ХОЗЯИН ПОРТА

Роберт Чамберс

Палеонтология и криптозоология подарили фантастике XIX века множество принципиально новых идей для обсуждения. Популярный в то время американский прозаик Роберт Чамберс тоже не обошёл вниманием эту тему. Он написал серию объединённых общими персонажами рассказов о поисках редких животных. Представляю вниманию читателей рассказ «Хозяин порта» (The Harbour Master). Впервые его опубликовали в «Журнале Эйнсли» в 1898 году, на русским языке он не издавался.

Иллюстрации художника Уильяма Глакенса взяты из оригинальной журнальной публикации. В тексте есть небольшие сокращения — в тех местах, где автор повторяет ранее изложенное, — вероятно, для усиления воздействия на читателя тех лет.

Антон Первушин.

I.

Поскольку случившееся кажется настолько невероятным, то даже сейчас, сидя в своей библиотеке, в безопасности и здравом уме, я не сразу решился записать эпизод, который со стороны выглядит не столько ужасным, сколько гротескным. Однако если эта история не будет перенесена на бумагу сегодня, уверен, у меня больше никогда не хватит мужества всё рассказать: не из страха перед насмешками, а потому, что сам скоро перестану верить в её правдивость. <…>

29 февраля сего года я ушёл в отставку с правительственной должности и покинул Вашингтон, чтобы принять предложение профессора Фарраго. В первый день апреля я приступил к новым и близким душе обязанностям главного смотрителя отдела водоплавающих птиц Зоологического сада, который тогда находился в процессе возведения в Бронкс-парке, штат Нью-Йорк.

В течение недели я следовал заведённому порядку: осматривал новые фундаменты, изучал планы архитектора, следуя за геодезистами по зарослям Бронкса, предлагал варианты расположения водоёмов и бассейнов, которые должны стать частью вольеров для лебедей, гусей, пеликанов, цапель и других видов водоплавающих птиц, которые, как мы ожидали, сумеют акклиматизироваться в парке.

Политика попечителей и должностных лиц Зоологического сада состояла в том, чтобы не обращаться к коллекционерам и не отправлять экспедиции на поиски образцов. Общество решило полагаться на добровольные пожертвования, поэтому я всегда тратил часть дня, диктуя ответы корреспондентам, которые навязывали свои услуги в качестве охотников на крупную дичь: собирателям, трапперам, ловцам, а также тем, кто предлагал образцы на продажу, обычно по непомерной цене. Владельцам пятиногих котят, шелудивых рысей, изъеденных молью койотов и танцующих медведей я отвечал вежливыми, но бескомпромиссными отказами — конечно, предварительно передавая письма вместе со своими ответами профессору Фарраго.

Однако как-то раз в конце мая, когда я собирался уехать из Бронкс-парка в город, профессор Лесард из отдела рептилий окликнул меня, сообщив, что Фарраго просит заглянуть на минутку. Сунув трубку в карман, я направился к временному деревянному зданию. Профессор, сидевший за столом перед стопкой писем и ответов, представленных на утверждение, сдвинул очки и посмотрел на меня поверх них с причудливой улыбкой, в которой угадывались веселье, нетерпенье, досада и, возможно, слабый оттенок извинения.

— Вот письмо, — сказал он, демонстративно указывая на бумажный листок, прикреплённый к папке, — которое, полагаю, вы помните.

— О да, — ответил я, пожав плечами. — Конечно, этот человек ошибается или…

— Или что? — спросил профессор Фарраго, невозмутимо протирая очки.

— Или лжец, — закончил я.

После паузы он откинулся на спинку стула и попросил меня прочитать письмо ещё раз, что я и проделал с презрительной миной. <…> К моему удивлению, профессор, казалось, колебался.

— Полагаю, — сказал он, близоруко и смущённо улыбаясь, — что девятьсот девяносто девять человек из тысячи выбросили бы это письмо и тоже осудили автора как лжеца или глупца.

— По-моему, — повторил я, — он либо тот, либо другой.

— Я считаю иначе, — спокойно произнёс профессор.

— Что?! — воскликнул я. — Человек, живущий в одиночестве на полоске из камней и песка между пустыней и морем, хочет, чтобы вы послали кого-нибудь посмотреть на несуществующую птицу!

— Откуда вы знаете, — спросил профессор Фарраго, — что птица, о которой идёт речь, не существует?

— Общепризнано, — с сарказмом отозвался я, — что бескрылая гагарка вымерла много лет назад. Поэтому мне простительно сомневаться в наличии у нашего корреспондента пары живых особей.

— Одюбон видел бескрылую гагарку.

— Кто с тех пор наблюдал хоть одну?

— Никто, кроме нашего корреспондента, — ответил Фарраго, улыбаясь.

Я тоже усмехнулся, посчитав, что разговор подошёл к концу, но профессор продолжил:

— Чем бы ни располагал наш корреспондент, я верю, что это действительно бескрылая гагарка, и хочу, чтобы вы доставили её сюда.

Когда моё изумление улеглось, первым осознанным чувством стала жалость. Очевидно, профессор Фарраго на грани маразма — ах, какая потеря для мира! Теперь я вижу, что он верно истолковал мои мысли, но не выказал ни обиды, ни нетерпения. Пришлось подчиниться, хотя эта дурацкая затея не входила в мои планы.

Мы составили список необходимых для поездки вещей и подсчитали возможные расходы.

— Самое главное — чтобы вы доставили птиц в целости и сохранности. <…> И не могли бы вы отправиться прямо сегодня? <…>

В конце разговора я всё же спросил, с какой стати он поверил утверждению корреспондента, о котором никогда раньше не слышал.

— Полагаю, — ответил профессор в той же манере, соединяющей извинение и лукавство, — это инстинкт. Почему-то чувствую, что у автора письма — мистера Холъярда — есть то, что может представлять колоссальный интерес. Не могу отделаться от мысли, что мы находимся на пороге приобретения редчайшего из живых существ. Без сомнения, вы шокированы, признайтесь!

Но странное дело, я вдруг осознал, что необъяснимая надежда, которую лелеял профессор Фарраго, начала, вопреки всему, будоражить и моё сердце. <…>

Профессор Фарраго вручил злополучное письмо. Я сложил листок и спрятал в карман, поскольку Холъярд мог потребовать его в качестве удостоверения личности и полномочий.

— Сколько он хочет за пару? — спросил я.

— Десять тысяч долларов. Не торгуйтесь, ведь если птицы действительно…

— Догадываюсь, — поспешно отозвался я.

— Ещё одно, — серьёзно сказал профессор Фарраго. — Вы знаете, что в последнем абзаце письма Холъярд говорит о неоткрытом виде двуногих амфибий. Прочтите, пожалуйста, этот абзац, ладно?

Я снова вынул письмо из кармана и зачитал, как он просил:

«Когда вы увидите два живых экземпляра бескрылой гагарки и убедитесь, что я говорю правду, у вас, возможно, хватит мудрости выслушать без пристрастности моё заявление относительно самого странного существа из когда-либо сотворённых. На данный момент я сообщаю, что существо, о котором идёт речь, — двуногое земноводное, которое обитает в океане вблизи побережья. Больше я сказать не могу, поскольку лично не встречал это животное, но у меня есть свидетель, который лично его видел, и есть много тех, кто утверждает, что наблюдали его появление. <…>

Искренне ваш,

Бертон Холъярд. Чёрная Гавань».

— Что ж, — сказал я, поразмыслив, — вот и началась охота за дикими гусями[1].

— Дикими гагарками, вы имеете в виду? — улыбнулся профессор Фарраго, пожимая мне руку. <…>

Я удалился, испытывая сильнейшее раздражение, поскольку моя вера в его умственные способности снова пошатнулась.

II.

Трёхдневное путешествие на пассажирском судне и поезде оказалось весьма утомительным. Я купил комплект снаряжения на железнодорожной станции Санта-Крус, и 1 июня начался последний этап моей поездки. <…> Утомительный переход по проторенной тропе закончился у ржавой лесной узкоколейки, которая вела от тихого соснового бора к морю. Длинный состав из потрёпанных платформ, гружённых шлюзовыми опорами и грубо обтёсанными шпалами, уже медленно двинулся в сторону леса. Я закричал и бросился вдогонку. Поезд остановился, я запрыгнул на последнюю платформу, где приятный молодой человек сидел на заднем тормозе, жуя жвачку из еловой смолы.

— Поднимайтесь на борт, сэр, — сказал он, посмотрев на меня с улыбкой. — Вижу, вы спешите.

— Еду к человеку по имени Холъярд, — сообщил я, бросая винтовку и рюкзак на одно из бревён — свежесрубленную благоухающую сосну.

— Я Фрэнсис Ли, управляющий слюдяным карьером в Порт-оф-Вейвс, — представился он, — получил письмо от Холъярда, который просил меня подбросить человека, спешащего из Бронкс-парка.

— Он самый и есть, — сказал я, набив трубку и предложив ему немного «табака мира». <…>

— Вы, конечно, никогда не бывали у Холъярда?

— Нет, — ответил я, — и вряд ли попаду туда снова. <…>

— Думаю, вы собираетесь взглянуть на его птиц, — спокойно продолжил Ли.

— Наверное, так и есть, — кивнул я, искоса проверив, не улыбается ли он.

Но Ли спросил совершенно серьёзным тоном, действительно ли бескрылая гагарка — очень редкая птица; и я объяснил, что последняя из них была найдена мёртвой у берегов Лабрадора в январе 1870 года. Затем я поинтересовался, действительно ли птицы Холъярда — бескрылые гагарки, и он ответил, несколько равнодушно, что, вероятно, это так, поскольку никто раньше не видел похожих птиц вблизи Порт-оф-Вейвс.

— Есть ещё кое-что, — сказал он, прочищая сосновой щепкой чубук трубки, — это всех нас интересует больше, чем гагарки, бескрылые или крылатые. Думаю, я могу рассказать, ведь рано или поздно вы обязательно услышите об этом.

Ли колебался, и я видел, что он смущён, подыскивая слова, точно передающие смысл.

— Если, — подбадривая его, сказал я, — в вашем районе есть нечто более важное для науки, чем бескрылая гагарка, буду только рад узнать о том.

Возможно, в голосе прозвучала едва заметная скептическая нотка, поскольку Ли бросил на меня острый взгляд.

— Вы когда-нибудь слышали о Хозяине порта? — недобро спросил он.

— Хозяине порта? — уточнил я.

— Скоро узнаете, — пообещал он. Необычное заявление озадачило меня.

Я ждал, когда Ли завершит фразу, но поскольку он этого не сделал, пришлось спросить, что он имеет в виду.

— Кабы бы знал, — произнёс он, — то рассказал. Вы услышите о Хозяине порта и, может быть, увидите своими глазами. Вот тогда и обсудим, что вы думаете. <…>

— Хозяин порта, — решил подначить я. — Вы говорите о капитане порта — должностном лице, следящим за швартовкой судов, не так ли?

Но Ли не поддался искушению, и дальше мы ехали молча, откинувшись на брёвна, пока длинный тонкий свист локомотива и порыв резкого солёного ветра не заставили нас подняться на ноги. Сквозь деревья я увидел иссиня-чёрный океан, простирающийся за тёмными мысами. Сильный ветер клонил деревья, когда состав остановился на краю первобытного леса.

Ли спрыгнул на землю и помог мне спуститься, <…> провёл вдоль скал и указал тропу.

— Холъярд, — сказал он, — инвалид. Всё необходимое ему доставляет компания. Мы получаем его грузы здесь раз в месяц и отправляем вьючного мула. Я встречался с ним — он сварливый ипохондрик, циник в душе, но это человек, в чьих словах я никогда не сомневаюсь. Если он говорит, что стал обладателем бескрылой гагарки, можете быть уверены, так оно и есть.

Моё сердце забилось от волнения; я смотрел на поросшие лесом мысы, запутанное пространство дюн и низин, пытаясь осознать, что может означать для меня, для профессора Фарраго, для всего мира, если я привезу в Нью-Йорк живую бескрылую гагарку.

— Он чудак, — продолжил Ли. — Честно говоря, он мне не нравится. Если вам тоже не понравится, возвращайтесь к нам.

— Холъярд живёт один? — спросил я.

— Да, за исключением бедняжки сиделки. <…>

Мы пожали друг другу руки и расстались на скалах. Он пошёл назад к железной дороге, а я двинулся в сторону океана.

III.

Ближе к закату я вышел на отвесный гранитный утёс, где кружились и кричали морские птицы, а огромные волны внизу разбивались о багровый под закатным солнцем песчаный пляж.

По другую сторону пляжа высился ещё один утёс, и над ним я увидел столб дыма — несомненно, из трубы дома Холъярда, хотя скала не позволяла увидеть само строение.

Я остановился ненадолго, чтобы набить трубку, затем снова взял винтовку и осторожно двинулся вперёд. На полпути к пляжу я остановился, чтобы рассмотреть дальний утёс, когда нечто на его вершине привлекло внимание — человеческая фигура явственно выделялась на фоне неба. Однако в следующий момент я понял, что это не может быть человек, потому что существо внезапно скользнуло вниз и поползло по отвесному гладкому склону, словно ящерица. Прежде чем я успел всмотреться, оно добралось до прибоя и скрылось в волнах. Всё произошло столь внезапно и стремительно, что я засомневался, а был ли там кто-нибудь.

Но любопытство всё же побудило взобраться на утёс к тому месту, где, как мне показалось, стоял человек. Конечно, я не нашёл никаких следов человеческого присутствия. Возможно, на утёсе побывала морская выдра, потому что на камне валялись останки только что убитой рыбы, объеденные до позвоночника и хвоста.

В следующий момент я увидел внизу дом — вполне современное, аккуратное, свежеокрашенное строение. <…> Спуск оказался достаточно лёгким. Я пересёк серповидный пляж и обнаружил узкую тропинку среди камней, ведущую к дому.

На веранде сидели мужчина и женщина — я услышал их голоса прежде, чем увидел их самих, а когда ступил на деревянные ступеньки, женщина поднялась со стула и поспешно шагнула мне навстречу.

— Вернись! — крикнул мужчина с гладко выбритым, морщинистым лицом и парой сердитых голубых глаз. Женщина тихо отступила назад, молча кивнув в ответ на мою приподнятую в приветствии шляпу.

Мужчина, полулежавший в инвалидном кресле-каталке, хлопнул большими бледными руками по колёсам. Он был закутан в шаль, его голову покрывала неопрятная выцветшая шляпа, из-под которой он с хмурым высокомерием смотрел на меня.

— Я знаю, кто вы, — заговорил он резко. — Вы зоолог из Бронкс-парка. По крайней мере, вы на него похожи.

— Вас тоже легко узнать, — отозвался я, раздражённый его неучтивостью.

— Это правда, — ответил он с насмешкой. — Благодарю за откровенность. Вы ведь охотитесь за моими бескрылыми гагарками, не так ли?

— Ничто другое не соблазнило бы меня посетить это место, — искренне признался я.

— Слава богу, — сказал он. — Присядьте на минутку, вы нас прервали.

Затем, повернувшись к молодой женщине в аккуратном халате и шапочке сиделки, попросил её продолжить рассказ.

— Всё произошло так внезапно, — заговорила она тихо и неуверенно. — Лодка дрейфовала в гавани, а я сидела на корме и читала, оба весла были опущены, румпель покачивался. Затем я услышала, как что-то скребёт днище, но решила, что это, наверное, водоросли, а в следующее мгновение послышались звуки, будто большая рыба тычется носом.

Холъярд вцепился в колёса кресла и с мрачным неудовольствием воззрился на девушку.

— Мне кажется, ты уже достаточно наслышалась об этом, чтобы проявлять осторожность? — требовательно спросил он.

Девушка едва заметно покраснела:

— Я даже не успела ни о чём подумать. А когда подняла голову, то увидела Хозяина порта на пляже… И вот тут я ужаснулась!

— Правда? — саркастически спросил Холъярд. — Как раз вовремя.

Затем, повернувшись ко мне, проскрежетал:

— Этой юной леди пришлось добираться до Порт-оф-Вейвс, чтобы ей помогли вытащить лодку.

Совершенно сбитый с толку, я переводил взгляд с Холъярда на девушку, не понимая, что всё это значит.

— Достаточно, — нелюбезно подытожил Холъярд, и его резкая фраза, по-видимому, была обычным способом завершать беседу с сиделкой.

Девушка встала, прошла мимо и скрылась в доме.

— Хочу говяжьего бульона! — крикнул ей вслед Холъярд, затем смерил меня недружелюбным взглядом. — Я тоже был благовоспитанным человеком. — Он усмехнулся. — И тоже выпускник Гарварда, но живу так, как хочу, делаю, что хочу, и говорю, что хочу.

— Вы определённо не из тех, кто сдерживает свои желания, — заметил я.

— А почему я должен поступать иначе? — прохрипел он. — Я плачу этой молодой женщине за свою раздражительность, таковы условия договора.

— Ваши домашние дела, — отозвался я, — меня не интересуют. Я прибыл посмотреть на гагарок.

— Вы, вероятно, считаете их обычными гагарками, — презрительно обронил он. — Но это бескрылые гагарки.

Я попросил разрешения осмотреть их, и он равнодушным тоном ответил, что они находятся в вольере на заднем дворе и я волен навестить их, когда захочу.

Оставив винтовку и рюкзак на веранде, я ушёл со смешанными чувствами, среди которых почти не оставалось места надежде. Ведь ни один здравомыслящий человек не станет держать две драгоценности в вольере на заднем дворе. Я приготовился найти там кого угодно: от ту́пика до пингвина.

Никогда, пока жив, не забуду охватившее меня изумление, когда я подошёл к огороженному проволокой вольеру, где увидел двух живых бескрылых гагарок, величественно восседавших на подстилке из морских водорослей. Более того, одна из них внимательно следила за парочкой недавно вылупившихся птенцов, клювастых и разлапистых, которые степенно примостились на краю искусственного пруда, где плавали мелкие рыбёшки.

На какое-то время волнение ослепило, нет, оглушило меня. Я пытался осознать, что вижу последних представителей почти исчезнувшего вида — уникальных бескрылых гагарок, которые вот уже тридцать лет считаются вымершими.

Кажется, я так и стоял в полном онемении, пока солнце не зашло и густая тьма не скрыла из виду огромных, молчаливых, яркоглазых птиц.

Но даже тогда я не смог оторваться от вольера, прислушиваясь к сонному покрякиванию самца, более слабым ответам самки и тонкому жалобному попискиванию птенцов, прижимавшихся к матери. Я слышал, как вяло хлопали их короткие, похожие на ласты крылья, когда птицы потягивались, зевали и щёлкали клювами, готовясь ко сну.

— С вашего позволения, — раздался тихий голос от двери, — мистер Холъярд ждёт вас на ужин.

IV.

Я мог бы даже насладиться ужином и соседством хорошенькой сиделки, если бы не присутствие мистера Холъярда. Девушка была чрезвычайно привлекательной, но держалась очень скованно. Почти всё время она сидела, опустив голову, а когда к ней обращались, вскидывала на собеседника тёмные глаза.

Что касается закутанного в пропахшие дымом шали Холъярда, он вёл себя отвратительно. Однако справедливости ради нужно признать, что предложенная им еда оказалась отменной, а вино отличным.

— Меня уже тошнит от проклятого бульона, — рявкнул он. — Наполните и мой бокал!

— Вам опасно употреблять кларет, — робко заметила хорошенькая сиделка.

— Я могу умереть за ужином с тем же успехом, как и в любом другом месте, — заявил он.

Я передал ему графин, но Холъярд, казалось, был не слишком доволен моим вниманием.

— Кроме того, мне нельзя курить, — прорычал он, сбивая шали в сторону так, что стал походить на Ричарда Третьего.

Впрочем, Холъярд был достаточно любезен, чтобы предложить мне коробку сигар, — я взял одну, для чего пришлось привстать. В это время хорошенькая сиделка проскользнула мимо и скрылась в небольшой гостиной за дверью.

Мы сидели некоторое время, не говоря ни слова. Холъярд раздражённо смахнул хлебные крошки со скатерти, глядя в сторону, а я, уставший от долгого похода, откинулся на спинку стула, молча наслаждаясь одной из лучших сигар, которые когда-либо курил.

— Ну и… — выдавил Холъярд наконец. — Что вы думаете о моих гагарках и моей правдивости?

Я сказал ему, что они безупречны.

— Разве в вашем музее меня не называли мошенником? — требовательно спросил он.

Я выложил всё начистоту, сообщив, что сам сомневался, и профессор Фарраго послал меня сюда против моей воли, но я рад признать, что мистер Холъярд об лагодетельствовал человечество.

— Чушь собачья! — оборвал он меня. — Какую пользу принесёт человечеству чёртова кривоногая птица?

Тем не менее он выглядел довольным и вскоре предложил, не без любезности, снова попробовать его кларет.

— С меня-то достаточно, — сообщил он. — Хорошая еда и питьё мне противопоказаны. Когда-нибудь я разозлюсь настолько, что случится припадок, и тогда…

Холъярд остановился и зевнул.

— …и тогда, — продолжил он, — моя юная нянька допьёт моё вино и вернётся в цивилизованный мир, где полно вежливых людей.

Хотя Холъярд вёл себя по-свински, его слова тронули меня. В сущности, не так уж много ему осталось. <…>

Повозившись со своими шалями, он бросил косой взгляд и спросил, сколько мне лет.

— Двадцать четыре, — ответил я.

— Что-то вроде головастика, да? — сказал он.

Поскольку я не обиделся, он повторил замечание.

— Да ладно, — махнул я рукой, — нет смысла пытаться вывести меня из себя. Я вижу, ссора действует на вас, как крепкий коктейль, но в моём обществе вам придётся довольствоваться бульоном.

— Я называю это наглостью! — гневно воскликнул он.

— Мне всё равно, как вы это называете, — отозвался я невозмутимо. — И я не собираюсь негодовать или возмущаться. На самом деле вы могли бы составить прекрасную компанию, если бы захотели. <…>

Он сердито ухватился за колёса своего инвалидного кресла и укатил прочь, не желая продолжать разговор. <…>

Я вышел на веранду, где через некоторое время появилась и хорошенькая сиделка, занявшая стул неподалёку.

— Здесь не хватает компании, поэтому для меня большая радость увидеть кого-то из внешнего мира, — призналась она. — <…> Расскажите, пожалуйста, чем занимаются люди в Нью-Йорке.

Я сел на ступеньки и стал описывать свой мир, а она тем временем шила в тусклом свете, падающем из окон гостиной.

Она слегка кокетничала, что придавало ей ещё больше привлекательности. Это проявилось, например, в том, как она начала искать иголку, и в другой раз, когда мы оба, стоя на четвереньках, пытались найти укатившийся куда-то напёрсток. <…> Наш разговор был весьма непринуждённым, пока я не спросил её, кто такой Хозяин порта, о котором все говорят.

— Позвольте мне не обсуждать эту тему, — проговорила она с чопорностью, которой я от неё не ожидал.

И всё же я не удержался и начал рассказывать, как мне показалось, будто я видел днём человека на утёсе, и как существо скользнуло вниз по отвесной скале, словно пресмыкающееся. Девушка ледяным тоном попросила не продолжать рассказ о пережитом приключении.

— То была всего лишь морская выдра, — попытался объяснить я, думая, что, возможно, ей не нравятся истории о пресмыкающихся. И с огорчением заметил, что произвёл на хорошенькую сиделку не самое приятное впечатление. <…>

Пришлось откланяться. Когда я вернулся в дом, Холъярд чистил револьвер.

— Ваша комната рядом с моей, — сообщил он. — Приятных снов, и, пожалуйста, постарайтесь не храпеть. <…>

Я проспал по крайней мере часа два, когда движение в комнате и свет разбудили меня. Я резко сел в постели. И увидел Холъярда в халате и ночном колпаке, который въехал в комнату, торжественно размахивая свечой в свободной руке.

— Я чертовски одинок, — признался он. — Ну же, поговорите со мной, хоть вы и любите дерзить!

Он выглядел таким измученным и исхудавшим, таким потерянным и лишённым любви, что я подложил под спину подушки и приготовился поссориться с ним, если это скрасит его болезненное существование.

— Нет, — сказал он довольно дружелюбно, — я слишком взволнован, чтобы ругаться с вами. Вместо того хочу <…> спросить вас, видели ли вы когда-нибудь человека с жабрами, как у рыбы?

— С жабрами? — уточнил я.

— Да, с жабрами!

— Нет, — сердито ответил я, — и вы тоже.

— Я тоже никогда не видел, — согласился он спокойно, — но там, в океане, живёт человек с жабрами. О, не надо так смотреть — я повторяю, что есть человек или нечто, похожее на человека, такого же размера, как вы, весь синевато-серого цвета, с отвратительными красными жабрами, как у рыбы! И у меня есть свидетель, который подтвердит мои слова!

— Кто? — спросил я с сарказмом.

— Моя сиделка.

— Она видела синего человека с жабрами?

— Да, видела. Ещё его видел Фрэнсис Ли, управляющий компании по добыче слюды в Порт-оф-Вейвс, плюс ещё дюжина мужчин, работающих в карьере. Не смейтесь, молодой человек. Любой местный может рассказать о Хозяине порта.

— Хозяин порта?! — повторил я.

— Да, и он синевато-серого цвета с жабрами, похож на человека, и, клянусь богом, он человек. Спросите каменотёсов в Порт-оф-Вейвс, кто мурлычет рядом с их лодками у причала, отвязывает фалини и меняет швартовы у лодок по ночам! <…> Не поймите меня превратно. Не думаю, что Хозяин порта — дух, эльф, гоблин или ещё какая-нибудь чёртова тварь. И не стану утверждать, что это галлюцинация.

— Кто же он такой? — спросил я.

— Ответвление человеческой расы! Позвольте кое о чём напомнить. Наибольшая глубина Атлантического океана — чуть более пяти миль, — и, думаю, вы знаете, что она находится всего в четверти мили от нашего мыса. Британское исследовательское судно «Чайка» под командованием капитана Маротта открыло и измерило эту впадину. Именно там скрываются остатки расы земноводных людей!

Предположение выглядело по-детски наивным, и я не стал отвечать.

— Хотите верьте, хотите нет, как вам угодно, — сердито бросил Холъярд, — но одно знаю точно: Хозяин порта повадился околачиваться возле бухты… Ему приглянулась моя сиделка! <…> Да, эта синяя тварь мурлычет и скалится при виде девушки, когда та гуляет, когда гребёт на лодке, когда сидит на пляже! Гад! Он сводит меня с ума. Я не стану его терпеть, говорю вам!

— И я бы тоже не стал терпеть, — ответил я и расхохотался.

В следующий момент хлопнула дверь. Я встал закрыть окно, потому что со стороны леса дул холодный ветер, а морось дождя долетала до самой кровати.

Яркое лунное сияние освещало бухту и песок. Приглушённый грохот волн слышался отчётливее, чем когда-либо. А когда я закрыл окно, задержавшись, чтобы в последний раз взглянуть на прилив, то увидел одинокую фигуру человека, стоящего по щиколотку в прибое. Но… был ли он человеком? <…> Прежде чем я успел снова распахнуть окно, существо метнулось в прибой, и когда я высунулся наружу, то не увидел ничего, кроме волн, накатывающихся на берег.

V.

Мне потребовалась неделя, чтобы подготовиться к транспортировке бескрылых гагарок в Порт-оф-Вейвс, куда должна была прибыть лесозаготовительная шхуна, зафрахтованная мной для рейса в Нью-Йорк.

Я соорудил клетку из ивовых прутьев, в которой будут сидеть мои подопечные, пока не прибудут в Бронкс-парк. Телеграммы профессору Фарраго были краткими. В одной было написано: «Победа!»; в другой я сообщал, что мне не нужна помощь; в третьей говорилось:

«Зафрахтована шхуна „Борогрот“. Прибытие в Нью-Йорк 1 июля. Отправьте фургон с мебелью к концу Блафф-стрит».

Неделя в гостях у мистера Холъярд подходила к концу. По утрам и за ужином я в своё удовольствие препирался со старым инвалидом, днём работал над ивовой клеткой, а после ужина при луне искал с хорошенькой сиделкой закатившийся куда-то очередной напёрсток. Иногда мы его находили.

Что касается существа, которое все называли Хозяином порта, то я видел его несколько раз, но всегда либо ночью, либо так близко к морю, что, конечно, от него не осталось и следа, когда я добирался до места с винтовкой в руках. <…>

За день до того, как я должен был отправиться с гагарками на кэтботе в Порт-оф-Вейвс, Холъярд подкатился ко мне в кресле и объявил о намерении отправиться со мной в Порт-оф-Вейвс, а затем в Нью-Йорк.

Я тянул с ответом. И моя бессердечность обидела его.

— О, конечно, если вам требуется морское путешествие… — начал я.

— Нет, мне нужны вы, — ответил он свирепо. — Мне нужны наши ежедневные стычки. Я никогда в жизни не получал бóльшего удовольствия от споров с кем-либо, мне от них становится лучше.

Что-то в изборождённом глубокими морщинами лице инвалида смягчило меня. К тому же я проникся симпатией к старому грубияну.

— Не жду никаких сантиментов по этому поводу, — сказал он, внимательно наблюдая за мной. — И никому не позволю жалеть меня, понимаете?

— Попрошу вас использовать другой тон в разговоре со мной, — с горячностью отозвался я. — Буду жалеть вас, когда мне того захочется!

И наша обычная ссора продолжилась, к его глубокому удовлетворению. К шести часам следующего вечера я уложил багаж Холъярда в кэтбот, вещи хорошенькой сиделки перевязал верёвками, а недавно вылупившихся птенцов гагарки поместил сверху в шляпной коробке. Вместе с сиделкой мы разместили на борту ивовую клетку, надёжно её закрепили, а затем, набросив на головы гагарок скатерти, повели этих исполненных достоинства птиц по тропинке и доскам к небольшому деревянному пирсу. Потом мы закрыли за ними клетку, следом заперли дом, в то время как Холъярд ругал нас, сердито катаясь по пляжу. В последний момент сиделка снова потеряла напёрсток. Но мы его нашли, хотя и не помню где.

— Ну же! — кричал Холъярд, размахивая шалями. — Что, чёрт возьми, вы там застряли?

Он с презрением выслушал наши объяснения, фыркнул, и мы втащили его на борт. <…> Солнце садилось, наш парус захлопал и частично наполнился, я отчалил и пошёл длинным галсом с востока на юг, чтобы избежать встречных скал по правому борту.

Морские птицы поднимались тучами, когда мы преодолевали мелководье, чёрные утки-турпаны устремились в море, чайки били по воде крыльями и кружились над волнами, словно клочья пены. <…>

Совершенно неожиданно наше движение застопорилось: хотя парус наполнялся поднимающимся береговым бризом, казалось, что мы вообще стоим на месте. <…>

— Что это за тихий стук? — спросил я. — Может, мы столкнулись с бочкой или бревном?

Было слишком темно, чтобы толком хоть что-то разглядеть в волнах, но я перегнулся через поручень и зачерпнул воду рукой. В тот же миг под ней скользнуло нечто гладкое, словно спина большой рыбы, и я отдёрнул руку. Раздалось мурлыканье и звуки, похожие на те, которые издают лопающиеся пузырьки в бокале с шампанским.

— Что с тобой? — резко спросил Холъярд.

— Рыба попалась под руку, — сказал я. — Или дельфин…

С приглушённым восклицанием хорошенькая сиделка схватила меня за запястье.

— Слушайте! — прошептала она. — Это он мурлычет рядом с лодкой.

— Кто тут мурлычет?! — закричал Холъярд. — Я не потерплю!

В тот же момент, к моему изумлению, лодка замерла, хотя парус был полон, а маленький вымпел развевался на верхушке мачты. Что-то тянуло руль, крутило и дёргало его. Внезапно он сломался, румпель бесполезно качнулся, а потом лодка накренилась под усиливающимся ветром и понеслась к берегу.

Именно тогда волна выбросила на палубу мокрое человекоподобное существо серого цвета с круглыми рыбьими глазами. Но самое ужасное впечатление в облике твари производили кроваво-красные, рифлёные и изогнутые жабры, которые спазматически раздувались и сокращались, издавая мурлыкающий звук.

Застыв от изумления и отвращения, я уставился на существо, волосы зашевелились на голове, а на лбу выступил холодный пот.

— Хозяин порта! — закричал Холъярд.

Существо сжалось, а потом перевернулось, присело на корточки под мачтой на носу; глаза без век светились. Я чувствовал, что страх вот-вот меня задушит, но это были всего лишь руки хорошенькой сиделки, которая исступлённо обхватила меня.

Холъярд потянулся к окованному сталью багру, однако я успел опередить его. Сжав орудие, я, пошатываясь, двинулся вперёд, но Хозяин порта бросился на меня, словно огромная крыса, как раз в тот момент, когда кэтбот перевернулся в волнах прибоя, выбросив груз и пассажиров на покрытые водорослями камни.

Я оказался по колено в воде, ослеплённый и почти задохнувшийся, в то время как, подобно выброшенному на берег дельфину, Хозяин порта пытался ухватить меня. Но его конечности были мягкими и бескостными, у него не было ни когтей, ни клыков, он подпрыгивал, бился, хлопал и плескался, как рыба, а я начал осыпать его ударами багра. Его жабры раздувались, пенились и мурлыкали, а глаза без век смотрели прямо в мои.

Испытывая тошноту, я оставил его и двинулся к пляжу, где хорошенькая сиделка в отчаянии заламывала руки.

Холъярд в инвалидном кресле, покачиваясь на волнах, пытался править к берегу — самое безумное зрелище, которое я когда-либо видел.

— Ты уже убил тварь?! — ревел он.

— С тем же успехом я мог бы попытаться убить футбольный мяч!

— Неужели ты не можешь пробить в нём дырку? — снова заорал Холъярд. — Если бы я только мог добраться до него…

Слова потонули в громком плеске — я увидел силуэты двух бескрылых гагарок и следующих за ними птенцов, которые пронеслись мимо в облаке брызг, устремившись в океан.

— О, Господи! — выкрикнул я и впервые в жизни упал в обморок — прямо к ногам хорошенькой сиделки.

* * *

Вероятно, в моей истории можно усомниться. Но это не имеет значения: ничто не способно усилить отчаяние человека, потерявшего двух бескрылых гагарок.

Что касается Холъярда, то морское купание пошло ему только на пользу, и он теперь пишет с юга, что собирается совершить пешую экскурсию по Швейцарии, если я к нему присоединюсь. Возможно, я принял бы приглашение, если бы он не женился на хорошенькой сиделке…

В Хозяина порта вы можете верить или нет, — как вам угодно. Но если вы услышите о том, что где-либо найдены бескрылые гагарки, будьте любезны набросить скатерть им на головы и сообщить руководству нового Зоологического сада в Бронкс-парке, Нью-Йорк. Награда составляет десять тысяч долларов.

Перевод с английского Антона ПЕРВУШИНА.

Примечания

1

«Охота за диким гусем» — английский фразеологизм, означающий погоню за чем-то недостижимым, не дающимся в руки.

Content

ХОЗЯИН ПОРТА
Роберт Чамберс

Примечания