадью, и птица легкой тенью промчалась над крышей.

Он двинулся дальше, туда, где морщинились стены кремля и виднелись шары собора. Шагал вдоль толщи стены, в бойницах на мгновение сочно вспыхивала река, зелень берега, обдавало свежестью ветра, и снова смыкалась пыльная сухая стена.

Вот ворота, чешуйчатый блеск брусчатки, огромный собор, будто в небе подвесили белые простыни, они наполнились ветром, тихо гудят. Вот-вот сорвутся и, размахивая концами, полетят в звоне и шуме над зеленой землей. Полые купола, казалось, стучали серебряными лбами. Среди крестов витали едва заметные смерчи стрижей.

Вот лопухи и мохнатый цветок со шмелем, сухая земля, битое цветное стекло, горячий запах огромных листьев, яма внизу, и на дне этой ямы, наполненной солнцем, что-то живое, глазастое, гладкое, кажется, девушка, щурится на него, улыбается. И так жарок был день, так огромен и бел собор, что голова у него закружилась, и, теряя на секунду сознание, он улетел в кружащуюся сладкую бездну и вернулся из нее обратно. Сухая земля, шмель в цветке шевелится, девушка смотрит на него удивленно, и стая стрижей шумным комом сорвалась с крестов, со свистом прянула вниз, взорвалась синими брызгами и, вновь собравшись, унеслась в высоту.

Белосельцев стоял, смущенный и бледный. Девушка улыбалась. В руках у нее был нож, она им тоже рыхлила землю, черная земля пристала к белому лезвию. Ее зеленоватые, дрожащие против солнца глаза отражали лопухи, цветное стекло, серебристо-дымные купола. Белосельцев стоял, пораженный. Вдруг подкатил к горлу горячий ком, он махнул рукой и пошел, не оглядываясь, цепляя лопухи.

Он снова увидел ее вечером, на танцевальной веранде. Она стояла у влажных перил, с гладкой золотистой прической, большим ученическим бантом, стягивающим волосы на затылке, такая же яркая, как и утром, только тихая и серьезная. Толпа танцующих то скрывала ее, то опять становился виден ее бант, ее платье с черно-белыми кругами. Белосельцев следил за ней, волнуясь, пугаясь, что она исчезнет. Он пробрался к ней ближе и вдруг, почти безотчетно, почти против воли, подошел, с упавшим сердцем поклонился молча и протянул для танца руку. Она подняла лицо, чуть нахмурилась, и он увидел, что глаза у нее серые, мягкие от пушистых бровей, ресниц, вьющихся легких волос, а не те, остро-солнечные и зеленые, как утром. В них что-то промелькнуло, живое, веселое, она узнала его и протянула навстречу руку, узкую, загорелую, с голубоватыми темными жилками. Он отступил на шаг, толпа подняла их и закружила в своей пестроте по влажным доскам веранды.

Белосельцев не танцевал давно и с наслаждением и робостью вел ее в кружении. Уже вечерело, и черная липа над верандой доцветала. В ней мягко горел фонарь, мотыльки выпадали из нее и снова взлетали к свету. Далеко над толпой блестел оркестр. И ему вдруг показалось, что все – и оркестр, и липа, и она, с кем танцевал, – страшно чужие, далекие, из какой-то давнишней, не им прожитой жизни. И особенно она, ее бант, ее дышащая грудь и лицо – чужие, неведомые, навек неразгаданные, и неизвестно, зачем он подошел к ней, посмел коснуться и теперь держит ее теплую, но чужую руку. Ему стало так тяжело и больно, что захотелось сию же минуту оставить ее и уйти поскорей с этой нелепой веранды в глухие ночные улочки. Но оркестр играл, и они молча кружили в толпе.

«Как же так? – думал Белосельцев, почти не слушая музыку. – Неужели все так просто? Поклониться сейчас и уйти, шагать по темным улицам, еще слыша музыку, и она еще будет стоять тут, под этой липой, и все люди еще будут кружиться – этот франт с черной бабочкой и та вон толстушка с перламутровой пуговицей, – а меня уже тут не будет. Все распадется, и останутся две наши совершенно чужие жизни. И будут потом мои миллионы встреч, и другие города и страны, и, быть может, войны и раны, все мои радости и падения, все слезы, поцелуи, болезни, все комнаты, столы, чаепитья, и все без нее. А у нее – те же поцелуи, слезы, болезни и дети, а потом морщины на этом чудном лице. И все без меня, будто ничего и не было, будто мы не танцуем сейчас и ее рука не лежит в моей!»

Эта возможность показалась ему странной, невероятной, и он подумал: «А ведь такая малость нужна, такая малость, чтобы не разрушить теперь этот танец, чтобы он имел продолжение, чтобы у нас все было вместе: и зори, и мысли, и, может быть, – да, да! – она, неубранная и нечесаная, с раскрытой грудью, наклоняется над ребенком, и лампа ночная, укутанная чем-то красным. Я все это вижу теперь, оно уже где-то есть, и такая малость нужна, чтобы оно не исчезло. Слово, одно только слово, любое!»

Легкий дурман огромного цветущего дерева наплывал на них. Белосельцев, глядя, как сквозь волосы ее светит в липе огонь, волнуясь, спросил:

– Скажите, как вас зовут?

– Аня, – сказала она.

– Аня? А меня Витя!

Она чуть усмехнулась, и он почувствовал, что тяжесть слетела с него, как вода с напоенного ливнем дерева. Стало легко и свободно. Они уже не танцевали, а стояли у шатких перил, глядя, как распадается после завершенного танца толпа.

– Что вы делали там утром среди лопухов, с этим огромным страшным ножом? – спросил он, радуясь легкости и свободе. – Кого-то подстерегали? А я набежал. Еще бы немного, и кровь пролилась.

– Вы, должно быть, испугались ужасно. У вас был такой вид, точно с вами случился обморок. Мне хотелось вас поддержать. Вы ножа испугались? – засмеялась она.

– Мне показалось, что собор на меня рушится.

– Как на богохульника?.. А я сижу на моем раскопе целыми днями, а купола ко мне сверху заглядывают, такие любопытные головы.

– Что вы откопали сегодня?

– А вот эту трубку. Взяла ее с собой поносить. – Она раскрыла ладонь, протянула ему обломок красноватой глиняной трубки, прокопченной изнутри. – Я уже нашла в этой яме несколько трубок, и все прокопченные.

– Должно быть, в древности там находилась курилка и туда собирались куряки. Покуривали себе трубочки, мирно беседовали. А один раз повздорили, разбранились, покололи свои трубки и разбежались. Ведь могло так быть?

– Конечно. Я запомню эту вашу версию.

– Непременно запомните. Когда станете писать монографию – «Курение в Древней Руси», или «Сорта древнерусского табака», или «Кольца табачного дыма как прообраз древнерусских архитектурных форм», – вы уж тогда меня не забудьте.

Она посмотрела на него пристально и серьезно и вдруг засмеялась, задрожав подбородком, колыхнув бантом, чуть приподняв лицо. И он почувствовал внезапное счастье, нежность к ее белой блеснувшей шее, к глубокому мягкому смеху и к этому банту, который, должно быть, пахнет солнцем, ее волосами, ее комнатой, книжками и тетрадками.

– А откуда вы сами? – спросила она, перестав смеяться. – Псковский? Вижу, что нет. Зачем бродите по лопухам? Зачем собор на вас рушится?

– Тянет меня к этим растениям. Наверное, когда-то я был лопухом. А собор рушится оттого, что предки мои были еретиками. А приехал я из Москвы, почти без цели. Хотел псковские песни послушать. Тут есть одна деревенька – Малы, а рядом с ней – Броды, а еще рядом – Хоры. Поют там чудесно.

– Вы собираете песни?

– Нет, но люблю. Иногда, знаете, попадешь на какой-нибудь праздник, на престол или свадьбу. И слушаешь. И если певцы хорошие, если спевшийся хор, то получаешь огромное наслаждение. Сам иногда подпеваешь, а потом долго-долго живешь этим чувством. Как живая вода.

– Это правда. Бабушка моя пела. Иногда сестры ее приезжали из Костромы. Я сидела в ее теплом платке и слушала. И теперь иногда надеваю ее платок, чтобы вызвать те чудесные ощущения. Я много слышала песен и сейчас кое-что помню.

– Вы поете? Может быть, попоем?

– Здесь?

– Зачем же? Уйдем куда-нибудь. Хоть к Пскове. И попоем.

Он держал ее руку, глядя в улыбающееся лицо, чувствуя все ту же легкость, свободу, увлекая ее за собой сквозь толпу, мимо оркестра. «Ну вот оно, началось… Все само, само…»

Они пошли по мощеной улочке, и музыка затихала за деревьями.

Они сидели над Псковой на сваленном дереве в черноте кустов. Внизу бурлило, гремело на камнях, и лицо Ани, близкое, теплое, белело среди сырой тьмы.

– Какую петь будем? – спросил Белосельцев, прислушиваясь к бульканью.

– Не знаю. Я ведь мало их помню. И то не до конца. Какие-нибудь костромские. Вы знаете?

– «Соловей кукушечку уговаривал». Такую слышали? Волжская, времен покорения Казани.

– Нет, никогда не слыхала.

– А «Гусарика»? Двенадцатый год.

– И этой не знаю. Бабушка не пела.

– А какую пела?

– Вот эту: «А после Покрова на первой недели…»

– «Выпала пороша…»?

– Да, эту!

– Ну начинайте.

– Боюсь. Никогда не пела вдвоем. И потом так сразу… Странно! Уж вы, если затеяли, начинайте. А я подпою.

Пскова плескалась внизу, точно кто-то невидимый полоскал белье и бело-серебряные простыни смутно вспыхивали на воде. Белосельцев глядел на отблеск реки, и не было ему больше радости, чем запеть сейчас, в этой свежей ночи, перед ее белым, словно цветущим лицом.

«А после Покрова…» – начал он, чувствуя, как дрогнул, зазвенел воздух от первых высоких звуков, и все в нем тоже дрогнуло, счастливо натянулось, готовясь расти, подыматься и куда-то лететь.

«На первой недели…» – продолжал он, возвышая голос и срывая его на самом высоком, щемяще-прекрасном переливе, так, как пели его предки по всей обширной, лесной, задебряной стороне, дико и сладко, отрываясь духом от забытой Богом земли, от этих изб и дворов, изрезанных колесами дорог, в то осеннее, холодное, недоброе небо вместе с силой своей и огромной непочатой тоской по горевшему некогда солнцу, с желанием унестись, улететь, обернувшись совой или волком.

«Выпала пороша…» – пропели они вместе, и он почувствовал остро, что и она понимает, знает истому бренного, тоскующего тела, готового понестись низко-низко в белой сыпучей пурге над жнивьем, над шуршащим стожком. Вырваться, пробиться сквозь плотный холодный облак туда, в беспредельность, где светлые, иные пути. Или изнемочь и упасть, забиться под голый куст, пропасть там бесследно под острой метелью.

Как по той пороше

Ехала свадьба,

Семеро саней,

По семеро в санях…

«Да, да, – думал Белосельцев, – едет, едет в снегах та извечная свадьба с писаным скрипучим возком, с блеском легких полозьев. Пестрый ковер в снегу, громкий бой бубенцов, и как здорово на всем скаку, на ветру откупорить бутылку и выпить плачущую горькую чарку. Свадьба прожигает мутные дали огнями своих узоров. И пусть пули отлиты, пусть петли пеньковые свиты, распахнута черная яма, – едет вечная свадьба, кони – кострами в снегах. И ты, невеста моя ненаглядная, и я, твой жених. Пролетим и исчезнем, и береза в жемчугах и алмазах – как венец над тобой. Ворон махнул крылом, осыпал серебро на коней, и они, седые и серые, мчатся в снежном дыму».

Они пели, переливаясь один в другого. Ее молодое сердце билось в его груди, а его растущее счастье обнимало и наполняло ее. Они были теперь едины, и ничем, и всем вместе сразу – и этой песней, порошей, Псковой, пахнущей остро крапивой. И когда все умолкло и стало самим собой, они все еще были вместе, и гроздья рябины краснели, согнувшись под тающим снегом.

Он провожал ее через город в Паганкины палаты, где жили археологи. Они мало говорили дорогой и, прощаясь, условились встретиться завтра на Снятной горе, посмотреть старинные фрески.

Белосельцев проснулся на рассвете и смотрел, как в пепельном небе нежно румянится облако. Вышел на улицу. Было серо и холодно. Проснувшийся голубь зябко ворковал на крыше гостиницы. Ежась от сырости, он двинулся к кремлю, желая отыскать раскоп среди лопухов, на котором увидел Аню.

Великая в редких проблесках, в млечном тумане качала на цепях лодки. Хлюпали днища, колыхались носы. Чайка вынеслась с криком, чиркнула крылом по воде и скрылась в тумане.

Он шагал по обвалившейся стене среди жестких мокрых стеблей. Тяжелое мутное солнце лениво качалось над крышами. Весь город колыхался в красном тумане.

Внизу, на скотопригонном дворе, что-то грохнуло, звякнуло. Со скрипом растворились ворота, и из них с мычанием и ревом повалило стадо. Солнце затмилось пылью, быки толпились в воротах, и погонщики с руганью выгоняли их палками.

Стадо клубилось внизу, наполняя улицу, и Белосельцев, испытав внезапное мучительное любопытство, сбежал со стены и, прижавшись к забору, стал смотреть, как с гулом накатывается на него лавина дрожащих спин, хлещущих хвостов, кровью налитых белков. Стадо тяжело колотилось о стены домов. Звенели оконца с гераньками. Жилистые босоногие погонщики с дубьем метались среди быков, раздавали направо и налево ухающие удары. Молодой бычок, раздувая мокрые ноздри, яростно боднул палисад. Блеснула, как кость, расщепленная доска, и погонщик что есть силы метнул в бычка облупленную дубину, она страшно хрястнула бычка по хребту, бычок взревел, пошатнулся и боком внесся в тесное стадо, а дубина, кружась и подскакивая, полетела дальше, колотя быков по ногам.

Ужасное, тяжкое было в зрелище мычащего стада. Но он не уходил, ибо в этом ужасном и тяжком была влекущая, болезненная и свирепая сила. Она утягивала его вслед за стадом и дальше, в невидимую, еще не существующую даль, в ненаступившее время, где он мог оказаться среди свирепых стихий мира. Он не должен был им поддаваться, ему следовало отстать и уйти, но он шел, словно это влекла его судьба, таинственное, неясное предназначение.

– Куда? – крикнул Белосельцев пробегавшему мимо погонщику.

– На бойню! – ответил тот хрипло.

Какая-то слепая сила сорвала Белосельцева с места, и он понесся за стадом, дыша его смрадом и пылью. От тесноты и от боли в быках пробуждалась похоть. Они вскакивали один на другого и, дрожа загривками, бежали на задних ногах, высунув мокрые языки, поливая улицу мутной жижей. Погонщики с набрякшими венами осаживали их дубинами в гущу.

Стадо пронеслось по центральным улицам города, вырвалось на шоссе и покатило, пыля, по асфальту.

«Бойня, война, свирепые похоти мира?.. Не для меня!.. Не мой путь!..» Он очнулся и встал. Сердце колотилось, в глазах метались быки. Стадо пылило уже далеко красным пыльным комом.

Он вдруг почувствовал себя страшно утомленным и вялым, словно часть его жизни утекла вслед обреченному стаду. Медленно пошел назад по пустому шоссе. В одном месте нога его попала в липкую лужу. Он с отвращением отдернул ее, перескочил на обочину и долго вытирал о пыльную сухую траву, глядя на сломанный цветок репейника.

Когда солнце было уже высоко и палило, он сел на автобус и поехал на Снятную гору. Дорога вилась над самой Великой, и сквозь белую пыль спокойно голубела река, плыли по ней пароходики и лодки, зеленели луга на той стороне, и недвижное стадо пестрело у отмели. Автобус остановился в горячих соснах. Белосельцев по тропинке поднялся к церкви.

Сторож в заношенной офицерской фуражке отомкнул ему церковную дверь. Белосельцев вошел под прохладные гулкие своды, с зелено-розовыми полустертыми фресками, которые казались шевелящимися тенями прозрачных деревьев. Он стоял, окруженный едущими конями, младенцами, девами. Ангел с острым соколиным крылом глядел со стены удивленно и радостно. Белосельцеву казалось, что конь на стене переступает ногами, за его ушами, за выгнутой шеей еще много пространства и воздуха, пыльная травяная обочина, луг, по которому можно пойти. Туда и ушли все те, кто стоял в этой церкви с незапамятно давних времен, жег неяркие свечи, святил куличи и яйца. По дорогам пылила татарская конница, хвосты у коней были подвязаны русскими рушниками, и вдовы с тихими плачами убредали в луга, ставили негасимые свечи. А теперь за Великой качается иван-чай, и белый конь из туманов въезжает в розовый град. И над всем – удивленный ангел с острым соколиным крылом.

Белосельцев стоял в забытьи. Фрески над ним дышали ароматами трав и земли.

Он вышел на пекущее солнце. Сторож загремел ключом и, навесив замок, подошел к нему:

– А ты, чай, в Бога не веруешь? Ну-ну. Бог, он как сон – тебе приснился, мне нет. Вот и ходим, и ходим, бедные. – И побрел тихо прочь, размахивая ржавой связкой.

Белосельцев спустился к Великой и стал купаться в разливе, глядя на светлые разводы ветра, на зеленую кручу с церковью, всю в диких пушистых цветах, а потом долго сидел на песке, играя с ракушкой. Цепко ухватившись за створки, желая заглянуть в сердцевину, потянул осторожно. Что-то живое в ней напряглось, натянулось и лопнуло. Ракушка раскрылась, в ней шевельнулся, сжимаясь, розовый язычок, и вытекла жидкость. Белосельцев пожалел, что разрушил ракушку. Кинул ее в мелкую воду, и она закачалась там, переливаясь зеленью, как кусочек фрески.

– Так вот вы где, – услышал он над собой. – А я вас сверху увидела.

Аня стояла перед ним в соломенной шляпке, в бело-синей полосатой юбке, ее колени золотились у самых его глаз.

– Вы уже и фрески без меня посмотрели, и выкупались?

Не отвечая, он радостно смотрел на нее. Она смутилась и отступила на шаг.

– Что, опять собор на вас рушится?

– Рушится, рушится! – засмеялся он. – Купайтесь, такая теплынь, замечательно!

– Вы все без меня успели.

– Купайтесь, я буду еще.

Округлым плавным движением она скинула шляпку, выпустив на плечо золотистый рассыпающийся пук волос. Отвернулась и одним сильным взмахом освободилась от юбки. Осталась в черном атласном купальнике. Хмуря брови, чувствуя на себе его взгляд, пошла от него к реке.

Он смотрел жадно, как она входит в воду и вода подступает под ее круглые колени. Сильно, молча, без плеска она легла на воду и поплыла бесшумно и быстро, как зверь, подымая из воды белые плечи, и волосы ее сияли, как тяжелый слиток. Ему нравилась ее звериная легкость и смелость. Он хотел, чтобы она плавала ближе, но она отплыла и, наслаждаясь, забыв о нем, кружилась у середины, а потом повернула обратно, гоня перед собой волну.

Встала из воды, гладкая, яркая. Изогнулась, отжимая влагу из потемнелых волос, и, подойдя, опустилась, уронив мокрую руку в жаркий песок. Тяжелая барка под латаным парусом приближалась к ним по реке, держа курс в устье и дальше, в Псковское озеро, необозримо голубое, волнистое, в котором, невидимые глазу, находились острова с рыбацкими деревнями, добывавшими озерный снеток. Аня улыбнулась бело и ярко, держа в зубах ромашку.

– Вы плыли как выдра, – сказал Белосельцев, чувствуя, как прохладный свежий аромат идет от всего ее тела.

– Как выдра? – переспросила она, быстро взглянув на него.

– Как бесшумная выдра, – сказал он и взял ее за руку.

Капли дрожали на ее загорелом, с белой дорожкой плече. Она не отнимала руки. Барка с парусом приближалась. Белосельцев закрыл глаза, чтоб не видеть этих горящих капель, барки, ее серых, испуганных, полных солнца и тени глаз. Потянулся вперед и поцеловал ее, чувствуя лицом и грудью ее прохладную свежесть. Губы ее были глубокие, мягкие, язык быстрый пугливый, и он целовал ее, не раскрывая глаз, то уходя в мучительный сладкий омут, то возвращаясь в горячий, бьющий сквозь веки свет.

Они сидели молча, боясь произнести слово. Она смотрела на реку, и были в ее взгляде радость и боль, и отблеск реки, и голубоватые прозрачные слезы.

– Не плачь, не плачь, – сказал он тихо, – ты моя милая.

Барка, шевеля парусами, гоня перед собой бурун, проплывала мимо. Дрова лежали на ней высокой поленницей. Человек, управляя парусом, смотрел на берег.

– Не плачь, не плачь. Ты моя милая, чудесная.

Лодка уплывала в разлив, по которому бегал ветер и мутил синеву. Она и не плакала вовсе. Солнце сушило на ней голубые капли воды. Он смотрел на нее и знал всеми тайными неразумными силами, что она дана ему неизвестно за что, как счастливый дар, и он станет беречь ее с этой минуты долгие-долгие годы.

Они вернулись в город. Ходили на рынок и, пачкая губы, ели сладкую чернику с попадавшимися в ягодах сосновыми иглами и листочками. Лазали на собор, на серебристый купол, и земля казалась наполненной свежестью чашей, а шары гудели под ними, уносили в ветряное голубое пространство. Они ездили на автобусе к реке Мироже и смотрели, как зреют в садах вишни. А вечером гуляли по сумеречным улочкам и слушали, как цокает по булыжнику лошадь, как в чьем-то полукруглом окне негромко играет рояль.

Он уехал в Малы наутро, и Аня обещала приехать следом, в субботу, когда археологи отдыхали. Автобус урчал мотором. Белосельцев забывался в счастливой дремоте. Шоссе неслось прямое и синее. Каменные бескрылые ветряки отбрасывали легкие тени, и голуби ожерельями перелетали в недвижной ржи.

Глава тридцать третья

Он поселился в Малах у кузнеца Василия Егоровича, закопченного, с железными зубами, казалось, изготовленными в той же кузне, где и подковы, лемеха, тележные обода. Маленькая застекленная веранда выходила в сад. Кузнец принес ему вазу с отколотым горлом, букетик полевых цветов, и они медленно вяли у него на столе.

Поминутно, сладко, с замирающим сердцем, он думал об Ане, с изумлением открывая в себе прежде не существующий мир, где поджидало его еще не названное, не проявленное чудо. Будто ничего не менялось вокруг, все так же мучили его московские заботы и сомнения, смущали искушения, которые предлагала ему жизнь. Но теперь они не требовали внимания. Отодвинулись, отдалились. Остались по другую сторону светлой чистой реки, которая вдруг протекла через его жизнь, омывала мир, орошала его любовью. На той стороне таились все те же напасти, дуло опасностями, от которых было душно и жарко. Но здесь, на этом берегу, – радость, ожидание чуда, ее лицо, свежее, как белоснежный цветок ромашки.

В субботу, возвращаясь с прогулки, он попал под дождь. Куст, перевитый вьюнками, шелестел и слезился. Трава бледнела. Он бросился было к дому, но потом передумал и медленно побрел под дождем, вымокая до нитки.

На крыльце стоял Василий Егорович, задумчиво глядя на гремучую струю, льющуюся из желоба в бочку.

– А к вам гости, – сказал он, – не угадаете кто.

– Гости? – воскликнул Белосельцев и, стряхнув с волос воду, бросился на веранду.

Аня сидела на краешке стула, вся мокрая, среди темных водяных росчерков на полу. Обернулась на него влажным, розовым от дождя лицом. Белосельцев, как был в мокрых башмаках и одежде, кинулся к ней и обнял, чувствуя щекой ее мокрое платье, дышащее тело, прохладное, с горячим дыханием лицо.

– Приехала! Вымокла вся! Я так тебя ждал!

– А я шла к тебе по болоту. Иду, а дождь припускает. Иду, а он припускает.

– Да что ж это я?! Ты дрожишь вся. Разденься, и под одеяло. Скорей! У меня есть немного водки и мед. Стану тебя греть. Шла по болоту, как цапля. Замерзла, бедная!

Он выскочил к Василию Егоровичу, достал из шкафчика банку меда, початую бутылку водки, стакан. Откромсал ложкой ломоть крупчатого крепкого меда, залил водкой в стакане, размешал и отпил мутно-желтый пахучий настой. Напиток показался ему обжигающе крепким, душистым.

Когда он вернулся, неся стакан, Аня уже лежала, укутанная до подбородка одеялом, только живые глаза ее ярко блестели. Он наклонился над ней, чувствуя, как идет от нее холодная свежесть.

– На-ка, выпей! От всех болезней.

– Ой, какой жгучий! Но какой сладкий, душистый. Я от него опьянею.

– И пьяней на здоровье. Не страшно, ты уже дома.

– И ты выпей. На тебе нет сухой нитки. А я уже опьянела.

– Все думал о тебе эти дни. Думал и пугался – а вдруг не приедешь? Вдруг тебе покажется все смешным и ненужным. Становилось так страшно!

– А я шла к тебе по болоту.

– Ах ты, цапля моя! Ну как? Немножко теплее? Ведь правда теплее?

– Гораздо теплее. И ты еще выпей немного.

Он наклонился над ней, быстро поцеловал ее в медовые губы, в дождевые сырые волосы, а она, высвободив из-под одеяла голую руку, обняла его голову, притянула к себе и, отстранив, долго смотрела, а потом дунула, сбивая с его бровей капли.

– Так странно, верно? – сказала она, проводя пальцем по его бровям, лбу, губам. – Странно ведь, да?

– Что странно? – Он ловил ее пальцы губами.

– Вот брови твои, губы и щеки. Я могу их трогать теперь, гладить, и ничего в этом нет удивительного. Или все-таки чуть-чуть удивительно? Недавно ты был чужой для меня, недоступный. Появился тогда на раскопе, исчез. Потом танцевал. Потом пел в темноте. И все чужой, недоступный. Тебя раньше не было и быть не могло. И я была сама по себе. Мне всегда казалось, что я есть и буду сама по себе. Никто меня пальцем не смеет коснуться, посягать на мысли, на чувства. А теперь вот целуешь меня, как будто так и должно быть. И ты не чужой, ты вот он, вот брови твои пушистые, я могу их трогать и гладить. И я сама сегодня пришла к тебе. Дождь сверху сыплет, а я иду и думаю о тебе, как примешь меня. Сомневаюсь и мучаюсь.

– Какие сомнения?

– А всякие. А вдруг ты чужой? Ты ведь мучился тоже – вдруг я чужая?

– Ты видишь, я не чужой.

Он укутал ее теплее, сам лег поверх одеяла, чувствуя ее длинное живое тело, глядя, как по стеклам за ее головой мутно струится дождь и что-то золотится сквозь них – то ли тес, то ли яблоки на деревьях. Он боялся пошевелиться. Ему хотелось, чтобы дождь лил бесконечно, чтобы яблоки золотились, чтобы можно было лежать без движений целую вечность под бульканье старой кадушки и глядеть, как она дышит, как влажно блестят ее губы, а у вазы отколотый край, и в ней колокольчики и ромашки.

Дождь шел и шел, и они не вышли к ужину. Смеркалось, она засыпала. Он поцеловал ее осторожно в сонные губы и вышел к Василию Егоровичу.

Ночью он проснулся с тревожной и сладкой мыслью: «Она здесь, у меня, моя милая, милая!» Он вышел на крыльцо, оно было мокрое и холодное. В небе, желтая, разгоралась заря, звезды в ней гасли. Ветер срывал яблоки и кидал их с чмоканьем в жидкие грядки. И он опять ушел в тепло и лег рядом с Аней.

Она проснуласоь, пошевелилась.

– Ты должен будешь уехать в Москву? – спросила она.

– Ненадолго, – ответил он, поудобнее устраиваясь рядом с девушкой. – Улажу кое-какие дела. У меня есть немного денег. Отправимся с тобой на Белое море, посмотрим, как ловят семгу. А потом в Карелию, до холодов и до снега. Поселимся в пустой деревне, облюбуем избу. Стану носить тебе дичь и рыбу. А ты будешь вялить ее, мочить морошку и клюкву. Печь лепешки из ржаной муки. И сполохи будут над нашей избой, и лисы на луну выть.

– И родится у нас под этой луною сын, и ты построишь ему легкую зыбочку.

– А из чурки вырежу куклу, а ты раскрасишь ее глиной и ягодой.

– А мой университет? А твоя диссертация? А наши родные и близкие?

– Мне было видение. Среди поля подсолнухов мне явился ангел в синих одеждах. Сказал, чтобы я стал священником. Это мой удел, воля Божья. Я и стану, а ты со мной. Хоть здесь, в Малах, в этой тихой чудесной церкви.

– Ну спи, ну спи, мой священник.

Он прижался лицом к ее дышащей теплой груди и стал засыпать, испытывая нежность и тревогу.

…На следующий день они брели по исчезнувшим старым усадьбам, темневшим пепелищами в цветущем бурьяне. И она говорила:

– Ты знаешь, мне так хорошо тут, так грустно. Будто здесь стоял дом, где я родилась. Будто меня качали в расписной зыбке, и мой дед – белогривый, как этот старик, – бормотал из угла мне сказки, попивал из блюдца прохладный чаек. Уверена, если нагнуться, копнуть бурьян, то в земле блеснет осколок того блюдца с писаным красным цветком.

Белосельцеву вдруг стало больно, голова закружилась, словно он падал в невесомости в свое далекое, еще не существующее будущее, в котором, на склоне лет, он стоит на каком-то бугре, кругом осенний бурьян, он наклоняется, подымает с земли черепок с красными лепестками цветка, и жизнь его прожита, и все, кто его окружал, кого он любил и лелеял, ушли с земли, и он, одинокий, усталый, стоит на осеннем ветру.

Они увидели стог под дощатым навесом, опустились на охапку сена. Голова Белосельцева кружилась от неясных предчувствий, от близости неведомых дней, от посвиста трав. Они заснули и сквозь сон слышали, как бегают по ним полосатые тени, кричит пронзительно ястреб, а проснувшись, нашли у себя на груди два веночка из синих цветов. Видно, деревенская дурочка набрела на них в поле, оставила свой подарок.

Возвращались они домой рука об руку. Белосельцев глядел в ее близкое, серьезное лицо и знал, что станет теперь смотреть в него без конца. И будет много, много всего. Близкая зима со следами зайцев в саду, жар натопленной темной избы, весенние звезды в окне. И она будет наклоняться к колыбели с раскрытой грудью, и их сын будет тихо дышать, живя среди золотистой прохладной тьмы. Он знал: неминуче беда за бедой прошумят над ними. И в конце будет белый путь, черный лес вдалеке, над снегом большая заря.

Они шли теперь рука об руку, глядя, как наливается светом гора и над лесом восходит солнце, словно край раскаленной поющей трубы. Могучая песня наполняла леса и долы, и в этой песне звучало: «Радуйся. Радуйся тому, что пришел в этот мир и дано тебе бесконечное блаженство жить, страдать, умирать в этом озаренном прекрасном мире, на этой обетованной земле»…

…Он услышал резкий нарастающий звук, какой издает набирающая скорость электричка метро, врезаясь в узкую горловину туннеля, воя, звеня, в мигании размытых огней, в металлическом реве и посвисте. Голова запрокинулась от невыносимых перегрузок, словно он сидел в кресле падающего космического корабля, окруженного сферой огня. Очнулся от удара о землю. В руках его был фарфоровый черепок с алым лепестком цветка, и то место в бурьяне, откуда был взят черепок, обнаруживало узкую, уходящую в глубину скважину. Она стремительно сужалась, смыкалась, будто рана, из которой выхватили кинжал. В эту скважину, словно корень, от которого его отодрали, утекала бело-голубая молния исчезнувшего, сгоревшего времени.

Белосельцев обернулся. За его спиной стоял Гречишников в блестящем от дождя плаще, а чуть поодаль, в бурьяне, у покосившейся ограды кладбища, стояли Буравков и Копейко в таких же блестящих, ниспадающих до земли плащах.

– Ну наконец-то, Виктор Андреевич, нашли тебя. Кого ни спросишь – видали, был здесь недавно, а куда пошел, не знаем. Хорошо, Копейко казачьим чутьем догадался.

Белосельцев, с помутненным сознанием, словно только что пережил контузию, поднялся, держа в руках черепок.

– Ты уж извини, Виктор Андреевич, что не дали тебе отдохнуть. Очень срочно. Начинаются большие дела. Без тебя никак невозможно. Сейчас на аэродром, самолет уже ждет, а оттуда в Москву, во «Внуково». Там другой самолет. Полетим вслед за Избранником в Сочи. У теплого моря обсудим насущные задачи. Так мало людей с головой, с интуицией, с аналитическим даром, с боевым и мистическим опытом. Очень на тебя рассчитываем.

Можно кинуться вниз по склону к серой холодной Пскове, упасть с разбега в воду, чтобы головой удариться о донный камень, и вся его жизнь вытечет красной влагой, смешается со студеной водой. Можно проскочить мимо этих троих в блестящих плащах, перемахнуть через ограду кладбища и, виляя среди могилок, жестяных линялых веночков, ускользнуть от преследования. Но там, куда он стремился, сквозь редкие деревья лакированно блестели черные легковые автомобили и просматривались фигуры охраны. Можно удариться грудью о землю, вонзиться в толщу времени, ускользнуть от ненавистных преследователей, превратившись в тонкий язык огня, скользнуть в незаметную, уходящую в бесконечность скважину. Но она срослась, ее сдвинули намертво континенты, и земля не пускала в себя. Он медленно нагнулся, опустил на землю черепок с красным лепестком, приложив его к оставленному отпечатку.

– Я готов, – сказал он обреченно, делая шаг им навстречу.

Глава тридцать четвертая

На трех автомобилях они приехали на военный аэродром среди белесой моросящей равнины, где под мелким дождем мокли десантные транспорты и стоял готовый к взлету двухмоторный самолет «Аэрофлота». Охранники из хвостовой машины охватили кольцом самолет. Белосельцев вышел и стал смотреть, как Гречишников прощается с незнакомыми молчаливыми спутниками, обнимает их, и до слуха его долетели слова:

– Спасибо, мужики, за поддержку… Еще повидаемся… Таможню поставьте под наш контроль, скоро потребуются большие деньги… А то дворцы себе понастроили, думают, их с самолета не видно. А мы им аэрофотосъемку, засранцам…

Командир корабля в форме гражданского летчика отрапортовал Гречишникову:

– Товарищ генерал, машина к взлету готова. Разрешите взлет.

– Разрешаю. – И, шелестя своим черно-серебряным плащом, Гречишников тяжело полез на борт, сотрясая трап.

Копейко пропустил вперед себя Белосельцева, заслоняя его спиной от пустынного туманного поля, оставляя для движения узкую линию вверх по ступенькам, в овальную дыру самолета.

Самолет был пуст, влажно и чисто вымыт. В хвост рядами уходили кресла. Все они разместились в переднем отсеке со столиком. Стянули влажные плащи, стали разминать мускулы, крутить шеями. Все дружелюбно поглядывали на Белосельцева, ради которого и совершили утомительный рейд.

– Часика полтора – и в «Чкаловском». Там по Щелковскому до кольцевой и до «Внукова», ну – еще часок. Как раз укладываемся, с запасом, – удовлетворенно, глядя на золотые часы, произнес Гречишников. – Правильно, Виктор Андреевич?

От него исходило благодушие доброго доктора, говорящего с выздоравливающим пациентом, и ничто не напоминало в нем жестокого, яростного экзекутора в темном берете, стоящего на вершине вознесенного над Печатниками эшафота.

Самолет задрожал всеми своими перепонками, алюминиевыми пластинами и заклепками, раздул на крыльях два прозрачных стальных одуванчика и взлетел. В разрывы туч, косо, словно оторванная от земли тусклая жестяная лента, мелькнула Великая, белая звонница Вознесения, окруженная желтыми деревьями, кремль с Довмонтовым городом, где когда-то находился раскоп, Троицкий собор с заостренными почками куполов, и все кануло в мутных облаках, теперь уже навсегда.

– Ну что, коллеги, после хлопот и переживаний не мешало бы расслабиться. Так ведь, Виктор Андреевич?

Гречишников потер якобы замерзшие руки тем жестом, который предполагал появление согревающего и расслабляющего средства. Тут же появился молодой миловидный стюард, расставил на столике тарелки, рюмки, разнообразную рыбную и мясную снедь, поставил в специальное кольцо, на случай воздушной тряски, бутылку молдавского коньяка.

– Водички надо? – спросил он любезно.

– Боржомчика, если можно, – попросил Буравков и нетерпеливо потянулся к бутылке.

– Ну что ж, дорогие братья, вот мы и снова вместе. – Гречишников поднял круглую рюмку, в которой колыхался коричнево-золотой коньяк. – Нам нельзя разлучаться, нельзя таить друг на друга обиды. Только вместе, единой волей, едиными духом и разумом мы достигнем поставленных целей. За нашего друга Виктора Андреевича, за его благополучие и здоровье!

Все чокнулись с Белосельцевым, радуясь его возвращению, как радовался библейский отец возвращению блудного сына. Пили, жадно закусывали. Белосельцев пил и ел со всеми, послушно следуя воцарившемуся настроению, равнодушно взирая на круглый иллюминатор, освещавший трапезу синевой высокого неба.

Он жил как во сне. Все было зыбким, текущим. Не только свет, скользящий по убранству салона. Не только лица спутников, размытые, вне фокуса, после первого опьянения казавшиеся пластилиновыми. Не только их слова с размытым смыслом, ускользавшим, словно скользкая рыбина, сквозь пустые ячейки словосочетаний. Он сам казался себе студенистым, зыбким, без стержня, без позвоночника, который, казалось, рассосался, как у космонавта, пребывавшего долгое время в космосе. Его плоть, лишенная каркаса, была желеобразным прозрачным студнем, словно большая медуза, которая, если извлечь ее из моря, вся истечет сквозь пальцы скользкими солнечными каплями, расплывется на камнях, как растаявший холодец. Он был лишен воли, его личность, жидкая и желеобразная, могла принять любую форму, куда ее перельют. Форму граненого стакана, или графина, или бутылки, или круглой колбы, или усеченной пирамиды, или плоского мелкого блюдца. И теперь, за этим столом, среди плотных, костяных, волевых людей, он послушно принимал предлагаемую ему форму поведения, заполняя жесткие стенки, которыми его ограничивали.

Его трое спутников словно забыли о нем. Они говорили, не принимая его в расчет, как говорят при больном, еще не отошедшем от наркоза. Или в присутствии домашнего животного, понимающего лишь строгие команды или ласковые призывы, но не смысл человеческой речи. Теперь они говорили о войне, которая началась и обретала полномасштабные формы, пока Белосельцев улетал с земли в другие галактики.

– Все-таки не уверен, что план Генштаба разделить на две части группировку и одну двинуть в Грозный, а другую в горы, в Аргунское, – это идеальное решение. Тут явное распыление сил. – Буравков покачивал тяжелым пеликаньим носом над коньячной рюмкой. – Надо было одним кулаком бить по Грозному. Грозный взяли – победа!

– Победа будет. Я звонил в штаб группировки, наступление развивается нормально, в сроки укладываются. – Копейко бодро взглядывал круглыми совиными глазами, молодцевато приподнял плечо, словно на нем все еще красовался золотой казачий погон. – Важно другое – народ доволен. Делали замеры по всем губерниям. Одно говорят: «Добить чеченцев в их логове. Отомстить за взрывы в Москве. От Грозного – чтоб ни камушка». Мы можем себя поздравить, победитель будет царем. Народ на руках его в Кремль внесет.

– К концу января, перед началом парламентских выборов, Грозный должен быть взят, – Гречишников надавил кулаком на столик, словно на нем была расстелена карта Чечни с красными стрелами наступающих войск и синими дугами оборонявшихся чеченцев. – К концу января Избранник должен в Грозном принять парад Победы. А Басаев с Хаттабом в клетках должны быть отправлены в Москву и размещены в зоопарке рядом с гиенами. Чтобы показывать их детишкам и они там грызли бы тухлую падаль. Хочу отметить работу ваших телеканалов. Теперь, когда мы их отняли у Астроса и Зарецкого, они работают на Победу.

– Ты послал людей в войска, чтобы они по мере продвижения брали под контроль нефтеприиски? – обратился к Буравкову Копейко. – Чтобы там «леваки» не пристроились. Захватываем скважину, берем под охрану и наливниками, цистернами гоним ее сразу в Ставрополь. А то, я смотрю, зашевелились жучки из «Лукойла» и «Сибнефти». Не пускать их в войска!

– Кто сунется, сам нефтью станет, – угрюмо усмехнулся Буравков.

– Ну что ж, друзья, за Победу! – Гречишников поднял рюмку, в которую из иллюминатора влетел луч солнца, и она будто наполнилась золотом. – За нашу, как говорится, Победу!

Все чокнулись, и Белосельцев со всеми, послушно пригубил терпкий коньяк.

У него было странное чувство, что еще недавно он был мертв, но его воскресили. Однако смерть, в которой он пребывал, была восхитительна и желанна, а жизнь, в которую его насильно вернули, была тягостна и постыла. Воскрешение произошло против его воли, в саркофаг, где он покоился, спеленатый белыми тканями, вторглись любопытные, дерзкие люди. И то ли демонстрируя чудо, то ли утоляя неуемную свою любознательность, насильно вырвали его из мягких, сладостных объятий смерти, втолкнули в опостылевшую, приносящую мучения жизнь. Он был Лазарь, которого оживили, дабы многие через это уверовали. Но сам он, не понимая мира, куда его вновь затянули, тяготился этим светом и воздухом, радужным вихрем винта в иллюминаторе, куском красной рыбы, воздетым на вилке Копейко, тяжелым бугристым носом Буравкова, напоминающим вислый кисет с дробью. Он не желал их всех видеть. Глаза, которые он на них обращал, были молочными бельмами. А зрачки, зоркие, любящие и счастливые, были будто повернуты на дно глазных яблок, и там желтели горячие поля ржи, летел над дорогой белый аист, туманился, словно прозрачное голубое облачко, псковский собор, взлетали с желтой сырой луговины испуганные утки и Аня плыла в прохладной реке, тихо, без брызг, толкая перед своим золотистым лицом бурун.

Он пропустил целый фрагмент застольного разговора и теперь с усилием пытался его уразуметь.

– Еще до взятия Грозного, идеально – под Новый год, Истукан должен отречься от власти, – разглагольствовал Гречишников, мечтательно щуря глаза, словно рассматривал искусно нарисованную картину. – Грозный возьмут сразу после отречения, и лавры победы достанутся Избраннику. Само отречение, как мы говорили, должно произойти в конце старого, уходящего года, старого, одряхлевшего века. Новый год, новый век должен открыть своим обращением к народу Избранник. Это очень важно психологически, важно символически. Народ отворачивается от старого, больного, как и весь предшествующий, израсходованный век, Истукана, с надеждой взирает на молодого и свежего Избранника. В этом есть что-то египетское, не правда ли? Что-то связанное с культом Нила, с воскресением Озириса.

– Сейчас вернемся в Москву, и нужно резко ускорить партийное строительство, – озабоченно сказал Буравков, не разделяя метафизических мечтаний Гречишникова. – Партия Избранника тайно, вчерне должна быть подготовлена к моменту отречения. А к выборам она должна выступить как новая, энергичная политическая сила, оттеснить коммунистов и либералов. Война войною, она необходима как психологическое обеспечение, но нужна эффективная партия, безупречная политическая машина. Об этом станем говорить в Сочи, пусть Избранник включается. Я концентрирую деньги, средства информации, поддержку губернаторов, готовлю подавление политических противников. Но все это необходимо ускорить. Я отчитаюсь в Сочи по этому вопросу.

– Я прочитал речь, которую готовят Избраннику твои спичрайтеры, – недовольно, обращаясь к Буравкову, сказал Копейко. – Слишком академично, иногда сусально, рассчитано на провинциальных актрисок. Нельзя ли туда вставить слова, понятные армии, понятные офицерам? Ну, что-нибудь вроде: «Мы этих Хаттабов Хаттабычей на толчках достанем!» Пусть народ его понимает, а не только дамочки недотраханные.

– Народ его поймет, будь спокоен! – засмеялся Гречишников. – Народ у нас золотой, нету других таких на земле народов. Ему что ни положи в рот – все съест. Только скажи сначала, что это вкусно. Будет есть, давиться, пеной исходить, но повторять: «Вкусно! Ой, вкусно!» Выпьем за наш народ-богоносец!

И они сдвинули коньячные рюмки, влили золотистый напиток в свои мокрые, жирные губы, заталкивая в рот копчености, балык, холодный язык, осетрину в холодце с нежными дольками лимона.

…Белосельцев не понимал смысла слышимых слов, словно спутники его изъяснялись на иноземном языке. Слова, которые они произносили, напоминали русскую речь, но столь измененную, столь непохожую на ту, к которой привык Белосельцев, на которой изъяснялись люди среди белых церквей и часовен, изумрудных озер и поросших цветами гор, на котором изъяснялись они с Аней, что он подумал: за те долгие годы или века, пока он лежал в гробнице, земной язык настолько изменился, что говоривший на нем народ не понимал его, а он не понимал новые, народившиеся без него поколения. Его язык был им чужд, как светскому человеку чужд и невнятен церковнославянский – священный язык святых и пророков.

– Мы все-таки не должны упускать из виду «фактор Избранника», – многозначительно произнес Буравков, обсасывая лимонную дольку. – Известны случаи, когда ставленник, абсолютно зависимый от тех, кто его возвел, постепенно, пользуясь аппаратом власти, оперируя политической машиной, избавляется от своего окружения. Смещает его или просто истребляет. Так поступал Адольф Гитлер. Так действовал Сталин. Так мыслили все выдвиженцы партии – Хрущев, Брежнев и Горбачев. Можем ли мы быть уверены, что и через год станем контролировать Избранника? Что он сдержит свои обещания и будет выполнять нашу волю?

– Не стоит волноваться, – небрежно ответил Гречишников. – Он так и останется в колбе, в которой мы его синтезировали. Он – беспомощный, вялый, лишенный политической воли. Он – половинчатый, дробный, выложенный из кусочков мозаики. Он станет ловить каждое наше слово, выполнять каждый наш совет и каприз. Партия будет в наших руках. Финансовые потоки сохранятся всецело за нами. Мы создадим единую телевизионную империю, и он будет в ней не императором, а подданным. Мы расставили наших людей во всех силовых структурах. Они займут места в правительстве, в администрации. Его доктора, садовники, повара, его любовницы и партнеры по покеру будут нашими людьми. Продажная либеральная элита, сгнившая в коррупции, станет повиноваться нам с полуслова. Наши друзья в Америке и Израиле обеспечат полный контроль его внешней политики. Куда он может дернуться? Только на могилу к Граммофончику, чтобы пролить на осенние хризантемы печальную слезу? Он здесь у меня! – Гречишников стиснул жилистый, слегка измазанный жиром кулак, показывая, как мощно он держит Избранника. – Да он и рад своему положению. Никакой ответственности, одни почести. Он будет английской королевой, которая царствует, но не управляет.

– А я бы все-таки сделал ему предупредительный намек, – настаивал на своем Буравков, – показал ему, чем чревато непослушание. Может быть, нам сдать американцам Плута, на которого во времена любвеобильного Прокурора было заведено уголовное дело? Избранник почитает его за одного из своих благодетелей. Отправить его в Америку с какой-нибудь дурацкой миссией и попросить американцев, чтобы прихватили его по линии Интерпола.

Белосельцев чувствовал окружавшую его жизнь, как чувствует ее путешественник в другие галактики, пролетевший со скоростью звука сквозь иные миры и вернувшийся на родную планету. Он был все тот же, но жизнь на Земле изменилась. Согласно «дефекту времени» здесь без него народились новые поколения, шумели иные города. Взамен исчезнувших возникли новые народы и страны. Люди читали иные книги, говорили на иных языках, поклонялись иным кумирам. А он, старомодный пришелец, рискнувший вернуться в жизнь, которая его забыла, которая в нем не нуждалась, растерянно брел по земле, пытаясь встретить знакомых, обнять любимых, навестить дорогие сердцу места. Но любимых давно уже не было, стерлись их имена на могилах. В полях, где он когда-то гулял, зашумели теперь леса. В дубравах и сосняках, где он когда-то бродил, грохотали города и заводы. И не у кого было спросить, помнят ли они девушку Аню с перламутровыми глазами и того молодого и верящего человека, что любил ее больше жизни.

– Первым делом после инаугурации Избранник должен в корне изменить всю внешнюю политику, как мы излагали ему ее на последней встрече в Завидове. – Гречишников говорил жестко, как власть имущий, диктуя свою волю будущему Президенту-марионетке. – Никаких заигрываний с Китаем и Ираном! Ориентация только на Америку. Китай – потенциальный противник, рвется в Сибирь и на Дальний Восток. Его агентурная разведка заложила сеть в Якутии и в Уренгое. Только Америка может остановить экспансию Китая в Россию. Пустить американцев в Сибирь, отдать им месторождения никеля, меди, нефти. Если хотят, пусть контролируют ядерные объекты – нам не нужны два ядерных зонтика, достаточно американского. Пусть строят транссибирскую автостраду. Пусть роют туннель под Беринговым проливом. Пусть размещают вдоль границ Китая «першинги». Мы, если нужно, пойдем на экстерриториальность Сибири, встроим ее в великое общее пространство Америка—Россия—Европа и таким образом остановим «желтую» опасность.

– Он как-то странно отнесся к твоей идее вступления России в НАТО. Что-то невнятное мямлил об интеграции с Беларусью и Украиной, – заметил Копейко.

– Дозреет. Еще раз проговорим в Сочи весь комплекс проблем. Интеграция с Беларусью и Украиной, но в недрах НАТО, – успокоил его Гречишников.

Та чудесная жизнь, в которую Белосельцев попытался вернуться, проскользнув сквозь узкий просвет, прикрытый кусочком фарфора, – та жизнь не приняла его, оттолкнула. В том времени, где жили ангельские светлые духи, он оказался лишним, ненужным. Испорченного земными грехами, тронутого порчей, его не пустили в рай, вернули обратно на землю, где помраченные люди желали друг другу зла, копили богатства, искали власти над ближним, взрывали города, двигали боевые колонны. И ему суждено доживать свою жизнь под канонаду орудий, под лживые речи и проповеди, среди таких же, как он, заблудших.

– Нам нужно подумать, как лучше поступить с Истуканом и с его плотоядной дочкой. Они многое знают, многого боятся и со страху, если их прижать, могут начать говорить. – Копейко с озабоченным видом переложил себе на тарелку сочный лепесток семги. – Может, их выслать куда-нибудь в Ниццу, с глаз долой, чтобы не путались под ногами?

– Здесь не будет большой проблемы, – успокоил Гречишников. – Истукан держится исключительно на восточных, сильнодействующих препаратах, и их всегда можно заменить на обычные таблетки соды. Раз, и нету Истукана! Дочь хорошо обеспечена ценными бумагами и недвижимостью, а что касается спальни, то после Зарецкого Копейко ей покажется настоящим плейбоем!

Они дружно захохотали, и Копейко, подбоченясь, расправил несуществующие казацкие усы.

Белосельцев чувствовал себя пустым и бездушным. В нем исчез крохотный пузырек света, в котором, словно в икринке, таилось бессмертие, хранилось волшебное лучезарное время, когда он был свят и любим. В страшных перегрузках, когда его вырывали из прошлого и со скоростью светового луча возвращали в бренную жизнь, пузырек распался и лопнул. И теперь его утомленная, бездуховная плоть была обречена на тление, на распад и беспамятство.

Спутники его опьянели. Лица их раскраснелись. Вкусная еда и душистый коньяк сделали их веселыми простыми мужиками, которым хотелось рассказывать анекдоты, говорить скабрезности, петь застольные песни. Копейко, все еще похохатывая и подумывая о пышной груди и плотных бедрах Дочери, расстегнул на горле рубаху и, вздувая малиновые жилы, скосив рот, запел, перекрикивая жужжанье моторов:

– И за бо-орт ее броса-ает в набежа-авшую волну…

Самолет пошел на снижение. Любезный стюард с улыбкой убрал остатки еды. Сквозь тучи возникли желтеющие леса, полная машин автострада. Самолет приземлялся на военном аэродроме «Чкаловское».

У края взлетного поля их поджидал джип. Шофер принял из рук Гречишникова портфель, услужливо понес, что-то тихо докладывая на ходу. У зеркально-черной машины они остановились, стали негромко совещаться. Белосельцев, отойдя в сторону, стал смотреть на низкорослое знакомое здание военного аэровокзала, на толкотню в накопителе, откуда, сбитые в группы, торопливые и озабоченные люди, иные в глухом похмелье, иные остервенелые и злые, но в большинстве сосредоточенные, молчаливые, торопливо двигались по бетонной полосе к самолету, улетавшему в Моздок, где начинались бесконечные тракты чеченской войны. Он всматривался в лица молодых лейтенантов с еще не погасшим румянцем, в отяжелевшие, усталые лица полковников, в наивно-испуганные, с тревожным ожиданием лица солдат, в заскорузлые, одеревенелые лица бывалых прапорщиков и искал среди них себя, столько раз покидавшего «Чкаловское» то на алюминиево-белом винтовом тихоходе, то на белоснежном реактивном лайнере, то в грузовом отсеке десантного самолета, напоминающего огромный металлический парусник. Мимо прошли бойцы спецназа в серо-черных камуфляжах. Они несли длинноствольные автоматы в чехлах. Протопали военные топографы, затаскивая в накопитель деревянные теодолиты. Сбитая стайка залихватских, находящихся под хмельком сержантов дружно смолила и браво поплевывала.

Среди серо-зеленых, пятнисто-коричневых, песочно-желтых облачений Белосельцев заметил небольшую группу молодых женщин в военном: в плотных юбках и френчах, в одинаковых беретах. У них были котомки, сумки, вещмешки. Одно лицо под темным, косо посаженным беретом показалось ему знакомым. Белосельцев приблизился, всматриваясь в лицо, и в молодой женщине, строго одетой, стесненной в движениях, не привыкшей к своей военной форме, узнал Веронику, дочь Николая Николаевича. Изумленно шагнул к ней:

– Вы? Каким образом? Куда? Не узнаете меня?

Мгновение Вероника отчужденно на него смотрела, но потом, узнав, просветлела, радостно улыбнулась:

– Как же… Узнаю. Вы – Виктор Андреевич. С папой моим дружили.

– Где только не встречаемся! – Белосельцев осматривал ее лицо, похудевшее, без грима, без перламутрового сиянья, с каким она появилась в первый раз в злосчастной, приготовленной для Прокурора квартире. Маленькие морщинки появились у губ и бровей. Волосы ее были коротко подстрижены, уложены глубоко под берет. У Вероники исчезло внешнее, окружавшее ее сияние, волнующая прелесть и мучительная, предлагаемая напоказ красота, но появилось внутреннее, потаенное чувство, притаившийся в глубине, не сразу различимый свет.

– Улетаю. В Чечню. Когда папу похоронила, места себе найти не могла. Винила себя в его смерти. Вместо того, чтобы быть рядом с ним, лечить, заботиться, вы знаете, чем занималась. Хотела руки на себя наложить. А тут война началась. Пошла к знакомому военврачу, попросила похлопотать в военкомате. Меня и взяли санитаркой. Теперь буду мальчиков наших на войне спасать, раны им перевязывать. Грех свой замаливать.

Белосельцеву вдруг стало душно от слез. Еще недавно он был в полусне, усыплен злыми чарами, с изъятым сердцем, с извлеченной душой, с лопнувшим пропавшим пузырьком сокровенного света. И вдруг из каких-то глубин, из-под черного асфальта и пепла в нем пробился сочный росток жизни, всплыл крохотный огненный пузырек. Она, перед которой он был виноват, и которая была виновата перед отцом, и которая была одной из всех, живущих в этот миг на земле, виноватых друг перед другом, – Вероника возвратила ему живое слезное чувство, жаркое прозрение о жизни, где все они, вместе взятые, – смертные, любящие, заблудшие, ищущие спасения, двигались вековечными русскими дорогами: из Моздока в Грозный, из Смоленска в Варшаву, из Термеза в Кабул, по нескончаемым трактам нескончаемой русской войны.

Голос в громкоговорителе, металлический, склепанный из обрезков кровельного железа, произнес с дребезжанием: «Пассажиры, вылетающие в Моздок, просьба пройти на посадку в накопитель номер четыре!.. Повторяю!..»

– Мне пора, – заторопилась Вероника, оглядываясь на уходящих подруг.

– Как же так? Не успел ни о чем вас спросить…

– Еще, бог даст, свидимся.

– Поцелую вас на прощанье. – Белосельцев обнял ее, поцеловал в открытый прохладный лоб и, чувствуя, что может сейчас разрыдаться, быстро пошел к машине.

Гречишников воззрился на него удивленно:

– Что с тобой, Виктор Андреевич? Соринка в глаз попала?

– Да, соринка. Из Моздока ветер принес.

Они уселись в джип, и упругая, как футбольный мяч, машина промчала их по Щелковскому шоссе, а потом влилась в огромный желоб кольцевой дороги, и они поехали среди ревущего потока, мимо бензоколонок, огненных рекламных щитов, пульсирующих табло, а в разрывах желтых лесов, белая, словно мираж, вставала Москва, подпрыгивали в полях, как металлические журавли, высоковольтные мачты.

Гречишников объяснял Белосельцеву:

– Ты примешь участие в стратегическом совещании, на котором познакомишься с цветом «Суахили». Тебя все знают, некоторых знаешь ты, но ты не догадывался, что они, как и ты, – творцы единого проекта. Здесь будут наши прежние товарищи по конторе и новые интеллектуалы разведки. Тут будут математики, антропологи, специалисты по психоанализу и «организационному оружию». Здесь будут журналисты, которых ты воспринимал как врагов. Будут политики, которых ты считал предателями. Все мнимо, все относительно, все плод конспирации «Суахили». В Сочи, в стороне от досужих глаз и московских холодных дождей, на закрытой даче мы будем перемежать мозговые атаки с купанием в теплом море, интеллектуальные разработки с музыкой легкого джаза. Обсудим новую фазу проекта. В этой новой фазе тебе, умудренному испытаниями и ошибками, наделенному огромным прошлым и настоящим опытом, надлежит возглавить аналитический центр «Суахили», который станет заниматься ситуационным анализом. Война и общественное сознание. Отставка Истукана и образ обновленного лидера. Коррупция в верхах и методики управления элитами. Это огромная задача, непомерная ответственность, твой долг перед «Суахили».

Белосельцев остро и жадно слушал. Он снова жил, снова думал и действовал. Он был по-прежнему один, внедрен глубоко в тыл врага, без связи с центром. Но борьба его продолжалась, война его продолжалась. В душе, мерцая, описывая таинственные спирали и дуги, как ночной светлячок, витал пузырек сокровенного света. Белосельцев не ведал, что ждет его впереди, какие страдания, горечь каких поражений. Но поражения, которые сулила судьба, были преодолимы и временны. Впереди сияла Победа, безымянная и ослепительная, словно солнце.

Он не мог предсказать, когда, при стечении каких обстоятельств Проект Суахили рухнет. Но крах его был предрешен. Анфилада жестоких заговоров, уходящяя в будущее, в бесконечность, захватывающая все большее количество людей, целей, другие, более мелкие проекты и заговоры, та упрямая и беспощадная воля, что стремилась овладеть всем миром, управлять таинственной, необъятной жизнью не только людей, но и облаков, хребтов, мерцающих звезд и светил, – эта спроектированная глобальная машина была обречена. Она находилась в противоречии с изначальным замыслом Творца, определившего начала и концы мира, положившего в основание Вселенной любовь. Эта божественная любовь управляет звездами, облаками, душами людей, медленно и неуклонно, сквозь все катастрофы и злодеяния, сотворяющих рай. Как завещал Николай Николаевич. Как нашептал ему во сне ангел. Как пела ему на берегу вечерней Псковы с отраженным золотистым огнем Аня – судьба, которая так и не случилась. Как думала Вероника, с военной котомкой отправляясь на жестокую, спроектированную «Суахили» войну, чтобы спасать, врачевать, целить.

Проект обладал колоссальной мощью. На него работали разведки мира, его питали мировые богатства, ему служили самые сильные и дерзкие умы человечества. Но Белосельцев, одинокий и слабый, замурованный в толщу проекта, опекаемый зоркими стражами, под неусыпным контролем врагов, предчувствовал крах «Суахили». Он, Белосельцев, и был тем пределом, за который не шагнет «Суахили». Остановится беспомощно перед пузырьком света, что, подобно светлячку, витает в душе. В нем заключалось бессмертие, божественная красота, возможность небывалого чуда. Обращение времени вспять. Спасение любимых и близких. Оживление мертвой звезды. Воскрешение убитой бабочки. Задача его, Белосельцева, внедренного в «Суахили», состояла не в том, чтобы передавать информацию в центр, добиваться сбоев в компьютерной системе врага, наводить на его штабы точечные удары ракет. Его роль была в том, чтобы оставаться в недрах проекта, сберегая в себе пузырек божественного света, и тем самым препятствовать заговору, приближать его неминуемый крах.

Они приехали во Внуково, на правительственный аэродром, где у здания порта на влажном, голубоватом бетоне стояли два самолета, подготовленные к совершению рейса. Огромный президентский «Ил», белоснежный, с синей надписью «Россия», и белый двухтурбинный «Ту», среди пустоты ветреного поля, с желтой бахромой осенних сырых лесов. На стоянке автомобилей было тесно от лимузинов, толстозадых «Мерседесов», узконосых «Вольво», высоких мордастых джипов. Тут же расхаживали их хозяева, ожидая приглашения в самолет. Белосельцев видел, как они окружили Гречишникова, как бодро и твердо, на правах благожелательного руководителя, тот пожимал им руки, каждому говорил приятное и важное слово, отчего рассеянная и лениво фланирующая толпа наполнялась энергией, оживлением, готовностью осмысленно и слаженно действовать.

Он увидел здесь нескольких молодых генералов ФСБ, занимавшихся аналитикой, борьбой с терроризмом и политической оппозицией. Здесь был именитый телеведущий, который отличался резкой и оригинальной манерой – всегда слыл подопечным магната Зарецкого, но после смерти последнего легко, словно нарядная крылатая мушка, перескочил с подломленного цветка на другой, такой же медоносный и сладкий. Тут были политологи конкурирующих направлений, жарко и беспощадно уничтожавшие друг друга в телевизионных баталиях, но здесь, у самолета, собравшиеся в дружную стайку, в тесный кружок единомышленников. Среди гулявших, чуть особняком, с видом некоторого превосходства, прохаживался известный политтехнолог, слывший за серого кардинала, творца дворцовых интриг, пугавший думских депутатов бесконечными, сменявшими друг друга комбинациями, слухами, угрозами переворотов и конституционных реформ. Некоторые издали кланялись Белосельцеву, некоторые подходили и пожимали руки. Одних он узнавал, других едва помнил, третьи были ему незнакомы. Это была элита «Суахили», ее коллективный мозг, его «роза ветров», разносившая по всем направлениям семена заговора.

Сквозь открывшиеся ворота на территорию аэродрома, с затихающим выдохом сирены, меркнущим фиолетовым лучом мигалки, влетали машины. Из переднего тяжеловесного джипа, распахивая и не закрывая двери, высыпала охрана, с рациями, с тонкими проводками, уходящими в ушные раковины. Из второго ослепительно-черного лимузина вышел Избранник, маленький, легкий, похожий на пернатое семечко, подхваченное ветром, которое понесется над бетонным полем, жухлыми травами к багряно-желтому лесу и, взлетев к синим тучам, канет бесследно, так же легко, как было принесено в эту жизнь.

Все собравшиеся, увидев Избранника, потянулись к нему, словно к магниту. Не приближаясь вплотную, выстроились вокруг по силовым линиям, дугам и эллипсам, согласно закону магнетизма, управлявшему придворными свитами. Избранник улыбался им всем и никому в отдельности. Здоровался со всеми сразу, прижимая руку к груди, глядя сквозь них в далекие пространства, где блуждали лучи и синие тени. Лишь один Гречишников приблизился к Избраннику, обменялся рукопожатием, что-то негромко, наклонившись, стал говорить ему. Тот внимал, улыбался, послушный, согласный со всем наперед, но Белосельцеву издали чудилась в Избраннике странная отрешенность, невнимание к тому, о чем говорит Гречишников. Словно эти слова не имели для него смысла, а смысл имели блуждающие сквозь тучи лучи осеннего солнца, поджигавшие на далеких лесах красные и желтые пятна.

– Наш-то Избранничек входит во вкус. Еще не Президент, а летает на президентском самолете. Вот и охрану себе сменил. Сам, говорят, подбирал. – Копейко усмехнулся, прощая баловнику его детские шалости, как это делает умудренный воспитатель, в промежутках между уроками давая передохнуть воспитаннику.

– Надо пригласить к себе начальника охраны и положить ему второе жалованье, из наших рук. Так будет легче охранять, – хмыкнул Буравков, и оба они, повинуясь закону магнетизма, шагнули вперед, сквозь толпу, расположившуюся по силовым линиям на разном расстоянии от Избранника. Белосельцев остался один, наблюдая за тем, как с борта могучего спецсамолета с надписью «Россия» спускается летчик.

– Виктор Андреевич, – услышал за своей спиной Белосельцев. Оглянулся – перед ним стоял Кадачкин, круглолицый, синеглазый, с белесыми офицерскими усиками, отросшими после их последнего свидания. В его ухе, на прозрачной пластмассовой скобке, был укреплен миниатюрный микрофон с едва заметным, скользнувшим за ворот проводком. – Слушай меня внимательно и делай все, что я тебе скажу. – Он улыбался так, словно не приказывал Белосельцеву, а любезно расспрашивал о здоровье. – Сейчас мы сядем в машину, уедем отсюда, и ты не будешь меня ни о чем расспрашивать. А только верить мне, как своему другу, который уже два раза спасал тебе жизнь. Считай, что это третий раз.

Так же улыбаясь, он направился на стоянку, в скопление машин, подле которых расхаживали сдержанные, вышколенные водители. Усадил Белосельцева в зеркально-черную «Ауди», сам сел за руль. Ловко вывернул со стоянки, удаляясь от многолюдной свиты, все еще окружавшей Избранника. Кивнул, как знакомому, постовому у ворот, выкатил на шоссе. Быстро достиг главной, переполненной машинами трассы, но помчался не к Москве, а в противоположную сторону. Очень скоро свернул к обочине.

– Теперь ты выйдешь и двинешься пешком к автобусной остановке. Иди не быстро и, если можешь, прихрамывай. И приклей себе, пожалуйста, это, – он вынул из кармана пластиковый прозрачный пакетик с карнавальными усами. Извлек волосяной пучок, помог прилепить Белосельцеву на верхнюю губу. – Через несколько дней я тебя отыщу.

Он высадил Белосельцева на обочину и умчался вперед, сливаясь с проблесками стекол, хромированными бамперами, пропадая в туманной гари шоссе.

Белосельцев, повинуясь приказу, изумляясь в себе той покорности, с какой последовал настояниям Кадачкина, неторопливо побрел вдоль шоссе, мимо неоглядного летного поля, огороженного бетонной стеной, обгоняемый ревущими трейлерами, шелестящими лимузинами, слыша хлопки горячего дымного воздуха. Казалось, он повиновался старинному другу Кадачкину, дважды спасшему его от погибели, но на самом деле он повиновался крохотной жаркой корпускуле, мерцавшей где-то под сердцем. Внимал крохотному пузырьку света, который, подобно путеводной звезде, уводил его прочь от железных ворот аэродрома, от двух готовых взлететь самолетов, от вальяжных, умных, непреклонных людей, сбитых в слаженную чуткую стаю. Он отыскал на обочине сломанную ветку, поднял и, опираясь на нее, как на страннический посох, пошел неторопливо, слегка прихрамывая. Пузырек света мерцал перед ним, словно путеводная вифлеемская звезда, и он, как благоговейный и верящий волхв, ступал за ней, опираясь на посох, уводимый невесть куда таинственной спасающей силой.

Он услышал хриплый дрожащий рокот, словно чьи-то огромные руки, напрягаясь, стали рвать грубые домотканые холстины. Рокот усиливался, перемещался за бетонным забором, удалялся к желтым пятнистым лесам, и внезапно все пространство взревело, задрожало, словно силачу удалось разодрать жесткую мешковину, и над серой бетонной изгородью взлетел из пожухлых трав огромный белый лайнер с надписью «Россия». Сбрасывая прозрачную гарь, стал медленно подыматься, удаляясь вдоль сырых осенних рощ, распарывая на волокна бледный полог небес.

Белосельцев смотрел на уходящий самолет, в котором находился Избранник, удалявшийся в свое загадочное будущее, в таинственное перемещение лучей, облаков, пятен света и тени. Избранник сидел у иллюминатора, глядя, как под льдистой плоскостью плывет доставшаяся ему страна, туманится бело-розовая Москва, окружая загадочным свечением очередного властелина.

Но, быть может, уходящий самолет был пуст, не было в нем властелина, а в салоне, в удобном кресле, с пристегнутыми ремнями, перед стаканом пузырящейся минеральной воды сидела пластмассовая кукла с недвижным целлулоидным лицом, по которому пробегала световая рябь неба.

Белосельцев шагал, опираясь на посошок, как странник к неведомой обители, как богомолец к далекой святыне, как погорелец к неизвестному пристанищу.

Жизнь, что он проживал, таила в себе огромные повороты и свершения, до которых ему не дожить, начало которых он лишь успел подглядеть, не сумев разгадать и понять.

Воздух, растревоженный взлетом, утих. Пустота поглотила лайнер, растворила его в потоках света среди синих блуждающих туч. Вновь раздался хрустящий звук, словно кожемяка, напрягая бицепсы, тянул лоскутья мокрой кожи, драл их на ремни, хлюпал в дубовой кадке. Из металлических хрипов и рокотов над бетонной оградой поля, вдоль красно-желтой лесной бахромы взлетел второй самолет, длинноносый, с отведенными упругими крыльями и секущим килем. Белосельцев испуганно замер. Ему захотелось упасть на землю, зарыться в обочину, скрыться в жухлых бурьянах, чтобы всевидящие, ищущие глаза Гречишникова не различили его из неба, не послали ему сверху разящую смерть. Самолет шел грозно, тяжко, переполненный злом, груженный всеми пороками мира, среди которых были и его, Белосельцева, пороки, его неотмолимые грехи и проступки. В белом фюзеляже, как в капсуле, был запаян Проект Суахили, сосредоточены жестокие, управляющие миром силы, сконцентрировано беспощадное неотвратимое будущее. Белосельцев, чувствуя, как испепеляется вокруг самолета небо, как исчезает под его крыльями жизнь, как гибнут и вянут леса, падают с веток птицы, забиваются в норы лесные звери, смотрел на удалявшийся самолет.

Почувствовал слабый укол под сердцем, словно пробивался наружу пузырек волшебного света. Он прорывался сквозь грудь, твердые ребра, протачивал кожу, выскальзывая на свободу, улетая в туманную синь. Заметил слабую вспышку под крылом самолета, будто корпускула света, как лазерный прицел, совместилась с воздушной целью. Из-под крыла вырвалось маленькое облачко дыма. Оно разрасталось, как цветная капуста, выталкивало из себя красный длинный огонь. Самолет летел, распуская следом огромный волнистый шарф пламени. Тянул его вдоль леса, задирая вверх нос. Стал раскалываться надвое, вышвыривая в воздух огромные пышные клубы дыма, проливая на землю жидкий огонь. Громкий хлопок откупоренной бутылки долетел до шоссе, и пока звучал этот тугой сочный звук, обломки самолета косо, горящим мусором, повалились к земле, рухнули в леса, и оттуда, из осенней желтизны, поднялся черный ком гари, долетел гул взрыва.

На шоссе стали останавливаться машины. Водители и пассажиры выходили из салонов. Они смотрели на то, как в небе расползаются три пышных дымных облака, похожие на птиц. На распушенную, нахохленную сову. На горбатого, с обвисшим клювом, пеликана. На грудастого, с отведенными крыльями, витютня.

Белосельцев стоял, опершись на посох. Пузырек света вернулся к нему из неба, проник обратно в грудь сквозь крохотную ранку под ребрами. Ранка склеивалась, рубцевалась, скрывая в его утомленном теле молекулу бессмертия.

Самолет с Избранником летел на юг, почти безлюдный, с белым стерильным салоном, где пустовали ряды одинаковых кресел, которые обычно занимала многочисленная свита – консультанты, советники, эксперты, – держа на коленях портфели и папки с записками и проектами документов. Теперь в хвосте разместилась только охрана, десяток здоровяков с короткими стрижками, которые стянули с тугих плеч пиджаки, оставшись в белых рубахах с ременными портупеями.

Избранник, отделенный от них, находился в переднем салоне. Он откинулся на кожаном удобном диване перед лакированным столиком, поглядывая в круглый иллюминатор. Внизу, чуть затуманенная, перламутровая, проплывала страна – ее обширные нагорья и реки, неоглядные пашни и разноцветные, разукрашенные осенью леса, едва различимые деревни и задымленные города. За голубоватой толщей прозрачного воздуха, среди гарнизонов и заводов, железных дорог и проселков, храмов и тюрем жил великий утомленный народ. Он хоронил своих стариков, выводил на свет младенцев, верил, сомневался, роптал.

Избранник думал, что теперь ему придется управлять этим народом. Угадывать его бессловесные чаяния, навязывать ему свою волю, одновременно исполняя безымянную волю народа, которая в нем, правителе, обретет свое осмысленное проявление.

Его мысли были прерваны появлением стюарда в белой рубахе, галстуке и в черной атласной жилетке.

– Что-нибудь желаете? – любезно спросил стюард, чуть склоняясь в поклоне, приближая к Избраннику свежее красивое лицо. – Коньяк? Виски?

– Минеральную воду, пожалуйста.

Стюард исчез и вновь появился, неся хрустальный стакан и бутылку минеральной воды. Поставил на столик стакан с налитой до половины водой. Установил чуть поодаль бутылку. Избранник благодарно кивнул. Не притронулся к стакану, глядя, как в хрустале пенится прохладный кипяток нарзана, выбрасывая на поверхность серебряные пузырьки.

Опять рассеянно подумал, что страна, которую он получил во владение, не ждала его, не знала о нем. Он овладел ею без боя, без жестокой схватки с противниками, без мучительных, годами длящихся ожиданий. И теперь ему предстояло властвовать, продолжая череду предшественников – князей, царей и вождей, – многие из которых были убиты, другие убивали и мучили, строили дворцы и соборы, воевали в степях и пустынях, возводили города, выигрывали и уступали в сраженьях. Труд, который ему предстоял, казался непосильно-огромным, и он погружался в оцепенение, в созерцание проплывавшей туманной земли.

Из кабины вышел в синем летном мундире командир корабля. Он доложил о протекающем полете, о высоте, скорости, температуре воздуха за бортом.

– Есть ли какие-нибудь пожелания? – спросил командир, чутко и преданно вглядываясь в Избранника.

– Может быть… – Избранник задумался, словно пытался определить блуждавшее в нем желание, подыскивая ему словесную форму. – Если можно, я бы хотел пройти вместе с вами в кабину.

– Прошу вас. – Командир корабля отступил, позволяя Избраннику подняться и пройти в полуоткрытую дверь кабины.

Второй пилот и штурман сидели среди кристаллических стекол, наполненных синевой. Они были окружены циферблатами, экранами, дисплеями, блестящими тумблерами, подсвеченными индикаторами. Кабина напоминала застекленный череп со множеством вживленных электродов и датчиков, дающих представление о жизни огромного существа, парящего в воздушных потоках.

Самолет летел на автопилоте, бортовой компьютер держал машину на невидимой, прочерченной в небесах траектории.

– Могу я сесть? – Избранник смущенно указал на пустое кресло командира с торчащей рукоятью управления.

– Разумеется. – Командир помог Избраннику занять место, начал было объяснять ему назначение приборов.

– Спасибо, я знаю, – мягко остановил его Избранник. – Я изучал управление самолетом. – Он пробежал тонкими, почти детскими пальцами по тумблерам, по нежно светящимся красным и зеленым индикаторам. Виновато улыбаясь, произнес: – Вы позволите мне ненадолго остаться в кабине одному? Ничего не буду трогать. Самолет на автопилоте. Просто хочется оказаться одному в этой великолепной кабине.

Понимая его прихоть, извиняя его, штурман и второй пилот поднялись и вслед за командиром покинули кабину, затворив дверь. Перешли в салон, на удобный мягкий диван, вольно развалились, утонув в замшевых складках. Они сидели, болтали, шутили, предвкушая приземление в южном приморском городе, думая о том, как, оставив машину на летном поле под охраной бдительных стражей, на несколько дней поселятся в удобном отеле у моря, станут купаться в прохладном шипящем морском рассоле, растираться до красных пятен махровыми полотенцами, сидеть под матерчатым зонтиком на дощатой веранде, глядя на синеву, на белый корабль, на играющих дельфинов, медленно попивая из бокалов красное сухое вино. Сидели так с полчаса. Командир поднялся, направился к кабине:

– Посмотрю, может, он задремал за штурвалом… – Он исчез в дверях. Через секунду появился, изумленный, растерянный. – А ну-ка, идите сюда!..

Остальные двое вошли в кабину. Она была безлюдна. Кресла пилотов пустовали. Ровно, мерно шумели турбины. Горели разноцветные индикаторы. Избранника не было. Только в кристаллическом стеклянном ромбе кабины слабо пылала прозрачная радуга. Она стала рассыпаться на пучки летучих лучей, гаснуть. Превращаться в синеву, в пустоту.

Глава тридцать пятая

Белосельцев уехал из Москвы на свою пустынную дачу, в бревенчатую избу, где потекло его время в тяжелых осенних дождях, туманных сумерках, долгих ночах, когда сны мешаются с шумом ночного ветра, несущего от полярных шапок близкие холода и метели. Он скрывался от всех, в том числе и от боевого друга Кадачкина, трижды спасавшего его от погибели, быть может, для того, чтобы толкнуть его в смерть. Русский орден, в котором состоял военный разведчик Кадачкин, взорвал самолет «Суахили», устранил конкурентов, и Избранник легким мановением руки перебросил игральную карту на ломберном столе. Среди горячего пепла «Суахили», на обломках самолетных шпангоутов и обгорелых костей утверждался другой круг людей. Другой сокровенный заговор, торжествуя победу, окружая Избранника советниками, помощниками и стратегами, охватывая его пластами соглядатаев и охранников. Так пчелиный рой, повиснув на древесной ветке, оклеивает матку гроздьями шевелящихся глянцевитых сгустков, запечатывает в свою живую пульсирующую глубину, пока не подкрадется умелый пасечник, ловким движением не смахнет рой в холщовый мешок. Русский орден будет уничтожен другим, покуда неведомым заговором, а тот, в свою очередь, падет жертвой следующего, притаившегося в сумерках ненаступившего дня. Так усилиями спецслужб, комбинациями жрецов и разведчиков, интригами масонов и тайных обществ движется история, каждый раз слегка отклоняясь от вмененной ей цели, сходя с проложенного для нее курса, устремляясь по иной траектории, с поправкой на ветер истории.

Белосельцев, чья жизнь заговорщика включала его в бесконечные операции и проекты спецслужб, чудом спасся от гибели. Он вышел из бесконечной анфилады проектов, выпал из истории. В остановившемся, как заглохшие часы, мироздании слушал шум ливня за окнами, шуршание бурьяна о бревенчатые стены избы. Сквозь дремоту, у остывающей печки, ловил полет ночного студеного ветра, в котором, как белый пушной зверь, свернулась первая метель. И крохотный пузырек бессмертия, как светящаяся кровяная частица, кружил по его сосудам, проникал в капилляры, гулял по всему телу, словно крохотный страж и дозорный. Стерег его жизнь.

Белосельцев погружался в зиму, как и вся окружавшая его природа. Как бабочки и жуки, которые бесшумно укрывались в щелях избы, в трещинах старых бревен, в наличниках и слуховых окнах, чтобы спать среди морозных звезд, блеска ледяных сугробов. Как рыбы в озере, которые ушли на илистое дно, окаменели в холодной непрозрачной воде с серебряными отпечатками ледяного ветра. Как последние птицы, что покидали голые, иссеченные дождями леса, побросавшие на землю свои сырые рыжие ворохи.

Белосельцев прибрал клумбы, выкопав и рассадив луковицы, корневища и клубни, над которыми еще недавно раскачивались восхитительные соцветья тюльпанов, гиацинтов, пионов.

С болью и состраданием смотрел на блеклые чашечки желтых и малиновых примул, на венчики чахлых садовых ромашек, которые запоздало расцвели перед морозами, жалобно тянулись к негреющему солнцу, обреченные на скорую смерть. И когда ударили холода и земля стала серая, звонкая, как железо, и в металлических бочках застыл сизый, как голубиное оперенье, лед, цветы все еще пестрели на грядках, вмороженные в синий студеный воздух, пока их не засыпало снегом.

Весь декабрь он прожил среди снегопадов, оттепелей, колючих свистящих порош, в мелькании коротких хмурых деньков, наполненных нехитрыми хлопотами, связанными с поддержанием жизни. Он чистил картошку, колол дрова, топил печь, с наслаждением тянул из кружки горьковатый горячий чай, глядя, как меркнет синее оконце и на забор присела знакомая сорока, чтобы проститься с ним перед наступлением темноты. Он запирал дверь, зажигал в доме свет и, сунув ноги в теплые старые валенки, принимался за чтение. Читал наугад, снимая с полки Тютчева, Лермонтова, Гумилева, странствуя вместе с ними по континентам, по землям, среди храмов, мечетей и пагод, разделяя их таинственную радость, предчувствие чуда, которое, вопреки пистолетной или винтовочной пуле, непременно случится с каждым, кто родился в России. Ему казалось, что эти стихи мог бы написать и он, а гумилевское «О тебе, моя Африка, шепотом в небесах говорят серафимы…» звучало в нем словно псалом, который он услышал когда-то в коптской церкви, в Лалибелле, стоя среди черных, с фарфоровыми белками, эфиопов.

Отложив книгу, он предавался воспоминаниям, начиная понимать, что в старости жизнь воспроизводится заново, продлевается и повторяется многократно в воспоминаниях, которые являются драгоценным достоянием стариков.

Ему захотелось записать все виденное на пространствах мира, охваченных сражениями, в которых довелось ему участвовать. Поведать о праведных войнах, в которых проиграла его страна, ушла с отдаленных континентов, из горных стран Азии, из пустынных районов Африки, из душных джунглей Америки. Потом она и сама исчезла, оставив после себя миллионы осиротелых людей, призванных доживать свой век без цели и смысла, блуждая в потемках чужого века, продолжая видеть краснозвездные сны.

Ему нужен был собеседник, внимательный слушатель, которому он бы мог рассказать о своих военных походах. Таким собеседником могла бы стать Вероника, чье чудесное, похудевшее от страдания лицо иногда являлось ему в сумерках вечерней избы. Но она была далеко, на жестокой войне, и он молился, чтобы ее пощадила пуля, чтобы сердце ее не ожесточилось при виде людских несчастий.

Он нашел себе внимательного терпеливого слушателя. Им оказалась высокая береза, стоявшая перед окнами избы, устремлявшая ввысь белые ручьи ветвей. Береза слушала его, когда он останавливался перед ней, оставляя на снегу отпечатки валенок, запрокинув лицо к струящейся, как речная дельта, вершине. Сквозь ветки, белые внизу и розовые у вершины, слабо сочилась лазурь. Береза слушала его, а он ей рассказывал, пояснял, оправдывался, впадал в романтическую восторженность, приходил к глубокомысленным заключениям, припоминал эпизоды, имена, зрелища иной природы, запахи иной земли, сладкозвучие иных языков. Береза понимала его и прощала. Запоминала его повествования. В ее терпеливом, благосклонном молчании было нечто материнское, женское. Своей кроткой древесной жизнью она защищала его. Сберегала от злых языческих духов зимы. Была Берегиней.

Он помнил ее в те дни, когда приобрел этот старый бревенчатый дом, осуществив старинную заповедную мечту иметь свой собственный кусочек земли. Вышел в первый вечер из натопленного душного дома в осенние сумерки, увидел высокое дерево, охватившее вершиной мерцающие звезды, словно каждая ветка была усыпана дрожащим блеском. Он стоял, слыша прохладные ароматы осени, глядя, как влажная звезда перетекает в веточку дерева, и думал: «Дом мой, земля моя, береза моя».

С тех пор возле этой березы протекли долгие десятилетия. Она одевалась пахучей изумрудной листвой. Ее наклоняли и ломали бури. Она наполнялась, словно огромный зеленый кувшин, шумящей водой ливня. Вставала в розовом инее, обнимая утреннее январское солнце. Береза видела его счастливым, когда ему сопутствовал успех или он любил женщину и был ею любим. Видела в горе, когда умирали его любимые, близкие. К березе он возвращался из своих странствий, ожесточенный, измученный, с выгоревшей душой. Здесь, в ее прозрачной тени, он обдумывал предстоящие задания. И однажды, выйдя к вещему дереву, глядя на осеннюю голубую луну, остановившуюся в вершине, подумал, что не береза принадлежит ему, а он ей. Не она – его, а он – березин. И эта зависимость от ее древесной жизни восхитила его. Дерево знало его самые сокровенные мысли. Было зеленой летописью его пребывания на земле. Она сбережет их и после его смерти. Станет бессловесно шуметь о них своими длинными, ниспадающими к земле ветвями.

Он подошел к березе. Прислонился к ее стволу. Попросил пустить его внутрь, в глубину ее древесных волокон, под шершавый покров черно-белой коры. Береза расступилась, и он вошел в нее, стал ею. Затих в ней, как в домовине, вытянув руки, закрыв глаза, воздев заострившийся нос. Некоторое время находился в ней рядом с заснувшей бабочкой-крапивницей, мертвым паучком и семечком иван-чая. Удовлетворенный, найдя себе место для будущего погребения, вышел из березы в холодный воздух зимы.

Он редко включал свой автомобильный приемник, не желая приобщаться к войне, кремлевским интригам, думским словопрениям, не желая знать, сколько и где произошло заказных убийств, какую премию получил еврейский писатель, сколько детей с врожденным менингитом находилось в клиниках. Готовился к Новому году, собираясь встретить его в одиночестве, выпить бокал шампанского, выйти в полночь к березе, посмотреть на разноцветные звезды, пойманные в корзину ее ветвей.

В предновогодний день шел мягкий сырой снегопад. Влажные серо-голубые купы ложились на кусты шиповника с коричневыми сморщенными ягодами, на водостоки, на колья забора. Его черная машина была под белой сырой попоной. Он подошел к ней, повел щепотью по капоту, вычерчивая имя «Аня». Оно было черное, блестящее на белизне. На глянцевитые буквы падали снежинки, таяли, медленно туманя пропадавшее имя. Ему вдруг показалось, что кто-то присутствует здесь, с ним рядом, среди бесшумно падающих хлопьев. Он не ошибся. Из-за бревенчатого угла вышла Мария, обнаженная, черная, с округлыми бедрами, ничуть не пугаясь снегопада, нежась среди прохладной белизны. Она подымала руки к сеющему влажному небу, ловила в ладонь снежинки. Снег падал на ее туго заплетенные косички, на узкие острые плечи, на длинные горячие груди с лиловыми твердыми сосками, на малиновые вишенки, повисшие на ее маленьком ухе, те, что он подвесил в ту прекрасную ночь на берегу океана. Мария прошла, не замечая его, таинственно улыбаясь. Исчезла в кустах шиповника, оставив на снегу цепочку узких отпечатков. Они медленно наполнялись белизной, сливались с ровным пышным покровом.

В последний вечер уходящего года он включил автомобильный приемник и, сидя в промерзшем салоне, занеся в него на валенках снег, услышал об отречении Истукана. Сиплым знакомым голосом, изъеденным болезнями, отравленным тлетворным дыханием, он объяснял свой уход. Неискренне, с ненавистью к произносимым словам, просил у народа прощения. Называл своего преемника, коим оказался Избранник – цесаревич в тяжелых, усыпанных драгоценностями ризах и шапке Мономаха, заслонившей бледный детский лобик. Он держал алмазный скипетр и литую, в самоцветах, державу. Событие было приурочено к Новому году, к новому веку, как это и было спланировано. Но Белосельцев не испытал при этом известии ни возмущения, ни радости, а только легкую досаду на себя самого за то, что позволил чуждым стихиям вторгнуться в его одинокое, среди снегов и пустынных небес, бытие. Выключил приемник, словно стряхнул невидимый пепел.

Он встречал Новый год в жарко натопленной избе, в ее смуглых горячих сумерках, раскупорив заветную бутылку шампанского. Не было друзей, которых он мог бы поздравить. Не было любимых и близких, кого бы мог облобызать в умилении. Он пил шипящий напиток, раздавая поздравления висящему на стене полушубку, кинутой на стул ушанке, стоящим у порога стоптанным валенкам. Поклонился беленой печке, сказав ей «спасибо» за тепло и живительный огонь. С благодарностью посмотрел на деревянный потолок с волоокими темными сучками, заслоняющий его от ненастного неба. Поздравил с Новым годом заледенелые оконца, за которыми мерцала морозная звездная ночь. Вспомнил чей-то милый стих: «Наши гости званые – шубы, шапки рваные. Наши люстры – звездами, стеклами морозными». И это стихотворение вызвало в нем желанное умиление и печаль.

Он вышел из жаркой избы в свежее дыхание хрустальной морозной ночи. По хрупкому снегу подошел к березе и увидел в ее ветвях серебряную рыбину, усыпанную звездами. Рыба была живая, дышащая, переливалась, покачивалась. Она приплыла из мирозданья и остановилась над его избой. Он смотрел на нее, чувствуя, как невесомая роса осыпается на его горячее лицо. Думал, что это та самая рыба, которую он однажды увидел в холодных водах океана у ангольского берега, когда нырнул с маской, и они под водой посмотрели друг на друга. Теперь эта рыба, не забывшая ту старинную встречу, навестила его в новогоднюю ночь.

На Рождество случилась оттепель. Пахло мокрым снегом, земляными проталинами, сырой корой. И повсюду – в кустах, в вершине березы, над полями и лесами, обволакивая их, – стоял туман. Он медленно подымался в белое, без солнца, без птиц, небо. Белосельцев скатал колобок, который собрал в себя снег до земли, проложив волнистую темную дорожку, где обнажилась еще зеленая трава и почернелый, с остатками желтизны цветочек. Белосельцев наклонился к нему с нежностью и состраданием, поцеловал обмороженное соцветие.

Держа влажный снежок, двигаясь в сыром тумане, он думал о Вифлееме, где родился Спаситель, на соломе, среди кротких, взирающих на него коров, овец, сидящих на насесте кур, жующей сено ослицы, старой собаки и дремлющего кота. В дверь сарая постучали, и к кормящей младенца Богоматери сквозь светлый прогал ворот вошли волхвы. Положили на солому заморские дары, шелковые ткани, узкогорлую вазу с благовониями, сочный плод манго и удалились. Белосельцев стоял у березы и увидел, как сквозь туман, бесшумно, словно посланный волхвами подарок, прилетел снегирь. Он посидел, краснея грудкой, позволяя любоваться собой, а потом так же бесшумно улетел.

К вечеру подморозило, и он почувствовал недомогание и необъяснимую тревогу. Она была рассеяна в воздухе, как таинственная, причиняющая страдание вибрация, порождающая головокружение. Бесшумно трепетали сучки в потолке, черный остывший уголек, выпавший накануне из печки, забытая на столе чашка, надтреснутое стекло в запотевшем оконце. Казалось, избу омывают медленные волны низкочастотных колебаний, недоступных для слуха, но рождающих в сознании беспричинную панику. Он не находил себе места, гулял у дома по меркнущему, начинавшему похрустывать снегу, под низким небом, в котором открывалась вечерняя холодная лазурь. Казалось, из этого неба несется к нему зов о помощи. Невидимая, удаленная за горизонты душа звала его к себе, хотела проститься с ним, требовала от него отклика и сострадания. Он вдруг почувствовал острую боль в сердце, словно его пронзила острая блестящая игла, и, насаженный на эту иглу, не в силах двинуться, он застыл у колодца, где стояли ведро с голубым зеркалом воды и жестяная кружка. Боль была нестерпима, и он, не дыша, зачерпнул ледяную воду, желая выпить ее, заморозить, оледенить боль в сердце. Но она отступила так же нежданно, как и возникла.

Он поставил кружку на скамью и вдруг понял, что это умер Маквиллен. Далеко, по другую сторону Земли, отделенный от него океанами, материками, на больничной койке, или в автомобильной катастрофе, или от внезапного разрыва сердца. Много лет назад, расставаясь с ним навсегда в осеннем ботаническом саду Хараре, беловолосый синеглазый агент, с которым сражались насмерть, назвал его братом. Сказал, что миг его смерти Белосельцев ощутит как собственную смерть. Просил помолиться за его грешную душу.

Уверенность в том, что Маквиллен мертв, была необъяснима, но абсолютно достоверна. Их таинственная связь продолжалась эти долгие годы так, словно в прежних жизнях, в прежних своих воплощениях они были родными братьями. Теперь, вынужденные враждовать и сражаться, они испытывали странную друг к другу любовь. Смерть Маквиллена, случившаяся минуту назад, была потерей брата. Сулила им встречу в иных мирах и пространствах. Белосельцев в темноте подошел к скамейке, где стояла кружка с водой, и увидел в круглом зеркальце незамерзшей воды крохотный осколок света. Боясь потревожить отражение, он наклонился и понял, что это голубая звезда. Он смотрел на звезду, приславшую из бесконечной Вселенной свой синий лучик, и думал о Маквиллене и об их предстоящей встрече.

В Крещение он вдруг остро осознал свое одиночество в пустой деревне, через которую проехал трактор, отваливая с дороги пласты слежавшегося снега, и канул, словно специально для него приготовил дорогу. Ему захотелось увидеть людей, незнакомых, безымянных. Погрузиться в их толчею, суету. Заметить на их лицах выражение земных забот. Услышать их голоса, увидеть облачка пара у их ртов. Постоять вместе с ними в очереди в магазине, услышать какой-нибудь вздор и пустяк, жалобу или похвальбу. Захотелось оказаться среди людей без всякого дела, без корысти, не называя себя, не навязываясь другим, а просто побыть с ними в стремительно убывающей для него и для них жизни. Он нуждался в них, не требуя от них помощи и внимания, а лишь того, чтобы не отвергли его, позволили быть среди них как самому малому, грешному, любящему их и желающему блага. Он пугался этого влечения. Боялся, что встреча с людьми вовлечет его в новые злосчастные приключения, от которых он с таким трудом отвязался. Но потребность оставалась. Уже в темноте, найдя убедительную причину для поездки в город, уверяя себя, что необходимо закупить хлеб, сахар, масло, он разбросал деревянной лопатой снег до расчищенной деревенской улицы и вывел машину.

Он приехал в городок, на привокзальную площадь, освещенную желтыми фонарями, под которыми, черный на белизне, сновал люд, отъезжали и подъезжали автобусы, вываливала из электрички темная, словно вар, толпа. В воздухе пахло бензином, табаком, сдобными булками. Качаясь, прошел невменяемый пьяный, держа у рта бутылку пива. Просеменили промерзшие размалеванные привокзальные девки, заглядывая в глаза встречным мужчинам. Прошествовали милиционеры с дубинками, словно пастыри, стерегущие свое беспокойное и бестолковое стадо. Белосельцев упивался вкусными запахами, толкотней, видом провинциального заиндевелого вокзала.

В магазине накупил съестные припасы, с удовольствием рассчитываясь с толстобокой, бурачно-румяной продавщицей, которая ловко тыкала пальцем в калькулятор, кидала на весы товар, и от нее слегка попахивало красным винцом. Белосельцев кинул пакет с продуктами в салон машины и, не желая уезжать, увлекаемый длинной гирляндой оранжевых фонарей, побрел вдоль прямой накатанной улицы, пропуская вперед торопливых, одинаково черных пешеходов.

Он удалялся от привокзальной площади, погружаясь в тихие горбатые улочки с высокими заборами, одноэтажными бревенчатыми домами, за которыми стыли пустые сады, сугробы, висела синеватая мгла. Фонарей становилось меньше, из оранжевых они превратились в холодно-белые, окруженные радужной пылью. Окна в домах светились желтым медовым цветом, и за одним из них, сквозь открытую форточку, старомодно и трогательно звучал рояль.

Белосельцев увидел, как из калитки, неся небольшие кульки, выскользнули две тихие женские фигуры в долгополых юбках. Торопливо, безмолвно пошли, от фонаря к фонарю, возникая и пропадая, и, когда они отдалились, Белосельцеву почудилось, что в руках у них затеплились свечи.

Еще двое, на этот раз мужчина и женщина, звякнули щеколдой, вышли из калитки, оба с кульками. Она поскользнулась, и он заботливо ее поддержал. Они пошли по улице догонять первых двух, и опять Белосельцеву показалось, что они, остановившись ненадолго, зажгли свечи и понесли их, заслоняя ладонями.

Он шел вдоль заборов, достигая перекрестков, где сходились похожие улочки с одинаковыми сугробами, дощатыми изгородями, заснеженными домами. Из проулков появлялись люди, поодиночке, по двое, по трое, неся небольшие свертки, сумки. Тянулись все в одну сторону. У многих в руках были зажженные свечи, которые они поместили в прозрачные пластмассовые бутылки с отрезанными донцами. Ветер их не задувал, и они туманно теплились, как китайские фонарики. Кто-то рядом тихо и благостно запел псалом.

Он не понимал, куда направляются люди, и в какое странствие они снарядились, и зачем у них в руках свечи. Но его влекло вслед за ними. Прибавив шаг, он сделал вид, что знает, куда идет, что принадлежит к ним, что увлекаем той же, что и они, невидимой силой. Пожалел, что в руках у него нет свечи.

Скоро из людей образовалась процессия. Во главе ее оказался священник в серебряном облачении, надетом поверх пальто, отчего он напоминал расходящийся книзу колокол. В руках у него был крест, который он прижимал к бороде. Священник негромко и протяжно пел, над его головой несли резной разноцветный фонарь и колышущуюся, шитую серебром хоругвь. В процессию с разных сторон вливались люди, зажигали свечи. Множество теплых огоньков волновалось, текло вдоль заборов, подымалось на горки, сливалось в снежные ложбинки.

– Сегодня нездоровилось чтой-то. Вроде бы жар был. Не знаю, входить-нет в реку? – раздался рядом озабоченный голос. И другой ответил ему:

– Не бойся, милый. Кто в крещенскую реку войдет, никогда не заболеет. Входи смело, наутро будешь здоров.

И Белосельцев понял, что процессия направляется к реке, где предстоит водосвятие.

Город кончился, и под кручей в ветреной мгле открылась река, черная, незамерзшая, окруженная туманной белизной, в испарениях, сквозь которые едва заметно, словно искра в черном кварце, текла вода. Люди сгрудились на высоком берегу, робея от высоты и ледяной безмолвной реки. Осторожно стали спускаться вниз, иные поскальзывались, падали, сползали по скользкому насту. Им помогали подняться, и скоро весь берег был в золотых крапинах, трепетных огоньках, и в разных местах, уносимые ветром, зазвучали песнопения. Священник, невидимый во тьме, неразборчиво гудел, рокотал. Его место обозначал резной драгоценный фонарь, напоминавший волшебное, спустившееся низко светило.

Белосельцев испытывал благоговение, любовь к этим безвестным людям, что были ему братья по рождению и проживанию жизни, откуда они все непременно уйдут. Уплывут, как огоньки, по черной реке. Но сейчас они вместе, в сердечном единении, среди снежных русских пространств с ночной метелью и летящей с неба росой, и такая чистая боль, и сладость, и упованье.

Священник закончил читать, и фонарь, следуя за ним, отразился в реке, словно стал растворяться, и от него потекли золотые, красные, зеленые струйки света. Туда, в разноцветную воду, был опущен крест. Белосельцев не видел креста и священника, но почувствовал, как вода наполнилась дыханием, бестелесной силой, стала шире и выше, и течение разносило этот благой дух по ночной реке, мимо снежных круч, наклоненных ветел к далеким лесам и туманным, дремлющим в снегах деревням.

Люди стали разделяться надвое, на мужчин и женщин. Они разбредались в разные стороны по берегу. Разворачивали кульки и свертки, стелили на снег простыни, укладывали на них полотенца. Начинали раздеваться. Босые, стали топтаться на снегу, креститься, боязливо идти к воде. Иные держали свечи, иные пели. Белосельцев видел рядом поющего бородатого старика с костлявыми руками и запавшим животом. С ним рядом топтался отрок, стройный и длинноногий, с худой шеей и круглой, как цветок, головкой. Одно лицо показалось ему знакомым, но он не успел разглядеть его в темноте. Еще один голый человек, осторожно ступавший по снегу, щупающий босой стопой наст, показался знакомым. Белосельцев всматривался в него, но тот прошел мимо, тихо охнул, ступив в ледяную воду, слабо забелев среди темных испарений реки.

Люди шли в реку, ахали, погружались, выныривали. Кто-то пустил по воде полешко с горящей свечой, и она медленно плыла по течению, теплилась, превращаясь в туманный золотой одуванчик.

Белосельцев медленно разделся. Сложил на снег кожаную куртку, сверху опустил на нее остальную одежду. Остался нагим, окруженным холодной ветреной тьмой. На плечи, на живот падал невидимый снег. Босые ступни чувствовали жгущую корочку льда, ломко оседавшую под тяжестью. Мимо него в реку шли белеющие люди, наполняли воду своим теплом, дыханием, и ему казалось, что он знает этих людей. Они были теми, что жили в этом маленьком городке, и теми, что никогда здесь не жили, давно умерли, но теперь появились, чтобы занять свое место в бесконечной реке времени. Здесь, на водах, сошлись великие и малые, грешники и праведники, цари и слуги, великие постники и смолитвенники, и великие бунтари и смутьяны. Среди огоньков, плывущих по течению, был его отец, убитый под Сталинградом, и его мать, прожившая вдовой долгие десятилетия. Теперь, молодые, белотелые, словно ангелы, они шли в воде рука об руку. Мимо прошла его бабушка, распевая псалом, держа в руках маленькое Евангелие с золотым обрезом. Тут были его прабабки и прадеды, и тот легендарный основатель рода, полумифический Тит, чей строгий и спокойный лик украшал фамильный альбом. Здесь был Николай Николаевич, русский пророк, и его ученик Серега, живой, вдохновленный, и они оба тихо пели священную песню. Он узнавал среди идущих по водам своих боевых друзей, не вернувшихся с войн, и прелестных женщин, которых когда-то любил. Все они ступили в темную реку времени, которая омывала их, сочетала, делала единым, бесконечным народом.

Он прошел к воде. Нащупал босыми пальцами корочку прибрежной наледи. Ступил на нее, провалившись в мелкую воду. Ногам стало холодно. Он побрел на глубину, медленно погружаясь, чувствуя, как ледяной ожог подымается от колен к животу. Тело страшилось огненного прикосновения реки, но дух вел его среди обжигающих струй.

Он оставил позади ахающий, поливающий себя из горстей, ликующий и голосящий народ. Смолкали плеск, гогот, многоголосое пение. Он удалялся от них к середине реки, уходил вниз по течению, погружаясь в молчание окрестных снегов, дующий ветер, летящие невесомые снежинки. Ему больше не было холодно. Черные ивы на том берегу склонялись к самой воде. Он ступал по твердому дну среди льющихся чистых течений. Благодарил Бога за дарованный ему век, за божественную тайну, собравшую его из бесчисленных лучей и частичек в думающее, страдающее, ищущее правду существо. Просил у Бога прощения за неверно понятый, ускользавший смысл бытия. Уповал, что в оставшиеся дни, если Богу будет угодно, он откроет ему, через чудо или явление во сне, премудрость мира.

Река текла в прозрачных туманах. Медленно отрывалась от белых снегов, от размытых огней, подымалась вверх, в небо. И он вместе с ней. Таким, нагим и босым, верящим, кающимся, он скоро предстанет пред Господом, на его милосердный и грозный суд.

30 июня 2001 года. Торговцево

Content

Александр Проханов
Господин Гексоген

Часть I Операция «Прокурор»

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть II Операция «Премьер»

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Часть III Операция «Камю»

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Часть IV Операция «Гексоген»

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Часть V Радуйся, благодатная

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая