Александр Владимирович Плетнев

«Бис»-исход

© Александр Плетнев, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Скрытые слагаемые

Война, как спланированная дисциплина, всегда закладывает в себе рассчитанный риск. Однако в приходящих факторах, не учитываемых в базовых установках, либо вовсе выходящих за осмысленные рамки, элементы расчёта бесконтрольно теряются. Порой с катастрофическими последствиями.

А спал плохо, периодически в сушняке водохлёбствуя. Ближе к утру, последние пару часов до подъёма, вообще – то проваливаясь в дрёму, то «подвсплывая», досматривая сиюминутные короткометражки снов… чертовщина.

– Получается, что эскадру послали на убой? – вдруг завёл тему старший офицер особого отдела.

– Что?.. – командир крейсера реагировал рассеянно, отвлекаясь, больше занятый дежурной документацией.

– А-а-а, не то чтобы, но в принципе так и есть. Принимая за аксиому (на веру) сюжетные данные от Анисимова, более детальный и по возможности исторический даже в академическом варианте анализ сложившейся на морских коммуникациях обстановки, включает в себя слишком много переменных, оставляя за противником немало нереализованных возможностей достать и уничтожить советскую эскадру. Бросить вызов флотам союзников в 1944 году на пике их доминирования, шаг, несомненно, рисковый. У адмирала Левченко был мизер по шансам. И он прошёл по этому мизеру, словно по узкой извилистой тропинке.

– Авантюра.

– Авантюра. И если бы не набор положительных случайностей, который на всём протяжении преследовал советские корабли…

Капитан 1-го ранга Скопин, наконец отвлёкшись от вахтенного журнала, взглянул на собеседника уже с насмешливым интересом.

– А вы чего вдруг, тащ полковник, зацепились-то?

– Вбухано столько средств, труда – тысячи тонн железа, тысячи душ в экипажах, чтобы всё свести к какой-то одноразовой рейдерской операции…

– …устроив диверсионный разбой на коммуникациях, – подхватил кэп, окончательно откладывая свои дела. – В первый раз, что ли, Ставке жертвовать дивизией ради целей порядком выше? Корабли введены в строй, полностью боеспособны, не воспользоваться данным ресурсом в той сложившейся военно-политической обстановке прагматичный Сталин, видимо, посчитал неоправданным. Потраченные народные деньги должны принести свой прок, пусть это и будет роковой прок.

Противных же примеров, когда любимые игрушки адмиралов не оправдали своё целевое назначение, предостаточно. Чего стоит бесславное самоутопление Hochseeflotte[1] в 1919 году в бухте у англичан. И с флотом фюрера британцы в итоге тоже разобрались, многие надводные корабли Кригсмарине так и приняли капитуляцию в портах. Тот же «Тирпиц», отыграв свою роль пугала, был забит дó смерти в месте стоянки. О французах и итальянцах я вообще молчу.

Блин. Да знали бы японцы, как бездарно погибнут их «Ямато» и «Мусаси», как будут расстреляны, точно в полигонных условиях, безрадарные старички «Фусо» и «Ямаширо»[2]… Наверное, больше толку было бы бросить весь этот линейный табун в безумную самурайскую атаку на Пёрл-Харбор или вовсе на Сан-Диего, затопив на закуску суперлинкоры в Панамском канале, коль уж всё равно добру пропадать.

Скопин видел, что японские названия собеседнику ни о чём не говорили. Он и не ждал этого, в Советском Союзе тихоокеанская японо-американская тема Второй мировой войны освещалась мало. Пожал плечами:

– Говорят, Сталин слабо разбирался во флотских делах, но экономическое понимание бремени содержания больших кораблей в послевоенных перспективах у него, полагаю, было. Когда о каком-то даже номинальном качестве Fleet in being[3] – типа есть большие кулаки на море на фоне того, что могли выставить британцы, и уж тем более США, помышлять стоило лишь условно. Меня больше удивляет…

Запнулся, у него вдруг выскочила крамольная мысль, что большинство альтернатив в псевдонаучных рассмотрениях или художественных жанрах, по идее обязанных привязываться к строго историческим реалиям, нередко грешат сомнительными допусками в ряде принципиальных моментов.

«Но нам-то что? Что имеем, то и имеем».

– Удивляет, что здесь, в тутошнем Союзе, вообще уложились в сроки и сумели реализовать программу «Большого флота». Пусть и частично. Для этого должны были сформироваться очень существенные предпосылки и условия. Я бы ещё понял, кабы начало «Барбароссы» было отсрочено на год. Но подобное допущение чревато. Чревато ещё худшими сценариями.

– Почему?! Что плохого в том, чтобы оттянуть вторжение на год? СССР успел бы обновить армию.

– Поделюсь с вами, Владимир Николаевич, своей собственной крамолой, хотя, возможно, я и не первый. Тем не менее звучащей в ущерб всем тем диванным историкам, что вопили: «Вот бы СССР ещё годик на подготовку и перевооружение».

– Ага, щас! Война началась очень вовремя, – надавил на это «вовремя» Геннадьич, – у меня даже возникает склонность думать, что всё управляется и срежиссировано некой высшей, расчётливой и справедливой силой. Будь у Гитлера год в запасе, он успел бы получить свою ядерную бомбу. И тогда города «грязных славян» стирались бы с лица земли без каких-либо рефлексий. Так что всё что ни деется…

М-м-да. Воистину развитие исторических реалий тогда держалось на тонких политических смы́чках и естественных ходах сторон.

Спешил Гитлер. Не ждал бы он год.

– Много бомб немцы сделать бы не успели, – ещё попытался оттянуть аргументы особист.

– А что, пяток-десяток крупных городов СССР это бы спасло?

– А сейчас? Ныне?

– Что сейчас?

– Ну, вот придём мы в Союз. Советские исследовательские конструкторские бюро получат перспективы в технологиях. Как и то, что у нас есть на борту. Для задела. Узнав про ваше далеко не радужное будущее, где СССР не устоял, не захочет ли Сталин предвосхитить и, наработав ядерный потенциал, разом покончить с Западом?

– Во-первых, быстро не получится наработать ядерный потенциал. А у янки всё уже на мази, в процессе. Американский континент защищён водоразделом и без баллистических ракет недоступен. Ладно, англичан можно забомбить, измордованная войной Европа, скорее всего, ляжет под Союз, но…

Да чёрт возьми, открыв этот ящик Пандоры, начав глобальную ядерную войну, мы ещё при жизни (если выживем) увидели бы разрушение и гибель того мира, в котором бы желали доминировать. Идеология советская, возможно, ещё бы могла где-то закрепиться и существовать (на костях), но развитая экономика – нет. Классические законы цивилизации, старые хозяйственные связи были бы разрушены. На то, чтобы создать на их руинах новые, потребовались бы годы, возможно, десятилетия.

Разговор в ходовой рубке.

…когда не спится по обязанностям, и командир, взяв на себя часть служебной нагрузки, наравне с остальными старшими офицерами, принял вахту.

…и не спится, потому что у кого-то бунтовал желудок. Корабль качало, потряхивало на волнах, полковнику-особисту бы лечь, приткнуться, да крутит, мутит позывами стошнить. Вот и оставалось, что бродить, едва ль куда присесть, спасаясь крепким чаем и другим чем покрепче, отыскав в бодрствовании и разговорах компромисс с вестибулярным аппаратом.

Крейсер проходил сквозь раскручивающийся шторм. Эскадра проходила.

Ненастье наберёт силу в ночь, достигнув по шкале Бофорта девяти баллов, и не остановится на этом. Чему не приходилось удивляться, подобные погоды для осени северной Атлантики – это сезонная норма.

* * *

А в то затянувшееся утро после боя, когда Мур отступил, когда намёки на очертания его кораблей растворятся позади за кормой, советская эскадра начнёт собираться.

С мостика «Кондора» рассмотреть пристроившиеся позади линкор и линейный крейсер особо не представилось – естественная потребность узнать и оценить последствия артиллерийской дуэли. Опять-таки, интерес у Скопина был далеко не академический:

«По-другому разыгранный бой, тем более нашим вмешательством. По идее, и „Советский Союз“ и „Кронштадт“ должны были получить меньшие повреждения, нежели им причиталось. Любопытно бы сравнить с исходными. С теми условными „печатными данными“. Однако информировать нас явно никто не собирается. А запросить не по субординации».

Тем временем Левченко потребовал доложить о состоянии материальной части и целостности кораблей, озабоченный безопасностью и возможностью далее поддерживать походный режим.

Доложили. Как положено.

С КП флагмана назначили эскадренную скорость, установив курс.

Вытянувшись в кильватерный строй, соединение перестроится в походный порядок, уже апробированный и испытанный ранее. Вновь занявший место головного, «Кондор» положит нос практически на волну. Отзвякает машинный телеграф, рулевой отрепетует: «На румбе – пятьдесят!» Штурманские курсовые линии пролягут по касательной к северу. Исландия отойдёт на край карты, в основных ориентирах прокладок теперь будет значиться Ян-Майен и дальше…

Этим курсом эскадра будет следовать как минимум до заката.

Опережая прогнозы, к концу того же дня ветер быстро набрал силу почти до девяти баллов. Поверхность океана превратилась в уродливую вспененную тускло-зеленоватую массу. С сумерками погода окончательно «пошла ко дну» – серая мгла была настолько густой, что трудно было различить, где кончается вода и где начинается воздух.

На крейсере всё уже давно закреплено по-штормовому, ещё побегали, посновали по верхним палубам, зачехляя последнее, задраивая крайнее – выходные двери, люки, укрываясь в тамбурах, ведущих внутрь корабля. Лишь сигнальщикам мёрзнуть на продуваемых мостиках.

Пошёл отсчёт вахтенных часов «по четыре», под мерный ход туда-сюда дворников, сбрасывающих капли дождя и морских брызг со стёкол ходовой рубки.

Вспоротая форштевнем волна будет пенистым валом катиться по баку, омывая все палубные возвышения, тумбы пусковых установок, обдавая брызгами прожаренные стартовыми двигателями ракет газоотбойники.

Светлое время суток пройдёт незаметно. Свинцовые тучи ещё доедали день, окончательно сгущая непроглядность.

Командир вновь заступит на мостик в «собаку». Скоротав по случаю текущую рутину в разговоре. Умозрительном.

– Вот представить шведско-китайскую войну. Или ещё нелепей – финско-эфиопскую… Финнам ехать к эфиопам, чтоб повоевать? А эфиопам… тем так, хм, ещё дальше, по лености. Этих ребят только буква «фы» и единит, для смеху.

Потому что всегда было кстати конфликтовать не с далёким дядей, а с соседом. Начиная гавкаться по пустякам через забор, накапливая целый ком противоречий и взаимных обид. Особенно когда есть те, кто сидит «за речкой» и подзуживает. Обратили внимание, как вектор антагонизма и ненависти у нас, у русских, сместился от «англичанка гадит» к американцам.

Закономерно. После Второй мировой войны США становятся доминирующей империалистической силой. И довольно агрессивной.

Для нас война… любая: финская, Отечественная, «холодная» и даже афганская, практически неизменно выражается в нехватке ресурсов. Всякий раз требуя каких-то героических преодолений.

А эти сволочи всегда имели выгодную позицию. Если Гитлер не отважился даже на план «Лев»[4] – переплыть всего лишь Ла-Манш, то Рузвельт вообще не нервничал, имея между Европой и берегами Америки целый океан. Как и для тех же японцев пересечение всего Тихого океана являлось непреодолимым в плане устойчивости военной операции расстоянием.

Сидят себе там на отдельном обособленном континенте, всегда в стороне, и уже никогда небезучастно, сверх того – провоцируя на очередную возню в европейской песочнице. А союзнички-британцы услужливо подставили плечо своим непотопляемым авианосцем.

Между прочим, именно Соединённые Штаты целенаправленной политикой в итоге и запихнут англичан туда, собственно говоря, откуда они и вышли вообще…

– Э-э-э… в п***…?

– Я имею в виду их альма-матер – острова метрополии. Добив колониальную империю Британии, вытеснив своим капиталом с рынков. М-м-м, окончательно где-то к шестидесятым, но это уже история…

Здесь пока всё к тому только идёт. Не знаю, подозревает ли об этом Черчилль. Да конечно, всё он прекрасно понимает[5]! Даю сто против одного, что весь этот новый крестовый поход против большевиков, что мы наблюдаем сейчас, раскрутился именно с подачи непримиримого сэра Уинстона. Теряя империю и значимость, он готов пойти на любые чрезвычайности.

А вот Рузвельт…

Из того что мне попадалось про планы Рузвельта на послевоенное выстраивание взаимоотношений с Советским Союзом, странно вообще, что он согласился на столь радикальный шаг.

С дальних берегов

Когда твоя самодостаточность возводится в абсолют, тебе не обязательно смотреть, как ведут себя другие. Пусть они смотрят, как ведёшь себя ты.

Активная игра в стане союзников против Советского Союза началась к началу лета 1943 года. Собственно, она никогда не прекращалась, основные акценты были расставлены, и их никто не умалял, даже в коалиционном взаимодействии. Самым уместным здесь был тезис, озвученный в ходе одного из раутов представителей стран, говорящих на английском языке: «Большевистская Россия и объединённые нации западного мира, противостоящие державам „оси“ во главе с нацистской Германией, всего лишь вынужденные союзники в тяжёлые времена».

Тогда, к лету 1943 года, успехи Красной армии на фронтах начали вызывать крайнее беспокойство. Планирующие инстанции, в большей степени английские, однако и американские тоже, склонялись к мысли о возможности быстрого продвижения русских на Балканы и Дунай. Следовало задуматься о том, чтобы как-то обезопасить Восточную Европу от угрозы попадания под советский контроль.

Эпатажный Черчилль колко заметит, что: «Свою роль укоротить Гитлера русский медведь практически выполнил, теперь ему надо снова вернуться в свою берлогу».

С этим можно было согласиться, однако Рузвельт в открытую подобные эпитеты с недавних пор себе не позволял. Россию для него олицетворял Сталин, к которому американский президент относился как к очень серьёзному политическому противнику.

Противостоять продвижению Советов можно было только встречной силой. Британское командование по настоянию премьера разработало план освобождения Восточной Европы от гитлеровских войск собственными усилиями. Предусматривая высадку англо-американского контингента в Италии с последующим овладением Балканского полуострова, выходя на Дунай – в Румынию и Венгрию.

Ничего путного из этого не получилось[6]. Кампания затянулась, союзные войска крепко застряли во Франции и Италии. В то время как русские достаточно успешно продвигались на запад, к весне 1944 года нанеся серьёзное поражение гитлеровским войскам, сосредоточенным на юге Украины, а затем уже к лету разгромив объединённые немецко-румынские соединения.

А если принять во внимание охват частями Красной армии северных флангов с выходом на норвежскую границу, а также неослабевающее давление на центральных участках советско-германского фронта – очень напористо, очень целенаправленно[7], даже сравнительно устойчивый в своих воззрениях Рузвельт на тот момент вдруг испытал неуютные сомнения.

А будет ли Москва выполнять предварительные договорённости по демаркации зон влияния в Европе?

Логика тут была проста своим прагматизмом – зачем тратить силы, громя противника на тех территориях, которые в дальнейшем не собираешься удержать за собой.

– Нелегко будет убедить генералиссимуса Сталина уйти оттуда, куда уже ступил сапог русского солдата, – по обыкновению поделится с супругой своим беспокойством президент.

Чтобы услышать в ответ в целом здравую мысль:

– А ты не думал, что цель здесь ещё и продемонстрировать европейцам, кто пришёл на их землю освободителем?

– Думал. К сожалению, нашим воинственно настроенным генералам подобные мотивы не кажутся обоснованно оправданными.

Даже в прямом окружении президента хватало тех, кто не одобрял его мягкой политики в отношении Страны Советов. В среде военных бытовали ещё более радикальные мнения – спасти западную цивилизацию от коммунизации. Им вторило немало влиятельных лиц из элит и промышленных кругов. Особенно это проявилось в период предвыборной гонки – очередное избрание президента США намечалось на 7 ноября 1944 года. Кампания конкурентов за место главы в Белом доме строилась в том числе на обвинении, что Рузвельт слишком увлёкся дружбой с русским вождём. Здесь приводились не только стенограммы их встреч на официальном уровне. В прессу просочились факты о частной переписке двух лидеров.

– Одна из неизбежных граней демократии, – подметит верная и единодушная Элеонора[8]. – Невзирая на общее дело борьбы с нацистами и в целом на доброжелательное отношение простых американцев к русским союзникам, для истеблишмента и прочих богатеев большевики и их богопротивный строй остаётся тем, чем и был ранее.

– А растолковать простому избирателю о коварстве Дядюшки Джо – обязанность газетчиков и правильная риторика исполнительной власти, – сдержанно примет эту данность Рузвельт.

Выборы были им выиграны.

Победа, которая не принесла ни какой-то особой радости, ни успокоения. И воспринималась как лишь ещё один, энный дополнительный срок, очевидно короткий, однако дающий возможности подвести задуманные стратегии к реализации.

«Начатое одним, им же и должно закончиться. Вот только есть ли у всего этого конец?» – старый больной человек поправит тёплый верблюжий плед – ноябрь в Вашингтоне выдался на погоду так себе, откуда-то сквозило – обездвиженные, покоящиеся на подставке инвалидного кресла-коляски ноги мёрзли[9].

Докучливая критика оппозиции, как и постоянное давление со стороны правительственной бюрократии и чинов военной администрации, в итоге волей-неволей повлияет на политические решения президентского кабинета.

На очередном заседании комитета начальников штабов, куда был приглашён и номинальный верховный главнокомандующий Ф. Рузвельт, показанные на картах Европы жирные стрéлки ударов и продвижений советских армий очень доходчиво моделировали дальнейшую эскалацию событий, трактуя намеренья Москвы однозначно и явно.

Докладчики в погонах поднимали вопрос о «необходимости озаботиться дополнительными ресурсами», «перенаправить усилия», говорили о «срочных мерах и контрдействиях», о «недопустимости»…

В последнем пункте демократичный Рузвельт углядел скрытые упрёки в свой адрес:

«Старая песня. Господь с вами, люди, какая симпатия к Советам? Я реалист. Мне не меньше вашего претит коммунистическая идеология. Я просто пытаюсь оставить лазейки для диалога. Это, кроме прочего, перестраховка на случай, если Красная армия окажется Эйзенхауэру и Паттону[10] не по зубам. Потому как я всё ещё полагаю, что даже при самых плохих сценариях договориться со Сталиным вполне реально. В конце концов, всегда можно сослаться на злокозненные происки Уинстона. Усатый тиран мне поверит – до сих пор же удавалось играть на этих картах».

Президент Соединённых Штатов Франклин Делано Рузвельт на тот момент и не подозревал, насколько был прав в отношении британского премьера.

* * *

– И что дальше? Дальше что, я спрашиваю?! Воздушные силы со своей задачей не справились, а мы столько на это возлагали. Сухопутные армии терпят поражение, и как я понимаю обстановку, скоро нам придётся добавить к этому эпитет «сокрушительное».

А теперь вы приходите ко мне и заявляете, что все наши… ваши агентурные сведенья о намереньях Дядюшки Джо относительно Европы являются следствием ошибочных данных и неверной оценки британских спецслужб?

Лицо Джорджа Маршалла вытянулось – такого Рузвельта (всегда выдержанного и вежливого) начальнику штаба армии США видеть ещё не доводилось.

– Насчёт «сокрушительного» рано делать выводы.

Президент отвернулся в сторону, очень сожалея, что, будучи прикованным к креслу, не может выразить свой гнев красноречивыми жестами. А в словах он всегда предпочитал эмоциональную осторожность.

Оплошала, конечно, своя американская разведка. Которая, однако, с начала войны работала исключительно в тесном сотрудничестве с британскими специалистами.

«Когда двое ведут одно общее дело, сложно не попасть под влияние корпоративной солидарности. Англичане неплохо сыграли на этом, предоставив убедительные по форме доказательства против Москвы. Данные, поверить в которые было легче, чем перепроверить. И здесь сработал тот случай, когда задаваемые вопросы лишь катализировали процессы, подстраивая ответы под ожидаемые. Немудрено. Информация поступала от различных источников, включая дипломатические каналы. Что говорит лишь о том, что провокация была спланирована на разных уровнях. Очень тонко и детально. Альбион всегда этим славился.

Итак, Черчилль это сделал. Едва ли Маршалла можно как военного обвинять в просчёте больше, чем меня как политика. Я должен был предвидеть, что Уинстон так далеко может зайти. Чёртов жирный боров!»

Рузвельт знал, точнее, до него доходили слухи о бытующих настроениях в правящих кругах Великобритании – не только лейбористских. Даже среди некоторых консерваторов, партию которых возглавлял нынешний премьер-министр, бродили разговоры, что время Черчилля у власти подходит к концу, что на этапе перехода на мирные рельсы «человек войны» станет неуместен. «Мавр сделал своё дело» и должен сойти с политической сцены.

«Хитрый лис сумел переиграть своих оппонентов. И готов платить. Платить дорого. Новым витком бойни. Сумел как-то перетянуть на свою сторону спецслужбы и другие ведомства, состряпавшие провокационные сведенья, что Сталин двинет свои войска чуть ли не до Ла-Манша, напугав всех вторым Дюнкерком и советизацией Европы.

И всё ради эгоистичных интересов усидеть в своём кресле? Конечно, не только. Честолюбие и амбиции сэра Уинстона, надо отдать должное, неразрывно связаны с его чёртовой империей».

Генерал, сидевший напротив, пошевелился, намереваясь что-то сказать. Рузвельт поднял ладонь, останавливая этот порыв, продолжив ход своих мыслей. Приходилось много чего держать в голове, отвлекаясь на внешнеполитические вопросы, включая и текущие внутренние (административные) делá. Новая информация обязывала взглянуть на ситуацию по-другому. При этом принимая факт того, что вернуться к прежним позициям уже не получится. Сейчас его занимали именно военные сводки.

«Именно они будут определять послевоенный политический консенсус. Уже очевидно, что на европейском театре ситуацию нужно срочно стагнировать, к чему бы там ни призывали ретивые служаки, не понимающие, что это всё. Всё! Вновь наступает время дипломатии. И Маршалл меня в этом полностью поддержит».

– Ещё вчера я мог рассчитывать склонить Сталина на слово «да», – заговорил президент, – теперь же это «да» придётся выторговывать с бóльшими уступками. Да, Джордж, по Европе теперь придётся договариваться в худшей территориальной конфигурации. Хорошо, если Сталина удастся уговорить сдать немного назад.

Теперь к Дальнему Востоку. Относительно Тихоокеанского театра. И Кинг, и Нимиц[11] там у себя на другой стороне мира, – Рузвельт улыбнётся одним уголком губ, – очень оптимистичны в прогнозах дальнейшего развития ситуации. В нашу пользу, разумеется.

Агентурные донесения о том, что японские дипломаты якобы зондируют почву для переговоров с Москвой так и не подтвердились?

– Нет.

– Или пока нет. Кстати, как в штабе Нимица отнеслись к возможности спровоцировать русских и японцев на преждевременный конфликт?

Маршалл отвёл глаза. Ему донесли, что Нимиц, узнав о европейских планах союзного командования против СССР, всю эту затею вообще прокомментировал коротким: «Ослы. Вляпают нас в дерьмо по уши».

Идея с провокациями… тут не без сарказма отметился командующий подводным флотом США на Тихом океане адмирал Локвуд: «Вы предлагаете моим ребятам атаковать судно япошек в Токийском заливе, а потом всплыть и помахать красным флагом?»

– Насчёт вступления СССР в войну на стороне Японии, – осторожно промолвил генерал, – я рассматривал такой вариант. В свете последних событий. И признаться, не находил каких-то серьёзных оснований к этому. У русских там не так много сил и совсем нет флота. Версия британского адмиралтейства, что советская рейдерская эскадра отправится на Дальний Восток, не подтвердилась. А кабы и так, в штабе адмирала Кинга, наверное, были бы рады поквитаться за потопленный «Беннингтон». Но у Нимица сейчас и без того хлопот по горло.

– Кинг наверняка придёт в бешенство, узнав, кто стои́т за всей этой конфронтацией с СССР, – Рузвельт криво усмехнулся, зная, как главком ВМФ США недолюбливает англичан, и Черчилля в особенности. И сразу сменил тон: – На данный момент никаких действий против советских кораблей, портов и военных баз на Дальнем Востоке не предпринимать…

Джордж Маршал – главный военный советник президента – подался вперёд, понимая, что это приказ, определяющий дальнейшую политику и стратегию.

– Не встýпится Сталин за Императорскую Японию, – уверенно продавил глава Белого дома, добавив мысленно про себя: «по крайней мере, я в это верю». – Можно помогать слабому в противовес агрессору, как мы это делали в Китае, но вставать на сторону проигравшего… Скорей уж Дядюшка Джо воспользуется случаем и оттяпает себе кус от японского пирога. Вернёт Сахалин, какие-то там клочки суши на севере и…

Президент помедлил, вспоминая название одного из островов японского архипелага:

– И, возможно, позарится на Хоккайдо.

– Значит, выполнение Советской Россией данных ранее союзнических обещаний предрешено? – Маршалл невольно восхитился казуистикой дела.

– Пока ситуация по понятным причинам подвисла. Но думаю, до поры. Не станет Сталин терпеть под боком этих оголтелых самураев – миллионную Квантунскую группировку. Тем более что обязан помочь своим китайским товарищам-коммунистам.

Нимиц говорит, японцы не сдаются в плен, фанатично бьются до последнего. Сколько времени прогнозировали наши стратеги на подобную кампанию? Где-то до полугода? Шесть месяцев, чтобы убить миллион безумных узкоглазых солдат. Если русские там увязнут, нас бы это очень устроило. Не так ли?

– Смотря сколько они снимут армий с европейского фронта.

– Вот именно! Европейский фронт надо закрывать.

Генерал чуть склонил голову, давая понять – принято. Ему очень хотелось напомнить президенту, что вот так – волей слова и росчерком пера, там, на полях Европы, всего не отменишь – инерция войны ещё будет колыхать линию соприкосновения туда-сюда.

– Европейский фронт надо закрывать, – повторил Рузвельт, – но сохранив баланс оккупационных контингентов, разумеется. Однако всё это, конечно, реально, если удастся вновь вернуть ситуацию в Европе на диалоговый уровень. Будем полагаться на здравый смысл наших оппонентов.

«Минус в том, что усатый азиат наберёт себе слишком много козырей. Чем мы можем ему ещё ответить? Чтобы удивить и напугать. Так-так, мне срочно нужна свежая информация по Манхэттенскому проекту».

Рузвельт склонился к столу, сделал пометку в блокноте: «Вызвать руководителя, нет, лучше физика. Оппенгеймера. Оценка учёного, как скоро ждать результат, будет более точной».

Вновь вскинулся к собеседнику:

– Да, и… Джордж. Эскадру русских оставим англичанам. В конце концов, это их дело, задет их авторитет. У нас же Британия зовётся «Владычицей морей», не так ли? Вот пусть и исполнит свою роль. Может быть, в последний раз… «в добрых традициях Короны».

Последнюю фразу президент произнёс с растяжкой, не скрывая ехидной иронии.

В традициях Короны

Посланный зашифрованной радиограммой обстоятельный доклад адмирала Мýра в определённой степени всё же лимитировался конкретикой – сухими фактическими выжимками и попросту эфирными издержками, а потому Лондон явно не удовлетворил. Адмиралтейство запросило более подробные данные с описанием хода сражения.

В пунктах спецификаций также стоял вопрос, какой процент своей огневой мощи (на предположение) сохранили линейные корабли противника. Какое количество боезапаса истрачено британскими линкорами, и в частности «Кинг Джорджем»? Обязательно запрашивался точный объём оставшегося топлива на борту флагмана. Уточнялись технические детали в рамках координации последующих действий.

В целом высшее военное руководство планы Мýра одобрило, однако не разделяя его осторожный пессимизм. По-видимому, из глубины комфортных кабинетов (оперативный отдел штаба Королевского флота размещался в подвальных помещениях под старинным зданием адмиралтейства) ситуация смотрелась достаточно оптимистично. Все, что предусматривалось необходимостью масштабных мероприятий по локализации советской рейдерской эскадры, было запущено в исполнение. Необходимые суда снабжения и адмиралтейские танкеры уже находились в море, тактически обеспечивая дальнейший ход операции. Списочный состав наличных сил флота – боевые отряды и эскадренные соединения, средства контроля за акваториями, включающие патрульную завесу из надводных кораблей, а также воздушную разведку, даже с известными погодными оговорками, – всё это вселяло чинам военно-морского ведомства твёрдую уверенность, что поставленная задача будет выполнена.

Нетрудно понять, какими оперативными соображениями руководствовались штабные специалисты. Подходя к вопросу развёрнуто, учитывался даже тот потенциальный факт, что как минимум часть слабозащищённой зенитной артиллерии русских в ходе дуэли тяжёлых калибров выбита. А значит, прорвавшиеся к кораблям противника ударные самолёты палубной авиации встретят меньшее сопротивление. А там уж…

Вместе с тем высказывались и некоторые сомнения.

– Перехваченный ранее, 19-го числа, к югу от Азорских островов крейсером «Орион» капер большевиков под голландским флагом по всем логическим выводам являлся судном снабжения. Ко всему, радиолокация с кораблей адмирала Мýра выявила в составе советской эскадры ещё одну единицу, что тоже, вероятней всего, встреченное ими в море судно-обеспечитель. Сейчас погода вряд ли позволит провести дозаправку на ходу, однако по предсказанию метеослужб – сутки, максимум двое, и послештормовое волнение спадёт. Пополнив запасы, русские могут пренебречь экономией топлива, постоянно поддерживая высокую скорость при прорыве к побережью севера России.

Исландский барьер ими уже прóйден, и после Ян-Майена, прорвавшись в приполярные моря, в выборе маршрута у них развязаны руки. Хотя все их пути, в принципе, предрешены. Предсказуемость этого выбора облегчает наши расчёты. Самое относительно узкое место, где было бы проще их поймать, это линия Шпицберген – Медвежий – Нордкап. Противник тоже должен это понимать. Не исключено, что там уже развёрнуты советские субмарины Северного флота. Фактически это зона, куда с натяжкой может дотягиваться их базовая (береговая) авиация. В конце концов, – здесь говорящий офицер позволил себе снисходительною усмешку, – туда же выдвинется и то немногое, что есть у большевиков из надводного. Включая, вероятно, и наш «Ройял Соверен».

Некоторые из присутствующих офицеров со знанием переглянулись в унисон.

Доныне считалось, что военно-морской флот СССР – величина незначительная, и в расчёт не брался. Прошляпив каким-то непостижимым образом постройку трёх новых крупных кораблей на балтийских верфях, о Русском Севере англичане знали почти всё, бывая там частыми гостями с ленд-лизовскими конвоями. Да, какие-то корабли и подводные лодки в тех акваториях у Советов, конечно, водились, вот только флота не было… в большом понимании.

Что касалось переданного России линкора «Ройял Соверен», в адмиралтействе резонно полагали, что освоить его для применения в полноценном бою русские просто не успеют.

– Как бы там ни было, – продолжил меж тем докладчик, – будет правильно приложить все, все и максимальные усилия, дабы обнаружить и перехватить эскадру противника как можно раньше.

Работа в этом направлении, конечно, велась самая тщательная. Хорошо организованная служба радиоперехвата уже выявила ряд источников радиоизлучения, идентифицированных как «неопознанные» и «потенциально вражеские». Это могли быть и германские субмарины, кодовые шифры которых в принципе были известны. А могли быть и действительно передачи с русских кораблей.

Положив на карту все пеленги, аналитики радиоотдела чертили линии, нанося предполагаемые, на их взгляд, точки нахождения советской эскадры и ведущие от них равновероятные пунктиры дальнейшего пути следования.

Управление связи адмиралтейства рассылало циркулярные и адресные распоряжения, делая все возможное, чтобы предоставить исполнителям на местах максимально точные оперативные данные, направляя и перенаправляя надводные силы дозорной завесы. Штаб флота известил о переходе на одностороннюю радиосвязь, подчёркивая важность сохранения боевыми соединениями и отдельными кораблями режима радиомолчания.

В общем, флот, все причастные – от простого матроса до высшего военно-морского руководства, были преисполнены решимости довести дело возмездия до конца.

Мимо всего этого, разумеется, не мог пройти главное лицо британского политического истеблишмента. Сэр Уинстон, признанный мастером[12] пера и слова, особенно когда того требовали официоз и публичность выступлений, разразился искромётным заявлением:

«До той поры, пока эскадра большевиков не будет уничтожена, за каждой безнаказанно пройдённой ею милей будут тянуться кильватерные призраки потопленных конвойных трампов[13], потерянных боевых кораблей, загубленных душ моряков».

Кстати, для себя галочкой Черчилль отметит выраженную позицию США – американцы фактически отстранились от участия в операции. С одной стороны, оправданно, поскольку советские рейдеры выходили из их зоны ответственности. Это касалось и возможности использования базировавшейся на Исландию авиации, так и собственно кораблей – в свободном доступе под звёздно-полосатым в Атлантике, в восточной её части, практически ничего не было.

Однако скрытый посыл: «Что же это, великая Англия на море без нас уже не справится?» – притязательный премьер узрит, спустив досады побоку. «Британского льва» на тот момент, если быть честным, больше беспокоили события, происходящие на сухопутном фронте европейского ТВД[14].

* * *

Всего-то трое суток назад военные сводки не предвещали чего-то совсем уж негативного. Да, Москва отвергла выставленные Лондоном и Вашингтоном требования, да, русские войска на западном фронте масштабно перешли в наступление. Но план был тем и хорош, что предусматривал подобную агрессивную реакцию генералиссимуса Сталина. Выставленные пушечным мясом на острие ударов Красной армии немецкие части, мотивированные битвой за свой фатерлянд, должны были вобрать в себя атакующий потенциал большевистских орд, нанеся им по возможности максимальный ущерб. Лишь затем в дело вступали нарастившие мощные группировки коалиционные силы союзников, основной костяк которых составляли американские, английские и канадские дивизии. Генералы предрекали неминуемый успех. Количественное и качественное превосходство западных армий гарантированно ставило русских на место.

Победой Англия нарабатывала политические очки, поднимая статус, утверждая своё влияние на европейском континенте в общей идее: «Судьбы народов решают страны-победительницы».

На этом моменте Черчилль, всегда чуткий к форме слова, с жабой в душе подметит, что представление Великобритании как страны-победительницы теперь неразрывно связано с Соединёнными Штатами. И совсем не в паритетной роли.

И всё же ещё трое суток назад глава британского правительства пребывал в бодром расположении духа и позволял себе благосклонно разглагольствовать, прикрывая стратегические просчёты демагогией.

– Политическая самостоятельность – понятие очень условное. Даже наши решения отсюда, из Уайт-холла, диктуются от конъюнктуры. Имеют смысл только долгоиграющие стратегические планы. Которые также коррелируются в соответствии с меняющейся обстановкой. Манипулирование оппонентом – суть политики, – подтолкнуть потенциального противника к тому или иному шагу. Пример Гитлера…

Говоря, Черчилль ставил паузы намеренно и многозначительно, зная, – Колвилл[15] многое из того, что он произносит, конспектирует на бумаге, в числе прочего производя редактирование речей премьер-министра, черновиками которых он сам порой и занимался.

– С Гитлером мы попали в собственные силки. Прилетело бумерангом, а вот…

– Русские, – выпалил навскидку помощник.

– Что русские?

Джон Колвилл чуть пожевал губами, подбирая правильные формулировки. Прослужив у Черчилля много лет, он научился подстраиваться под шефа, имитируя его манеру изложения.

– Положим, Россия самостоятельна в своих решениях и выборе. Иногда это так. Но здесь за русских зачастую играет их пресловутая непредсказуемость. Когда кажется, что их поступки диктуются неизвестными императивами.

– Так уж и неизвестными, – сварливо перебил хозяин кабинета. – По мне, доходящая до абсурда непредсказуемость русских, ставшая притчей, уж не помню с чьей подачи[16], опирается на инстинктивное начало и обусловлена именно неустанными политическими интригами со стороны, скажем так, «просвещённых держав», играющих на своём правовом поле. Мы устанавливаем правила!

– Тем не менее непредсказуемость русских срабатывает…

– Равно как и цивилизованная логика европейских стратегов. То есть 50 на 50. Что ж, варварам не привыкать терять миллионы своих людей. Терять, но в итоге снова возвращать свои территории.

Сэр Уинстон примолк.

Упоминания о территориях лежали на рабочем стеллаже: донесения, отчёты, статистика, карты….

И первым делом, едва пузырь назревающего противостояния прорвало, на аудиенцию в Уайт-холл напросился глава польского правительства в изгнании Стани́слав Миколайчик, с порога огласив поздравления об открытии антибольшевистского фронта.

Британский премьер сразу понял, в чём была цель визита.

«Хотите отбить свою, как там кличут её панове, – Речь Посполитую? (Боже мой, до чего ж корявый язык!) Так вперёд! Оружие предоставим, но британских солдат я туда не пошлю. Всё равно Сталин не отдаст Восточную Польшу, как того бы вам ни хотелось.

Хорошо, если удастся вообще отстоять хоть какую-то суверенную целостность для этого изрядно уже осточертевшего эмигрантского правительства на английской земле».

* * *

А назавтра в сводках с фронта появились угрожающие намёки. Внимательный не только к фактам, но и к интонационной подаче, Черчилль сразу отметил эмоциональность формулировок военных, сменивших победные реляции на обтекаемые «отразить, предотвратить, удержать…»

Ощущая, как трудно удержаться ему самому – всегда, когда что-то шло не по плану, его душа рвалась на передовую – сделать то, с чем другие не справились.

«Снять Монтгомери? Тактика которого – методичное прогрызание обороны противника – не оправдалась. Однако и американцы увязли. Немецкие части, наверное, были бы готовы умереть. Но их возможности небезграничны. Русские их бьют… точно по привычке. Буквально перемалывают».

К полудню 24-го британский премьер-министр уже знал, что дело принимает совсем плохой оборот. Самое большее: продвинувшись на десяток километров, части союзных сил были опрокинуты, частью были взяты «в котлы». Попытка 1-й английской армии деблокировать кольца окружения натолкнулись на упорное сопротивление советских войск. Наступление Паттона на юге окончательно остановилось.

Хуже было другое! Дипломатическая разведка донесла о смене настроений Рузвельта в отношении России. Аналитический отдел штаба уже выдал неутешительные прогнозы, что прагматичные американцы готовы отступить, не желая втягиваться в затяжную конфронтацию.

– Янки сдулись, – презрительно выдавит из себя сэр Уинстон, вновь возвращаясь к мрачному пониманию, насколько Британия стала несамостоятельной.

Взятая Эйзенхауэром оперативная пауза, официально подтверждённая, скорее всего говорила об отказе Вашингтона от военного решения большевистской проблемы. По крайней мере, в ближайшей перспективе.

Искушённый в интригах ум премьер-министра пытался отыскать параллельные политические решения. Начиная нервничать и заводиться, крупный и очевидно обладавший лишним весом мужчина в возрасте семидесяти лет с тяжёлыми чертами по большей части мрачного лица вышагивал по кабинету, будто тяжеловесный танк.

Ход мыслей неожиданно вернул его к операции, проводимой Королевским флотом.

«Хотя почему же неожиданно? – Опытный политик знал, как неудачи, возникшие на одном направлении, прикрыть громкой победой на другом поле. Тем более там, где англичане были традиционно сильны, – не скажу, что уничтожение советских рейдеров имеет прямо уж такое судьбоносное значение. Это значение престижа. И такой прекрасный повод продемонстрировать морскую мощь».

Нажав на кнопку вызова, он запросил последние сведения о советской эскадре и все оперативные адмиралтейские наработки.

* * *

Справедливости сюжетного баланса следовало бы, пожалуй, взглянуть ещё на одного не менее значимого представителя некогда «Большой тройки».

Что ж, на минутку и одним глазком.

Русский с акцентом

Заслуги человека меряются не одним днём и не одним-единственным существенным (в плюс или минус) поступком. Однако хорошо, если этот гипотетический поступок вообще имеет место быть. Некоторые не сподобились в своей жизни даже на это единственное.

Сталин принимал «по-рабочему» – в поношенном кителе защитного цвета без знаков различия, с неизменной трубкой.

Заседание Ставки проходило в малом кабинете Верховного главнокомандующего и в несколько усечённом формате, отсутствовал ряд командующих фронтами, которые в данный момент пребывали непосредственно в войсках. Вот-вот ожидали Жукова, его самолёт уже приземлился на Ходынском аэродроме.

Пока же докладывал нарком ВМФ Кузнецов Николай Герасимович. Получилось у него очень коротко, потому что информации о происходящем в Атлантике (а именно эта тема заявлялась основной) поступало мало. Можно сказать даже – крайне мало. Генштаб ВМФ о судьбе Эскадры Открытого океана пребывал в практическом неведенье. Обрывочное, оборванное плохой проходимостью сигнала радиосообщение, полученное с флагманского линкора, поведало о главном – эскадре удалось выстоять бой с флотом метрополии, все остальные подробности утонули в белом шуме помех.

На повторные запросы ответ так и не был получен. Попытки связаться вскоре прекратили. В штабе флота знали о шторме в северной Атлантике, понимали – время вышло, и Левченко ушёл в молчанку. Догадывались о нужде экономить топливо, о растраченном боезапасе. И совсем не ведали ни о понесённых потерях, ни об ущербе, доставленном врагу.

Кузнецов явно переживал, но вида старательно не подавал, бодро отрапортовав о том, что знал точно, и даже о том, что вытекало из логических соображений.

Сталин слушал доклад, мягко прохаживаясь по ковру, приостанавливаясь на тронувших его моментах, точно прислушиваясь.

В конце он лишь качнул головой, мол, всё понятно. Верховного, так же как и его английского оппонента, сейчас всецело поглощали вопросы эскалации на европейской части суши. Всё должно было решиться в ближайшие дни, если не часы.

– Со дня на день ожидаем англо-американских представителей с новыми предложениями. С более уважительными к советскому народу предложениями. Так? Или товарищ Сталин ошибается? – вопрос был риторическим. Вождь щурился от дыма трубки будто бы вполне благосклонно.

Сидящие за большим столом чины с генеральскими и маршальскими звёздами на погонах могли чувствовать себя немного расслабленными – Хозяин выглядел удовлетворённым.

Хотя, быть честным, полного удовлетворения результатами битвы за Европу достигнуто не было. Вот явится Жуков, и ему наверняка будет высказано. А впрочем, и того, что удалось, хватало, чтобы вести послевоенную дипломатию с более выгодных позиций. Военные своё сделали, теперь дело за наркомом иностранных дел Советского Союза Молотовым и его дипломатической командой.

Иосиф Виссарионович остановился у своего рабочего стола, где на зелёном сукне среди прочего лежали кричащие заголовками лондонские газеты, доведшие свою антисоветскую агитационную истерию до пика.

– На каких мотивациях строится западная пропаганда, оправдывая войну против СССР, нам известно. А как упорны союзные части в боях?

Отвечать взялся Василевский, прибывший буквально час назад с фронта. Не с передовой, конечно, но и его вид, и окружающая его аура создавали иллюзию, будто маршал пропах окопами и порохом. От этого его оценка звучала особенно достоверно.

– Ми вас поняли, – по лицу Сталина можно было понять, что он ожидал немного других отзывов. – Примем этот факт: когда надо, американцы и те же англичане сражаются нэплохо. Вопрос – оно им надо? Что простому американскому солдату далёкая и вечно конфликтующая Европа, чтобы за неё умирать?

– Так точно, товарищ Сталин. Самопожертвование отдельных бойцов или коллективная отвага каких-то подразделений в рядах западных армий, конечно, имеет место быть. Но в целом…

– В целом «просвещённый запад» предпочитает идти по пути наименьшего сопротивления. Вот только война – это не бухгалтерская книга, точнее, нэ только… что бы там ни озвучил один исторический персонаж[17]. У войны слишком сложная структура себестоимости, – Верховный главнокомандующий говорил размеренно, соблюдая свои фирменные паузы, плавно помахивая уже потухшей трубкой, – а в бою порой правят инстинкты…

Пришло бы ему вослед более развёрнутое соображение, несвойственное выпускнику духовной семинарии, но порождённое материалистическим учением?

Что-то типа: «Война, являясь социальным симптомом человечества, имеет глубинное начало и заложена в программу естественного отбора (в том числе и межвидового), а значит, подвластна инстинктивным проявлениям, от которых вид гомо сапиенс не избавлен».

Вряд ли.

Субъективно для товарища Сталина. Не в его стиле, да и не в его образовательном амплуа. При, кстати, достаточно разносторонней начитанности Иосифа Джугашвили.

Так что оставим последнее на совести автора[18].

Неумолимая проза стихии

Гренландское море, 72° с. ш., 2° з. д., 230 миль

к северо-востоку от острова Ян-Майн,

23 ноября 1944 г.

Трудно было понять, достиг ли этот арктический антициклон своего пика. Барометр колебался. Ветер, влекущий массы холодного воздуха со стороны Северного Ледовитого океана, достигал тридцати, а в порывах пятидесяти узлов. Вóды Атлантики податливо и одновременно строптиво отрабатывали свой унисон, перекатываясь валами, разгоняя крутую волну, беспощадно отыгрываясь на кораблях эскадры.

«Кронштадт» и «Советский Союз», весившие за сорок и шестьдесят тысяч тонн соответственно, продирались в тисках шторма вполне уверенно.

А вот бывший лёгкий крейсер, а ныне авианосец «Чапаев» буквально швыряло на курсе, каждым порывом ветра, каждым ударом волны норовя отвернуть вправо.

Ещё более тяжко приходилось «Кондору». Во всяком случае, так казалось с его борта. Хотя чего уж там, и со стороны, наверное…

Входя в полосу встречного ветра («мордотык», как с лёгкой руки обозвал это бывалый боцман), вгрызаясь в волну, разбивая её форштевнем, нос крейсера зарывался в накаты чуть ли не по срез палубы. Встречными порывами тучи пенных брызг омывали весь полубак, быстриной прокатывались по шкафуту, захлёстывая надстройку, добивая до самых клотиков и полётной палубы, не оставляя ни клочка сухого места.

Вся неприятность была даже не в высоте волн, а в их длине, когда получалось, что нос взбирается наверх, в то время как корма падала в подножие, словно в яму.

Прежде чем заступить на мостик, капитан 1-го ранга Скопин сначала решил спуститься в БИЦ – дать напрямую указания ночной вахте.

Пока ходил туда-сюда, обратил внимание, что хотя всё и было задраено по-штормовому – люки и двери внешнего контура в надстройках, – где-то в верхах боевых постов и по коридорам бродили сквозняки, откуда-то отдалённо грюкало металлом. Прислушался, но так и не понял, откуда. Показалось, что снаружи.

Немилосердно раскачивающийся корабль словно вымер… ещё бы, была б кому-то охота шарахаться, когда то и дело мотает, кидает, норовя приложить обо что-нибудь угловатое, не дай бог головой. Ходить по трапам в такую болтанку та ещё задачка, угадывая крен, пробираясь натурально перебежками, хватаясь за поручни. Дважды его, не особо сильно, но болезненно припечатало к переборке.

Переваливаясь с волны на волну, крейсер издавал похрустывания и скрипы, из чего на ощущениях и опыте можно было констатировать проявление смешанной килевой и бортовой качки, когда корпус судна будто выкручивает.

Войдя в ходовую рубку, первым делом задался:

– Мне кажется, или мы идём каким-то рако-макарным образом? Виляем задницей?

– Да. Так точно. Волна в скулу бьёт, а ветер своё дует… корма гуляет по горизонту с размахом метра в три, – подтвердил вахтенный лейтенант, не особо вдаваясь.

Командиру больше и не надо было, и сам знал, как оно бывает: дифферентом и приличным креном длинные размашистые океанские накаты водили корму крейсера по курсу. Прибавить к этому парусность высокой надстройки…

– Происшествия? Нам там ничего не сорвало? А то я слышал какие-то непонятные стуки. В бытность на систершипе «Ленинград» вот так штормовыми вóлнами однажды сорвало левый парадный трап, да так, что пробило обшивку, образовав пробоину и что-то там притопив. Распорядитесь осмотреться в отсеках. Без выхода наружу, разумеется, человек за бортом нам не нужен.

Снаружи в штормовом клокоте волн завывали растяжки антенн, шумел стегающий косыми струями дождь. Дворники ходовой рубки отбивали на остеклении монотонный ритм, не справляясь. Смотреть было некуда, глаза вязли в нескончаемых оттенках серого, гибнущего в черноте ночи.

Где-то, судя по радиовизгам широкополосного приёмника, из свинцовых туч били молнии. Их зарева периодически разнообразили вид «из окна». Собственно поэтому кэп и ходил к радиометристам, прознать о возможных проблемах – не ровен час вдарит вот таким атмосферным дефибриллятором по антеннам. Воочию поглядел, как экраны РЛС забивает катарактами грозовой подсветки.

Приняв вахту, командир в первую очередь потребовал ежечасный доклад от БЧ-5, и далее внимательно реагируя на все звонки, поступающие от машинной группы.

Практически всё время минувших полутора суток главная энергетическая установка корабля работала в полную силу: сначала давали обещанные 27 узлов на перегоне – восемь часов кряду, начиная с южного входа в Датский пролив. А затем и весь бой с соединением Мýра приходилось маневрировать на предельных режимах, выжимая из машин максимальные обороты.

И сейчас… пусть эскадренная скорость и была невелика (при этом тормозили именно менее мореходные лёгкие корабли), потребность сопротивляться накатам штормовых волн, постоянно подрабатывая рулями, чтобы удерживаться на курсе – всё это ложилось тревожащим бременем на механизмы корабля.

Командир БЧ-5 со своим персоналом лично и почитай безвылазно, хмурясь от тревоги, прислушивались, фиксируя, чуя наглядную постоянную вибрацию в кормовой части.

– И? – спрашивал, запрашивал с мостика кэп.

– Да пока нормуль, – отвечали «с низов», – идём, бредём, скачем, прём.

Натерпелись, откачались на этих карусельных горках, но ночь пережили.

* * *

К утру ветер несколько поменялся, начав задувать круче с левых курсовых углов, и только более усилился. Волны росли, иногда прокатывались такими валами, что, проседая в подножье, – поглядеть со стороны на мателотов – только мачты торчали.

Даже с учётом где-то там взошедшего солнца, сигнальной вахте легче не стало. Снаружи та же картина маслом – сплошь в серых тонах, с мерцающими за косматыми тучами разрядами молний. Ливень унялся, однако ледяной ветер в порывах по-прежнему приносил дождевые шквалы.

Получил свой мокрый кус и Скопин, когда к концу, утомлённый, поймав себя на дрёме в кресле, встряхнувшись, сдуру решил приоткрыть иллюминатор, типа подымить в форточку – дыханье забилось в глотку, просквозив пронизывающим холодом.

Сменить его должен был старший штурманской БэЧе, уже явившийся на мостик, поприветствовав командира почти сочувственно:

– Тяжёлая ночь?

– Да, помотало-вымотало. Но я ещё чутка тут подожду. «Мауритиус» вот-вот должен объявиться, если… Если верить написанному. Интересно, на него они сами выйдут? У них какой-то там «Вектор» – хитрый аппарат инфракрасного обнаружения стоит.

– Теплопеленгатор. А мы разве не подстрахуем? Хотя и нашим в такой катавасии окружающее не в самом лучшем виде, – пожал плечами капитан-лейтенант, покосившись на динамик радиоприёмника УКВ дежурной связи с флагманом, откуда доносился треск статики атмосферных разрядов.

Радиолокационные средства крейсера находились в режиме дежурной готовности, операторы жаловались, что наряду с грозовыми помехами, экраны рябило отражёнными сигналами от кучево-дождевых облаков, а по низам от высоких волн.

Как бы там ни было, всё это не помешало что-то заметить на осте. Засветка была слабая, какое-то время её вели, уточняли, а поиграв параметрами, отсеяв естественный фон, на посту РЛС, наконец, определились и с точным пеленгом, и с дистанцией.

Связались с командным пунктом «Советского Союза», информируя – цель есть.

Там на флагмане как-то и не торопились. Было заметно, что с «Кронштадта» моргали сигнальным фонарём, явно отвечая на предписания флагмана. По всей видимости, Левченко согласовывал действия и почему-то не воспользовался радиосвязью, причём переданные им станции Р-860, не без погодных огрехов, но приемлемую работу всё же обеспечивали. По крайней мере, данные по цели с «Кондора» прошли эфиром без особых на то затруднений.

Только по прошествии двадцати минут оба линейных корабля покинули кильватер, выдвигаясь на перехват противника. Две тяжеловесные туши, тягуче набирая скорость, проследовали мимо, обгоняя по правому траверзу идущий головным ПКР. Уходя дальше, они разделились – «Союз» двинул напрямую на выданный пеленг цели, с явной готовностью проутюжить вражеский корабль без изысков маневрирования. В то время как «Кронштадт» стал забирать левее, здесь намеренье, очевидно, было перерезать противнику пути для отхода.

Они быстро растворились в насыщенной влагой мгле.

«Чапаев», смыкая строй, послушно пристроился к «Кондору» в кильватер.

Скопин, получив распоряжение от командующего придерживаться прежнего курса, тем не менее решил поэкономить, чтоб потом долго не искать друг друга. Приказал рулевому:

– Возьми правее на два румба, право 15, курс 145, – бросил штурману, поясняя: – Пройдём ближе вслед.

Тот обеспокоился:

– Сами на британские стволы не нарвёмся?

– Пф-ф! Чтобы два тяжёлых артиллерийских монстрика да не раздавили лёгкий крейсер? Там и «Союзу» на один кус. Тем паче мы, если что, подсветим, наведём. Не потеряется.

Артиллерийскую стрельбу донесло минут через двадцать, продлившись накоротке, утихнув. Все чутко вслушивались в эту вязкую паузу, принимая вполуха освещение обстановки с поста РЛС. По всей видимости, загнанный в угол англичанин сумел уйти от контакта, укрывшись в дождевом шквале. Однако вскоре канонада возобновилась с новой силой. В этот раз долбило гораздо дольше, то дробным разнобоем, то сливаясь в гулкую череду залпов. Ветер, несущий звуки с места схватки, иногда порывами подбрасывал целые амплитудные порции непрерываемого рёва орудий.

После пары отметок оператор РЛС доложил:

– Наблюдаем… цель застопорилась.

– Ну вот, походу, и всё, – спокойно молвил капитан 1-го ранга, – замочили «Мауритиуса». Поглядим?

Два авианосных корабля продолжали двигаться навстречу разыгравшейся на поверхности океана военной трагедии.

Первыми что-то углядели вооружённые лучшими средствами сигнальщики, сообщив об отсветах слева по курсу.

Видимость едва дотягивала до сорока кабельтовых, по ограниченному горизонту блуждали ливневые наплывы, меж которыми вдруг появился просвет, из которого спроецировался, буквально вывалился корабль – «Кронштадт» с отметинами пожаров.

Он бил куда-то совсем на близкой дистанции, опустив стволы главного калибра практически на прямую наводку, давлением дульных газов снося не только пенные барашки с волн, подминало сам океан.

– Да где он? Где англичанин?! – проследив в том направлении, куда садил линейный крейсер, Скопин, наконец, поймал прореху в дождевой полосе – в оптике с наложенной поверх изображения градуированной шкалой появился силуэт жертвы. Картинка дёргалась, размывалась, но было понятно, что это была уже агония – накренившийся, судорожно сотрясаемый от накрытий и попаданий, извергающий пламя и обломки корабль.

– Довернуть на полрумба, возвращаемся на курс, – распорядился кэп, поймав одобряющий взгляд штурмана.

Огни горящего корабля поползли, ползли, уходя мимо траверзом.

«Кронштадт» задробил главный калибр, более стрелять смысла не было, лишь чьей-то инициативой очистить казённик одиноко гавкнуло и виновато заткнулось 152-мм орудие.

Окутавшийся дымом и клоками огня представитель британского типа «Фиджи» уже в неуправляемом дрейфе быстрым погружением под воду окончательно захлебнулся. Штормовой океан лязгнул пастью очередного девятого вала, и заведомо обречённого как не бывало.

Тем временем правее реальность в очередной раз обнажилась очертаниями выплывшего из непогоды линейного корабля – «Советскому Союзу» пройти над местом водоворота из нефти и обломков… бремя победителей – подобрать немногих выживших.

Позади…

Бремя догоняющих

Позади, всего в семидесяти милях, мучился дурным сном адмирал Генри Рутвен Мур… пробудившись, ворочаясь, прокручивая в голове заботы минувших суток и ожидаемого дня.

Перед отбоем он провёл не столько очередное совещание своего походного штаба, сколько просто пригласил приближённый круг офицеров в адмиральский салон, чтобы обсудить общую картину дела. Выслушать мнения, даже если те представляли лишь теоретические выкладки.

Полученная ранее циркуляром адмиралтейства метеосводка вызвала среди штабистов очередную волну дискуссий, предположивших версию, что ледовая обстановка позволит русским пройти к норду от острова Медвежий, поднявшись к более высоким широтам.

– В этом случае следует подумать о расширении зоны охвата в северных направлениях для патрульных «Либерейторов» с аэродромов в Норвегии. Иначе «красная эскадра» сможет проскочить незамеченной мимо соединения контр-адмирала Вайена, которое окажется намного южнее, чтобы дотянуться до противника палубными самолётами-разведчиками, как и всей ударной авиагруппой.

Кто-то немедленно возражал, по заведённому порядку любое высказанное суждение требовало оппонирующего разбора.

– Вряд ли «иваны» отважатся на подобный крюк. Это, во-первых, потерянное время. Во-вторых, к северу и шторм сильнее. Всё это неотрывно следует в контексте третьего аргумента: у них, как и у нас, наверняка существует проблема пополнения топливом.

Вставит своё и адмирал Мур:

– И можно лишь жалеть, что прежде увели в метрополию «Имплекейбл», ещё один авианосец в оперативном доступе очень был бы к месту[19]. Сейчас погода нелётная, но назавтра, когда немного прояснится, использование авиации станет более чем актуальным. Не стоит забывать, по результатам боя с авиагруппой «Беннингтона», что русские, пусть локально, но оказались в состоянии обеспечить плотное ПВО своей эскадры. Да-да, локально. Само по себе рейдерство, как концепция, несёт в себе элемент локальности при нашем бесспорном преобладании на море: оказаться в нужном месте и в нужное время, например, против слабозащищённого конвоя или одинокого крупного транспорта, уничтожить их и быстро покинуть место, избегая возмездия.

А они, между прочим, наглядно продемонстрировали способность пережить и линейный бой.

Вижу я, на что вы заритесь – артиллерийский реванш: если советский адмирал всё же сделает такую глупость, удлинив свой маршрут, тогда надводный бой неизбежен. Успеем их догнать и мы, вполне успеют подтянуться и тихоходные линкоры, что ведёт Бонэм-Картер. И даже если русские выдвинут какие-то свои силы из состава Северного флота, – адмирал значимо зыркнул на слушающих офицеров, – перетопим!

Не та битва, о которой мы мечтали, джентльмены. «Ройял Соверен»… что уж, сомнительная победа – пустить на дно, пусть и переданный врагу, корабль Его Величества[20].

– Они назвали его «Архангельск», сэр.

– Вот-вот, ещё и «архангела» в придачу. Хотя, будь я проклят, тем самым мы оказали бы большевистской России услугу, так как не думаю, что в свете последних событий Дядюшка Джо его вернёт. Корабль пятнадцатого года постройки – сомнительное приобретение, если говорить о расходах на его содержание, тем более для разрушенной войной экономики.

Пробудившись, взглянув на часы («…пятнадцать ноль пять, а разошлись лишь вторыми склянками после часа ночи») и поняв, что сна не будет, Генри Мур со скрипом встал, решив пройтись в ходовую рубку.

Ночной визит командующего не застал врасплох, вахта неслась исправно. Доложились об основных интересующих показателях: курс, скорость, место. Час с небольшим назад миновали, как ориентир, траверз Ян-Майна, где согласно штурманской прокладке совершили поворот, немного склоняясь к восточным румбам. С каждым оборотом винтов линкор сокращал разрыв, нагоняя корабли противника, по крайней мере, должен был. Мур знал, что русских в любом случае задерживает лёгкий авианосец в составе их эскадры, который по всем законам гидродинамики, вследствие малого тоннажа и размерностей, вне сомнения тяжело переносит штормовые волны.

«Кинг Джордж» задерживал лёгкий крейсер «Диадем». По тем же причинам.

Ещё перед отбоем, подумав, Мур связался с его командиром, и они договорились разделиться. На время. Распоряжением командующего сопровождающий флагманский линкор крейсер постепенно отстал.

– Наладится погода, нагонит, – утвердился аргументом адмирал. Не откатавший с момента ввода в эксплуатацию и года и уже успевший пройти текущий ремонт на верфи в Росайте, HMS Diadem вполне способен выдать заявленные 32 узла. Дождаться бы лишь, когда немного утихнет и уляжется.

– Контакт с ним поддерживается?

– Сэр. Проходимость радиосигналов отвратительная. Последний раз с его радиоточкой связывались сорок… – ответственный офицер взглянул на часы, – почти час назад, сэр.

Адмирал покивал головой: только относительная близость крейсера позволяла пробиваться радиосигналу. Связь со штабом флота отсутствовала. Как и мало что было известно о высланном в оговорённое место встречи судне-танкере, последний сеанс радиообмена с которым состоялся несколько часов назад. И произойти с ним за это время могло всё что угодно, не исключая не вовремя вылезшую германскую субмарину или всё то же пагубное воздействие шторма.

Сам «Кинг Джордж» преодолевал нынешние девять баллов Бофорта почти без потери в назначенной и фактической скорости, прямым, будто рубленным носом вспарывая океан. Потоки воды гнало, заливая всю баковую часть, вплоть до носовых башен, брызги долетали до ходовой рубки. В бою это доставляло массу проблем. Британские линкоры данной серии справедливо считались «мокрыми» кораблями.

Адмирала Мýра сейчас больше волновал резерв, а вернее уж было бы говорить, остатки топлива. 40 тонн в час – таков был расход флотского мазута у линкоров типа «Кинг Джордж» на полном ходу. Плюс четыре тонны на общекорабельные нужды.

В вопросе топливной логистики адмиралтейство пошло по пути минимизации издержек: своё горючее отдаст один из десятка выведенных в море кораблей дозорной завесы – оказавшийся в доступе вспомогательный крейсер. Мур даже не знал, сколько может выделить это переделанное в военный корабль судно, и готов был высосать его досуха, по минимальную планку мерного лота, оставив донора ни с чем.

«Нам важнее. Если мы не примем нужного запаса, то можем оказаться в очень сомнительной ситуации, и что самое отвратительное – по закону подлости в самый неподходящий, горячий момент, когда надо будет вступить в бой. Что ж, если понадобится, мы выжжем свой мазут до конца, даже если потом придётся жечь в топках дерево палуб».

– Отсутствие топлива не очень надёжное алиби, чтобы отказаться от погони, – вдруг выдал свои мысли вслух адмирал.

– Сэр? – переспросил один из вахтенных офицеров, видимо смущённый формулировкой. – Алиби?

– Это фигура речи, – отмахнулся Мур. Отвернувшись, испытал нереализованную неприязнь, только сейчас узнав в рабочем полумраке ходовой рубки лейтенанта, сына одного своего давнего, ещё по Шерборну[21], приятеля, отказать которому в просьбе пристроить отпрыска не мог. Припомнил, как молодой человек был ему представлен буквально перед самым выходом эскадры в море.

Он тогда спросил:

– Куда бы хотели быть назначенным?

Ответ прозвучал несколько развязно для надлежащей субординации:

– Это действующий флот, сэр, здесь выпивку на заказ не наливают.

Громко тренькнул телефон связи с радиорубкой, возвращая внимание адмирала к настоящему. Взявший трубку мичман взволнованно доложил:

– Перехватили выход в эфир, сэр.

– Радиограмма?

– Сэр, обрывок… помехи жуткие, ни координат, ни дистанции, ни пеленга.

– Кто? Кто адресат?

– Если бы не открытым текстом и не короткий кодовый номер корабля… сэр, похоже, что это HMS Mauritius передал: «Нахожусь под обстрелом», и всё.

Переглянулись. Ясней некуда: резкий выброс в эфир и тишина, обмануться в которой уже никто не помышлял.

– «Мауритиус», где его зона патрулирования? – очнулся Мур, перейдя к столу, склонился над картой. Найдя нужное, незамысловато обвёл пальцем определённый участок океана. – Ну вот, теперь хотя бы знаем примерный ориентир, где они.

Они

Точка поворота на границе Норвежского

и Баренцева морей юго-восточнее острова

Медвежий

Сроки, уготованные погодой, вышли. Шторм начнёт терять свою убойную силу примерно спустя двенадцать часов. Ближе к нулям уходящего 24 ноября метеобригада зафиксирует падение скорости ветра почти наполовину, отметив в журнале устойчивые 15 метров в секунду. К утру уляжется и волнение, хотя недовольный океан ещё будет тяжело дышать, поднимая и опуская четырёхметровые волны. «Кондор» неохотно раздвигал их форштевнем, словно всё ещё брал препятствия, принуждённо взбираясь, пенным уханьем опускаясь.

Курсовая линия советского соединения пролегала всё далее к востоку, забирая выше к норду, где сопливые послеисландские широты начнут подмерзать свисающими с лееров сосульками. Эскадренный ход сменится на особый экономический. Умотанный ненастьем личный состав наконец сможет немного снять напряжение, нормально принять горячую пищу, в условиях всё ещё сохраняющейся качки не без своих специфических условностей – на баках (столах) [22]расстилали мокрые газеты, чтобы не дать посуде уехать с содержимым на пол.

Боцман погонит людей наружу для послештормового осмотра корабля. Сам вышагивая с неповторимой грацией развалочки привыкшего к качке старого морского волка.

Впрочем, каких-то сильно неприятных последствий выявлено не будет: сгорел один из моторов вследствие заливания антенного поста станции управления зенитной стрельбой, что было выявлено при контрольном тестировании систем. Заменили.

Ещё одна неприятность – бытовая и тоже поправимая – из-за сорванного люка оказались затоплены шкиперские продуктовые кладовые в ахтерпике, подмочили запасы картошки.

Другой недогляд выявился позже – почему-то сразу не обнаружили, что каким-то образом смыло один из контейнеров со спасательным плотом с левого шкафута.

Вот эта потеря могла стать проблемой с дальними последствиями.

– Вот гадство! – выругается на доклад боцмана Скопин. Добивая уже мысленно: «Эта штуковина будет болтаться и кочевать по волнам сколь угодно долго, пока её не подберут с воды, что более всего вероятно. Или не выкинет на берег рано или поздно. А внутри подарок – всё необходимое для выживания десяти человек, включая средства для навигации, сухой паёк и медикаменты. На которых стоят сертификаты и маркировка с датами. Попадёт к пытливым и заинтересованным структурам, возникнут ненужные вопросы».

– Чёрт, неужели наследили?..

* * *

С самого рассвета, ещё табличного, ещё затемно, с флагманского «Советского Союза» поступит сообщение… Левченко вознамерился провести общее совещание походного штаба эскадры. Скопин сразу понял, что командующий хочет видеть у себя на борту каких-то представителей от крейсера. Что, в общем-то, вытекало из текущей необходимости согласования дальнейших действий. Следующий этап противостояния в оперативных планах подробно не рассматривался.

Тогда, отталкиваясь от злободневного, перед прорывом через Датский пролив и далее, внимание всецело уделялось предстоящему артиллерийскому бою с линкорами Мýра. И не говори, «нам бы э́ту ночь выстоять, да день продержаться, а там поглядим».

Ныне же, когда небо начало проясняться, разумеется, следовало ожидать, что противник поднимет в воздух патрульную авиацию, всё, что можно: с исландского, ирландского, норвежского побережий. И наверное, уже поднял. Плюс к тому палубные разведчики с обещанных авианосцев «Индефатигейбл» и «Формидэбл», которые должны были находиться где-то неподалёку.

– А наш адмирал деликатен, – заметит Геннадьич, прежде собрав своих на короткую планёрку с целью обсудить общие перспективы на ближайшие сутки, – хотя я понимаю его беспокойство – меж собой у них все тактические приёмы обговорены, а мы немного не вписываемся. Понятно, что при всех доступных к рассмотрению факторах вести сражение с двумя ударными авианосцами британцев мы можем, отталкиваясь только от обороны. Думаю, с нашей стороны достаточно будет послать специалиста от группы РТС – увязать радиолокационное наведение и целеуказание, и кого-то от ракетно-артиллерийской боевой части – зама, а лучше сразу командира БЧ-2. Что?.. – вопрос был адресован к последнему, видя, что тот недовольно покачал головой.

– По одиночным разведчикам мы уже успешно отработали, когда навели перехватчики на «Каталину», – ответил капитан 2-го ранга, – а потом сбили «Либерейтор». Особых трудностей повторить не вижу. А вот в ожидании больших стычек в воздухе, сверх того, подразумевая групповой авианалёт с двух британских авианосцев, организация всей противовоздушной обороны потребует компетенции непосредственно командного состава и специалистов «Чапаева».

– И в чём проблема?

– Не на линкор ехать надо, а на «Чапай». Лично говорить с командиром авиагруппы. Провести чёткую отработку и согласование с руководителем полётов – офицером-диспетчером, отвечающим за управление истребительного прикрытия в воздухе. Загодя скоординировать азимутальные и эшелонные сектора боевой работы: мы будем пулять ЗУРами по высотным пикировщикам в дальней зоне поражения, «Яки» станут работать по низам, срывая атаку торпедоносцев. Именно так я вижу разумное распределение целей. Далее – каналы связи. Я не говорю о том, чтобы мы сидели на их рабочих частотах, но очень не хотелось бы завалить какой-нибудь «Як», который по горячке боя полезет в зону поражения. По уму, следует довести все нюансы применения управляемых зенитных ракет до командиров эскадрилий. По моему мнению, надо собрать всех пилотов и дать полный и по возможности подробный ликбез.

– Вот об этом обо всём и скажете товарищу вице-адмиралу. В любом случае, и именно в нашем случае, субординация обязывает прямое согласование с командующим. Всё, собираемся, времени у нас в обрез.

Уже на выходе Геннадьич тормознул командира БЧ-2, сунув ему вчетверо сложенные исписанные листки.

– Тут вот ещё. Лётчики там все почитай асы, но опыт в авианосных боях – это другой опыт, которого у них нет. Я на досуге в вахту помучил, набросал, что помню из хроники войны на Тихом океане: познавательные факты, разбор воздушных боёв, а точнее, дуэлей авианосцев. Первый опыт – сражение в Коралловом море. Некоторые выводы по тактике и ошибкам. Ну и, конечно, из самого известного – перемусоленные подробности, как япошки продули битву за Мидуэй. Обратитесь к полковнику Покрышеву, он там главный у летунов. Может, чего и почерпнут полезного.

* * *

За рабочим шумом, окриками, гулом приводов цепных транспортёров, подаю́щих вертолёты к подъёмникам, в замкнутом помещении ангара было довольно шумно: только что, свиристя лопастями, снялся с палубы разведчик погоды, ещё два противолодочных «Камова» грели движки уже наверху. Внизу в регламентной готовности стояли дежурный Ка-25ПС и ещё одна машина, должная перекинуть на флагманский линкор назначенных офицеров. Приходилось разговаривать на повышенных тонах.

Командир крейсера вертел в руке шуршащую плёночную упаковку с ярким названием на иностранном языке, поданную особистом.

– Похоже, это от печенья. Точно, – прочитал, – крекер.

– Производство ГДР. Дрезден. Дата изготовления 1984 год, – дорисовал полковник.

– Как это оказалось у пленного?

– Не признаётся. Ещё и ухмыляется, сволочь. Но конечно, здесь, в смысле где-то на корабле, подобрал. Им выдали сухое переодеться и только сейчас вернули их нацистские тряпки. Я приказал провести шмон, и вот…

– Значит, лейтенант кригсмарине себя ведёт, будто о чём-то догадывается? По каким-то надписям на родном дойче и сомнительной дате на этикетке? Ну и, допустим, подглядев чего-то в том же вертолёте, когда их везли? Хотя грузовой отсек на вертухе гол, как сарай…

– Снова требует поговорить с командиром. Говорит, что не дурак, и что-то там типа про вундерваффе.

– Да уж, немчик – малый не дурак… но и дурак немалый. Его такого догадливого теперь проще к стенке, и концы в воду.

Он снова покрутил в руке улику, словно желая выбросить. Вернул, бросив почти брезгливо:

– Ну и чёрт с ними. На кой леший нам эти пленные вообще нужны? А? Только пайку жрут. Долой их с корабля.

– В смысле долой? В расход? – полковник немного опешил от такого предположения, по-свóему поняв «к стенке, и концы в воду».

– Обяз-з-зательно, – глумливо оскалился кэп, – и «макарова»[23] вам, товарищ капитан 1-го ранга, в руку – привести в исполнение. А уж потом зá борт их с гранатой на шее… с участью того негра. Гранату для гуманизма, дабы не замёрзли в ледяной водичке.

…И посерьёзнев:

– Нет, конечно. Отправим их на «Союз». Там в реалиях разбираются не в пример нашему, знают, о чём допрашивать, лучше оценят актуальность информации о вероятных субмаринах на маршруте. Вы как, товарищ капитан-лейтенант, не против вернуться с дополнительными трофеями? Пленных берёте? – Скопин вполоборота повернулся к стоящему подле офицеру по обмену из штаба Левченко – упакованному, с портфельчиком, в готовности грузиться на вертолёт (адмирал ни с того ни с сего вызывал своего эмиссара обратно на флагман).

Тот дёрнулся, прошипел что-то сквозь зубы о фашистах, в неприкрытых интонациях выразив всю свою ненависть, накопившуюся за четыре без малого года.

Не удивил.

«А мы уж позабыли эту ненависть», – за подобные проявления капитан-лейтенанта хотелось уважать. Получалось не очень. Слишком уж специфическое у того было поведение, со всеми характерными признаками человека из органов.

«Пожил у нас пару дней, собрал инфу – вона, даже про негра услышанного не постеснялся переспросить, – и на доклад к Левченко. Интересно, этот адмиральский вызов был заранее задуман или он про нас какую-то пакость прознал?»

Так или иначе, обстоятельства требовали.

«Обстоятельства требуют от нас проявления открытости. Что ж, приоткроем», – Геннадьич улыбнулся:

– Ну что вы, товарищ капитан-лейтенант, негр самый что ни на есть (точнее, что ни на был) настоящий. Только история случилась не здесь, а… там. Хотите послýшать? Дело было в апреле, в апреле 1985 года. Шли мы в Индийский океан. Из Севаса[24], через Средиземку, Суэцким каналом. Обстановка там в связи с «минным кризисом» оставалась напряжённой и…

Что интересно, сейчас, отсюда, из сквозящего открытыми проёмами лифтов ангара, возвращаясь памятью к ясной картинке вчерашнего – в жарý и жёлтые цвета египетской пустыни, – он испытал странную ностальгию или сожаление, возможно, по чему-то безвозвратно ушедшему. Добавив матерно-мысленно: «В который раз…»

Тогда, на переходе Суэцким каналом, из-за каких-то озабоченных пертурбаций каирских властей они вынуждены были застрять на полпути в Большом Горьком озере[25].

Время неспокойное. Вóды мутные. Ночь тёмная. В местах якорных стоянок потенциально опасных акваторий для срыва действий подводных диверсантов предписывалось периодически и по скользящему графику, с тем чтобы запутать таящегося под водой врага, бросать с бака и юта гранаты – специальные или же обычные безосколочные фугасные РГ-42.

Ответственный – назначенный мичман-арсенальщик, контроль – вахтенный офицер с ходового, исполнители – наряд ППДО[26].

Был в данных мероприятиях в тех тёплых морях и побочный положительный момент – бáхая на глубине, с поверхности собирали всплывшую оглушённую рыбу, несомненное разнообразие к столовому меню. Поэтому мичман особенно усердствовал на юте по левому борту, там, где сброс отходов с камбуза привлекал стайки мелкой рыбёшки. Увлечённый сим занятием народ, подсуетившись, даже спустил барказ для сбора добычи.

И вот по прошествии третьего часа – внезапный переполох со стороны носа корабля!

Перед концом смены у матросика, стоящего на баке, уже и глаза от неустанного бдения в кучу: за леерами тьма египетская, море чернильное, мечутся круги прожекторов, как вдруг всплывает, лоснясь резиной, гидрокостюм…

– Вижу подводного диверсанта у правого борта! – возопил парень, и согласно инструкции досыл патрона в ствол, переводчик огня нервной рукой застревает на первом положении автоматической стрельбы, нажимая на спуск… «Калаш» стучит, лающей очередью нарушая безобидную гармонию гулких подводных подрывов в корме.

По кораблю – «Тревога»!

Прожектора – на воду, а в лучах… – то не гидрокостюм, то эфиоп в естественном окрасе… случайный ли, не случайный, опознать, чёрная его душа, невозможно, из одежды только набедренная повязка.

Труп прибило, присосав к заборной трубе пожарного насоса. Давай его отталкивать. Не выходит. Насос пришлось выключить[27]. Однако тело почему-то упрямо не хотело тонуть и уплывать с течением тоже.

Поблизости шныряли какие-то аборигенские лоханки, непременные патрули представителей местной власти. Увидят – как себя поведут? Неизвестно. С учётом политических предвзятостей на самых высоких уровнях. Разбирательств и проволочек, когда у командира стоѝт задача и лимиты по срокам, допустить нельзя.

Уж успел явиться и заспанный старпом, а вслед за ним и кэп, прояснив, навтыкáв люлей, разобравшись, распорядившись – просто и радикально: спустили водолаза, привязавшего к ногам грузило, отправив негра на корм рыбам.

* * *

– Эскадренный ход решили держать прежний, экономический, четырнадцать с половиной узлов. Виной топливные проблемы, как я понял, – перед Скопиным стоял командир БЧ-2, доводя основные усмотрения, принятые на штабном совещании у командующего.

– Разумно. От авиации всё равно не убежать, а если британцы всё-таки подтянут устаревшие тихоходные линкоры или Мур догонит, тут горючкой уже можно будет жертвовать, отрываясь от преследователей, поскольку там уж немного останется – сутки, двое, и мы в зоне действия советского Северного флота. Отмахаемся.

– «Кронштадт» сильно выработал ресурсы.

– По топливу?

– По всему. Начштаба прямо при мне зачитал полный отчёт шифрограммой от Москаленко: погреба ГК практически исчерпаны, что-то там осталось из боеприпасов к орудиям вспомогательного и универсального калибров, но половина башен попросту выбита. Как и зенитная арта, и приборы управления огнём. Это делает линейный крейсер в предстоящих стычках с авиацией противника полностью зависимым от эскадренной поддержки.

– Три интенсивных артиллерийских боя за десять дней любого исчерпают. «Кронштадту» повезло в этом рейде – перетопить тоннажа… вот и «Мауритиус» на себя записал, хотя мы намеренно выводили «Союз», – Скопин мимолётно нахмурился вдруг возникшим сопутствующим мыслям, тут же возвращаясь к насущному. – И что, командующий вот так без утайки взял да и выложил все свои проблемы?

Особо и не ожидая ответа – пустое… Делая для себя выводы.

– По всем признакам адмирал преодолел кризис недоверия. Или просто… время?.. Наверное, так и есть – доверие порой требует не лишней убедительности доказательств, а времени. Левченко нужно было попросту «переварить эту пищу», свыкнуться. А?

– Возможно, – неопределённо согласился капитан 2-го ранга, – если так, то тут есть и оборотная сторона.

– В каком смысле?

– Оптимизма там у них прибавилось, что ли, уверовав? Один из штабистов, поинтересовавшись расходом наших «высокоточных зенитных средств», закинул удочку о том, что, дескать, расчищая небо от самолётов-разведчиков ЗУРами на дальних подступах, можно попытаться проскочить незамеченными. Ну, тут… – командир БЧ развёл руками, не считая нужным продолжать – и без того ясно, что проскочить незамеченными, когда плотность поисковых сил противника наверняка доведена до максимума, это что-то из разряда благих пожеланий. – Короче, на «Союзе» мы пробыли недолго.

* * *

По результатам сравнительно непродолжительного совещания у командующего геликоптер с пассажирами покинул линкор, прострекотав в хвост кильватера, где уже был принят на палубу «Чапаева».

Упомянутый на оперативной планёрке ликбез для пилотов включал ещё один пункт – ознакомить лётчиков с техникой спасения из воды вертолётом в режиме зависания. В штабе Левченко это инициативное предложение встретили вполне положительно, так как предназначенные для подобных аварийных целей гидросамолёты в условиях всё ещё сильного волнения помочь могли вряд ли.

На борту авианосца дело решалось практически: собравшиеся гурьбой вокруг винтокрылой машины лётчики, экипаж Ка-25ПС наглядной демонстрацией втолковывал премудрости пользования поясом с карабинами и универсальным креслом, что спускалось электролебёдкой на тросе. Даже учли пиропатроны с маркерными дымовыми шашками – привезли, сколько смогли.

Конечно, предполагалось, и верили, что потери будут минимальными, и большинство покинувших самолёты парашютом будут как раз таки англичане. Но логика здесь была донельзя прагматичной и жёсткой: ориентируясь на цветной дым, вызволять из воды прежде своих (возможно, раненых) и уж потом противника… если вообще останется на это время. Война не знает нравственности.

Да и вертушка для самолёта-истребителя крайне уязвима, задерживаться над полем боя, когда в любой момент из облаков может вывалиться какой-нибудь атакующий «Сифайр», было бы неразумно – подобрали, кого надо, и бежать, бежать вслед за уходящей эскадрой.

* * *

Инструктаж по аварийному спасению ещё продолжался, когда по авианосцу заголосил ревун боевой тревоги. На мачте островной надстройки к рею поползли подхваченные ветром распорядительные флажки. На полётной палубе всё враз пришло в движение. Стоящие в стартовой позиции у кормы истребители дежурной четвёрки запустили движки, пилоты, получив полётные указания, попрыгали в кабины, газуя, постреливая белым выхлопом, доводя температуру моторных жидкостей до оптимальных номиналов. Механики обслуги выдернули колодки из-под колёс первого наизготовку, выпускающий офицер поднял ладонь на отмашку, посекундно озираясь, ожидая команды подтверждения.

Со стороны надстройки появились бегущие фигурки офицеров управления, ещё издалека размахивающих руками, выкрикивая команды.

Вылет откладывался…

Обнаружением некой цели отметились с поста РЛС «Восход». Информация транслировалась как на КП флагмана, так и на мостик «Чапаева». Детализируя. Уточняя. По установленной скорости объекта цель классифицировали как самолёт – метка ползла по экрану, смещаясь к северу – то есть курс не пересекался с эскадрой и близко, и дистанция была достаточно велика, в пределах двухсот пятидесяти километров. Что и послужило поводом отложить вылет дежурного звена на перехват.

Кто это может быть, пока лишь гадали, не исключая прилёта какого-нибудь «Либерейтора» с норвежских баз. Но ожидали, конечно, появления гостей с палуб – тут, куда ни плюнь, выход на сцену британских авианосцев напрашивался даже из элементарных тактических обоснований, не обязательно было что-то знать заранее. И подтверждение вскоре было получено – на экране высветилось ещё сразу две засечки, прецизионно ориентированные с того же юго-западного пеленга, в приблизительной удалённости.

А вот выбранные ими направления… Радиометристы, прослеживая перемещения контактов, сделали самый очевидный вывод: самолёты-разведчики, высланные с авианосцев на секторальный круговой поиск. Что, первое: определило примерное место этих самых авианосцев; и второе: радиус этого самого поиска, который, несомненно, должен был захватить и настоящее место советской эскадры.

С поста РЛС подтвердили – маршрут одного из разведчиков, скорее всего, пройдёт если не впрямую над советскими кораблями, то в достаточной близи, чтобы в разрыве облаков суметь разглядеть хорошо заметные белые дорожки кильватерных следов как минимум.

– Цель № 3, ожидаемое время контакта сорок минут.

– Взлёт! – отзвучало в цепочке команд, добравшись до прямых исполнителей.

Качнув носом, довернув на полрумба, «Чапаев» выправился на ветер, с его палубы кратчайшим интервалом один за другим в воздух взмыли истребители дежурного звена, на подъёме проходя траверзом мимо строя кораблей, уж затем забирая вправо на указанный пеленг.

* * *

На выполнение задачи направили звено Алелюхина, ранее уже успешно отработавшего слепое наведение по радиокоманде. Приоритет – сбить противника – предусматривал незаметный выход на цель и неожиданность атаки. Радиостанции истребителей стояли исключительно на приём. Уловить передачу с «Кондора», ведущуюся на ультракоротких волнах, по расчётам из-за слабости сигнала считалось затруднительным, почти исключая такую возможность. Точка перехвата предусматривалась всего в тридцати километрах от эскадры по той же причине скрытности, но в этот раз от корабельных радаров англичан. Согласно анализу радиометристов, фиксирующих всплески импульсов неких, конечно, вражеских РЛС (иных здесь быть не могло), авианосное соединение противника могло находиться где-то в пределах двухсот пятидесяти миль. А дальше, чем на пару сотен километров, британские антенны не глядели.

«Яки» поднялись на 4300 метров, заняв эшелон выше летящего навстречу чужака, специально спрятавшись в сплошном облачном слое.

Небо, усеянное отдельными кучевыми образованиями, а на определённых высотах слоистыми покровами с редкими разрывами, как нельзя лучше подходило для скрытого наблюдения за поверхностью – как для воздушного разведчика, так и для внезапной атаки, особенно когда тебя профессионально наводят по радару.

Шли плотным строем, чтобы не терять друг друга в серой неоднородной пелене, по стрелке компаса, по прямым указаниям диспетчера-оператора, отслеживающего на экране РСЛ все перемещения четвёрки «яков» и вражеской цели. Уже было понятно, что никакой это не «Либерейтор». Машина по отражённому ЭПР[28] сопоставима размерами с преследовавшими её одноместными истребителями.

Получив очередную лаконичную корректировку: «Цель у вас под крылом ниже на тысячу на контркурсе», Алелюхин повёл своих в разворот, спускаясь в пологой глиссаде, всё ещё прячась в облаках.

Теперь трансляция с корабля шла в постоянном режиме, отсчитывая сокращение дистанции сближения, в том числе и по высоте.

Решение атаки гвардии майор выбирал по обстановке, по ситуации, отказавшись от захода с хвоста. Мелькнувший ниже в облачной прорехе распластанный крыльями силуэт, показавшийся таким доступным, только подстегнул на энергичные действия. Качнув крыльями для внимания, отжав ручку от себя, командир бросил машину вниз, выходя в отвесное пикирование – намеренно, полагая, что стрелкý оборонительной пулемётной точки смотреть, задирая голову в зенит, не в пример хлопотней, чем обшаривать взглядом более острые углы.

Все четыре истребителя, набирая скорость, падали на жертву, точно хищные птицы на жертву. Навстречу неслись пронизываемые насквозь клочки эфемерной белой ваты, вражеский самолёт стремительно рос на глазах. Уже виднелось тускло поблёскивающее остекление задней кабины, где сидел второй член экипажа, выполнявший, как водится, функцию радиста – именно туда нацеливалась командирская машина. Важно было, чтобы противник не успел выйти в эфир.

Время сближения измерялось секундами, и те, кто находился внизу, никак не забеспокоились, всецело занятые наблюдением за водной поверхностью.

Внезапность была абсолютной… однако не обошлось без нестыковки. Британский пилот, видимо, для лучшего обзора вниз, вдруг чуть склонил машину на крыло, отчего та начала скользить вправо, как раз туда, куда собирался выходить из пикирующей атаки капитан.

Всё произошло настолько быстро, что Алелюхин успел дать лишь короткую пушечно-пулемётную очередь. Отпустив гашетки, бросая истребитель уже влево, пройдя в какой-то паре метров от чужой плоскости, едва не «наломав дров»[29]. В миг сближения атакованный самолёт заполнил весь вид, более чем ясно выявив характерное для «Файрфлая» развитое, не выступающее за профиль фюзеляжа остекление фонаря задней кабины, – опасения напороться на встречную пулемётную очередь заднего стрелкá оказались напрасными[30]. Туда он и метил, удовлетворившись разлетающимся крошевом.

Огонь ведомого, которому было уже чуть попроще, убил пилота. Вторая пара доработала закрутившуюся в штопоре машину.

Им даже не пришлось сообщать о победе, на экране радара всё было и так прекрасно видно.

* * *

«Файрфлай» ещё падал. На диапазонах, известно используемых британцами, ничего экстраординарного не прозвучало. Прослушивающие эфир операторы молча покачали головами в наушниках, поглядев на старшего вахты – мичман сразу же донёс наверх, что сбитый англичанин сообщить об атаке не успел.

«Скорее всего», – мысленно добавил принявший на мостике доклад капитан 1-го ранга Скопин. Не особо чтоб сомневаясь, однако нельзя было исключать и того, что британцы могли работать на какой-нибудь хитрой частоте.

Обнадёживало, что радио ловили и на других кораблях эскадры, проскочило бы что-то тревожное – известили бы.

– Смотрю я на все эти кошки-мышки, – вдруг завёл заглянувший на мостик штурман, – и скажу, будь бы «Чапаев» полновесным авианосцем, со сбалансированной авиагруппой…

– И что бы? – склонил голову кэп.

– Да то, что в нашем раскладе эскадра Левченко с британцами даже и близко не может сыграть в равную игру дуэли авианосцев – первыми найти и непременно первыми атаковать.

– Что сумели, то и построили. Ограниченный тоннажем «Чапай» несёт ограниченную функцию – прикрыть истребительным зонтиком эскадру.

– Хорошо. В таком случае какой смысл было тащить с собой за тридевятый океан эскадрилью Су-6, стоят сейчас в ангаре мёртвым грузом. Попытка поиграть в универсальность? На всякий случай, лишь бы былó? Пугнуть «Беннингтон» восьмёркой бомбардировщиков с 500-килограммовочками на подвеске? Против их-то ПВО? Сомнительно.

Ладно корыта «Либерти» утопить, но для этого вполне сгодились бы истребители-бомбардировщики. Як-9 с литерой «Б» брал до четырёхсот килограммов бомб. За глаза хватило б…

– А поднял бы он эту полную загрузку с короткой палубы «Чапаева»? – оспорил со снисходительным превосходством знатока Скопин. – А?.. ну?.. то-то!

Не спорю, унитарная машина – истребитель, способный провести штурмовку и бомбометание. К этому пришли к концу войны все воюющие стóроны. Немцы вложились в «Фокке-Вульф» – фронтовой Fw-190, япошки со своим палубными «Зерó» – те же 500 таскал, и не обязательно в режиме камикадзе. У американцев – «Корсар», а «Хеллкет» – тот так вообще мог подвесить чушку под девятьсот кэгэ, что не всякому одномоторному бомбёру под силу. Но взлетали они с таким грузом, обращу внимание, не с ограниченных палуб эскортных и вспомогательных авианосцев.

Теперь давайте рассуждать логично, исходя из того, что штаб ВМФ СССР во всём, что касалось всей этой рейдерской операции, планировал всё тщательно… а планировал он тщательно! – надавил Скопин. – В обязательном порядке подключив разведку в стане давешних союзников. Какой анализ? – по идее на атлантических коммуникациях у англосаксонских недругов на тот текущий период ничего особо серьёзного не должно было быть. Так как для конвойных операций большие корабли не требуются.

А против одного-двух эскортных авианосцев авиагруппа «Чапаева» вполне сбалансирована. Более чем достаточно.

То, что американский «Беннингтон» – здоровяк класса «Эссекс» – случайно оказался поблизости, тогда как, несомненно, необходим был на Дальнем Востоке, это и есть случайность.

Теперь британцы… – да, сумели оперативно вытащить в море три своих достаточно быстроходных в классе «Кинг Джорджа». Да, у них на театре имелись тяжёлые ударные авианосцы, но обратите внимание, тот же «Формидэбл» должен был отчалить на Тихий океан и задержался лишь из-за того, что вдруг сломался. Случайность.

Так что свои… какие-то, – сомнительно поправился Геннадьич, – резоны у Кузнецова и тех, кто занимался разработкой и планированием этой морской провокации, были.

* * *

Самолёты боевого патруля продолжали оставаться в воздухе, барражируя в ожидании, сжигая топливо, ходя кругами над эскадрой. И лишь по прошествии получаса, когда ничего не происходило, получили разрешение на посадку.

– С таким раскладом играть в кошки-мышки можно долго, – высказался о случившемся старпом.

– Это лишь отсрочка, – вяло возразил командир. – По всей логике самолёт-разведчик должен сохранять радиомолчание, нарушая его по факту обнаружения искомого. Так? Сколько он может находиться в воздухе? Час? Два? Потом они хватятся.

– Можно сказать, ужé, – известил старший помощник. Прижав к уху трубку прямой линии с постом РЛС, наморщив лоб, он выслушивал радиометристов. – Походу, к нам ещё один гость.

Доподлинно же ничто не указывало на то, что появление в ближней зоне очередного разведчика вызвано именно потерей «Файрфлая» или каких-то иных подозрений англичан. Размашистое маятниковое движение чужого самолёта было больше похоже на плановый осмотр сектора и предполагало отсроченный момент контакта.

– Не та это неприятность, – бросил кэп.

Это была именно та неприятность.

– Радар, – сухо известил старпом, приняв сообщение службы РТР, – пеленг совпадает на цель, несущая частота другая… у него бортовой радар.

Это меняло ситуацию. Дальность обзора самолёта-разведчика в режиме радиолокации от простого визуального увеличивалась вчетверо, если не больше. И время, когда четыре крупные засветки советских кораблей попадут в поле его зрения, измерялось уже в других единицах.

Пилотам истребителей экстренно отменили посадку. Выходящий на глиссаду командирский Як-9 с выпущенными шасси и гаком, прервав манёвр, дал по газам, прошёл с набором над палубой авианосца, вновь взбираясь на потолок.

Алелюхин, получая по радио указания по новой цели, консолидировал звено для следующего перехвата.

– А вот этого, возможно, и следовало бы сбить ракетой.

– Без разницы, – флегматично пожал плечами Скопин, провожая взглядом исчезающие точки истребителей. Невзирая на ожидаемую атаку силами двух британских авианосцев, он пребывал в совершеннейшем спокойствии. Даже в какой-то отрешённости. Что явно было заметно со стороны… вон, старпом покосился с непониманием. Или неодобрением.

«Может, я пережёг свой адреналиновый запас? Что ж, пусть старпом дёргается. Да молодые летёхи азартничают. А по мне, так через всё самое опасное мы перешагнули. Этот этап эскадра преодолела и без нашей помощи. Только лётчики там, очевидно, выложились полностью, судя по косвенным намёкам в повествовании. Надеюсь, что теперь…

Нет, ударить ракетой ещё не поздно – притормозить „Яки“, ребята на радаре в любом случае селектируют цели, в этих условиях своих не зацепят. Но для этого надо запрашивать флагман. Поскольку приоритеты приняты, есть план и субординация. А я не должен показывать эти метания: сказал – не будем тратить ЗУРы на лёгкие цели, вот и держи слово», – с упрямством повторил себе Геннадьич, неожиданно поняв, что твёрдость позиций – во всём – ему надо проявлять именно перед Левченко, а стало быть, перед его штабом, включая замполита и местного особиста.

Поняв, почему: «Я готовлюсь к встрече с товарищем Джугашвили. Ему, не сомневаюсь, по возможности составят мой полный портрет – что за фрукт, что из себя представляю. На основе которого и начнётся разговор. Я не дам вождю поводов играть со мной, как он любит это делать со своим окружением».

Повернувшись к помощнику, повторил:

– Без разницы. Отделаться от авианосцев всё равно не получится. А ту же работу сделают и истребители, с учётом тепличных условий четыре к одному. У них получится.

У них получилось. Им хватило короткого взгляда, чтобы узнать характерный высокоплан «Барракуды» – палубная машина далеко не выдающихся характеристик.

Англичанин летел на двух тысячах, бодая попадавшиеся на курсе облака, то ныряя в них, то вновь появляясь, очевидно, полагаясь в основном на радар – высота ему была необходима как раз для лучшего поискового обзора.

Где-то там, за остеклением длинного совмещённого фонаря, вертел башкой задний стрелок, и его спаренный 7,7-мм «Виккерс», в принципе, мог доставить неприятности.

Алелюхин не раздумывал, у него подходило к концу топливо. Поднырнув под самолёт противника, он исполосовал тому беззащитное брюхо. Ведомый, как положено, поддержал, да так, что второй паре даже не понадобилось тратить боезапас, незадачливый разведчик, грузно перевернувшись на крыло, камнем свалился вниз.

* * *

И в этот раз отслеживающие эфир операторы службы радиоперехвата выказали полную уверенность, что на частотах врага ничего не проскочило – экипаж самолёта-разведчика не успел не то что сообщить на свою базу о контакте, но даже что-либо вякнуть паническое, предсмертное.

«Удачно сработали, – выкуривал очередную паузу ожидания командир крейсера „Москва“, – был бы толк. Тянем, оттягиваем… и ладно мы тут, ракеты жрать не просят, сидят себе в барабанах погребов, расчёты штаны за пультами протирают. А пилотяги на „Чапаеве“ в ожидании взлёта, поди, совсем там извелись – как на иголках. Да плюс движки на прогреве от непонятностей тоже, наверное, гоняют, издерживая матчасть и горючку.

Ресурсов у двух авианосцев англичан с лихвой, и в запасе ещё больше светового полудня, на час раньше, на два позже, не мытьём, так катаньем, найдут, отыщут и атакуют. Как говорится, чему быть…»

…того не миновать

Время едва успело подойти к полудню, когда следящие за воздушным пространством операторы радиолокационных станций стали фиксировать заметное оживление на юго-западных румбах.

Уже следующий их доклад исключал какие-то иные толкования – сами британские авианосцы были недосягаемы для РЛС, скрываясь за кривизной земли, но на экранах те засветки каких-то английских самолётов, что поодиночке отлипали с линии горизонта по мере набора высоты, начинали собираться в стайки, порой сливаясь единым наложением, группируясь, выстраиваясь на очевидный боевой курс.

БИУС выдала предварительные данные и расчёты по дистанции, которая начала медленно втягиваться.

– Множественные воздушные цели. Пеленг 240 градусов, дистанция 270, подлётное время в зону поражения ЗРК «Шторм» сорок минут.

– Ненадолго мы… ушли от графика, – Скопин взглянул на часы, – всего-то на час с копейками. Что ж, цветочки понюхали, настал черёд срывать ягодки… россыпью. Приготовиться к бою.

Эскадра, развив скорость до максимума, перестраивалась, рассредоточиваясь из расчёта держать строй пеленга. Приходилось учитывать потери «Кронштадта» в зенитном вооружении, а лёгкий «Чапаев» достаточными средствами не обладал изначально. Линейные корабли конфигурировали совместное ПВО, отвернув севернее – не ахти какая мера в потребности увеличить дистанцию на милю-другую для приближающегося неприятеля.

«Кондор», тот и вовсе теперь шёл обособленно, готовясь держать углы для ЗРК «Шторм», разворачивая пусковые установки на правый борт, откуда ожидался наплыв самолётов противника. Противовоздушные средства крейсера переходили из оперативного режима в боевой.

– Цели сопровождаю всеми комплексами! – отчитался командир ракетно-артиллерийской части.

Курс «Чапаева» пока подчинялся ветру, перекладкой рулей авианосец заносил корму, выправляясь так, чтобы белые дымы шашек на полётной палубе стелились от носа ровно по оси корабля. Эскадрильи поднимались на крыло по тревоге.

Главное оружие авианосцев – это их палубная авиация, самолёты и пилоты, порой списываемые на потери боевые единицы, практически разменные. То, что в каждой кабине живой человек, не меньше любого другого желающий остаться в живых, статистику войны не волнует.

Незатейливо и убийственно мотивированные лётчики накручивались комэсками во всё той же парадигме: потеряем палубу… выведут из строя линейные корабли – всё одно тогда всем погибать в этом холодном океане вдали от родных берегов.

Однако каким-то образом средь личного состава прошёл слушок, что этот бой последний – перемолоть содержимое ангаров ещё вот этих двух вражеских авианосцев, и больше англичанам выставить нечего. Это породило некое противоречие – непременно защитить свои корабли, разбиться в лепёшку, но и себя по возможности сберечь. Тем более, когда так наглядно обещали вытащить, непременно вытащить всех в случае приводнения.

Конечно, никто из них не помышлял о заведомой смерти. С её постоянным соседством за годы войны успели свыкнуться – чему быть, того не миновать. Однако в первую воздушную драку над океаном с американцами «Беннингтона» шли в каких-то других настроениях. С бóльшим оптимизмом, что ли? Или правильней будет – с расчётливым и в какой-то степени бедовым оптимизмом. Сейчас же, когда казалось, что вот совсем немного, и прорвёмся домой, умирать не хотелось совершенно.

Инструктаж – уже не по разу, и ещё вдогонку, на ходу, топая гурьбой, придерживая свисающие на ремнях кожаные лётные планшеты с расписанными тактичками, ещё раз обмениваясь деталями, переговариваясь, балагуря…

– «Девятые» на неполной заправке, – напоминал командир 6-й эскадрильи, – бой не обещает быть долгим, а нам лишние секунды на виражах не помешают[31].

Один из пилотов с заметным украинским акцентом перебирал навскидку, загибая пальцы, ведя условный подсчёт:

– …и эти, прибывшие чи с «Москвы», чи с «Кондора», обещали сразу на дальней дистанции выключить у бриттов минимум 30 машин.

– Ой, щедро, – не без насмешки подцепил услышавший Степаненко[32] из алелюхинского звена. – Видáли мы, как «Либерейтор» ракетой сшибло. Те глазом не моргнули, вжик – и посыпались! Но, говорят, очень ценный и невосполнимый ресурс эти ЗУРы. Видать, наши шкуры менее ценные. Меняем шкуры на ЗУРы…

– Так, разговорчики, – вмешался командир авиагруппы Покрышев, явно повторяя уже обговоренное. – Сами же видели, в каком состоянии зенитки на наших линейных? На «Кронштадте» так вообще всё в хлам, а тут такое подспорье. Тем более ударят они по эшелону выше, где будет следовать эскорт – по истребителям. Так что берём, что дают.

Довожу ещё раз: наверх, пока работают зенитными ракетами, не соваться – попадёте под раздачу. Слушать эфир внимательно. Внимательно – позывной «Кондора».

И ещё, не преследуйте отстрелявшихся. Пусть уходят. Не зарабатывайте себе дешёвые очки. Сбросившие бомбу или торпеду угрозы кораблям уже не представляют. Японцы вон, слышали ж все, как на этих граблях сплясали, просрав четыре своих авианосца.

– Справились с американцами, задавим и этих.

– Ты смотри, как бы искупаться в ледяной водичке не пришлось.

– Во-во, не зарекаемся, мужики. Кстати, не забыли? Собьют, окажетесь в море, будут спасать с вертолёта – следите, чтобы конец верёвочной лестницы или люльки обязательно обмакнулся в воду. Хватайтесь только опосля этого, иначе можно получить хороший удар током статического электричества.

* * *

Отлаженная процедура взлёта заняла несколько минут. Неполные три десятка машин, уже в воздухе набирая высоту, собирались поэскадрильно, разбиваясь звеньями, ложась на курс, не спеша, на крейсерской скорости – времени покрыть сорок с лишним километров для выхода на рубеж у них было вполне.

«Чапай», выбросив в воздух истребители, тут же отвернул вслед за линейными кораблями.

Точки соприкосновения

Для англичан – находящегося на оперативном острие авианосного соединения – локализация местоположения советских рейдеров далась не прямыми действиями ведения круговой воздушной разведки, а совокупностью мер, косвенно дополнивших друг друга.

Во-первых, просчитав очевидность маршрута русских, аналитики штаба, не смущаясь весьма расплывчатой формулировкой, продолжали утверждать: «Они должны быть где-то поблизости».

Второй пазл внесла служба радиотехнической разведки. Спонтанно регистрируя работу посторонних радиолокационных станций с разных направлений (сигналы эффектом дифракции и переотражений распространялись далеко за радиогоризонт), предугадать искомый источник хорошо обученные специалисты были вполне способны. По крайней мере, предоставив начальству рекомендательные выводы с уже более точными координатными привязками.

Службе радиоперехвата даже удалось засечь какие-то переговоры русских. Правда, на запрос с мостика о пеленге радисты ответили, что «частота плавает, пеленг берётся неточно, но… где-то рядом».

Два пропавших разведывательных самолёта на обозначенных румбах окончательно дали то нужное подтверждение и сектор, где находится враг.

Возглавлявший авианосное соединение контр-адмирал Филип Вайен прекрасно понимал, что навигационные данные по-прежнему остаются приблизительными, точное место советской эскадры просчитывалось обобщающей оценкой. И что следовало бы произвести доразведку, однако…

Вайен считал, что времени у него на лишние телодвижения нет, подозревая, что одним разом дело не образуется, и что запланированный воздушный удар придётся повторить – возвратившиеся самолёты надо будет снова заправить, перевооружить, а это время, время, тогда как день в северных широтах короток. А назавтра погода вновь может испортиться.

* * *

В 11:45 британские авианосцы развернулись на ветер, и первые из сгрудившихся в корме палубных машин побежали на разбег.

Процедура взлёта неоправданно растянулась, невзирая на то, что использовалась так называемая экономичная схема – с отсрочкой для истребителей эскорта, с тем чтобы избавить их от необходимости кружить над соединением и жечь горючку в ожидании очерёдности остальных эскадрилий.

Первыми поднимали ударные самолёты: штатные «Барракуды» HMS Formidable, большей частью из-за низких лётных характеристик используемые предпочтительно в качестве пикировщиков. Нагруженные одной 1600-фунтовой бронебойной или тремя 500‐фунтовыми бомбами[33], они медленно взбирались на эшелон 16 тысяч футов (пять километров). Следом и параллельно с палубы «Индефатигейбла» оторвались торпедоносцы, этим высоко подниматься не требовалось.

Более скоростные истребители нагоняли всех уже на дистанции следования, общий сбор осуществился на марше, формируя отдельные и сводные группы. И как бы там контр-адмирал Филип Вайен не загадывал с оговоркой, что потребуется провести повторный налёт, в первый он вложил всё и всего по максимуму, рассчитывая на комбинированный, но цельный удар. Вплоть до того, что предпочёл усилить атакующие силы лишними истребителями эскорта, оставив в воздушном патруле подле авианосцев почти номинальное прикрытие – всего шесть «Сифайров».

Собственно, не особо и рискуя, свидетельства американцев с «Беннингтона» упоминали о безуспешной контратаке русских лишь восемью палубными пикировщиками, два из которых они вроде бы как сбили. И вряд ли советский малотоннажный авианосец в плане ударников располагал чем-то бóльшим.

«А коли так, встречный налёт нам не грозит. Вряд ли они позарятся отправить то малочисленное, что у них осталось, против наших бронированных палуб», – рассудил стоящий на мостике авианосца командующий соединением.

Его сейчас едва ли не больше беспокоило мизерное количество кораблей эскорта, на которые в преддверии большой линейной драки раскошелился адмирал Мур, выделивший всего четыре эсминца и ни одного крейсера. Всё то время, пока проводились взлётные операции, авианосцы, вынужденные выдерживать строгий курс, оказывались в очень уязвимом положении для атаки из-под воды. Всё ещё рыскающих в океане недобитых нацистских субмарин никто не отменял.

Наконец два тяжёлых корабля, выписав четырёхрумбовую дугу, вновь развернулись, в этот раз вслед ушедшим самолётам, набирая доступно полный ход в целях сократить по максимуму расстояние, чтобы повысить шансы для тех возвращающихся экипажей, машины которых, возможно, будут повреждены в ходе сражения.

Провожая взглядом взлетевший последним торпедоносец, задержавшийся из-за каких-то неполадок в двигателе, Вайен ещё подумал, что это знáковый момент для Королевского флота:

«Наша палубная авиация, наверное, впервые полновесно и самостоятельно выступает против именно авианосных сил противника. Да ещё и далеко в открытом океане»[34].

И подивился превратностям судьбы – назначенный командиром 1-й эскадры авианосцев Королевского флота в составе Восточного флота, он должен был отправиться на Тихий океан в рамках союзных операций против Японии. Авария в машинах «Формидэбла» задержала и его, и корабль в Гибралтаре.

А теперь всем им предстояло сразиться с русскими.

«Воистину с безумными русскими, коли они отважились бросить вызов британскому флоту», – контр-адмирал слышал, как со сдерживаемым возбуждением переговаривались за спиной офицеры штаба, оценивающие шансы на быстрый успех – армада в небе выглядела внушительно.

Их уверенность стихийно передалась и Филипу Вайену.

* * *

Можно было признать, что к концу 1944 года (практически к концу войны) британская палубная авиация, наконец, обрела боевую полноценность. В немалой степени за счёт американских самолётов ленд-лиза, лишь упрямством традиции (доброе старое английское) продолжая держать в ангарах своих авианосцев доморощенные «Сифайры», «Барракуды», «Файрфлаи» и даже прочие «Суордфиши».

Хотя в настоящий момент доля заокеанских машин в составе обеих авиагрупп была невелика. Задержавшийся на палубе «Индефатигейбла» TBF Avenger принадлежал 820-й эскадрилье торпедоносцев, насчитывающей 21 самолёт.

На «Формидэбле» базировалось шестнадцать F4U Corsair, переведённых на авианосец ещё в июле. Однако полноценного опыта истребительных воздушных боёв на «Корсаре» британские пилоты, по сути, не получили. Скорей он был даже отрицательным, действуя против немцев (удары по «Тирпицу») при полном господстве англичан в воздухе, они больше занимались штурмовкой наземных или морских целей.

Ныне, в формирующейся ударной волне, эти почти 6-тонные машины, лучше всего приспособленные для боя на больших высотах, шли выше всех, имея задачу атаками сверху отсекать противника от пикировщиков. Либо же пытаться вытянуть русских со средних и малых высот наверх, где тяжёлые американцы с мощным мотором будут иметь преимущество. Хотя никто из британских скуадрон-лидеров и флайт-лейтенантов[35], зная тактико-технические характеристики советских истребителей и в целом всё же проникнувшись осознанием, с какого класса лётчиками им придётся сражаться, на это особо не надеялся.

Против лёгкого в манёвренном бою «Яка» на средних высотах прекрасно подходил Seafire – чистый британец, сочетавший и скороподъёмность (приоритет на вертикали), и хороший потенциал на виражах. При том, что в обновлённой модификации в приближении максимальной взлётной массы этот истребитель кампании Supermarine тоже тянул к пяти тоннам.

Часть «Сифайров» – три флайта охотников, не связанных задачей прямого прикрытия, также держали высокий эшелон, остальные семь рассредоточились где-то посередине между пикировщиками и торпедоносцами, так чтобы поддерживать с ними визуальный контакт, иметь быструю реакцию для защиты и тех, и других.

Кроме всего прочего, в непосредственной опеке «Эвенджеров» участвовала неполная эскадрилья «Файрфлаев» – этот двухместный и не менее тяжёлый истребитель благодаря использованию усиленных закрылков превращался в подобие полутораплана с весьма хорошими показателями по манёвренности на малых скоростях.

Идущие в авангардном составе «Барракуды» модификации ТВ Мк. II, оснащённые радарами дециметрового диапазона с дальностью обнаружения крупных надводных целей до 66 километров, должны были закрыть (по месту и по факту) вопрос с более точным указанием местоположения эскадры русских. В распоряжении британцев оставалось ещё три таких самолёта. Растянувшиеся поисковым веером разведчики вполне перекрывали необходимый сектор, чтобы не пропустить врага.

Формирование больших ударных групп – с этим у англичан, в отличие от известных авианосных коллег, американцев и японцев – всегда получалось неважно. Однако в этот раз они расстарались, подойдя к делу организации самым тщательным образом, собрав из авиагрупп двух своих тяжёлых авианосцев две отдельные, но взаимосвязанные волны.

Учитывалось подлётное время, необходимое для выхода в район нахождения неприятеля, учитывалось, что за это время вражеские корабли покроют какое-то расстояние и, возможно, они сменят курс.

Наряду с этим, руководивший всем боевым вылетом групп-кэптейн (group captain) понимал – придётся очень постараться, чтобы выйти на противника, сохранив координацию между всеми элементами. Как понимал и то, что едва начнётся бой, всё только усложнится. До полного раздрая. И тогда каждая эскадрилья будет выполнять предписанное задание самостоятельно.

Немаловажным плюсом офицер считал сложившиеся погодные условия: бóльшая часть небосклона была усыпана слоисто-кучевыми облаками с разрывами по разным эшелонам, что было благоприятно для ударных самолётов, но не для кораблей, даже если те ожидают атаки.

«От радаров за тучами, возможно, и не спрячешься, – рассуждал групп-кэптейн, – но у экипажей пикировщиков имеются хорошие шансы для визуально незаметного выхода на цели».

* * *

Динамика событий развивалась встречно.

Идущая на правом фланге дозорная «Барракуда»: авиаспециалист 2-го класса в световых всполохах осциллографа радарной установки выявил признаки надводных целей, схватился за ларингофон внутренней связи, затребовав у пилота довернуть машину, чтобы сориентировать антенны и яснее распознать зацепку… потратив полторы минуты на свою уверенность в обнаружении. За это время самолёт успел пролететь десяток километров, входя в зону действия ЗРК «Шторм».

С крейсера «Москва» вели ситуацию много загодя. Такие цели, как полезшие на пятикилометровый эшелон поршневые монопланы, были взяты радиолокационной станцией «Восход» с предельной дистанции, едва те появились в поле обзора. На выносном индикаторе РЛС пункта управления рябило отметками – многочисленные точки с переменными скоростными показателями, кучкующиеся на разных эшелонах. Специалисты в БИЦ пока не выделяли какого-то конкретного построения вражеских эскадрилий, сообщая лишь текущий пеленг, общий курсовой вектор и неукоснительно на сближении меняющуюся дистанцию. Карта-сетка секторального ПВО была предварительно испещрена трассами проводки воздушных целей, предполагая отражение атак с различных высот и направлений.

Картинку дополнила появившаяся из-за радиогоризонта низколетящая россыпь. И по мере того, как сами британцы формировали свои группы, операторы смогли определиться с тактическим рисунком воздушного налёта, безошибочно выявив две атакующие волны, ненамного разделённые по дистанции и в небольшом интервале друг от друга. Никаких тебе заходов с флангов, намечающихся фальшь- или отвлекающих ударов. Но это, наверное, пока… И если успеют.

Оба «Шторма» взведены, в носовой части корабля двухбалочные пусковые установки с нанизанными ракетами развёрнуты на траверз, сориентировав углы наведения, замерев наизготовку.

Происходил запуск боевого цикла. Данные с радиолокационных постов поступали в бортовые ЭВМ. Система обработки информации могла взять на сопровождение сразу до пятнадцати целей, определяясь по дальности, азимуту, углу места, подав указание на систему приборов управления стрельбой, высчитав в режиме экстраполяции траектории полёта и координаты упреждения – точку встречи ракеты и цели. Отбивались валидные, закреплённые в правилах боевой работы доклады и команды, озвучивались все предстартовые указания.

– Курсовой параметр целей в пределах возможностей комплекса. Принять целеуказание! Режим основной!

– Пост № 1, целеуказание принято! Сопровождаю!

– № 2 – принято! Цель в параметре. Сопровождаю!

– Стрельба по готовности.

– Есть «первый»… пуск!

– «Второй» – пуск!

С обеих установок почти одновременно сошло по ракете, уходящих вверх по наклонной траектории. Изначально густые дымные шлейфы по мере удаления изгибались неровными белыми дорожками, сходя визуально на нет, становясь всё менее заметными.

На мостике корабля секундомерным отсчётом начали принимать первые доклады. После схода ракеты с ПУ параметры её работы и встречи с целью фиксировались для последующего анализа, делая соответствующие записи в журналы. Каждый расчёт ЗРК – № 1 и № 2 вёл свои цели и свои счета сбитых.

– «Первый» – подрыв! «Второй» – угол места падает, есть поражение.

Сражение началось.

«Тихоходные поршневички, что семечки – только щёлкать», – продефилирует мыслёй будто отстранившийся, позволивший подчинённым делать своё дело командир. Но если честно, не так-то уж и беспечно, но проведя в уме скороспелый расчёт. Взяв навскидку все переменные, включающие необходимые манипуляции на предстартовую подготовку, подлётное время ракет с сокращающейся с каждой минутой дистанцией. А самолёты англичан всё ближе и ближе…

«Если б нам идти в одиночку, и массированная атака вся на нас, перещёлкать все эти семечки до ближней зоны… хм, могло бы просто не хватить времени. Стóит задуматься».

* * *

Ещё не успели сработать командно-исполнительные связи – с начала радарного обнаружения эскадры русских прошли минуты две-три – никто ничего не ожидал, ничто не предвещало наличия поблизости вражеского истребительного патруля… а они вдруг начали терять первые машины.

Сразу досталось идущим в авангардном опережении высотным истребителям «Формидэбл». Пилот с затесавшейся меж ними дозорной «Барракуды», поглядывая то на приборную доску, то по сторонам, с некоторым недоумением проводил взглядом падающий с тонкой струйкой дыма «Корсар» – ни тебе пушечно-пулемётных очередей, ни видимых повреждений – летит самолёт… падает самолёт. Последнее – всплеск и круги на воде.

Затем прямо у него на глазах чем-то сшибло второго, идущего буквально по соседству чуть впереди. В этот раз причина поражения явственно наблюдалась ударившей снизу огненной вспышкой.

«Барракуда» шарахнулась в сторону, ложась на крыло, отваливая с нисходящим скольжением. С её борта оператор установки РЛС, сглатывая от спонтанной невесомости подкативший к горлу комок, взахлёб передавал выявленные координаты – направление на корабли противника, – смысла в соблюдении радиомолчания уже не было.

Для воздушных стычек вот такие неожиданные атаки из-за облаков или со стороны солнца вполне характерны. Лётчики-истребители ещё сохраняли выдержку, держась друг друга, оставаясь в прежнем строю – лишь начали дёргано, точно нервически, поигрывать курсовой устойчивостью, покачивая на элеронах крыльями, головы за остеклением фонарей крутились на все сто, выискивая угрозу, подбадриваясь на общей частоте: «Смотрим… смотрим… где они, где? Снизу никого… не вижу».

Второй «Корсар»… Прямо под его коком внезапно раскрылся букет огненно-дымной шрапнели, иссекая осколками двигатель, вмиг задымивший, теряющий мощность, как обрубленного увлекая вниз.

Эфир взорвался: «Кто?! Откуда?! Где неприятель? Что за чертовщина!»

Рой тупоносых машин с конструктивно изломанными крыльями заметался, продолжая нести потери, не видя ни самого противника, ни его пулемётных трассеров – тугие, зримо пульсирующие жгутики, дающие направление на агрессора и некий шанс ввязаться на равных. Ныне же, когда небо вокруг тебя закручивается «бочкой»[36], чередуя верх-низ, глаза ищут тёмные силуэты или тени вражеских самолётов, а видят лишь стремительные дымным росчерком тени из ниоткуда, не поддающиеся ответной реакции, разящие соседей… если не тебя самого.

Командиры эскадрилий, недоумевая, кто же их так точно и умело выносит, окриками пытались скоординировать действия. Первым здраво стал мыслить тот, кому было положено опомниться. Ещё не успевший ничего толком накомандовать групп-кэптейн при обязанностях контролёра атаки, издалека в разрывах слоистой облачности заметил тянущиеся демаскирующие дымные хвосты, угадав в них ракеты. Видел, как одна забрала пикировщик: сначала вспышка непрямого попадания под брюхом самолёта, и через миг детонация подвешенной бомбы – страшное и фееричное зрелище разнесённой в клочья «Барракуды». Офицер утратившим лаконичность голосом известил: «Смерть приходит снизу-спереди», на эмоциях вместо «угроза» употребив именно «doom»[37].

Поправ изначально декларируемую согласованность, среди скуадрон-лидеров и флайт-лейтенантов в неизбежном выплеске адреналина и потребности что-то делать случился разлад, нарушивший слаженное построение. Каждый принимал решение за себя и за своих. Кто-то импульсивно увёл эскадрилью от опасности снизу – вверх… и их настигало уже там. Кто-то более напористый кинулся навстречу нераспознанному противнику, пробивая слой облаков ниже.

Примечательный штрих. Лейтенант Айвор Морган из 894-й эскадрильи[38], у которого буквально перед носом был сбит ведомый идущей с превышением пары, с перепугу бросил свой «Сифайр» в резкий вираж. Наверное, и не догадываясь, что тем самым практически сумел уклониться от сработавшей от дистанционного взрывателя предназначавшейся ему ракеты. Покувыркавшись, с изуродованной плоскостью и обвисшим элероном Морган развернулся, потянув домой, вцепившись двумя руками в рычаг управления, отжимая влево, старательно удерживая норовящий опрокинуться на крыло истребитель.

Возможно, подобный подранок от воздействия ракет оказался не единственный, но лейтенант первый сел на свой авианосец и первым составил подробный отчёт о внезапной атаке врага неопознанными высокоточными средствами.

С того момента, как всё началось, строй пикировщиков нарушился, восемь «Барракуд» уже падали вниз, волоча за собой клубы чёрного дыма, распуская вслед зонтики парашютов. Ещё два повреждённых бомбардировщика повернули назад, управлявшие ими пилоты отчаянно надеялись дотянуть израненные машины до ожидающих возвращения палуб.

Из группы «Индефатигейбла» урон понесли идущие на четырёх тысячах «Сифайры».

Офицер-координатор пытался обозреть всю ситуацию целиком (точно пастух всё стадо), срочным запросом в эфире у командиров сориентироваться по ситуации. Вдруг выяснив для себя характерное – низколетящие торпедоносцы, как и прикрывающие их на превышении 1300 футов «Файрфлаи» атаке не подверглись…

Долго не раздумывая, приказал всем уходить с высоких эшелонов!

Из каких соображений? Скорей из интуитивных, исходя из того, что вот – лежало на поверхности. И как бы там ни было – решение, относящееся к разряду спонтанных, оказалось своевременным. Сам того не подозревая, командир соединения нарушил некие «распаковки» неприятеля.

* * *

Полковник Покрышев, командир авиагруппы «Чапаева», вёл своих.

Вёл достаточно компактной группой, не было нужды преждевременно рассредоточиваться, информация о противнике поступала в исчерпывающем виде. На взгляд полковника, даже в слишком исчерпывающем: согласованность, а точнее, специализация в очерёдности – сначала ракетного удара, а уж потом выхода на сцену истребителей, была выверена до минут и до считаного километра дистанций. Поэтому тот, кто сидел на радиочастоте координатором (тактическое управление на данном, начальном этапе возлагалось на КП «Кондора»), озвучивал группе перехвата чёткий курс и скорость полёта, назначая, как скоро надо будет выходить в атаку.

Помимо прямых указаний, в дополнение Покрышев держал на коленке планшет с тактичкой, расписанной по тем же минутам, видел, насколько мало с наступления активной фазы у него этих минут.

Приняв по радио уведомление, что с пусковых «Шторма» сошли первые ЗУРы, полковник покачал крыльями, привлекая внимание подчинённых, по-прежнему не желая нарушать радиомолчание. Он ещё рассчитывал, что заходя с угла во фланг, для противника они пока не разгаданы.

Обратив на себя внимание, командирская машина начала плавный подъём. Вслед с таящегося бреющего на удобные и оптимальные для боя средние высóты полезли и остальные истребители: «троечки» второй, третьей и четвёртой эскадрилий, «девятые»[39] – пятой и шестой.

Поглядывая на циферблат часов, отсчитывая отрезок времени, отведённый по плану на ракетный удар, Покрышев успел подумать о быстро сокращающейся дистанции: «Скоро. Ещё немного и…», как его нагнал ведомый, жестикулируя, мол, глянь туда, указывая налево.

Повернул голову…

Сквозь усеянное облаками, а где и чистое пепельной голубизной небо тянулись белые дорожки выхлопа, оставляемого ракетами. Проследив за ними взглядом, снова возвращая обзор вперёд, наконец, увидел главное: тёмные точки вдалеке, их было много – с двух авианосцев. Они скоростью сближения, острым намётанным зрением и просто пониманием быстро превращались в распластавшие крылья-крестики, всё ещё похожие на стаю вóронов, неестественно ранжированных строем. Этот строй вследствие ракетной атаки – там-сям возникающие белыми ватными клубочками разрывы – начинал ломаться. Ещё сохраняя инерцию направления полёта, чёрные крестики стали рассыпаться, уходя на низы, кто-то тянул чёрные дымы, кувыркаясь, теряя части себя обломками.

В виду противника рука словно сама потянула ручку газа, набирая мощь и скорость.

«Пора?»

Планшет соскользнул с колена, застряв за креслом, радио контролёра молчало.

«Пора! Сейчас мы вам…»

Ещё было не пора, но встречно сходящиеся скорости оказались выше расчётных.

– «Шестая» – торпедоносцы на сорок пять ваши, «пятая» – вам разобраться с эскортом, – распределял он эскадрильи по целям, указывая градусы направления и километры высоты, – «вторая» – ваша группа справа на четырёх с половиной, «третья» и «четвёртая» – за мной!

Можно было упрекнуть Покрышева, что он немного форсировал события. Но и его понять можно – слишком мал был зазор от порога дальности противодействия зенитных ракет (55 км) до зоны ответственности истребителей воздушного заслона. И слишком близко от кораблей им предстояло встречать атакующих англичан – для торпедоносцев проскочить пару десятков километров до рубежа сброса это буквально минуты. А его, командира авиагруппы, ещё на стадии планирования что Осадченко[40], что замполит основательно накрутили, и всем остальным перед вылетом мозг выели – допустить врага к кораблям нельзя ни в коем случае.

* * *

Крейсер «Москва»…

Операторы радиотехнического дивизиона, ведущие мониторинг ситуации по методичному отстрелу воздушных целей, наблюдали на своих радарных экранах несколько десятков (более сотни) засветок, россыпи на разных высотах – выше, ниже, в разносе меняющихся дистанций.

Селекция целей ещё сохранялась, однако преждевременный выход на перехват истребителей «Чапаева» – заметное и неукоснительное сближение – нарушал внятную и относительно устойчивую картинку. Ко всему, британские самолёты верхних эшелонов резво ушли на средние высоты, где и должен был вот-вот завязаться встречный воздушный бой. Иначе говоря, всё быстро шло к тому, что разобрать, где свои, а где чужие скоро станет невозможным.

Пытаться притормозить Покрышева уже было неактуально, офицер, поддерживающий канал связи непосредственно с командиром авиагруппы «Чапаева», попросту не успевал – очевидно, противники уже видели друг друга визуально, кинувшись навстречу. Довеском вдруг выяснилось, что радиостанции противоборствующих сторон настроены на одну волну, и понятно, сейчас пилотам переходить на резервную уже не с руки. Эфир вмиг заполнился английской и русской речью – окриками предупреждений, указаниями, командами, и всё это в эмоциональном предвкушении схватки.

Операторы БЧ-7 ещё сопровождали отдельно идущие самолёты противника, подпадающие под категорию уверенная цель, однако предупредили о вероятности ненароком сбить своих.

Капитан 1-го ранга Скопин на ходовом мостике поддержал опасения:

– Надо заканчивать. А то будет нам дружественный огонь, friendly fire, как говорят наши визави, чтоб им всем опоноситься.

– Несход ракеты! – вдруг выдал пост ЗРК № 1.

– Что за дела? – немедленно отреагировал кэп. И не дожидаясь ответа, приказал: – Всё! БЧ-2 – дробь! «Первому» немедленно разобраться в причинах сбоя. Жду доклада.

Сидящие за пультами мичманы из группы управления ракетным оружием довели свои уже выпущенные ЗУРы, отрапортовав: «Такая-то по счёту цель поражена».

С ходового мостика было видно, как возле не отстрелявшейся пусковой установки – ракета даже не встала на направляющие при подаче из погреба, – появилось несколько человек, закопошились. Командир зенитно-ракетного дивизиона лично отправился разбираться в причинах неисправности.

Вместе с тем всё шло своим чередом. Поступили доклады о расходе. Была дана предварительная оценка результативности из расчёта скорострельности, интервалов между пусками, выбора удобных целей, переноса огня на другие группы самолётов. В том числе зафиксировано минимум два срыва атаки с уходом ракет с траектории.

В целом Скопин мог бы быть довольным – своё заявленное обещание они выполнили. Примерно около тридцати британских самолётов было сбито или повреждено с невозможностью дальнейших действий. Расход составил тридцать четыре ракеты. Хотя под это дело он готов был выложить на стол до пятидесяти единиц. Не задалось…

Распоряжением «Лево на борт» крейсер поворачивал вслед ушедшей эскадре, сейчас для них также имело смысл как можно больше разорвать дистанцию с приближающимися ударными волнами противника.

* * *

И ведь до недавнего времени они с полным основанием могли рассчитывать на успех. Простая арифметика: обладая превосходством в общем количестве самолётов (в разы), можно было тактически распределить задачи. Свободные «Сифайры» и «Корсары» в статусе охотников завяжут с русскими бой на выбивание, в то время как истребители непосредственного прикрытия будут срывать атаки на опекаемые ими ударные группы, не вовлекаясь в «собачью свалку»[41]. Добавить к этому собственные оборонительные точки пикировщиков и торпедоносцев – свинца и огня на каждый самолёт неприятеля приходилось более чем достаточно.

В битвах с люфтваффе англичане успели наработать некие стандартные и нестандартные приёмы, вполне успешно показавшие себя против такого грозного противника, как германские эксперты[42]. Логично, что опыт советских ВВС оттачивался на тех же оппонентах, в тех же почти классических правилах воздушного боя. Чего-то сверхвыдающегося от русских никто из пилотов британских FAA[43] резонно не ожидал, более того, многие уверенно ставили свой класс выше.

– В конце концов, неуязвимых нет, били матёрых асов Геринга, справимся и со сталинскими соколами, – звучало на инструктажных брифингах. Разбегавшиеся по боевой тревоге по самолётам лётчики, влезающие в тесные кабины «Сифайров», перешучивались, бравируя:

– Ну вот, пропустим очередную стряпню местного корабельного кока. Что ж, джентльмены, на ланч сегодня у нас будут поджаренные «иваны».

Так что присутствия духа и решимости им было не занимать.

Понесённый первичный урон от ракет не сильно повлиял на индивидуальный настрой экипажей. Сбитые вышли из игры, и их голоса уже не тревожили воображение. Даже смотрящий групп-кэптейн не до конца и не полностью оценивал количество выбывших. Да, пусть и списав что-то на безвозвратные (в приблизительной оценке), он по-прежнему мог рассчитывать на преимущество в свободных истребителях. Минимум на паритет.

Реальность оказалась иной. Вдруг выяснилось, что здесь всё стандартное и запланированное работает мало. Русские разбивали все схемы. Ворвавшись в боевые построения англичан, схлестнувшись в первом огневом контакте и взяв первые жертвы, советские машины хаотично рассы́пались по пространству боя, неожиданными наскоками оказываясь везде и всюду. Разбивая собственные слётанные пары, они действовали эффективно и в одиночку, лишь накоротке порой отвлекаясь от непосредственно выбранных целей, по необходимости стряхивая с хвоста товарища какой-нибудь вцепившийся «Корсар».

* * *

– Только так, – взвешивал и, в свою очередь, наставлял на предполётном инструктаже Покрышев, – при том неравенстве сил для нас тактика боя только на непредсказуемых и хаотичных элементах маневрирования! Только так своим меньшим числом удастся оттянуть на себя как можно больше истребителей. Только в этом случае назначенные эскадрильи смогут относительно беспрепятственно выбивать несущие угрозу кораблям торпедоносцы и бомбардировщики.

Подчинённые, немало кто равный командиру по званию, кто-то с бóльшим боевым опытом и количеством сбитых, кивали, соглашаясь и понимая – на методичную работу у них попросту не будет ни времени, ни километро-милей расстояния. И конечно же никто англичан за слабаков не держал.

Сейчас, когда их стая неслась на сближение со стаей врага, и те чёрные распластанные крылья-крестики уже видимо рисовались силуэтами судорожно перестраивающихся, выходящих на контрперехват машин, главная их доктрина – истребительного подразделения авиагруппы лёгкого эскадренного авианосца – строилась на тактическом результате активного действия: атака, удар, вираж, атака!

Небо летело навстречу, вздыбливаясь и ухая вниз, открывая на мгновенье панораму подкупающе ровного рябью океана, переворачиваясь, пробивая облака в стальную синеву зенита, ловя силуэты с опознавательными кругами Королевских ВВС: в профиль, в фас, в хвост, спуская в эту вёрткую или упрямо огрызающуюся цель трассирующие желания – уничтожить!.. Слыша, как барабанят по собственному фюзеляжу чужие надежды – уничтожить!.. вновь кидая машину в пируэт, срываясь у кого-то в прицеле.

Британские 827-я и 830-я эскадрильи пикировщиков Fairey Barracuda, уже понёсшие ощутимый урон от ракет, на смене эшелона ещё более утратили организацию, и без того затруднив работу эскорта, – попробуй прикрыть растянувшееся, разбрёдшееся стадо. При появлении новой угрозы пилоты неуклюжих бомбардировщиков попытались собраться, чтобы поддерживать друг друга огнём стрелков задней кабины. Из этого мало что получилось – приходилось всячески уклоняться от перечёркивающих небо пристрелочных и разящих очередей, всё одно нарываясь на полноценные пушечно-пулемётные, подранено или навсегда отправляясь вниз к воде.

На долю «Сифайров» и «Корсаров» пришлось, казалось бы, не так уж много противостоящих русских, однако…

Скоротечная фрагментарность схватки подчёркивалась именно тем, что англичане субъективно назвали «хаотичное маневрирование». Никто из советских лётчиков не завязывался на один хвост – жалил, отворачивал, выходя на виражах и «свечках»[44], снова кусая уже другую цель. Тем самым один истребитель занимал внимание сразу двух, трёх и более оппонентов.

Такая несвязанная тактическими двойками модель боя была, наверное, неизбежна. Подборка лётного состава на эксклюзивный советский авианосец происходила из принципа «если брать, то лучших». Каждый из них уже был сформировавшимся асом, лидером. Уже утвердившимся ведущим, в конце концов. Они всё равно, невзирая на боевую дисциплину и устоявшуюся целесообразность ролевого разделения во взаимодействии – вести сражение прикрывающей друг друга парой, разбились бы на волков-одиночек, справляясь с делом (и справившись!) при этой, как кому-то могло бы показаться, одиночной уязвимости. В общем, если бы англичане не имели общеусреднённое представление о том, сколько «красные» могут выставить против них боевых машин с лёгкого, по сути эскортного авианосца, многие из них готовы были поклясться, что это количество раза в полтора больше.

В трёхмерном пространстве на десятки километров воздушной среды завязалось то, что зовётся той самой «собачьей свалкой».

В небе вдруг стало тесно, десятки самолётов – истребители во взаимном истреблении – сошлись в огневом контакте, тут же расходясь, разбегаясь для захода на повтор, вычерчивая виражные петли, взмывая на вертикали. Накал страстей и нервов рос в экспансивной прогрессии, в эфире перекликалось забористым русским матом и избирательной руганью на английском – мотивированные на равных, британская холодная решимость столкнулась с отчаянной решимостью русских!

Выжившие «Барракуды» поспешили нырнуть в ближайший протянувшийся ниже фронт облачности.

Английские эскадрильи среднего эшелона в тот момент находились под атакой – лёгкие «троечки» россыпью ворвались в боевые порядки, навязывая «Сифайрам» и «Корсарам» бой на горизонталях. Тяжёлые американцы, нырнувшие на три тысячи от ракетной угрозы, пользуясь своим преимуществом мощных двигателей и инерцией манёвра на большой скорости, вновь полезли наверх. Однако их попытки атаковать с высоты в пикировании быстро утратили актуальность. Кто-то из британских лётчиков отчасти уже принимал тот факт, что, возможно, придётся делать упор на оборонительную тактику, лишь бы защитить ударные эскадрильи.

А прикрывающие торпедоносцы «Файрфлаи» и не пытались впутываться в закрутившуюся догфайт-кутерьму, вцепившись в оборону, предпочтя отбиваться от атакующих по американской методике spray and pray[45], суть которой была в том, чтобы не столько поразить вражеский самолёт, сколько, стреляя издалека с претензиями на упреждение, отогнать противника с атакующего курса.

Практически все они выбыли из игры, однако смогли удержать остервенело напирающих русских. Ударный костяк Grumman TBF Avenger за малым исключением сохранил свой потенциал, продолжая настойчиво двигаться вперёд.

* * *

Обронив с ведомым пару вражеских истребителей в первом заходе[46], полковник Покрышев поспешил уйти «свечкой» на вертикаль. Руки, ноги отработали доведённый до автоматизма «иммельман»[47], вынося «Як» на спину, выправляясь «полубочкой», тем самым возвращаясь к месту, обозревая уже видом с вéрха.

На самом деле, относительного вéрха, так как картина – ожидаемая: не он один, кто-то тоже ушёл на потолок, какие-то из самолётов оказались ниже, какие-то выше, скученные в эскадрильи построения британцев распались, возможно, сохраняя и реализуя слётанные тактические приёмы, звеньями или индивидуально. В небе начали закручиваться хороводы – попытки переиграть соперников в атаках с выгодных ракурсов.

Издалека отличить «Яки» от «Сифайров» сложно. Идентификация самолётов противника на большом расстоянии возможна скорее по раскраске, отличной у оппонирующих сторон. Силуэты не опознать – только цвет! Лишь намётанным глазом полковник угадывал своих по манере поведения в воздухе. И конечно, оценивал результат их первого налёта – с десяток дымных полос, оставляемых горящими машинами (он ни в какую не верил, что среди этих подбитых есть кто-то из его ребят).

Однако времени на созерцание и раздумья не было. Крутнув головой, удостоверившись, что ведомый ещё при нём, не обременяя себя командой в эфире, качнув крыльями (напарник наверняка и без того весь внимание), полковник повёл своё звено в новый заход.

С целями определилось самопроизвольно – два «Корсара», очевидно, выскочившие из-под атаки, форсируя моторы, усиленно лезли вверх на выгодный для них эшелон, подставляя выкрашенные в светлый цвет животы. Навострившуюся пару советских «яков» они явно не заметили. В какой-то момент один из британских пилотов, будто поняв свою ошибку, начал вращение вдоль оси, открывая себе поле зрения. Увидел! Дёрнулся от реакции ухода.

Поздно… оба уже находились под атакой! Очередь Покрышева прошлась вдоль всего планера, убедительно прошивая дюраль из скорострельных УБСов[48]. Дожатая гашетка ШВАК[49] запоздала – противник уже выскочил из прицела, скорость и инерция пронесла Як-9 полковника мимо. Не задерживаясь, не оглядываясь – попал ли сам, попал ли ведомый.

Если б было кому в этой развернувшейся воздушной свистопляске отслеживать и вести подсчёт побед, однозначно бы записали:

…ведомый, старший лейтенант Смирнов[50], беспрепятственно поразил подставившееся брюхо F4U полным бортовым залпом;

…из всей очереди Покрышева – всего две или три крупнокалиберные 12,7‐мм пули, пришедшиеся в область капота, пробившие головки цилиндров, застрявшие где-то в потрохах двигателя… – радиальный воздушного охлаждения «Пратт-Уитни» в 2450 лошадиных сил порой прожёвывал и не такие повреждения. Однако в этот раз что-то пошло вразнос, обрывая шатуны, нарушая балансировку, выплёвывая через систему выхлопа первые лоскуты возгорания.

Взмывший в горку «Корсар», воя перебойным звуком, дошёл до грани сваливания, потерей удельной мощности провисая, сваливаясь на крыло. Гравитация тащила его вниз, и ни крылья, ни чихающий, исходящий дымом и пламенем мотор уже не могли удержать машину в воздухе.

Уходили переворотом с небольшим снижением.

Внимание Покрышева привлекло несколько сбившихся в подобие строя самолётов, видимо, кто-то из британских звеньевых вновь сумел сколотить из разброда «Барракуд» ударное крыло.

Бросив коротко в эфир, обозначив свой командирский позывной, не обращаясь конкретно – кому дóлжно, тот отреагирует: «Я – первый, я – первый! Внимание! Пять пикировщиков с прикрытием – направлением на север», – полковник переложил ручку вправо от себя, креня машину, выбирая целью два концевых бомбардировщика, старательно пытающихся догнать основную группу. Прикрывал их одиночный «Сифайр», и его надо было нейтрализовать первым делом.

Чуть утяжелил винт, двинув рычаг газа, начиная разгон в пологом снижении. Электротахометр уверенно выводил к максимуму, как вдруг в набирающий обороты рокот вторглось перебоем:

– Этого мне ещё хватало! Движок?

Движок… Стоящий на внесерийных палубных «яках» ВК-107А выдавал превосходные характеристики, но по сути он был перефорсированным, работая на пределе ресурса. Такова цена. И когда от 1600-сильного зависит твоё всё…

Быстрый взгляд на приборы, выискивая проблему по стрéлкам-шкалам. Внешних повреждений он не помнил – когда в тебя попадают даже мелкокалиберной пулей, во фюзеляж ли, плоскость, слышно каждый удар, каждый щелчок. Сам же прислушивался – к машине привыкаешь, воспринимая её на уровне звуков, вибраций, что отдаются на руки-ноги, через спинку кресла… нутром чуя.

Прокашлявшийся мотор вновь заурчал ровным звуком.

– Пошёл, пошёл, тудыт его через коромысло! – воспряв, сам готовый рычать, как все двенадцать горшков[51] на форсированном выхлопе! Беря круче, правя на заюлившую в прицельной рамке чёрную растянутыми крыльями кляксу вражеского самолёта. Сбой в двигателе был не более чем минутным, и никак не повлиял на намерения.

Скованный обязанностями эскорта, «Сифайр» оказался лёгкой целью. Вместо того чтобы уйти в свободно-активное маневрирование, управлявший им пилот старался непременно держаться за опекаемых, лишив себя инициативы.

Отправив его штопорящим факелом вниз, получив волю, полковник, спокойно обходя сектора обстрела задней оборонительной точки, в два приёма поджёг замыкающую приотставшую «Барракуду». Бомбардировщик задымил, теряя высоту, экипаж покидал машину, один из них зацепился парашютом за хвостовое оперенье, беспомощно волочась на привязи. Подобные явления в авиации случаются. Этим, бывало, грешили американские «Аэрокобры». Вымученный британцами палубный шедевр, Fairey Barracuda, отличался высоко расположенными на киле стабилизаторами, так что…

– Немудрено, – пробормотал Пётр, невольно сочувствуя чужой нелепости и, зазевавшись, едва не поплатился.

– Командир, сверху! – предостерегающий окрик на общей радиочастоте.

Без раздумий – увод машины в сторону переворотом на крыло. Сверху сыпануло, зацепив правую плоскость – ды́ры, слава те господи, не от пушечных попаданий – от крупнокалиберных «браунингов».

«А вот и виновник!» – едва цепляя краем глаза нечто, уже промчавшее в сотне метров справа, всё же распознавая «Корсар» по характерному поджарому профилю.

Наперерез ему, закручиваясь в штопорящем полуперевороте, пронёсся ведомый, полосуя вдогонку бело-дымными просеками исходящих огнём пушек. Оба самолёта мигом выпали из поля зрения. Более тяжёлый «Корсар» на разгоне неизбежно отрывался.

Вспышка досады из-за собственной неосмотрительности быстро улеглась. Глянув на правую плоскость, Пётр попробовал оценить степень ущерба – не нравилось ему место попадания. Силовой набор цельнометаллического крыла истребителей Яковлева под палубный вариант со складывающимися сегментами пришлось серьёзно переработать, идя на компромисс между прочностью и прежней лёгкостью конструкции.

Ещё раз подумал, что если бы это были 20-мм, уж отлетался бы. Так или иначе, мысленно отмахнувшись. Сейчас отвлекаться на неочевидные измышления у него не было минуты ни промедления, ни жизни.

«Надо давить, давить в темпе, пока они в смятении от такого-то нашего напора. Да чтоб меня… Драться с вдвое, втрое превосходящим противником нам не впервой!»

Ручку на себя, рычаг газа на себя, облегчить винт, движок взвыл, «Як» вновь взбирался на оптимальный тактический эшелон, где можно в полной мере использовать манёвренно-весовые преимущества, получить необходимый обзор и выбор следующего объекта атаки.

А британцы будто только сейчас осознали, насколько всё серьёзно и убийственно. Тональность выкриков в эфире на английском наречии подскочила до захлёбывающегося пика. Самые рьяные из пилотов ожесточились, выкладываясь с большей отдачей, что сразу было отмечено по резко изменившейся манере пилотажа.

Вот теперь по-настоящему стало жарко! И казалось, куда уж больше, но и Покрышев только ещё более ускорился, не отвлекаясь ни на эмоции, ни на давящие и выворачивающие ощущения при перегрузках, работая как автомат, почти на рефлекторных посылах. В какой-то момент в череде атак, пилотажных пируэтов, с учётом частых переворотов сверху на голову – в «бочках», петлях, полупетлях – для него всё сплелось в сплошном сумасшедшем калейдоскопе. Едва в рамке прицела появлялся силуэт, быстро определившись, не свой ли – враг, он жал на гашетки и, не цепляясь за цель зубастым псом (слишком велик был риск, что тебя в этот момент не сцапают сзади, снизу, сбоку, сверху), бросал свой Як-9 в вираж. Опыт позволял за то короткое время огневого контакта положить в чужой фюзеляж или плоскости дробь 12,7-мм пулемётных или один-два 20-мм пушечных.

Новая жертва случайного выбора – пойманный на выходе из пикирования, уже миновавший низшую точку «Сифайр». На траектории проседания разогнавшаяся машина испытывает сильные перегрузки и крайне худо реагирует на элементы управления. Английский лётчик если и увидел угрозу, уклониться мог лишь с трудом – вектор инерции упрямо тащил потяжелевшую машину под выстрелы. Выход – прервать резкий набор, что он и сделал.

Вцепившийся накоротке Покрышев только того и ждал, читая все действия противника наперёд – опыт!.. уверенно вписал пунктирную пулемётную линию в подставившийся борт.

Закрутившийся на восходящий «бочке», потерявший и скорость, и ориентировку злосчастный англичанин… Покрышев его быстро нагнал, успев рассмотреть трясущего головой, срывающего намордник кислородной маски пилота. На очередном витке за бликами фонаря, где белело лицо конвульсирующего человека, брызнуло красным, растекаясь по остеклению.

«Сифайр» клюнул носом и как подкошенный пошёл вниз.

Отпечаток этого фрагмента, наверное, навсегда останется у Петра Афанасьевича в памяти. Война машин в воздухе, по сути уже давно ставшая дистанционной, обезличенной – когда давишь на гашетку, поражая самолёт, как некую номинальную цель, тем не менее ещё не утратила вот таких прямых и близких контактов глаза в глаза, пробуждая спрятанный в глубинах человеческого восприятия биологический механизм протеста на убийство себе подобных.

Следующим он дожал удачно подвернувшийся нерасторопный, подвисший на потере скорости «Корсар». Тот отчаянно юлил, но с каждым витком виража лишь ещё более терял потенциал, проигрывая на горизонталях более лёгкому «Яку». В итоге рухнул в воду.

А Покрышев нет-нет да и поглядывал на часы: «На этого ушло аж три минуты!» Спеша в набор, наращивая километры в час. Круговерть боя – рваная последовательность собственных атак, а также неизбежность реагировать на выпады противника вывели его на слишком малые высоты, где не было свободы манёвра.

Два «Сифайра»! Видимо, хорошо слётанная пара, заставившая самого повертеться ужом.

«Ловкие, черти!»

Сначала он зацепил одного. Прокрутившись в размашистом штопоре, англичанин предпочёл выйти из боя, снизившись с тонкой белёсой струйкой дыма к самой воде, направленно потянув к востоку – где-то там, по всей очевидности, находился спасительный плавучий аэродром или на худой конец борт эсминца – подобрать приводнившегося.

Второй в поединке один на один оказался уже не так хорош. Ему бы оторваться, английский «Роллс-Ройс» выдавал на 700 л. с. и где-то на полсотни километров в час больше, однако тот упрямо пытался переиграть на манёвре вёрткого русского, видимо, уже начиная выходить из себя, иначе как объяснить судорожную попытку изобразить лобовую атаку.

Пётр Афанасьевич лишь криво и с превосходством улыбался, англичанин этот был ему явно не ровня. Да и на коротких дистанциях удельная нагрузка на мощность «сто седьмого»[52] плюс массогабаритные характеристики «Яка» обеспечивали советскому истребителю выдающуюся приёмистость.

Исход дуэли: с неизменно меньшим радиусом разворота заход в хвост… огонь на поражение… чадящая чёрным, падающая вниз поверженная машина, и белый купол спасшегося… условно спасшегося, ибо как знать…

Если бы он гнался за результативностью – непременно отметить ещё одной галочкой победу, – то сегодняшние показатели были бы выше всяких ожиданий. Вот только здесь, сейчас, вдали, над океаном ставка определялась иными, куда как более важными приоритетами.

Взгляд на приборы – уровень топлива подозрительно полз вниз, то ли бой на полной тяге двигателя высасывал так бензин, то ли здесь явно попахивало пробитием бака… даже принюхался.

Снова на циферблат – время… сориентировался по месту – далеко ли до кораблей? Остались ли ещё где пикировщики? Как справляется «шестая» с торпедоносцами? Кстати, где они?..

Внезапно слева и справа фонаря со спины прошли дымные трассирующие пулемётные росчерки. Не впритирку, но достаточно близко, заставив инстинктивно вжать голову в плечи, срисовывая в зеркало заднего вида нечёткий силуэт увязавшегося за ним самолёта. Тот был ещё достаточно далеко, и стрельба с такой дистанции выдавала или не очень опытного или слишком перевозбуждённого пилота. Всё бы ничего, но их там…

«Ёпт! Их двое! – намётанный глаз отличил позади дальше ещё силуэт, ожидая по мессершмиттной привычке. – Ща, дав пристрелочными, вслед выложат из пушек». Забыв, что перед ним другие машины[53].

Как ни странно, уже выдёргивая истребитель с линии огня, прилетевшее по пятам очередное он точно идентифицировал как пушечный калибр – 20-мм снаряды белыми шариками зримо умчали далее вперёд.

Развернулся, но…

Те, кто его обстрелял… – один уже падал, вытягивая клубящийся шлейф, второй… Вторым оказался почему-то не услышанный в эфире объявившийся ведомый, очевидно, всё ещё продолжавший приглядывать – всё-таки командир всей авиагруппы.

Это его 20-миллиметровые едва не задели покрышевскую машину, когда он снимал с хвоста командира подобравшийся «Корсар».

* * *

И всё-таки бой тактической одиночкой в высокоскоростном режиме выматывал до предела. С начала атаки прошло всего-то с десяток да ещё с пяток минут, а он уже был весь мокрый от пота. Угроза сзади, да с любого направления, вынуждала крутить головой на все 360 градусов, то и дело зыркая в зеркало обзора задней полусферы.

Ведомый снова откололся, отправившись на вольные хлебá. Поэтому полковник полагался сугубо сам на себя, концентрируясь на сиюминутной, почти фрагментарной задаче, забыв о своём командирском управлении авиагруппой, хотя бы в номинальной координации, что, в общем-то, было неправильно.

Тот темп, который был взят советскими асами… надо было понимать, какого это стоило напряжения нервного, физического, подводя человеческий организм к пределам. Когда же люди начали неизбежно выматываться от такого бешеного ритма, врагов – не вдруг – оказалось заметно меньше, и можно было немного перевести дух.

Вот только было бы на то время и резервы – советским эскадрильям, как ни крути, тоже досталось. Оглядываясь, пытаясь что-то понять и соизмерить в матерящихся эфирных перекриках, полковник Покрышев не загадывал, не сомневался, но и не обольщался, непроизвольно задаваясь вопросом: «Скольких сегодня не досчитаемся?»

В глазах памятью воздушной кутерьмы отпечатался объятый пламенем на нисходящей глиссаде до самой воды Як-3 с рисунком орла на носу, как на всех без исключения самолётах четвертой эскадрильи. И крик в эфире: «У меня на хвосте „Спит“, снимите!» Никто на хвосте у него уже не висел, уже сняли, но пылающий истребитель это никак не спасало.

В том же списке, но хотя бы лишь выбывших из боя – лаконичный доклад на общем канале лейтенанта Кирилюка[54]:

– Попадание в двигатель, парѝт, выхожу, буду тянуть к кораблям.

И кто-то в эфире мрачно и негромко – но пробилось среди всех звучащих голосов:

– А Бочкарёв Миша из «пятой» не успел. Вечная парню…

Потом ещё фрагментом – чуть сверху в стороне слева что-то штопорящее, испускающее дым!..

– Ах-х, ты-ы-ы… наш! На плоскостях красные звёзды! Ёрзая на парашюте, изворачивая голову, креня истребитель – его порывало досмотреть падающую машину, досмотреть – раскроется ли парашют.

Всё же заставляя себя не терять бдительности и озираться вокруг – зевать по-прежнему было нельзя. Тем более – вот оно… пропуская под крылом дымный ручей пулемётных пунктиров, изгибающийся излётом, уходящий вниз. Кидаясь в переворот, закладывая крутую дугу, нацеливаясь в ответную атаку, ловя в прицеле, давя на спуск… параллельно с облегчением слыша в эфире:

– Я шесть-три, я шесть-три. Гринберг. Подбит. Подбит. Машине швах. Буду прыгать, – голос капитана из шестой разведывательной звучал убийственно спокойно для данной ситуации, показалось, даже будто немного с горькой усмешкой: – Мужики, пусть не забудут меня подобрать. Всё…

Вот и сейчас, буквально боковым зрением поймав, – наш, с обтрёпанной обшивкой крыла и наполовину вывалившейся из ниши стойкой шасси (разбитый фиксатор стойки или ещё какая напасть). Управлять самолётом в таком состоянии та ещё задача, однако тот настырно лез в драку.

Бортовой номер? – похоже, комэска «второй». Точно он.

Командир 2-й эскадрильи Александр Покрышкин[55] боролся за жизнь. Ныло простреленное плечо – мелкая винтовочного 7,7-мм калибра пуля от «Барракуды» прошла скользя, но кровь липла по всему рукаву, крутить головой вправо стало невыносимо больно. Оттуда, справа, его и подловили – пулевой барабанный грохот, в плоскости дыра, ширясь… А вскоре крыло, захлопав трепещущим от набегающего потока куском дюраля, надломилось, отрываясь с мясом по замкам складывающейся консоли. Самолёт завертело.

Уже почти с потерей ориентации в этом неуправляемом кубаре, руки тридцатиоднолетнего трижды Героя[56] неподконтрольно и лихорадочно дёргали, хватали то, что поможет продержаться какое-то время на воде до обещанной помощи, выбрасываясь наружу из падающей машины.

* * *

Подробный анализ и оценка будут проведены позже, в разборах на земле, как говорится. По окончании. По возращению. Коль живы будем…

Однако уже сейчас, наглядно сравнивая английских палубников с недавними американцами с «Беннингтона», полковник Покрышев ставил ожесточённость и загруженность воздушного боя в наивысшую категорию.

Американцы запомнились тем, что едва уяснив – сесть на спину «Яку» более чем непросто, пробовали практиковать стрельбу с упреждением на пересекающихся курсах. Разумеется, и здесь не добившись ничего положительного – вести огонь в траверз требует точной оценки курса, скорости вражеского самолёта, как и дистанции до него. Незначительное смещение или незаметное скольжение уводит директрису очередей мимо.

В общем, не на дураков нарвались!

Английские пилоты работали, скорей, системно, в классических парадигмах истребительных дуэлей, где требовалось лишь мастерство и соблюдение определённых правил – непременно зайти в мёртвую зону неприятеля, со стороны хвоста, согласовать скорости, и тогда можно бить с большой долей уверенности, что не промахнёшься. При этом само собой допускалась отработка по цели под углом сверху, снизу, сбоку, чтобы увеличить проекцию мишени и повысить вероятность поражения.

Пожалуй, несколько неожиданными стали выходы британцев в лобовую атаку, по крайней мере, лично для Покрышева, уже трижды вынужденного уклоняться от сомнительного по исходу поединка.

Лобовая атака – одна из самых противоречивых позиций, можно сказать, она малорациональна. Те же эксперты люфтваффе неспроста и не обязательно из-за трусости их старательно избегали. Скорости на встречном сближении плюсуются, доходя до невообразимых моментов реакции, и времени на концентрацию и идеальное прицеливание практически нет. Абрис самолёта в лицо минимален, по большому счёту довольно низка и плотность огня, даже если создавать огневую завесу, неоправданным бесперебойником расходуя боезапас.

Однако против таких бойцов, как «Сифайры» с четырьмя 20-мм пушками или «Корсары» с шестью крупнокалиберными «браунингами», несущие максимум три ствола «яки», при сопоставимой, в принципе, скорострельности вооружения давали, несомненно, меньший вес секундного залпа. Возможно, именно на этом строили свои расчёты американские авианосные лётчики, когда выходили на встречные атакующие курсы. У них здесь явно проглядывались некие тактические заготовки, выстраданные в воздушных драках с японцами.

А вот англичане, похоже, лезли в рисковую драку от упрямства, спонтанно, в пылу схватки, точно забыв о рациональности и самосохранении.

– Куда ж ты прёшь, куда ты прёшь, стервец?! – Силуэт впереди нарисовался слишком неожиданно и уже слишком близко, чтобы успеть пресечь фатальное обострение простым отворотом – тот палил из всех стволов. На рёбрах плоскостей за изломом крыла обратной чайки, там, где размещались пулемёты, пульсировало беспрестанными вспышками, струящиеся нити очередей проносились выше, в стороне, рядом, разбиваясь на стремительные сиюминутные росчерки.

– В белый свет, сука, как в копеечку, – промычал сквозь сжатые зубы Покрышев, сосредоточенно занятый маневрированием, старательно отточенными движениями элементов управления вводя машину в раскачку, скольжением сбивая прицел. В той плотности огня, которой его перчил англичанин, резкий отворот был чреват – манёвр увеличит профиль машины, превращая её в более объёмную мишень.

– Раньше бы надо было… теперь или дрова, или…

Сам, в любом случае переигрывая рисковую голову на контркурсе в хладнокровии (немцы научили), стрелял умеренно, целя, уж насколько это можно предполагать, в лицо противнику. Давить на нервы, чтобы у того дрожали руки, когда зримые трассирующие жгутики будут проноситься близ его фонаря!

А тот в кабине напротив тоже был далеко не прост, водя тупым жалом своего самолёта, умело уклоняясь тем же самым неуловимым скольжением, как, впрочем, вследствие того же долбя больше впустую, неприцельной россыпью.

Скорость сближения…

Суммарная скорость двух мчащихся навстречу самолётов-убийц… самоубийц, измерялась в величинах реактивной авиации следующего поколения – выше скорости звука, сводя стычку до эфемерных минут, что выгорали адреналином в ничтожные, совершенно неуловимые секунды – до шального поражения, до, казалось бы, неминуемого столкновения.

Ближе, ближе…

Ближе было уже совсем невыносимо, и Покрышев тупо давил, давил на все гашетки! Как будто от усилий его пальцев повысится скорострельность и точность. Как будто двадцатимиллиметровые снаряды столкнутся в соперничестве с полудюймовыми пулями свинцом в свинец – снести, сшибить, разорвать, дай только вероятную невероятность этой баллистической встречи!

Светящиеся трассирующие зажигалки летели мимо, врастопырку, порой едва ли не в нескольких сантиметрах, как казалось. Сквозь размытое в прозрачный круг вращение лопастей – неумолимо растущий силуэт, готовый занять всё поле зрения и всю его оставшуюся жизнь.

– Да быть того не может! Врёшь, сука, не возьмёшь! Не полезешь ты на таран, не тот случай, чай, не родную лондонщину защищаешь…

Англичанин не выдержал! Будто опомнившись, резко подорвал «Корсар» в сторону-вверх, на миг подставив брюхо и задранную левую плоскость.

А он уже не успевал! Не успевал… Их разделяло уже такое расстояние, что чуть доверни он свой «Як» на прямой выстрел, удара было бы просто не избежать.

Он и в противоположную сторону вильнуть успел чуть ли не в последний момент, и не будь того конструктивного корсарского выгиба крыла вверх, законцовка «Яка» вспорола бы его по элерону.

Так и разошлись, обдав друг друга воздушными вихрями. Оставив у Покрышева щемящее подозрение, что его «Як» всё же где-то зацепило.

«Как минимум одной, сука, полудюймовой», – с тревогой прислушиваясь, всматриваясь в приборы – где, что выползет, какой проблемой… в надежде, что ему в грохоте собственного оружия тот нештатный тычок со стороны всё же послышался, почудился.

* * *

Если не замечать фронтально простирающиеся слоистые облака и перемежающиеся чистыми просветами кучевые, в небе местами поредело… самолётов. Сказывались понесённые потери и перипетии огневых стычек, поневоле расширяющих пространство боя. Тон общему направлению всё ещё задавали англичане в своём стремлении непременно выйти на советскую эскадру. И если б можно было оценить проекцией со стороны, сфера развернувшегося воздушного сражения, где броуновским движением сновали и мельтешили противостоящие самолёты, языком эллипса вытягивалась к намеченной британцами цели на северо-востоке. Из этого не поддающегося разовому огляду трёхмерного клубка вырвалось ударное ядро торпедоносцев «Эвенджер», заметно позиционирующееся стойко выдержанным строем.

Преодолели дальнюю зону советского ПВО и какие-то из пикировщиков, те, кому повезло вовремя укрыться в облаках. Экипажи «Барракуд» не оставляли надежд и намерений всё же подобраться к кораблям и довершить атаку.

* * *

Сглотнув навернувшийся комок пересохшим горлом… – яростная сшибка лоб в лоб отпечаталась в глазах, точно фото. Каждым швом, каждой заклёпкой закрывшего полнеба «Корсара». Полковник Покрышев жадно залил жажду из фляжки. Доведя размашистый разворот с набором высоты, он улучил минутку оглядеться, соображая: «Куда дальше, на кого нацелиться?» Разумеется, постоянно на вбитой рефлексии контролируя заднюю полусферу, дабы от греха.

Вспомнил, что он командир авиагруппы, и, обозначив свой позывной, попробовал вызвать по радио комэсков. В наушниках, контрастируя ледяным спокойствием на фоне взвинченных переговоров лётчиков, проснулся голос офицера наведения с «Кондора», уже не однажды доводящего информацию и приоритеты. Вот и сейчас:

– Внимание! Низколетящая группа самолётов курсом на эскадру! Пеленг – 210, дистанция – 20, скорость – 350. Повторяю…

Распределение по задачам («шестая» – на торпедоносцы, «пятая» – эскорт, «третья» и «четвёртая» – за мной…) утратило чёткую связность после первых же пяти минут завязавшегося боя. Это было неизбежно, перевес британцев в силах вынуждал бросать те же более лёгкие на зуб пикировщики, чтобы чистить небо от «Сифайров» и «Корсаров». Этим в большей части и объяснялось то, что ударная группа Grumman TBF Avenger сохранила и строй, и большую часть машин. Ко всему, низколетящие (не выше 400 метров над уровнем моря) торпедоносцы оказались очень неудобными целями, особенно когда тебе надо сохранять оперативную высоту манёвра для борьбы с истребителями эскорта.

Як-9 из шестой и пятой эскадрилий, уже и потерявшие составами, и значительно растратившие боекомплекты (вынос «Файрфлаев» и атаки на живучие «Грумманы» не прошёл бесследно) – всех свободных Покрышев перенаправил им в помощь.

Нет, истребители у британцев ещё не кончились. При всём желании всех нейтрализовать не удалось. Уцелели ещё какие-то единицы выносливых до неуязвимости «Корсаров». Из облаков то и дело появлялись, казалось, неиссякаемые «Сифайры».

«Барракуда», в которой сидел групп-кэптейн, была сбита. Потеря управления даже в номинальном качестве, может, и лишила англичан некой коллективной уверенности, однако, и разумеется, это не останавливало fighter-пилотов, не утративших упрямой инициативы. Тем паче поставленная задача оставалась актуальной.

В небе продолжались стычки, рассредоточенные в позициях, в индивидуальных и парных поединках – ещё гонялись друг за другом, ещё пытались перекрутить на виражах, пересилить на горизонталях.

Ни одна из авиагрупп так и не перешла на резервные частоты связи, в эфире на ставшем для участников общем канале по-прежнему звучала двуязычная многоголосица. Только теперь, когда британцев несколько поубавилось, русская речь заметно доминировала.

…Потом вернувшиеся на «Индефатигейбл» пилоты, смертельно вымотанные и подавленные, с понурым юмором заметят, что «русские нас перекричали».

Но люди устали. Покрышев знал, как это бывает – выкипаешь адреналином в первых минутах ярости, выкладываясь без остатка, и наступает откат, организм, восполняя потраченную химию метаболизма[57], требует паузы, хотя бы на время.

Времени у них не было.

– Гриб. Гриб![58] – Покрышев вызвал комэска разведывательной. – Сколько торпов в группе?

В планшетной тактичке у него было заявлено: двадцать один «Эвенджер» в штате авианосца «Индефатигейбл», и даже номер эскадрильи указан. Теперь вопрос: скольких успели выбить?

Ответил Кожедуб[59]:

– Внизу Гриб. Ребята говорят, выбрался, на плотике сидит, рукой машет. Я уже здесь со своими, кого смог подтянуть. Довожу: торпедоносцев – пять троек. Пять троек. Идут плотным порядком. И кто их только придумал, бочонки эти, мать их, – Кожедуб, наверное, пытался шутить. Таким тоном шутят не от весёлой жизни, и майор, уже не скрывая, а зло и досадно, – крепкие на удар, суки, я одного уж так нашпиговал, «Ил» не пережил бы, а этот – дырища в плоскости с метр, а продолжает, прёт, тварь!

Неуклюжие с виду, брюхатые большим бомботсеком (кожедубовское «бочонки» в самый раз), где сейчас выжидала своего часа авиационная Mk-13-1A[60], «Грумман-Эвенджеры» оказались сложными целями. И это не голословно! С их общими тактико-техническими характеристиками лётчики авиагруппы «Чапаева», разумеется, были ознакомлены, но воочию пообщались, только когда отбивали американцев с «Беннингтона». Кстати, полностью так и не удержав, и флагманский линкор получил торпеду.

– Так, мужики, всем ахтунг! – призвал Покрышев (ненавистный немецкий за годы войны привязался к языку). – Все, кто видит, – группа торпедоносцев направлением на эскадру!

Сам он решил зайти на них сверху, грамотно атакуя с ракурса, откуда «Эвенджеру» будет проблематично защититься – с носовых углов. Британские пилоты вряд ли затеют задирать самолёт кверху, чтобы использовать курсовые пулемёты, так как это потеря скорости, которая может стоить нарушения всего так тщательно удерживаемого ими строя.

Идущие в плотном ордере крылом к крылу англичане были у него уже под капотом, когда снизу справа – «…это я, командир», всплыл догнавший его Смирнов, поравнявшись и сразу оттягиваясь назад, пристраиваясь сзади поучаствовать в атаке.

Як-3 ведомого (полковник успел рассмотреть) выглядел, точно взмыленный скакун после бешеной скачки. От выхлопных патрубков тянулась обильная чёрная копоть, по лобовым кромкам напрочь слезшая краска, и выраженный нагар от стрельбы из пушек.

«Пофорсажил парень. Но тут уж как есть, ВэКа[61] всегда был горазд масло жрать. Другое дело, как у него с боеприпасами?»

В интенсивности схватки, заведомо скоротечной, но жёсткой до предела, проблема растраченных боекомплектов начинала проявляться у обеих сторон. Британские пилоты, опустошив боезапас, просто выходили из боя, возвращаясь на авианосцы – изображать из себя бойца на безоружном самолёте было по меньшей мере неразумно. В конце концов, не на таран же идти. Те уж совсем отчаянные головы, которые выскакивали в лобовые атаки, о чём-то подобном с более чем вероятным фатальным результатом, разумеется, не помышляли, действуя скорей на адреналине.

Советским лётчикам деваться было некуда, «Чапай» сейчас их вряд ли смог бы принять – куда ему покидать оборонительный ордер, разворачиваясь на ветер. Оставалось кружить в воздухе, создавая массовку, и в любом случае не оставаясь в стороне, особенно когда ситуация требует.

…Он уже перекрутил этого «Сифайра», загнав в рамку, вдавив гашетки. Оружие молчало! Враг, воспользовавшись, выскользнул, а он, смы́кая рукоятками пневмомеханики, остервенело щёлкал тумблерами перезарядки. И не добившись реакции, побросал машину в пилотаж с перегрузками в надежде передёрнуть затворы.

Пока, наконец, не сообразил, что пуст. Патроны кончились!

Команда в эфире: «…всем, кто видит – на торпедоносцы!», – а у него всё тот же «Сифайр», и уже, сволотá (пока он тут крутил), на огневой позиции, пикируя сверху на ребят, занятых «Эвенджерами».

Тогда он рискнёт тараном – наперерез… сшибить!

Сообразил ли англичанин о проблемах вдруг переставшего стрелять русского, но принял вызов, развернувшись в лобовую, рассчитывая сбить того раньше, чем…

Удар!.. – в щепки – обломки… кувыркающиеся машины: отважный «Сифайр» в ошмётках плоскости, отважный «Як» с разбитой консолью крыла.

Сыпались вниз, разваливаясь на куски и…

Вдруг парашют! Один! И понять, кто – наш ли? Англичанин? Не понять. А коли наш – Лавриненков[62] из «четвёртой» – то наверняка выбросило из кабины без дополнительного снаряжения в одном лишь спасательном жилете.

Белоснежный купол сминаемой ватой осел в воду. Запомнить бы место – указать поисковикам, да как тут запомнишь.

…хотя здесь уж совсем недалеко до эскадры.

– Так не пойдёт! – их с ведомым грамотная атака с носовых курсовых углов со скорым уходом в вираж, чтобы инерцией не влететь в оборонительные секторá не менее грамотного строя англичан… На крутом развороте они оглянулись на результат: обе обстрелянные головные машины продолжали идти, и хоть бы хны. Лишь за одной как будто потащился сизый малозаметный шлейф.

– Нет, так не пойдёт, – повторил вслух полковник, закусывая губу. Подобным образом, дистанцируясь накоротке, трепать сплотившиеся «Эвенджеры» можно было до усрачки!

В эфире снова прорéзался Кожедуб – немного растянуто, как это бывает на вираже с перегрузкой, но довольным голосом счёл нужным сообщить:

– Одного у них минусуем, командир. Дожал я подбитого. И ещё одного мои орлы, считай, уделали – коптит, отстаёт, не протянет.

Покрышев минусовал…

Всё равно выходило более десятка ударных самолётов, да ещё не растерявших командной слаженности, фактически уже выходящих на боевой курс. Аккуратно выкусывать из ордера отстающих подранков… на такую роскошь у них уже не оставалось времени. Тактика, взятая советскими асами против истребителей эскорта и тех, кого англичане для себя назвали «свободными охотниками», – бей, кто подвернётся, кого придётся, не подставляясь под ответное, – против тяжеловесного строя торпедоносцев была несостоятельна. С этими надо было разобраться во что бы то ни стало! Во что бы то ни стало за те оставшиеся семь-десять минут, в течение которых выжимающие 350–380 км/ч TBF Grumman преодолеют три десятка миль до рубежа сброса торпед.

Командир авиагруппы «Чапаева» повторил свой предыдущий приказ. В этот раз в эфире уже прозвучало то самое «Любой ценой!»

Они атаковали их с разных направлений, попеременно, разом, роя́сь на виражах в повторных заходах – с задачей развалить эту чёртову фалангу. В конечном счёте никто не спорит – цели трудные, опасные, но поодиночке не притязающие на равенство. Тем более на неуязвимость.

На истребителей работали скорость, резкое маневрирование, пушки…

«Эвенджеры», защищавшие свои экипажи полудюймовыми бронестёклами и бронеплитами, огрызались умело – простое и надёжное управление стрелковой башенки с крупнокалиберным M2 Browning, снабжённой сервоприводом, не оставляло желать лучшего.

Ужé все, обе стóроны, понимали – осталось немного. До конца! И потому не жалели патронов, давя на гашетки, поливая до упора: небо перечёркивали мелькающие бело-огненные хаотичные разлётом пулемётные росчерки (трассирующий в ленте каждый второй, третий), полосовали заметно-дымные дорожки пушечных… всё мельтешило, встречно переплеталось, длинными очередями выписывая изгибающиеся траектории.

Получая пробоины даже от попадания 20-миллиметровых снарядов, «Грумманы» умудрялись оставаться на крыле, упорно продолжая держаться в воздухе, упорно продолжая следовать к цели.

Для советских лётчиков, не менее напористо лезших на обострение, сейчас шёл размен времени на фактор самосохранения, жертвуя машиной – сколько выдержит «полудюймовых»? И всё одно – сомнительно жертвуя собой, ибо внизу простирающийся ледяной встречей океан.

Як-9 атаковал с фланга, держась в одном эшелоне с англичанами, дабы те, перекрывая себе же директрисы, не могли бить по нему в несколько стволов.

Порывисто раскачивающийся на перекладке с крыла на крыло, точно маятник, гвардии капитан Коломиец[63] ворвался в середину британского построения, расстреляв первого попавшегося – «двадцатимиллиметровые» хлестнули по капоту, вырывая куски обшивки. Тот вспыхнул, треща повреждённым, уже не вытягивающим мотором. До поверхности ему было лишь клюнуть носом, обрывая полёт, обрывая ударом об воду жизни.

Ошеломительно лавирующий в плотных порядках истребитель поймал в прицел другой торпедоносец, вспоров тому брюхо. И вместо того, чтобы взмыть, где его наверняка бы скосили в несколько стволов, поднырнул вниз! Подфюзеляжные оборонительные точки «Эвенждеров» отдыхали ввиду низкопрофильного полёта, не ожидая, что кто-то сунется в зажатый просвет между самолётами и водой. Опомнились уже вдогонку…

Унося на оперенье хвоста пулевые отверстия, шалый «Як» вырвался из паутины беспорядочных трасс на свободу.

Командир третьей эскадрильи капитан Амет-Хан Султан атаковал по горячке, сорвавшись с двух тысяч резким переходом с крутого на пологое пикирование.

Долбил напропалую, разогнавшийся истребитель – орудийная платформа аховая, большая скорость не способствовала большой точности. Тем не менее подвернувшийся под пушечную очередь торпедоносец брызнул остеклением фонаря, не оставляя шансов экипажу, пилоту… потерявший управление самолёт безвольно свалился на крыло.

Скорость истребителя нисколько не убавилась, капитан едва успел перенести огонь, всаживая уже почти в упор. Взбрыкнувший носом вверх «Эвенджер» заставил подорвать истребитель, разойдясь в метре от столкновения, очертя голову проносясь выше – подставляясь, теперь и сам собирая на себя всё то, что слали в него в яростном захлёбе «браунинги».

За «Яком» с жёлтым коком потянулась струйка дыма.

Выходя из свалки, завывая болезненной нотой двигателя, он пытался набрать высоты в запас.

Сохранил лишь горизонталь. Пáдающие обороты двигателя передавали зримые перебои на винт и, похоже, что ему уже было недолго…

Его видели свои, кто-то тщился вызвать в эфире: «Султан! Султан! Прыгай, не дури, прыгай!»

Комэск-3, должно быть, уже плохо воспринимал окружающее, да и высоты там оставалось с гулькин нос.

Проволочив за собой хвост чёрного дыма, «Як» уже у самой воды выправился, грубо приводнившись в туче брызг, каким-то чудом ещё удерживаясь на поверхности, раскачиваясь, неумолимо с каждым клевком на волне зарываясь носом, погружаясь.

Медленно сдвинутый фонарь показал с трудом выползающего контуженного ударом лётчика.

Тремя сотнями метров выше над ним пронёсся дымящий «Эвенджер».

– Сбрасывай её, сбрасывай! Сейчас рванёт! – запальчиво выкрикивал пилот, командир экипажа. Русский пробил им бомбоотсек, оттуда потянуло, завоняв палёным – где-то что-то горело, поджаривая торпеду, та не детонировала сразу, но могла в любой момент.

Бомбардир жал на спуск электропривода:

– Не сбрасывается! Не сбрасывается!

Пилот со своего места попытался избавиться от опасного груза вручную, дёргая рычаг. Тщетно. Самолёт повело на курсе. Несмотря на предпринятые противопожарные меры, задымление нарастало, появилось пламя.

– Сгорим к чертям, сгорим!

– Садимся на воду! Садимся на воду! Внимание! Высота 800 футов… 500… 300… 100… приготовиться к удару!

Развернувшуюся в небе битву влекло далее, оставляя за собой на принимающей океанской поверхности обломки и целые плáнеры, круги на воде, веемые ветром дымы́, огарки, набрякшие осевшие на волнах парашюты, должные привлекать жёлтым цветом спасательные жилеты и плотики. Вот и эту очередную жертву – герметичный фюзеляж «Эвенджера» обладал положительной плавучестью, не будь он вспорот пушечной очередью. Экипаж готовился к неизбежному купанию.

* * *

К слову, планирующие воздушный налёт штабисты британского авианосного соединения рассматривали для 820-й эскадрильи торпедоносцев выход на советскую эскадру с альтернативного курсового вектора. В том числе. Это было тактически обоснованно – пикировщики отвлекают на себя внимание средств ПВО. Была основная массовая группа торпедоносцев, тогда как подкравшееся на низкой высоте звено «Эвенджеров» внезапно атаковало с другого, неочевидного направления.

Отсутствие достоверных данных о местонахождении русских ставило реализацию данных замыслов под сомнение. Практически. Заблаговременно и вовремя обнаруженные надводные цели радарами поисковых «Барракуд» ещё сохраняли некие эвентуальные возможности успеть перенаправить торпедоносцы в обход, во фланг, или же…

Никаких «или» для них не случилось. Внезапный ракетный удар спутал все планы, внеся неразбериху в общее управление крылом. Лидирующий эскадрильи «Грумманов» старший офицер пытался что-то прояснить у руководившего всем боевым вылетом координатора, а именно: следует ли им оставаться на прежнем курсе? Или же предпринять обходной манёвр? Так и не дождался ответа.

А потом ему, всем им, стало не до этого – налетели советские истребители, и началось…

* * *

Классический Vic – V-образный трёхсамолётный клин, ведомый суб-лейтенантом Биллом Кóстером[64], шёл в середине общего строя, что давало ему достаточно удобную позицию наблюдать за развернувшейся по сторонам и выше на горизонталях схваткой. Советских истребителей было немного, какая-то их часть предпринимала атаки на крайние и замыкающие «Эвенджеры». Другие занялись «Файрфлаями» эскорта. В чём немало преуспели. Лейтенант со своего места пытался оценить положение, осматриваясь, выискивая, где свои. «Где, чёрт возьми, наше прикрытие?» В то время как наскоки «красных» непосредственно на группу торпедоносцев только ужесточились. Британские экипажи, пилоты, им приходилось буквально терпеть, ведя свои точно потяжелевшие машины в плотном ряду, валко удерживая интервалы и дистанции под вражеским огнём. Молча. Эфирный канал был отдан на откуп бортовым стрелкáм – в данной ситуации это было правильно и более чем актуально, этого требовала тактика совместной обороны.

В наушниках перекликалась их командная работа, предупреждая, предваряя направление на угрозу, ведя стрельбу, передавая цели от сектора к сектору:

– Дуглас, Дуглас, бери выше! Он уже над тобой! Задай ему трёпку!

…Сигнализируя без позывных:

– Правый фланг, всем, кто видит, противник на два часа.

…И уже взвинченное:

– Ещё один бандит, справа-сзади, справа-сзади! Поджёг нашего! Внимание! Dogsbody[65], он твой. Да бей же, бей! Есть… дымит! Дымит! Отлично вмазали! Не забудьте выписать чек от сэра Уинстона.

«Чёрта с два», – суб-лейтенант Билл Кóстер проводил взглядом проскочивший с опережением и выше краснозвёздный истребитель, профессионально отмечая, что тот, скорее всего, добавив дросселя, выбросил из выхлопных патрубков сизоватый дымок. И не более. Так что чёрта с два – враг, провожаемый сотнями пуль, ушёл.

Со всё более гнетущим ощущением он шарил глазами по небу – неприятеля только прибавилось. Сейчас, в фактическом отсутствии воздушного прикрытия, он всё больше склонялся к тому, что дело принимает очевидно скверный оборот. Русские отбросили свою осторожную тактику выбивания крайних и точно с цепи сорвались, нападая уже без оглядки на летящие навстречу пули. Их действия не подлежали какой-либо организации – они просто совершали заход за заходом, наскакивая с пальбой, проносясь выше по головам на скорости с набором, чтобы отбежав, перевалившись на крыло или виражнув разворотом, атаковать и атаковать снова. Снова и снова.

Наплевав на несомый ущерб и потери, они всё же добились своего, развалив британский строй.

Билл Кóстер напрямую стал свидетелем, с чего всё началось и посыпалось. Один «Эвенджер» из правофлангового звена, подвергшись атаке, утратил управление, сходя с курса. Его потащило резко в сторону на другую машину, та в свою очередь шарахнулась, подрываясь выше, чтобы не столкнуться, едва не боднув соседний торпедоносец. В эту прореху вклинился советский «Як», точно лиса в курятник, разя всем бортовым оружием, внеся окончательную сумятицу в налаженные порядки.

Теряя лидирующие машины, ведомые торпедоносцы заметались, становясь уязвимыми. Попавший под обстрел командирский «Грумман» протянул недолго и выбыл из игры. Все видели, как экипаж боролся за высоту и скорость, неумолимо снижаясь к воде… их судьба не вызывала сомнений. Эстафету старшего – постоянно вызывать по радио истребительное подкрепление – перехватил кто-то другой. С тем же, впрочем, результатом. Перекличками в эфире пилоты силились собраться, снова сбиваясь в Vic‐тройки, с невозможностью эшелонирования рядясь к ведущему звену уступом слева, справа, позади, стараясь тем самым вновь сколотить оборонительную коробку с оптимальными секторами для стрелковых точек.

Неожиданно для себя Билл Кóстер обнаружил, что возглавляемый им полуфлайт оказался лидирующим. Не задумываясь, суб-лейтенант взял общее командование на себя.

– Гиббс? – сидящий позади него в кабине штурман-бомбардир всё это время не издал практически ни звука, и Кóстер хотел убедиться, что с ним всё нормально.

– Я здесь, сэр.

– Курс?

– Идём правильно, погрешность не более трёх-пяти градусов, при всём желании далеко уклониться сменой курса эскадра «красных» не могла. Билл, – голос штурмана дрогнул, – доведи нас до этих чёртовых русских. Мы слишком многое вложили и слишком многих уже потеряли. Позади там совсем паршиво. Искупить такое – только торпеду в брюхо линкору. Не меньше. А лучше бы их всех…

Лейтенант не ответил, всё его внимание концентрировалось на стрéлке компаса и на линии горизонта обзором по курсу, где вот-вот должны были показаться их главные цели – корабли. Сейчас ему было не до того, чтобы оглядываться по сторонам, а всё, что происходило в уязвимой задней полусфере, очень эмоционально передавал бортовой стрелóк, держащий гарнитуру связи в постоянном рабочем режиме.

Его перемежающиеся с «ду-ду-ду» пулемёта ругательства (что-то из серии «получите, краснозвёздные ублюдки»), какие-то мычания и торжествующие возгласы, когда кому-то, видимо, удавалось зацепить противника, несомненно, засоряли эфир, однако Кóстер и не помышлял приструнить молодого и чересчур говорливого старшину 2‐го класса – «поумолкни!» В конце концов, тот делал своё дело, от него и от других третьих номеров сейчас зависело, смогут ли они отбиться и выйти на рубеж атаки.

– Сэр! Бандит с вертикали, левый фланг! На нас…

Отдача стрельбы «Браунинга» передалась вибрацией на корпус самолёта… как вдруг встряхнуло уже нешуточно – прочертивший их курс поток трассирующих светлячков забарабанил по плоскости, проходя вплотную и вдоль фюзеляжа к хвосту.

Рука поневоле и инстинктивно дёрнулась, уводя машину из полосы огня. Вновь остро испытывая это проклятое ощущение собственной неповоротливости и уязвимости, когда в тебя летит, летит, ты чуть берёшь влево, вправо, надеясь, что минует… Минует ли?

Они были очень скованы в манёвре, следуя в тесном строю, не имея эшелона. Забирать выше – потерять скорость и отбиться от стада. Ниже? Ниже почти некуда, тут лишь плюс, что так хотя бы обезопасились от атак снизу. Крайние и замыкающие в звеньях, которым доставалось в любом случае в первоочерёде, напряжённо выписывали более размашистые горизонтальные змейки – единственная возможность уклониться.

Суб-лейтенант бросил взгляд на приборы. Дрожащие стрéлки – масло, температура, высота (на альтиметре всё те же 1000 футов[66]). Проверяя информативность органов управления, чувствуя – что-то изменилось, пока не соображая, запросил – куда?

– Куда нас? Какие повреждения?

– Хвостовая часть. Разбит правый стабилизатор руля высоты.

– А-а-а, да, – двинул ручку вперёд-назад, пробуя самолёт управлением по тангажу, констатируя: – Уже понял… терпимо… справимся.

– Внимание! Левый траверз. Корабль! Одиночка! – экстренно вклинился штурман.

Стянув на лоб очки, Кóстер вскинул бинокль в указанном направлении, не сразу, но узрел на горизонте серый силуэт.

– Не пойму, это…

– Похоже на авианосец, сэр, какой-то он…

Штурман не договорил, видимо, сомневаясь, но лейтенанту было достаточно лишь разглядеть выраженно гладкую палубу, а какие-то странности в общей конфигурации обнаруженного корабля его не смутили и не заинтересовали. Сейчас перед ним встал выбор – перенаправить уцелевшие «Эвенджеры» на подвернувшийся, вероятно, отбившийся от эскадры авианосец или продолжать идти прежним курсом в поисках линкоров.

Взваленное на себя командование – возглавить эскадрилью – потребовало соответствующей ответственности. Одиночный корабль очень заманчиво прорисóвывался в доступной близости. Поверни они, им потребовались бы буквально минуты, чтобы выйти на нужную дистанцию, нацелиться, сбросить груз… и всё закончится, и можно будет уносить ноги. Надеясь, что опорожнившиеся и уже не несущие угрозу торпедоносцы для русских будут неинтересны, чтобы атаковать их вдогонку.

Как бы там ни было, долго суб-лейтенант не раздумывал, не решившись отменять изначальные тактические установки: aircraft carriers – работа пикировщиков, задача торпедоносцев – толстокожие battleships[67]. Ко всему, он здраво рассудил, что довольно медлительные торпеды[68] всё же лучше применить по неповоротливым линейным тяжеловесам, нежели против манёвренного авианосца, вполне правильно взвесив шансы.

– Для полётных палуб в самый раз сгодятся 1600-фунтовые бомбы «Барракуд».

– Что, сэр?

– Ничего!

Бросив последний взгляд в том направлении, он вроде бы даже и увидел атакующий авианосец пикировщик – чёрная еле видимая точка, пáдающая сверху… или то соринка в глазу?..

Отвернулся, переключаясь на выбор приоритета.

Вражеский корабль оставался по траверзу. Отбивающие атаки истребителей «Эвенджеры» следовали дальше, прежним курсом. Не напрасно.

Дальность горизонтальной видимости с учётом эшелона торпедоносцев и объективной высоты искомых объектов (плохо различимые мачты не в счёт) в условиях насыщенной влагой атмосферы составляла около сорока километров. Реально же их разделяло уже менее двадцати миль. Лишь какого-то случайного характера факторы: набежавшая дымка, мешающие блики остекления фонаря, неудачный угол обзора – отвлекли наблюдателей на минутку и пяток тысяч ярдов погрешности от того, чтобы в сетке бинокля, наконец, не проступил силуэт линейного корабля. Уж его ни с чем не спутаешь – тёмно-серая угловатая громада! – перед британскими пилотами словно открылся занавес.

– Вижу цель! Пятнадцать градусов на норд, – штурман скорректировал курс.

Билл Кóстер, предупредив по радио группу, довернул машину. Все послушно, точно привязанные, повторили манёвр, чтобы зайти с правильного угла и атаковать линкоры в борт.

Улучив момент, он оглянулся через плечо, насчитав всего семь уцелевших из состава эскадрильи, сглатывая навернувшийся комок и опуская в мыслях тот факт, что к целям их дойдёт ещё меньше. Не исключая и себя… На сколько хватит его? Во всех смыслах.

Отдал в эфире ещё одну команду.

«Эвенджеры» пошли в пологое снижение, ещё более прижимаясь к воде. Это добавило им лишний узел скорости и хоть как-то, но должно было затруднить действия советских истребителей.

– Их три.

– Что? – своей лаконичностью штурман иногда перегибал. – Кого, чего три, чёрт возьми?!

– Вижу три корабля, и среди них авианосец. Между линкорами в строю фронта-пеленга.

– Ещё один авианосец?!

Наличие в составе советской рейдерской эскадры ещё одного авианосца, а не быстроходного судна снабжения, как в своих сводках предполагали штабисты адмиралтейства, вне сомнения меняло соотношение в воздухе. Возможно, именно этим объяснялся так неудачно сложившийся воздушный бой. Эта информация требовала срочного доклада командованию.

А их уже осталось шесть. Яркой вспышкой справа, боковым зрением вынудившей дёрнуть головой, оглянуться – отхваченный пламенем по всему центроплану соседний «Эвенджер»… против 20-миллиметрового снаряда, по всей видимости, разорвавшегося прямо в топливном баке, не помогло ни самозатягивающееся протектирование, ни наддув инертным газом[69].

Их осталось… и всё же шесть машин. Это шесть торпед, и всё ещё сила. Вкогтившись в ручки управления, вцепившись взглядом, словно зубами, в обретающие чёткость силуэты вражеских кораблей, выгадывая, выверяя дистанцию, когда можно будет перестраиваться во фронт, ложась на боевой курс. В расчёте, что в зоне действия корабельных зениток истребители от них отвяжутся.

По мере выхода в траверз русским прямо впереди открывалась бортовая проекция ближайшего к ним линкора. Всё ещё недоступного по дистанции. Но тут уж немного и недолго уже.

А безжалостная окружающая реальность вбрасывает очередные фрагментарные картинки. Ещё один «Эвенджер» без каких-либо предсмертных конвульсий просто проваливается вниз, будто из-под него убрали опору, всплеском ударившись об воду, скапотировав рыбкой. Сверху полого падающая быстрая тень-силуэт – очевидно, тот, кто его… крутящийся в восходящей «бочке» уходящий «Як».

Пять… нет, четыре – ещё один рухнул, вздыбленным ливнем брызг недолго оставаясь на плаву – океан смачно заглотил свою очередную жертву.

Четыре, выстроившихся неправильным ромбом, торпедоносца. Наверное, каждый из сидящих внутри людей понимал, что их атака – это атака уже практически обречённых. С сомнительными результатами. Но никто – к чести – не отвернул, не развалил и без того раздёрганное оскудевшее построение, наверное, уже приняв данность того, что уцелеть им в этой бойне не удастся. Их тащила вперёд инерция уже не долга… упрямства – или всё попросту окажется напрасным! Они уже переступили ту черту, за которой не осталось страха, и готовы были внести эту жертву, тщась оскудевшей надеждой. Надеждой выжить. Несмотря ни на что.

От кораблей их отделяли уже считаные мили. Дожать последние сотни ярдов дистанции, когда штурман-бомбардир (наступит его время) проведёт расчёт параметров сброса, уже не особо притязая к ограничениям по высоте и скорости, откроются створки в брюхе фюзеляжа и торпеда скользнёт в воду.

Еще одна не имеющая стройной очерёдности атака истребителей. Два слева… по ним уже строчили взахлёб, в упреждение, вытягивая две трассирующие гирлянды.

Третий выкручивал нисходящий вираж, заходя с курсового угла. Доведя разворот, лётчик, видимо, допустил ошибку, оказываясь ниже, в лобовой проекции.

Биллу Кóстеру (он не мог не воспользоваться моментом) нужно было лишь немного поднять нос своего самолёта и вдавить гашетки курсовых «браунингов».

Ловя взглядом летящие, казалось, прямо в лицо сверкающие точки, русский тоже затрепетал огоньками синхронных пулемёто-пушек в носу. Суб-лейтенант не дрогнул, лишь вжался ниже в кресле, удерживая угол кабрирования, не отпуская гашетки.

Попал?..

* * *

Покрышев атаковал с пикирования, развернувшись по курсу англичан. Они шли встречно, быстро приближаясь. Три машины. И ещё одна, начавшая оттягиваться назад – её, отставшую, вне сомнения заклюют… жить ей минута-две, не более.

Совсем уж стелющиеся над водой «Эвенджеры» как объекты атаки доставляли крайние неудобства и предсказуемые сложности. А он чуть перетянул ручку на себя, придержав газ – самолёт отреагировал неустойчивой раскачкой с крыла на крыло. Поспешил выправить машину элеронами, но вот падла! – истребитель просел, оказавшись не намного выше эшелона противника. Чем это могло грозить, полковник знал, однако продолжил идти на сближение. Пальцы, лежащие на кнопке пулемётов и гашетке ШВАК, сжались, «Як» затрясся отдачей, вновь пускаясь в раскачку, и уходящие к цели ярко-красные точки из УБСов, перехлёстываясь с тающими дымными снарядными следами, легли не ахти как прицельно.

Зато головной англичанин не упустил своей возможности ответить, открыв огонь из крыльевых пулемётов.

Попадание и удар крупнокалиберной пули (а может, двух-трёх) куда-то в капот двигателя показался неожиданно ощутимым даже на фоне собственной пальбы. Самолёт словно споткнулся на кочке, двигатель завибрировал, заметно уронив обороты, да так, что Покрышева аж подало вперёд на ремнях.

Резким отворотом он отвалил в сторону. Замечая, что воющий с каким-то новым заунывным звуком мотор запарѝл, теряя мощность. Давление в системе упало. Полковник выкрутил штурвал управления заслонками маслорадиатора – продлить агонию… так или иначе, уже не ожидая ничего хорошего. Стрелка температуры легла почти на максимум.

– Кранты движку! – возроптал в досаде, не заметив, что ругается вслух, возможно, в эфир. Сейчас, пытаясь удержать машину в воздухе хотя бы на горизонтали, не рискуя даже на разворот к кораблям – крен мог попросту свалить его в штопор, ударив об воду, костей не соберёшь, он не нашёл ничего лучшего, как костерить вышестоящих, тех деятелей, кто там решает или продвигает свои интересы и своё КБ[70].

«Ну почему было не сделать палубником Ла-7 с двиглом воздушного охлаждения, который вот в таких случаях наверняка бы ещё крутил и крутил?»

Ему даже пришла провокационная мысль:

«А то и вовсе не мудрили б, а выписали по ленд-лизу „Хеллкеты“. Даром, что ли, янки опыт на Тихом океане нарабатывали».

Мысль была провокационной, потому что ещё на берегу и потом в лётном кубрике «Чапаева» эта тема, между прочим, обсуждалась. В общем-то, приходя к простым выводам – на тяжёлого высотного американца пришлось бы изрядно переучиваться, меняя тактические приёмы.

Ещё удивился напоследок: «И надо ж всякой ерунде лезть в голову к месту и не к месту, когда совсем не до этого».

Перебои и рывки мотора в падении оборотов уже были видны по нет-нет, да и мелькавшим лопастям винта.

Полковник сообщил в эфире, что идёт на вынужденную.

Практически любые нештатные или аварийные случаи в воздухе развиваются крайне стремительно и всегда являются стрессовым фактором. Даже со скидкой на драматические преувеличения. Тебе не бросить управление, чтобы разобраться в проблеме и попытаться что-то исправить. Ты можешь только тянуть, выжимать из издыхающей машины последние крохи мощности и высоты.

Высоты, понятно, он так и не набрал – прыгнуть не получится, поэтому высматривал приближающуюся гребёнку стальных волн, лихорадочно готовя спасательный комплект, чтобы был под рукой. Ещё на корабле он его облегчил по возможности, выложив запас воды и провизии. Всё равно в такой холодрыге долго не протянешь, если вовремя не вытащат. Он даже ТТ [71] с собой не взял – зачем он в океане.

Внизу под крылом – стремительно бегущая по волнам тень бреющего самолёта. Попытался примериться, сколько у него осталось высоты, сколько минут… точней, секунд. Посадка на воду это совсем не то, что вынужденная брюхом на пахоту. Сложность в том, что водная поверхность обманчива на оценку расстояния, это он знал от опытных ребят из морской авиации, и здесь главное не упустить момент, когда надо будет приподнять нос, чтобы не скапотировать. Удар будет не мягче, чем об землю.

Раненый «Як» окончательно сдал. Приближающееся подстилающее поле приходилось почти угадывать сквозь забивающую дымную копоть от мотора.

Он всё же сумел среагировать вовремя, двинув ручку на себя… касание!

Рывок вперёд! Ремни впились в тело, голову мотнуло до потемнения в глазах… самолёт отыграл, срикошетив об воду. Новым ударом об волну его развернуло почти боком, окончательно погасив скорость, плюхая на распластанные плоскости. Покрышева при этом покидало на ремнях, помотыляв до полной дезориентации. Пока не утихло.

Сморгнул, приходя в себя. Весь обзор закрыло белым, вспененным вместе с дымом, который досель сдувало, а теперь затмило, заволакивая.

– Скорость ноль, высота ноль, – промычал для себя, уже понимая – сел вполне удачно. Из прокушенной губы сочилась солёная кровь. По остеклению кабины расползалось грязными маслянистыми следами, залитый водой двигатель ещё курился, парил, шипя и потрескивая.

Быстро отстегнул ремни. Сдвинул фонарь, глянув наружу, вниз, уже представляя «бр-р-р!» ледяную воду. «Як» на удивление ещё сохранял плавучесть, дав время на сборы собранно вытащить из кабины всё, что нужно.

Выбрался на капот, осматриваясь.

Клубок боя с торпедоносцами удалился, оставляя за собой неизбежные следы. Вдалеке с высоты кто-то косо падал, волоча за собой чёрный след. Пригляделся… не был бы характерный видом «Корсар», посомневался бы – вдруг свой. Подбитый самолёт вошёл в воду вертикально, коком, всплеском, и тут же сгинул, оставив после себя лишь вьющуюся дорожку дыма.

А вот совсем недалече по иронии судьбы… хотя чего же? – если в небе им было тесно, то почему бы на воде не оказалось столь же людно. В паре сотен метров обнаружилась совсем примечательная картина – плавающий «Сифайр». Тоже исходящий гарью, медленно проседающий капотом. Британский лётчик совсем неторопливо вылез из кокпита, будто ему не хотелось покидать некогда надёжную машину, также готовясь к пребыванию на воде, волоча за собой своё спасательное хозяйство, успевая бросать косые взгляды в сторону противостоящего соседа.

Спрыгнул на полупогружённое крыло и Покрышев, чувствуя, как затекает в брючины комбинезона и обувь, холодя.

Оба авиатора почти синхронно опустили в воду жёлто-оранжевые пакеты, полковник наученно дёрнул специальный линь пускового клапана надувного баллона, плотик быстро наполнило газом. Заполз вовнутрь, уже набрякший в обуви водой, отгребая от погрузившегося носом по самую кабину истребителя.

Со своими делами возился и англичанин.

За спиной каким-то невнятным бормотанием пузырящейся воды канул вниз «Як», оставив после себя маслянистое пятно. Утонул и «Сифайр».

Два плотика, два человека.

Сидели, косились угрюмо – по-прежнему враги, но теперь с подневольным осознанием того, кто теперь главный враг и общий – безжалостный ледяной океан.

«Да и пёс с ним, – Пётр сплюнул в воду, отвернувшись, – за пистоль не хватается, и то хорошо. А если и начнёт сдуру шмалять, чёрта с два попадёт, далеко и раскачивает, хрен прицелишься».

Инициировать пиропатрон с маркерным дымом было ещё рано. Обещанные в спасение винтокрылые стрекозы ожидались после боя, когда последние британские самолёты, то, что от них останется, уберутся на свои авианосцы.

* * *

В эфире заметно поумерилось в сравнении с прежним. Вместе с тем – всё те же злые голоса на русском, не понимаемые англичанами, и злые голоса на английском, по существу в чём-то понимаемые и без перевода.

Их уже наблюдали с кораблей. Из тех же переговоров, как теперь и визуально, можно было констатировать, что воздушная атака противника раскоординирована, ударные возможности британцев свелись лишь к горстке прорвавшихся «Эвенджеров».

С которой ПВО эскадры, наверное, справилась бы и сама.

Собственно, «яки» уже должны были вот-вот погнать распоряжением руководителя полётов: «Очистить воздух!», дав волю корабельной артиллерии. И только уверенность, что истребители всяко эффективней, нежели зенитные орудия, придержали данный приказ.

Всё внимание было приковано к тому, что происходило вокруг низколетящей группки торпедоносцев. Разумеется, корабли маневрировали, разумеется, их скорость не могла сравниться с самолётной. Сложись у англичан всё более удачно, сохрани они больше машин, атака была бы проведена почти образцово. А так…

Ближе всех к советской эскадре подобрался всего один уцелевший.

* * *

Билл Кóстер… это был его «Эвенджер».

Суб-лейтенант уже знал, что стрелок-радист точно мёртв. Крупнокалиберные пули, дробно впившись в борт самолёта, пришлись в заднюю часть фонаря.

Не отвечал на запросы и штурман-бомбардир, успевший в крике сообщить о попадании в кабину. Ранен? Убит? Лейтенант всё же надеялся, что это просто проблемы с внутренней связью, не оглядываясь назад, не подавая каких-то привлекающих внимания знаков. Будто зомбированный, он был не в силах оторваться от растущей на глазах громады линкора с пенными бурунами полного хода. И уже осознавал бессмысленность своей атаки. Одна торпеда – чтобы добиться результата, её надо было донести в упор.

Не дадут!

До той дистанции уверенного сброса, с которой можно было рассчитывать, что линкор не успеет уклониться, ему надо было преодолеть ещё несколько сотен ярдов.

Не успеет!

Чёрт возьми, да он бы отвернул, если бы не осознавал тщетность – машина, едва слушаясь рулей, будто наглотавшись лишнего крупнокалиберного свинца, потяжелев, тянула на издыхании. Его в любом случае уже не отпустят и наверняка собьют даже на отходе. Поэтому сейчас он больше думал о спасении своей жизни – успеть… успеть, чёрт побери, всё-таки спустить торпеду и сразу же приводняться, покуда óрганы управления ещё реагируют. Сбрасывать плот и ждать, болтаясь в «резинке», когда уйдут русские и подойдут свои эсминцы. Если подойдут.

Несущаяся под капотом гребёнка пенных волн уже не пугала. Если не пушки истребителей, то вот сейчас, по всем правилам, по нему ударят зенитные орудия линкора. Одиночную цель – самолёт – попросту разорвут на части.

Высоты у него оставалось не более тридцати метров. Удерживая дрожащую на воздушных ухабах машину, пилот шипел сквозь сжатые зубы, точно мантру, повторяя где-то и когда-то услышанное:

– Изгнать страх, призвать ярость и броситься в драку! Помоги, Господи…

Не помог.

Прошитый снарядами самолёт затрясло, попаданием в двигатель он резко просел, не успевшее избавиться от торпеды брюхо черпнуло первый гребень… и всё.

* * *

Какой-то нервный зенитный расчёт с «Советского Союза», не выдержав, открыл огонь. Вспухшие ватные кляксы шрапнели легли низко и недолётом, главное, не зацепив никого из своих истребителей. Всё они успели сами, вогнали последний упрямый «Эвенджер» в воду, зайдя с двух сторон, что, в общем-то, уже было излишне – расстрелять беззащитную, с мёртвым стрелком машину не составило труда.

С уничтожением последнего торпедоносца воздушные стычки фактически прекратились. На советских кораблях прослушивающие частоту радисты слышали, как в эфире чей-то настойчивый голос на английском чередой позывных пытался докричаться до уже сбитых экипажей и флайт-звеньевых. Те немногие оставшиеся в зоне боевого соприкосновения британские истребители, их пилоты, очевидно, уже уяснив, что с атакой ударных машин, похоже – всё, поспешили на пикировании выйти из боя.

С островной надстройки «Чапаева» запрашивали пилотов: кто ранен, у кого повреждена машина или имеется недостаток в топливе – с чрезвычайным разрешением на посадку. Авианосец повернул на ветер, и первые из истребителей уже примерялись на глиссаду. Кто-то ещё оставался в барраже, так как сохранялась вероятность наличия уцелевших и прячущихся в облаках истребителей и, возможно, пикирующих бомбардировщиков. В недоверии к собственным радарам сигнальщикам настоятельно вменялось следить за зенитом.

Даже на крейсере «Москва», эффективность РЛС которого позволяла отслеживать окружающую обстановку более предметно, при невозможности отличить в радарных засветках своих и чужих не могли поручиться за чистоту в небе.

Сложности в координации уже стоили того, что единственный пикировщик, сумевший пробиться к советским кораблям, – та самая замеченная «соринка в глазу» суб-лейтенанта Билла Кóстера – вышел именно на ПКР.

И у всего оказались свои последствия.

С крыла «птицы Кондор»…

– Не замкнулся контакт одного из предохранительных датчиков при поступлении ракеты на направляющую[72], – капитан-лейтенант отыскал командира корабля на крыле мостика, где тот наблюдал за воздушным боем.

Развернувшееся в небе действо смотрелось с особым интересом, чем-то походя на затёртую военно-историческую хронику. Практически в том же самом чёрно-белом цвете, когда и северная Атлантика в доминирующих серых красках, и небо не столько голубое – скорее, пепельное, а поршневые самолётики – чёрные крестики-силуэты, издалека кажущиеся такими медлительными, лишь по мере приближения, сужением поля зрения, наращивали эффект скорости на виражах и петлях.

Не оглядываясь, не опуская бинокля, от командира ЗРД[73] Скопин услышал главное – неисправности в электрической цепи устранены, зенитный комплекс снова в боевой готовности.

Случай не то чтобы разовый. Отказы техники порой случались. Но одно дело на учениях, когда производилась тепличная пара пусков и дробь, или же вот как сейчас – в боевой обстановке. И пусть в проблеме разобрались быстро, однако это не отменяет того, что на пять минут пусковая ЗРК выбыла из дела. Будь они под прямой массированной атакой серьёзного противника, эти пять минут могли бы стать роковыми.

Причину сбоя капитан-лейтенант выявил – попадание солёной морской воды и окисление контакта. Драгметаллы в Союзе на военную технику не жалели, а после шторма всё, что могло претерпеть воздействие ветра, ударов волн и проникновения влаги, было подвергнуто соответствующему осмотру и тестированию, но вот вылезло же…

– Всё перепроверить, лично проконтролировать, и чтоб никакой там сухой протирки[74], – в общем-то, распоряжение – лишь бы гавкнуть. И без того после стрельбы любое оружие подлежит чистке. В данном случае от нагара, оставляемого выхлопом стартующих ракет. Скопин лишь ещё подумал, что ни один корабль современного на 1985 год флота СССР, включая и данный крейсер «Москва», не производил разом столь интенсивных ракетных стрельб. По крайней мере, ЗРК «Шторм».

Кап-лей козырнул, собираясь уходить выполнять приказ, но был остановлен. Накладка с ЗРК навела Геннадьича на ещё одну мысль.

– Как у нас по срокам годности наличных В-661 и тех, которые поступили поверх штата? РДХ[75] нет? А то знаю ушлых складских мичман-прапоров, подсунут залежалые…

– Никак нет. Боекомплект в норме. Проверяли при поступлении.

– Товарищ командир, – призвал один из вахтенных с озабоченным лицом, на котором читалось «срочно!»

– Что там?

С мостика в бинокль было видно, что воздушное сражение почти подошло к той черте, когда вот-вот уж должна была прозвучать команда на вступление в непосредственное действие корабельных средств ПВО.

Если понадобится, свои ресурсы мог задействовать и «Кондор». Крейсер шёл позади эскадры, отставая на четыре с половиной мили, группа торпедоносцев, в принципе, находилась в зоне действия ракетного комплекса, по траверзу. И даже когда «Эвенджеры» снизились к самой воде, и ЗРК «Шторм» практически выпал из действия (минимальная высота поражения 100 метров), у них ещё оставался резерв оказать посильную поддержку артиллерийским огнём АК-725… пусть дистанция стрельбы по дальности и не была самой оптимальной.

Однако с пункта управления «Чапаева» продолжали уповать на истребительный заслон. Молчал и КП флагмана, при том, что именно «Советский Союз» был выбран целью торпедной атаки англичан.

Всё это время на экранах РЛС «Восход» продолжали отслеживать противоборствующие самолёты на других эшелонах – маневрирующие выше, сходящиеся, расходящиеся, разлетающиеся… пáдающие. Из этого всё более и более редеющего клубка операторы выделили две метки.

– Цель, пеленг 130, высота три с половиной тысячи, скорость 300 километров в час, курсом на эскадру, предположительно пикирующий бомбардировщик противника.

И сразу же:

– Ещё один контакт на том же пеленге… эшелон… дистанция…

Рисунок движения на экране нарушился, на индикаторе вычеты допплеровской составляющей по радиоотражению указывали на то, что второй из помеченных самолётов маневрирует на более высокой скорости. По характеру этого маневрирования напрашивался вывод, что судя по всему, это пытающийся перехватить первого британца «Як».

Но в любом случае их уже разбили на приоритетные «цель № 1» и «цель № 2», взяв на сопровождение.

Запрет на стрельбу зенитными средствами сохранялся. Старпом, связавшись с диспетчером ПВО эскадры, сразу донёс информацию, обозначив угрозу.

– Уберите этот «Як», а мы уберём чужого.

На «Чапаеве» сомневались. Посредственный радар авианосца нужной картинки не давал. Визуально наблюдать приближающиеся самолёты пока не представлялось возможным – их скрывали облака. Запросы в эфире комэскам и лётчикам ситуацию не прояснили. Иначе говоря – ничего не ясно. А время поджимало. На мостике «Чапаева» уже склонялись к мысли, что второй самолёт вовсе не «Як», а прикрывающий свой бомбардировщик английский истребитель, кружащий в барраже. И не могли рисковать – даже одна бомба в полётную палубу авианосца и серьёзный вывод её из строя обрекал на потерю всех остававшихся в воздухе самолётов авиагруппы. Но почему-то тянули…

* * *

Ускользнувшую из общей свары «Барракуду» преследовал старший лейтенант Кутахов[76]. Он бы свалил этот неуклюжий бомбёр сразу, с первого наскока… отказала пушка, и ему пришлось передёргивать.

Англичанин воспользовался – ушёл в облака. И далее повёл себя очень толково, вовремя успевая скрываться в пелене, сменой курса всякий раз сбивая атакующий истребитель с ориентира.

Кутахову приходилось кружить вокруг, беря выше, ныряя ниже, прочёсывая облачность с риском столкновения, выискивая, когда же из белой мути покажется силуэт вражеского самолёта. Стреляя при первой же возможности. Пушка так и не запустилась, а пулемётные очереди оказывались малоэффективны.

* * *

Аэродинамика высокоплана Fairey Barracuda изначально несла в себе ряд пороков. Сейчас же, с подвешенной 1600-фунтовой бомбой, в неадекватной информативности правого элерона, перебитого русским, неповоротливость бомбардировщика могла стоить им жизни.

Вцепившийся в ручку управления британский пилот слышал, как сзади стучали спаренные «виккерсы», и сам вертел башкой, и без оглядки реагировал на голос заднего стрелка, дающего поправки на уклонение. Привязавшийся «иван» наседал, вынуждая кидаться то в одну сторону, то отворачивать в другом направлении, стараясь при этом не лишиться, наверное, единственного козыря в борьбе с истребителем – скрыться, нырнув в ближайшую облачно-кучевую гущу.

И всё же англичанин полагал, что у них есть все шансы добиться результата. Лишь бы штурман, выдерживающий по компасу генеральный курс, невзирая на все метания, вывел их на эскадру. А уж там… достаточно выделить в строю авианосец и… атака.

Кильватерный след в разрыве облаков открылся внезапно, его заметил штурман через специально встроенный для обзора вниз из-под крыла боковой иллюминатор в фюзеляже.

– Левый траверз! Внимание, вижу корабль с плоской палубой впереди по левому борту.

Пилот «Барракуды» перевёл взгляд, в свою очередь тоже узрев ниже подёрнутую туманной дымкой вожделенную цель. А большего им и не надо было.

Бомбардировщик с креном на левое крыло пошёл по нисходящей.

* * *

– Внимание! Цель № 1 изменила курс, – срочно известили с поста РЛС «Восход», – идёт на сближение! Цель № 2, смена курса! Угроза атаки! Пеленг… дистанция… курсовой параметр…

Самолёты приближались, заходя на крейсер со стороны кормы.

При всём желании лучшего направления для удара английский пилот выбрать не мог. Скорей профессиональной интуицией классифицировав какие-то замеченные на носу неприятельского корабля нагромождения как оборонительные средства, в то время как ют, вся кормовая часть палубы выглядела практически голой до самых срезов, без каких-либо галерей или спонсонов под зенитную артиллерию.

В зад[77] ЗРК крейсера не стреляли! Массивная надстройка с мачто-трубой закрывала кормовые углы для располагавшихся в носовой части станций наведения на оба зенитных ракетных комплекса, как и для самих пусковых установок «Шторма», тем самым образуя мёртвую зону, начинающуюся в пределах ста тридцати градусов плюс-минус по оси.

Компенсировать этот проектный недостаток можно было только маневрированием корабля. Крейсер покатился резким галсом.

* * *

Корабль внизу начал выписывать пенную дугу – манёвр уклонения… сверху всё одно кажущийся медлительным, не успевая за самолётом. Набравший на крутом снижении скорость бомбардировщик неудержимо выходил в кильватер, пилот лишь выгадывал момент, когда можно будет, наконец, отжать ручку от себя, переходя из пологого снижения в крутое пикирование, нацелившись и…

«Положить пасхальное яйцо в полётную палубу, как на блюдечко!» – реплика распалившегося, заёрзавшего позади в кабине штурмана.

* * *

– Отставить ЗРК, – Скопин уже видел – не успевают, – перенос стрельбы! Огонь на батареи АК!

В целом и без его команды расчёты АК-725 находились в состоянии полной боевой готовности. Для правобортной установки обработка исходных данных произведена, цели взяты на автоматическое сопровождение, стволы задраны вверх.

В действительности стрельбу открыли непростительно поздно. Когда из-за кромки ватного облака уже вынырнул размазанный плоскостями чёрный контур самолёта, за которым тянулся чуть заметный след выхлопа – пилот надрывал мотор форсажем. Бомбардировщик шёл всё ещё по наклонной, неукоснительно сваливаясь в вертикальное управляемое падение. Позади него, точно тенью, возник силуэт второго атакующего, ещё плохо различимый, быстро набегающий каким-то рваным – с крыла на крыло – маневрированием.

Артиллерийская установка на правом шкафуте залаяла первыми выстрелами, выплёвывая в небо кричащие воем трассеры.

– Бей, бей, плевать, – прошептал мичман из вахтенных, стоящий слева от командира. Скопин импульсивно повторил то же самое мысленно: «бей, бей!» – соглашаясь. Тут уж неважно, кто там второй. Слишком большие риски. В конце концов, что «Сифайр», что «Корсар» могли нести какую-то бомбовую нагрузку, а если даже и просто вдарят из стволов – издырявят надстройку, мало не покажется.

Пытался там что-то прокричать, срывая глотку, разглядевший сигнальщик:

– Второй – это «Як»! Своего завалим!

Его никто не слышал. И не слушал. Никто бы и не поверил – поди, разгляди, точно ли «Як». Никто бы не остановил, да и не стал бы уже прерывать то, что должно было произойти. Неизбежно.

Два ствола, чередуя выстрелы, зашлись в максимальном ритме, отправляя снаряды, лопающиеся на высоте перехвата шапками бесконтактных подрывов. В прямой видимости цели расчёт, возможно, перешёл на автономный кольцевой прицел.

* * *

Старший лейтенант Кутахов поздно понял свою ошибку.

Проклятая «Барракуда» довела его до белого каления своей изворотливостью, как вдруг вывалилась на чистый просвет неба и, уже не пытаясь вновь нырнуть в рассеянное краями облако, устремилась в снижение. Ринувшись вдогонку, он должен был догадаться, что английский пилот неспроста лишился своего естественного прикрытия.

Для советского аса всё произошло почти одномоментно: вот скользящий, практически валящийся вниз пикирующий бомбардировщик… вот вдруг открылся вид на океанскую поверхность, а там корабль!.. уже украсившийся расходящимся букетом трассирующих росчерков… всё это летело наперекор британцу, но и «Як» неминуемо попадал в директрису поражения.

Немедленно прервав атаку, переворотом, кидаясь в сторону, Кутахов выдернул машину с линии огня. На выходе его немного потряхивало, как только что трясло под градом шрапнели истребитель – последствия попаданий стоило ожидать если не сейчас же, то едва ли с меньшей отсрочкой: от крыла отваливались лохмотья дюрали, рысканье на курсе предполагало, что не всё ладно и с хвостовым опереньем.

И только сейчас, осознав, что не должен был оказаться над кораблями эскадры – предупреждающий отлуп обязан был отогнать его из зоны корабельных ПВО, старший лейтенант сообразил, что не слышит даже шелеста радиошума в наушниках.

Надёжная американка, радующая работой без помех[78], редко подводила, значит…

«Значит, – сообразил он, – тот тычок в бронеспинку…» – малокалиберная пуля бортового стрелка «Барракуды» не миновала блоки радиостанции, что размещались сразу за креслом.

А его-то наверняка вызывали с «Чапаева»…

* * *

Стенающий надрывным воем двигатель пикирующего бомбардировщика, вибрирующие воздушные тормоза на крыльях, громкие и хлёсткие хлопки спаренной АК‐725.

Судя по углу отвесной образующей, которую норовил изобразить британский пилот, можно было подумать, что он уже не помышлял о выходе из пике.

Ему и не суждено будет.

Это делало атаку похожей на выстрел в упор: поймавший эффект target fixation[79] пикирующий суицидник уже не мог избежать удара – довести себя, донести бомбу, уложить костьми себя и бомбу!

Крейсер не успевал уклониться манёвром. Практически…

Инициируясь на чувствительный детонатор, осколки снарядов делали своё дело, кося разлетающимся гало плоскости, фюзеляж, ампутируя целые куски обшивки. Растерзанная в воздухе «Барракуда»… сигнальщики – зрители первого ряда – свидетельствовали, будто именно меткий разрыв зенитного снаряда под брюхом пикировщика сорвал с держателей подвешенную бомбу… ей бы детонировать…

Шеститонная машина уже не управлялась, но направлялась на всё ещё несущей силе крыльев, почти бы догнав, дотянувшись до цели – пала обломками в туче брызг напротив миделя. Судить о том, насколько близко от борта, можно было по тому, как какие-то лёгкие дюралевые элементы разваливающегося в воздухе летательного аппарата просыпались на палубу крейсера.

Отделившаяся 1600-фунтовая тушка бомбы летела более инертной траекторией, булькнув в воду на фоне рухнувшего самолёта почти незаметным всплеском – метрами дальше, но и метрами ближе к корме. И уже могло показаться, что всё – не сработала, не взвёлся там взрыватель-ветрянка[80], как через пару неуловимых секунд рванула, вздыбив каскады воды.

В ходовой рубке воздействие близкого взрыва никак не сказалось – ни ветром не дунуло, ни всплеском не качнуло, может, чуть дрогнула под ногами палуба, и то показалось. С «низов» же от трюмачей немедленно посыпались звонки на КП с запросами о произошедшем – почти панические. У них там, докатившись подводной взрывной волной, всё выглядело совсем иначе.

Там, внизу, в закрытых в замкнутых помещениях коробочки не только иная акустика распространения звуков. Там свою роль ещё играет и сенсорная проблема – люди не видят, не знают, что происходит наверху, для них любой стук, удар в условиях возможности, что корабль подвергается атаке, всё воспринимается в разы уязвимей. Выкрикивалось: «Осмотреться в отсеках!» – скорей типичное для подплава, но очень актуальное.

Перепуг с «низов» передался и на «верхá».

Осыпающийся водяной столб оседал уже за транцем отворачивающего на перекладке с заносом кормы крейсера, медленно рассасываясь – океан затягивал, переваривал пенную рану.

Кэп с тревогой прислушивался, на всякий случай глядя на креномер, ожидая сообщений от умчавшихся в трюмá специалистов аварийной команды, докладов от машинной группы.

«Гидравлический удар, несомненно, был. Был и мог нанести вред корпусу корабля. Мог сказаться на… ай нет, не будем накручивать себя домыслами. Осмотрятся в отсеках, разберутся, донесут. Вот тогда по факту и…»

– И что?.. – зыркнул на старпома, распаляясь. До зарезу хотелось спросить с кого-нибудь – как так, чёрт возьми, да чёрт побери?! Ища виноватого, себя виня, разумеется, лишь отчасти. Что, товарищ капитан 2-го ранга? Обнаружили, опознали, сопроводили… и? Просрали?!

* * *

Костяк эскадры «Советский Союз» и «Кронштадт» вновь выстраивался в кильватерный порядок, сохраняя меж собой небольшой интервал. «Чапаев» шёл заметно в стороне, развив максимальный ход, правя форштевнем на волну. Полётная палуба чиста, ожидая приёма самолётов, ближе к корме вьющиеся дымкѝ шашек – наглядные указатели направления ветра для лётчиков. Вдоль по левой стороне борта по обе стороны надстройки замершие в ожидании команды технических служб, размотаны рукава пожарных шлангов на всякий случай.

Первым выпросился на посадку капитан Шѝпов[81] из пятой эскадрильи. На командном пункте авианосца, все, кто слушал выведенный на репродуктор громкой связи эфир общего канала, обеспокоенно переглядывались – с капитаном явно было что-то не в порядке, он говорил, путаясь в словах, мыча, точно пьяный. По всем признакам был ранен.

На глиссаде его «Як» держался сравнительно ровно, однако посадочный сигнальщик, находящийся у среза в корме полётной палубы, даже без запрета с мостика и сам видел – скорость слишком большая. Дал белым флажком срочную отмашку на повторный заход.

До Шипова пытались докричаться по радио, предупредить жёсткую посадку, а то и неизбежную аварию. Но лётчик, видимо, находился уже в полубессознательном состоянии, плохо соображая, и ратовал лишь за то, чтобы дотащить машину до избавительной площадки. (Всё-таки сухопутные привычки неприемлемы для палубной авиации, в подобной критической ситуации разбившийся самолёт нёс если не угрозу кораблю, то мог привести к приостановке взлётно-посадочных операций, что было бы чревато худшими последствиями.)

Вместе с тем пилот всё же попытался активно погасить скорость увеличением угла атаки, момент совпал с зацепом гака за трос, торможение махом опустило поднявшую нос машину, ударив об палубу так, что подломились обе передние стойки шасси, плюхая «Як» с нарисованной на капоте мордой льва на живот. Винты, рубанув по настилу, погнулись, двигатель встал. Недолго проелозив, замер посреди полосы и самолёт.

К нему немедленно ринулись люди из палубной команды, готовые локализовать любое возгорание и разлив бензина. Пробитый в двух местах фонарь пришлось вскрывать ломом, из кабины аккуратно вытащили окровавленного лётчика, тут же, не отходя, на крыле, оказывая первую медицинскую помощь.

Старшему авиаинженеру «Чапаева» хватило одного взгляда на просевшую деформацией нервюр хвостовую часть, чтобы определиться. Покачав головой, без слов подняв разведённые ладони, он поставил крест на машине – неремонтопригодна.

Если у кого-то и взыграла привитая бережливость сохранить матчасть (разбитый самолёт для технарей полевых аэродромов это зачастую лишняя каннибализированная[82] дефицитная деталь или агрегат), возиться с этим сейчас попросту не оставалось времени, посадочную полосу следовало немедленно очистить для приёма других, ожидающих в воздухе.

Командир палубной команды дважды махнул рукой в сторону среза, дав понять подчинённым: «Всё! За борт, за борт!» Обозначив резким жестом – быстро!

В аврале, не усложняясь какими-то приспособлениями, упором более трёх десятков натужных тел истребитель с тягучим скрипом был дотащен до края палубы и сброшен в океан.

– Убрать, убрать, – старшина из помощников, пересекая полётку, указывал матросам на оставшиеся отвалившиеся куски дюраля.

Не прошло и минуты, следующий «Як» коснулся колёсами палубного настила.

Не так-то их и много осталось, даже навскидку посчитать – сколько там ходило кругами над авианосцем. Однако принятый первым подранок дал наглядных впечатлений «наземному» персоналу, чтобы отработать свою часть задачи по приёму самолётов сверх всех нормативов.

Севших немедленно откатывали в носовую часть, поочерёдно спуская в ангар. Механики во главе с авиаинженером проводили беглую визуальную дефектацию, в журнале списочным контролем делая пометки против каждого тактического номера: разбит хвостовой стабилизатор, пулевые отверстия в плоскостях, в фюзеляже, сочащиеся из двигателей маслá или другие жидкости, бракуя на способность немедленного взлёта или же давая условное добро на после.

Параллельно медперсонал осматривал пилотов, кому-то помогая по месту, кого-то категорически отправляя в санчасть, несмотря на протесты хорохорящихся, у эскулапов был свой учёт годности. А скоро ожидались новые и наверняка более трудные пациенты, извлечённые из почти минусовой воды.

Из севших на авианосец, кроме Шипова, серьёзно пострадал только Климов[83] – ранение в руку. И Коваленко[84] из той же «пятой», случайной нелепостью уже под занавес.

Ничто не предвещало… Его не получивший никаких повреждений Як-9 садился ровно по осевой линии… штатный стук гака об палубу и сразу рывок захвата, идеально поймав второй трос аэрофинишёра.

Левая стойка шасси подломилась неожиданно, развернув машину на крыло, сорвав с зацепа, завертев, протащив по палубе к краю. Хорошо, не соскочил за борт. Извлечённый из кабины Коваленко матерился на чём свет стоит, его, óхающего, подволакивающего ногу, подхватили под плечи, уводя в санчасть. И тут уж не поспоришь – с переломом голени не полетаешь.

В этот раз оглядевший истребитель авиаинженер решил не разбрасываться боевой единицей, тем более что в посадочных операциях возникла небольшая пауза, а самолёт по виду подлежал посильному восстановлению.

Техники быстро подкатили домкратные тележки, подводя под фюзеляж.

Через пять минут покалеченный «Як» был спущен в ангар.

Знание того, что второй атаки не будет, действовало успокаивающе на штабных офицеров авианосца, однако это не избавляло от текущей и животрепещущей задачи – прикрыть истребителями спасательную операцию вертолётчиков. Авиаинженеру важно было подготовить хотя бы ещё пару «яков» на замену тем, кто сейчас доедали топливо в барраже. И быть честным, по предварительной оценке он вынужден был признать, что лишь двум машинам без опасений и может разрешить вылет. Остальные необходимо было приводить в порядок, как минимум подлатать, а некоторым по движкам требовалась серьёзная переборка.

Два готовящихся «Яка» облепили механики, вскрывались технические кожухи и лючки доступа: контроль масла, охлаждающей жидкости, пневматики… заместитель авиагруппы по вооружению раздавал распоряжения по своей части, пушки и пулемёты заправлялись боеприпасами. Маслянистый запах перегретых моторов смешивался с парáми льющегося в баки бензина – специально открытые вырезы в борту корабля создавали естественную вентиляцию, сквозняком выдувая пожароопасную смесь из ангара.

«Як» Ивана Кожедуба, дозаправленный, перевооружённый новыми лентами, уже загнали на кормовой лифт, выкатив наверх, разложив концевые сегменты плоскостей. Лопасти винтов вращались, двигатель пофыркивал на газовке, в кабине мудрил техник, проверяя системы.

– Давай, давай! – спешил, подгонял гвардии майор. – Где вертолёты? Поднялись уже? С КаПэ дали команду? Сколько они уже там, в ледяной воде? Согласен, недолго, но сколько ещё времени уйдёт на поиск и на всё про всё остальное? А? И не факт, что все смогут подать правильно сигнал, а значит, поиск усложнится.

– Я уже видел один маркерный дым. Наш дым, не спутаешь, – вторым с Кожедубом летел капитан Коломиец.

– Погодите, – влез какой-то штабной офицер из моряков, – разве согласно инструкции не надо было выждать время вскрытия пиропатрона? Пусть у него и достаточный период действия, но там наверняка уже всё прогорело.

Коломиец вскинулся на умника из-под нависших бровей, но не стал обострять, уставший до чёртиков. Сказал, как придавил:

– Не выжидал, значит, паршиво там человеку. Ранен, сознание терял, боялся, что не продержится. Место я запомнил. Полетим, могу привести эти – стрекозы-винтокрылы.

– Если так, то спасателей туда первым делом гнать…

– Да-да, надо связаться с поисковиками, согласовать…

Никто даже не усомнился, что капитан, бывалый лётчик морской авиации, знал, что говорил, будто действительно можно было запомнить какие-то ориентиры на квадрате в несколько десятков километров однообразной водной глади.

Но тот хмуро и коротко пояснил:

– Буёк сбросил. Довеском. Как знал, брал. Глаза съем, но отыщу.

– Так, по коням! – вклинился объявившийся точно из ниоткуда кавторанг с командного пункта. – Сообщили: готовы поднимать спасательные вертолёты. С мостика дают команду на взлёт.

На мачтах авианосца взвились соответствующие флажки, что-то там неразборчиво, перебиваясь порывами ветра, прозвучало из громкоговорителя.

– Всё, всё! По машинам! Эфир со спасателями настроен на общий канал, работаете в связке, если что, – офицер хлопнул Кожедуба по плечу и, не задерживаясь, поспешил обратно в сторону островной надстройки.

Лётчики попрыгали в кабины, получая разрешающую отмашку. Взревев двигателями, два истребителя с минимальным интервалом один за другим взмыли в воздух.

Патрулирующая пара, наконец, могла пойти на посадку. Причём Скоморохов сообщил, что если требуется, то может подняться снова почти без промедления, ему лишь потребуется влить горючки, заправить ленты новыми патронами и… готов как новенький! Опять подтвердив факт своей невероятной везучей неуязвимости[85].

* * *

Крейсер «Москва» всё ещё был отстающим в составе эскадры, догоняя.

Раскрутившие винты Ка-25 снялись с номерных площадок практически одновременно, уходя небольшой высотой назначенным курсом, лишь далее рассредоточиваясь в поисковый веер.

Подполковник, заведовавший авиационной частью корабля, находился на СКП[86], на своём непосредственном рабочем месте, руководя оттуда. Впрочем, каких-то его особых наставлений не требовалось. Считалось, что операция не должна продлиться долго. Конечно, не единой ходкой вертолётов, но, пожалуй, уж точно на одной заправке, побегав туда-обратно, совершая посадки-выгрузки на палубу «Чапаева».

С авианосца, наконец, предоставили информацию о количестве потерянных в ходе сражения истребителей. Принявший данные офицер связи сразу же запросил уточнений: «Сколько лётчиков можно считать безвозвратно погибшими?» Возможно, это и прозвучало преждевременно и жестковато, но военная обстановка не предполагала каких-то деликатностей, ресурсов времени на пустые поиски не было.

Небольшой паузой на том конце провода сдержанно обозначили цифру… разумеется, оставляя всякие «если» и «может быть».

Скопин (командир крейсера оставался на мостике, слушая вместе со всеми старшими по вахте выведенный на громкую эфир), узнав, сколько предстоит отыскать и извлечь из воды людей, не пожалел, что вчера приказал переоборудовать в спасательный вариант ещё одну вертушку. И пожалел, что не приказал подготовить и четвёртую – в любом случае не помешала бы, даже с менее тренированным под задачу экипажем.

– Что сказать? – поделился он своими соображениями с особистом, стоящим в сторонке (полковник явился на мостик с какой-то папкой, накоротке расспросив о чём-то старпома… и не ушёл, оставшись). – Из тридцати двух истребителей почти две трети потеряны. М-м-да, я почему-то думал, что в расходе будет поменьше. И столько-то пилотов, по их прикидкам, должны уцелеть. Пусть примерно, минимум, максимум, тут уж не знаю, как лучше назвать, но ведь и немало. В плане предстоящей работы. Так? И ладно те, кто сумеет подать сигнал. А те, кто не смогут? В этом-то и первая заковырка – искать того, кто уже, возможно… всё. При второй проблеме – плавающих там же в тех же местах уцелевших британцев. Поди отыщи своих, снижаясь, кланяясь каждому жёлто-оранжевому поплавкý.

Собирать приводнившихся лётчиков надо было на весьма рассеянной площади, растянутой от места первых боестолкновений практически до настоящего места эскадры. А это по длине, считай, около сорока километров. Что в совокупности реалий и условий задачи с внесёнными коррективами выводило фактор времени в один из приоритетов.

Ещё один повод торопиться – метеоусловия. Не факт, что они станут хуже, скорее, наоборот, однако местами и незначительно набегало мелкой моросью, иногда поверхность океана подёргивало туманной дымкой. Всё это затрудняло и поиски, и навигацию, создавая определённые сложности вертушкам для полётов на низких высотах.

При всех заявленных «до десяти человек», переоборудованные Ка-25ПЛ объективно могли взять не больше пяти. С вертолётов снималась часть противолодочной аппаратуры, устанавливалось стандартное съёмное санитарно-спасательное снаряжение. В наборе кислородный прибор, страховочные пояса, медицинское оснащение, включая аптечки, термосы, привязные пояса и носилки для раненых.

В экипажи, помимо пилотов, входило по два техника-спасателя, способных проводить грузовые операции с неприспособленных для этого машин, с возможностью спускаться вниз за ранеными или находящимися в бессознательном состоянии. В связи с чем их экипировка включала гидрокостюмы, монтажные спас-пояса и жилеты. И непременно на борту был необходим медработник, если кому-то потребуется безотлагательная помощь.

– Интересно, из каких расчётов они берут количество «безвозвратных»? Исходя из свидетельств участвовавших в бою? Из того, что вычленили по крикам в эфире? – снова задавался кэп вопросом, снова к тому же особисту. – Скорее всего, их будет больше. Ранение, переохлаждение, а если ещё с сопутствующей потерей крови – тут практически без шансов – гипотермия, и долго не протянешь. Что там говорят про «золотой час»[87]? А у нас-то на всё хорошо, если минут тридцать-сорок. Если не меньше.

В мою бытность службы на северáх старожилы рассказывали всякое. Когда натовцы, особенно по начальной безнаказанности, так и лезли самолётами-разведчиками, наши высылали истребители – гоняли их. Ну, одному парню и выпало: поставили задачу перехватить где-то там над Северным Ледовитым, на пределе дальности, а по факту за точкой невозврата. Слетал, нарушителя сбил. Обратно, понятно, не дотянул, катапультировался. Всё сработало, и парашют, и надувная «резинка». И что? Проболтался в лодке до подхода спасателей. Заработал бронхиальную астму. И инвалидность. Всё, отлетался.

– Пошла работа, – привлёк внимание один из вахтенных, – товарищ командир, первого подобрали.

Рабочая частота была не особо загружена, тем не менее переговоры лётчиков на общем канале накладывались друг на друга. Слышно было, как с «Чапаева» попросили уточнить фамилию спасённого пилота. Тут же звучал голос одного из лётчиков истребительного прикрытия, ведущего какую-то из вертушек, показать место, где он сбросил буёк, предупреждая, что там, вероятно, потребуется экстренная медицинская помощь. Экипаж третьего Ка-25, в свою очередь, тоже заметил маркер-дым в отведённом ему секторе, сообщил. А затем уведомил об ещё одном обнаружении. Работа, несомненно, пошла. В небо выстреливались обусловленные сигнальные ракеты, собственно, как и сам громкий и характерный хлопающий звук работы соосных винтов вертолётов должен был послужить поводом сидящим на воде сбитым лётчикам давать о себе знать. Экипажам вертушек нужно было лишь, рыская в районе, собирать жатву.

Было бы всё так просто.

В общем-то, никто и не полагал, что всё пойдёт как по писаному, отработав в режиме челночных рейсов – не задерживаясь на палубе, ссаживая людей буквально на одном касании. Не оправдался расчёт и с полной загрузкой вертолётов. Хрипота эфира доносила до мостика все текущие рабочие моменты операции, переговоров спасателей с КП авианосца, и между собой.

– База, это борт «четыре-четыре», взял двоих. Придётся возвращаться, есть тяжёлый, требуется стационар.

– Есть, «четыре-четыре», ожидаем.

– Борт «четыре-четыре» вызывает «ноль третьего». Женя, это Соколов. У меня на борту один в критическом, не могу задерживаться. Вижу дым-маркер, даю наводку – полтора километра на юго-запад от настоящего места.

– Принято…

Не обошлось и без технических неполадок.

На переоборудованном Ка-25ПЛ вдруг заела лебёдка. Успевший благополучно разместиться в подъёмном сиденье лётчик внизу помахал рукой, мол, можете поднимать.

Техники завозились… без результата.

– Что там у вас, чего возитесь? – пилоту вертушки приходилось перекрикивать надрывную работу турбин и лопастей, больше полагаясь на жестикуляцию.

Ему отвечали тем же манером:

– Закусило! Не можем освободить трос, пока он под напряжением груза. Пассажира надо снова спустить в плотик, дав слабину, тогда…

– К чертям! – проорал командир экипажа. – Некогда. Дотащим его, как есть, на тросе.

Двадцать пять километров до авианосца на беспощадно продуваемой ветрами «тарзанке». Над палубой его болтало, вращая, не позволяя стабилизироваться… ловили в десяток рук.

Но и после выгрузки заевший в барабане трос высвободить не удалось, пришлось рубить конец топором, доложив уже на свой КП, что они на время выбывают из дела, возвращаясь на крейсер. Требовалась замена всей лебёдки с люлькой-прибамбасом.

Лупящая по перепонкам стрекоза отвалила. Внизу доставленного таким экстремальным образом командира авиагруппы Покрышева тискали, хлопали по плечу, спрашивая, «как он?» – тут же с придирчивым взглядом медик увлёк вниз к теплу, к горячему чаю, а может, и к чему-нибудь более в сто пятьдесят грамм горячительному. Матросы очищали палубу, уволакивая обрубленный трос, и только специально назначенный офицер с блокнотом, хмурясь, ставил очередную галочку, в этот раз во главе поэскадрильного списка… на авианосце вели поимённый учёт. И обратный отсчёт. И кого-то неизбежно не досчитывались…

Вертушки уже не по разу смотались туда-сюда, доставляя живой груз. Времени прошло немного, но достаточно, опознавательные цветные дымы́ в обозримом поле уже не наблюдались, наступал самый сложный этап поиска, когда надо было вглядываться в каждый ориентир на воде, продолжая кружить в барраже, зависая, отрабатывая проверкой каждый контакт.

Уже было несанкционированно, то бишь вне очереди, спасено несколько британских лётчиков. Сначала подцепили одного, «по ошибке спутав со своим» – именно так доложились пилоты, подобрав полубессознательного из воды. Затем ещё двух. Возможно, такой же оказией.

На эти факты вдруг пробило досель молчаливого особиста:

– Неизбежные издержки?

– Можно и так сказать. В ущерб нашим…

– А вопрос безопасности? Я о том, что если кто-то из британских лётчиков окажет сопротивление, откроет пальбу из личного оружия? Есть риск потерять вертолёт.

– Чушь. Какой дурак откажется от спасения.

– Не исключён и захват.

– Всё предусмотрено. В каждый экипаж включён вооружённый и натасканный матрос из ППДО. Дело знают.

* * *

Время уже тикало последние надежды.

– Не пора ли заканчивать? Скольких удалось вытащить? С «Чапаева» не информировали?

– Никак нет. Но просили ещё немного продолжить операцию. Недосчитались там кого-то.

– Я слышал…

Вертолёты ещё кружили, вырабатывая до последнего, ещё пытая удачу, в этот раз в отсутствии главных искомых, уже без оглядки, нет-нет да и подбирая англичан… актом милосердия.

Тем не менее всему есть предел. Эскадра неуклонно удалялась, увеличивалось челночное плечо туда-сюда, с «Чапаева», наконец, приняли данность и известили, что, по всей вероятности, из своих больше спасти никого не удастся. Время, то немногое, что могли выделить на спасательную операцию, истекло.

– Всё. Сворачиваемся! Отзывайте вертушки, гребём отсюда, – приказал Скопин.

Команда была озвучена в эфире для экипажей вертолётов. Равным образом отозвал «Яки» прикрытия и командный пункт «Чапаева».

Послушали, как на рабочей частоте один из лётчиков-истребителей заартачился, настаивая на продолжении поиска. Дело дошло до препирательств с руководителем полётов на повышенных тонах, пока кто-то там не вмешался, перехватив разговор, начальственным и категорическим приказом не гавкнул на упрямца:

– Иван, а ну-ка прекрати ваньку валять! Иначе отстраню от полётов к чёртовой матери! У нас теперь безлошадных на каждый оставшийся «Як» по трое!

– Слыхали? – покачал головой Скопин. – Круты они взбрыкнуть-то Герои-асы Советского Союза. Дисциплинка…

– С чего вы взяли, что там непременно… а кто это, по-вашему, был? – усомнился особист.

– Иван? Иваном Кожедуба звали. Там в авиагруппе они почитай все поголовно награждены высшей звездой. Кто-то и не по разу. Так-то. Ладно, старший помощник пока порулит. А я на перекур, вы со мной? – спросил так, из вежливости, но полковник вышел вслед, очевидно, вообще уже собираясь отправиться по своим делам. Решил всё же задержаться, возможно, тоже из вежливости. Стрельнул сигарету.

– У меня кишинёвские, – протянул раскрытую пачку Геннадьич, – свои не носите?

– Я бросаю.

– Ага, вижу, бросаете, – хмыкнул, кивнув пóходя на папку в руке особиста: – Старпом-то помог?

– Нет.

– Что-то серьёзное?

– Да так, личное дело одного старшины, – полковник явно не желал распространяться о своих явно чекистских делах.

– Товарищ командир, – в коридор высунулся матрос из вахтенных, – звонили с СКП, «ноль третий» возвращается с пассажирами, у них на борту англичане.

Переглянулись…

– Вот твою ма… с чего бы?

– Надо сходить? Разумеется, я схожу, – засобирался полковник, бычкуя сигарету, – надо разобраться.

– Да и мне, что ли, тоже? Коли по обстановке всё улеглось, то можно и проветриться, – крикнул вахтенному: – Эй, боец, если что, меня искать – я на полётке или в ангаре.

Уже по пути:

– Да, товарищ полковник, приказ был «Спасать противника лишь по остаточному принципу». И не обязаны! Особенно если наши лётчики там, возможно, на последних каплях. А-ля герр[88], как говорится. Но будь я проклят! Мы здесь, а они там. Каково им – экипажам вертушек, снизившись над кем-то, плавающим в ледяной воде в одном жилете, обнаружив нуждающегося в помощи человека, пусть и врага? И что прикажете в той путанице? Вытащили, глянули, ах, извините, обознались, пшёл вон?! Тогда уж, пожалуйста, сразу стрелять в лоб, чтоб никто не мучился. Так что приказ приказом, но я никого не осуждаю. Почему сейчас кого-то доставили сюда, без санкций? Тем более иностранцев? Наверняка имеются основания. По идее борт должен был ещё в воздухе информировать КаПэ о причине. Но сейчас и так узнаем, пришли уж. – Геннадьич открыл дверь наружу, сразу хватая холодного ветра в разгорячённое эмоциональной тирадой лицо.

Последний спасательный Ка-25 ещё стоял на полётной палубе, рядом толпился люд, больше кучкуясь вокруг новоприбывших – тех самых англичан. Причём позади проглядывались носилки, не пустые, над ними, склонившись, колдовали два санитара. Спустившийся с СКП на полётку – разобраться, командир БЧ-6, увидев приближающегося кэпа, дёрнулся навстречу, докладывая:

– Пилот почувствовал возникшее биение, похоже, что в редукторе. Не стал рисковать, так как можно было застрять на «Чапаеве» с неисправностью. Решил сразу домой.

– Разумно. Ну, а что вы-то тянете? Почему посторонние до сих пор на борту? Пересадить на другой вéртол и отправить долой на «Чапай». Немедленно.

– Там один в критическом. Медики говорят, что может не перенести перелёт, надо оказать срочное…

– Выдержит, – резко оборвал Скопин, – тут пять минут – прыгнуть с палубы на палубу. Мало было пленной немчуры? Зачем нам здесь эти англичане? Вон глядите, один уже вовсю пялится на наши антенны.

– Товарищ капитан 1-го ранга, разрешите? – из-за спины кто-то выступил, в накинутом поверх лётного комбинезона бушлате, сам, видно, тоже из воды – мокрый. Представился – гвардии капитан Покровский, третья эскадрилья. С «Чапаева». – Товарищ капитан 1-го ранга, тут такое дело, я парашютом рядом с ними упал, с британцами. Надувной плотик у меня пулей продырявило, травил воздух. А они подсобили. Иначе бы хана.

– Так точно, – подтвердил командир вертушки, – мы их всех, гуртом плавающих, и обнаружили. Выловили, вытащили и, как оказалось, не зря. На авианосце про товарища, – он кивнул на Покровского, – уж думали – всё, потеряли с концами.

– Во как, – Скопин мигом проникся щепетильностью ситуации. Дополнительных комментариев не требовалось. – Тогда так. Раненого в санчасть, остальными займитесь как дóлжно – вниз, и быстро. Переодеть в сухое, горячая еда и тэ дэ. Изолировать. Потом оказией всех скопом и переправим.

– Тут ещё, – Покровский понизил тон, – из разговоров я понял, что они экипаж одной машины, предположу, что командирской, один из них в звании коммандера. Чин немалый. Если для допроса.

– Шпрехаете на английском?

– Пришлось. С самого начала в ИАП[89] ВВС Северного флота, осваивая «Харрикейны» и американские истребители. Прикрывали ленд-лиз, конвои. Доводилось контактировать и лично… мне на союзников везёт[90].

Что-то в лице гвардии капитана исказилось, спровоцировав у Геннадьича вопрос:

– И как вам союзники показались?

Лётчик бросил быстрый взгляд – нет ли тут подвоха на лояльность, но ответил непринуждённо, без оглядок:

– Американцы ребята простые, с ним проще всего, «ол райт» да «ноу проблем». Норвеги – те, что на смерть, что, наверное, к бабе свататься – деревянные, полная невозмутимость. Англичане, ничего не скажу, спасибо, помогли. Но гадом буду, там бы я и остался, не будь среди них моряка (думаю, это штурман в экипаже). У флотских всё же пунктик с бедствующими на море. Летуны же, те другой закваски, чопорные дюже – чёрта бы с два пошевелились, плюнули в мою сторону и не поперхнулись.

– Стоп, вы говорите, коммандер? На наши деньги это кап-два, в смысле равносильно капитану второго ранга. Это он штурман-моряк, что ль?

– Нет. Другой. У них в авиации флота лётный и технический состав получает воинские звания согласно флотской табели о рангах.

– Ага, ясно. Короче, кому положено, разберутся. Тогда всё. Идите вниз, вас отведут, выдадут, чего там надо. И ещё… не против, если вас тоже переправим не сейчас, а оказией?

* * *

Уходя… а прежде они покинули продуваемую полётную палубу – кто в ангар, кто к дверям-задрайкам, ведущим в недра настройки… в голове у капитана 1-го ранга Скопина отпечаталась фрагментарная картина и все её персонажи. По делу снующий технический персонал под руководством начальника ТЭЧ… Советский лётчик-истребитель, которому враги, по сути, помогли выжить… Члены британского экипажа, стреноженные охраной, подавленные поражением, тревожно провожающие носилки с раненым соотечественником, успевая оглядываться по сторонам, жадно впитывая подробности чужого корабля… Переживший крещение говорливый молодой фельдшер из спасательной вертушки, громко делящийся впечатлениями и чьей-то безымянной трагедией: «зависли, подняли, втянули на борт, казалось, вот – только что шевелился, сам же пристегнулся, давай его теребить, а он всё – безвозвратно мёртв».

«Безвозвратно мёртв, – повторил Геннадьич. Формулировка его покоробила. – Как будто мертвы, чёрт возьми, бывают возвратно».

Захотелось выплеснуть, снять этот будто накопившийся балласт, вобравший в себя всё, от самой первой стычки с немецким U-ботом и далее весь раскрутившийся маховик событий, запечатлевшихся, словно хроника великих морских сражений из трескучего кинопроектора… только в цвете, в запахах, в ощущениях.

В голове навязчивой манией – всякий раз сравнить показатели «до» и «после» или, правильней, «там без нас» и «здесь с нами», сопоставить факты и домыслы, смешивая несостоявшееся прошлое и реалии только что произошедшего.

«Анисимов в своём повествовании деликатно обходит стороной конкретику, во что обошлась эта воздушная битва авиагруппе „Чапаева“. Догадываюсь, что автор попросту пожалел своих читателей. Неспроста же там у него в конце эпизода последние торпедоносные „Эвенджеры“ британцев трепал какой-то совсем уж одинокий „Як“.

Показательно.

Или мне так показалось? Пересмотреть материал, что ль?..

Однако ж тут ещё не всё! Трагизм всей ситуации ещё и в том, что спасать подбитых лётчиков, по всей видимости, никто не собирался. Хотя бы потому, что для этого не было адекватных возможностей.

Использовать гидросамолёты в тех погодных условиях? Угробятся с большой вероятностью. Разворачивать „Кронштадт“? Вряд ли Левченко на такое пошёл бы. Адмирал и его штаб не обладали той информацией, что имеют сейчас, достоверно не зная, какими силами располагает противник. Угроза повторного налёта вполне и реально допускалась. Надо было как можно быстрее сматывать удочки. Так что скорее всего, в тот бы другой раз никто из советских лётчиков иллюзий бы и не питал, оставляя парашюты на палубе авианосца.

Вот и получается, что если б мы не выключили часть британских самолётов (сожалея лишь об убитых ЗУРах, убивших английские экипажи) да не организовали спасательную операцию, полегли бы они там почти все.

А так… сделали, что могли… всех, кого смогли. Внесли посильный вклад – сохранить элиту советских асов».

Под эти размышления подвернулся, а точней, никуда не делся особист, безусловно, удобный тем, что с ним можно было поделиться без оглядок на допуск, уж он-то в теме всего. На него и вывалил всю арифметику, выведя эмоционально:

– А каково вам, товарищ полковник, вот так ворваться в историю, как в жизнь, и в жизнь, как в историю? Говорят, Кольт всех делает равными. Тот самый, который человек-револьвер. Слыхали? Но здесь, посреди океана, к которому так и просятся всякие эпитеты, типа безбрежный, бездонный – всех он и примет – океан. Великий уравнитель… не знаю, не помню, называл ли его кто-то так в мировой литературе. И ему без разницы, кто победитель, кто проигравший, уроженец ли ты Сассекса, Кёльна или Среднерусской равнины, всех подомнёт под одну пенную гребёнку.

Вернуться бы… домой. Нам. Всем. А так… Где мы? Когда мы? Точно нас там и никогда уж и не было. И не останется: ни памяти, ни памятников-могил. Только море. Только океан. Вода поглотит и забудет…

Полковник на это лишь сомнительно сквасил лицо:

– Мрачновато звучит. Вам, кстати, не говорили, что для обычного военного у вас слишком широкое воображение и излишняя склонность к лирике? Иногда проскакивает, знаете ли, такое-эдакое…

– Говорили, – Геннадьич отвернулся, вспомнив, как ещё в учебке один прéпод из «морских вóлков», отстоявший на качающихся палубах не один десяток в тысячи миль, как-то ему подметил, без укоризны, но снисходительно: «В вас, курсант, слишком много гуманитария для жёстких реалий и тягот военной службы. Надеюсь, первые же выходы в море вытравят всё лишнее. Или из вас… или из моря – вас». Он, этот каперанг по выслуге, почему-то даже к самым распоследним раздолбаям рядовым всегда обращался с каким-то выдержанным «на вы».

– Оставьте вы это. До бéрега, – будто подвёл итог особист. – Если честно, я не вижу смысла рассуждать, как оно там было бы. Надо думать, как оно есть сейчас. И как будет.

– Да, вы правы. Гребём отсюда.

* * *

Подчистив за собой, русские уходили. Советские корабли медленно растворялись в дымке горизонта, снова оставляя подмостки драмы англичанам.

Под занавес, с направления на предполагаемое место дислокации британского соединения, операторы РЛС «Восход» зафиксировали появление воздушных целей. Пока насчитав лишь три засечки, идущие фронтом, что можно было принять за поисково-разведывательный веер.

На мостиках кораблей советской эскадры забеспокоились. Левченко, переговариваясь с офицерами походного штаба, задавался хмурым сомнением:

– А что, если информация от наших дорогих потомков-пришельцев всё же неверна, и у британцев за пазухой припрятан ещё один авианосец?

На грот-мачте «Советского Союза» взвился распорядительный флажный сигнал. Эскадра вновь напрягалась, «Чапаев», едва пристроившийся в кильватерную колонну, опять выкатился в сторону, набирая полный ход, намереваясь немедленно поднять тревожное звено. Внизу, в ангаре, спешно готовили остальные боеспособные самолёты.

Однако вскоре с поста РЛС, продолжавшего вести цели, успокоили. Во-первых, определив их как тихоходные, и кроме этих трёх радарных ВЦ-контактов ничего более не появилось. Во-вторых, достигнув условного места недавнего сражения, проведя непродолжительный барраж, отслеживаемые метки растворились в помехах от поверхности океана. Из чего был сделан самый очевидный вывод, что это были поплавковые самолёты, садящиеся на воду. Англичане решили (решились) на собственную спасательную миссию.

«А ведь вроде бы и не должны были. Или?.. – подметил тот, кто лучше всех знал хронику напечатанных событий. – Что ж, как бы там ни было, заявились они очень для себя вовремя. Прибудь они чуть раньше, когда в небе ещё оставались вертолёты и прикрывающие их „Яковлевы“, лёгкие цели – тихоходные „гидро“, скорее всего, сбили бы в два счёта. Не церемонясь. Никто бы не стал играть в благородство, гадая, прилетели британцы с той же целью – подобрать кого-то с воды, или ещё за каким-то чёртом. Истребители обязаны были непременно защитить вертушки, не дав кому-то даже близко подойти к месту операции».

Взглянул на часы:

– Ого, уж три пополудни…

Короноподданные

Два тяжёлых авианосца шли строем фронта, дистанцируясь по траверзу менее мильным расстоянием. Столь тесную связку определял дефицит эскорта – эсминцы, всего четыре единицы, колесили во флангах, регулярно забегая вперёд, производя акустический поиск.

На мостике флагмана, как и в ходовой рубке «Индефатигейбла», внимание персонала было приковано к транслирующим авиационную частоту радиоприёмникам. Обрывки ловимых переговоров целостной картины предоставить не могли, делались предварительные и пока гадательные оценки, однако чем дальше шло дело, экспансивные и захлёбывающиеся реплики лётчиков вызывали среди английских штабных офицеров всё более растущее волнение. Там, в сотне километров впереди, где завязался встречный воздушный бой, вызревало что-то нехорошее.

В нижней рабочей зоне – на палубах и в ангарах, не знали и того скудного, полагаясь на свои ориентиры отсчёта времени: таймеры добежали до первых контрольных точек, ещё немного, ещё минут двадцать-тридцать, ещё чуть-чуть, когда вот по логике должны уж… когда, наконец, начнут возвращаться первые отстрелявшиеся.

Соединение форсировало расстояние. Низкие профили эсминцев нещадно накрывало вспененными перекатами. Авианосцы принимали волну правой скулой высокого борта, брызги долетали, растекаясь лужами в носовой части широких посадочных палуб.

Диспетчеры настраивались, согласовывались, готовясь разводить самолёты на глиссады к своим принимающим площадкам, ожидая – вот сейчас начнётся, станут слетаться поодиночке, группками, группами, с сопутствующим авралом: кого принимать первым, кого уводить на повторный заход, кто ещё может кружить в ожидании.

Для личного состава палубных команд «Индефатигейбла» первые новости пришли с первым вернувшимся «Сифайром», грубо стукнувшимся колёсами об настил: зацеп гаком, клевок носом, разом обрывая пробег, чихая пониженными оборотами двигателя, паря перегревом, истекая из радиатора жидкостью охлаждающего гликоля.

Пилот будто не спешил вылезать из кокпита, фонарь сдвинут, кислородная маска снята – лейтенант Айвор Морган из 894-ой просто приходил в себя. Наконец, откинув боковую дверку, выбрался, ступив на палубу, всё ещё тяжело дыша, доложился встречающему офицеру. И был немедленно отправлен на мостик уже с докладом вышестоящим.

Следующим приняли приковылявший на честном слове бомбардировщик, принадлежащий 830-й эскадрилье, базирующейся на «Формидэбле». Управлявший «Барракудой» пилот в своём неустойчивом заходе, уже не разбирая, не выбирая – лишь бы сесть, ухватившись за первый подвернувшийся плавучий аэродром.

Экипаж пришлось на руках вынимать из изрешечённого и избитого самолёта.

Затем наступила томительная – а всего-то минут на десять – пауза и, наконец, в небе обозначились несколькими точками возвращающиеся эскадрильи. Нет, это были всё ещё вышедшие из самого начала боя одиночки – по причине полученных повреждений, истратившие боекомплект, сумевшие сбиться в пути в поддерживающую друг друга стаю. Они не пытались выдерживать чёткий строй – им лишь бы дотянуть до раскачивающихся площадок, плюхаясь на палубы, садясь штатно, дав «козла», кто как…

С кораблей выглядывали сбившихся с курса радарами, корректируя курс по радио или отправляя «Сифайры» воздушного патруля – встречать, чтобы те вывели их на правильные директрисы глиссад.

Авианосцы в ходе посадочных операций неизбежно сломали своё построение, расходясь каждый своим манёвром – для приёма даже одиночного самолёта им всякий раз приходилось сходить с намеченного курса, доворачивая на четыре румба к северу, дабы не просто создать над палубой необходимую скорость ветра, wind on deck, важней было нивелировать опасные боковые порывы. При этом эсминцы эскорта буквально с ног сбивались, чтобы хотя бы номинально изобразить противолодочную опеку.

Матросы спешили оттащить принятые машины к носовому лифту, опуская в ангар, освобождая палубу для следующих в очерёдности.

Для всех причастных картина рисовалась всё ещё в более-менее приглядном свете, ещё не утратив оптимизма – ничего такого, чтоб из ряда вон в неизбежных издержках войны. Какие-то понесённые потери, возвращающиеся разрозненно самолёты, несущие на своих фюзеляжах и плоскостях следы недавнего боя, садящиеся как попало, случалось, с ранеными в экипажах или убитыми – все, что обычно сопутствует последствиям подобной операции. «Индефатигейбл» и «Формидэбл» и до этого не скучали без дела, принимая участие в боевых действиях, восполняя составы эскадрилий, комплектуясь новыми машинами и пилотами взамен погибших. Из последнего – участие в норвежских операциях, из которых самыми примечательными были налёты на скрывавшийся в Каа-фиорде «Тирпиц». Немцы огрызались.

Но сегодня сразу бросилось в глаза: «Мало… чертовски мало вернувшихся».

За оставшиеся неполные полчаса сели практически все, все, кто уцелел в бойне: «Сифайры», «Корсары», всего пара «Файрфлаев». Ещё одна «Барракуда», не ухватившая аэрофинишёры отскоком гака при ударе о палубу, пойманная уже на улавливающие сети-баррикады. И ни одного «Эвенджера».

Постепенно эфир затихал. Сигнальщики в профессиональном споре с постами РЛС тщились обнаружить ещё кого-то в воздухе. Прямо на глазах у всей эскадры, в полутора тысячах ярдах по ходу движения, один из самолётов, не дотянув, упал. Туда немедленно бросился эсминец, пилота по всем ожиданиям должны были спасти, и многих теперь мучил вопрос «как с остальными?» Вернувшиеся экипажи доносили, что немалое количество людей сейчас там, выпрыгнув с парашютом, приводнившись, болтается на волнах в аварийных плотиках. Даже флотский состав авианосцев, всегда относящийся к лётному персоналу на своих кораблях, как к бедным родственникам[91], сейчас, видя, каково пришлось «крылатым» – счёт потерь шёл на десятки, – сочувственно угощали тех сигаретками, оказывая непритязательную моральную поддержку.

Последним вернулся «Корсар», не увиденный ни сигнальщиками, ни даже операторами радаров. Скорее всего из-за того, что финальные мили истребитель тащился издыхающим двигателем, едва удерживая высоту.

Он прошёл низко и рёвно мимо своей палубы приписки, волоча за собой предательский дымок, шатаясь, словно пьяный… с кораблей видели изъеденную дырами хвостовую часть истребителя с наполовину обгрызенным пером стабилизатора[92]. Промахнувшись на второй круг, борясь с норовистой машиной, пилот, видимо, решил не испытывать судьбу, на вираже поляна «Индефатигейбла» ему показалась, может быть, более удобной[93].

Избежать катастрофы не удалось, закрутившийся волчком уже на подломившихся шасси, самолёт буквально вышвырнуло за борт. Как ни странно, лётчик спасся.

– Мы давали ему запрет. Ему надо было увеличить мощность на второй круг или выравнивать левее на борт по оси, – лейтенант Рум[94], офицер управления посадкой на палубу, не оправдывался за действия своей команды, просто констатировал.

– Не было у него уже мощности ни выровнять, ни на повторный заход.

Разговор происходил уже потом, спустя время, когда будет окончательно ясно, что больше никто не вернётся. У «Сифайров» патруля произошла пересменка, в паузе которой инженер-электрик авианосца Лес Бэнкрофт[95] прошёлся к платформе принимающего посадочного сигнальщика на корме корабля, чтобы починить обрыв в силовых линиях.

– Как бы там ни было, на удивление при посадке разбилось не так уж и много. С учётом, какими посечёнными некоторые из них вернулись.

– Да не больше, чем обычно, – лейтенант Рум, казалось, совсем уж помрачнел, аварийность на британских авианосцах оставалась всё ещё больной темой, вина здесь была в том числе и в выучке персонала (камень в его огород). Перенимался опыт янки, как и принимались на вооружение более крепкие американские машины. Но сегодня, кроме этого искалеченного в бою «Корсара», буквально на пустом месте было потеряно ещё два истребителя. Снова сказалась неизлечимая проблема переделанного из сухопутной версии «Сифайра» – к скверному обзору из его кабины из-за длинного носа лётчики приловчились, однако узкая колейная база передних шасси применительно к нестабильной качающейся палубе авианосца и в этот раз привела к двум авариям под списание.

– А ударные эскадрильи выкосили, считай… да какой там «считай» – выкосили полностью, – ушёл с темы Бэнкрофт, – ни один «Тарпон»[96] не вернулся. Как я понял, с остатками «Барракуд» тоже негусто.

– Да. И это, видимо, всё. Больше нам крыть русских нечем. Смысла в дальнейшей погоне лично я не вижу, можно разворачиваться и возвращаться в метрополию. За пополнением. Вот только пару эсминцев в тот район я бы послал, – лейтенант повернул голову, глядя вдоль всей полётки в сторону носа, на северо-восточные румбы, куда всё ещё продолжали двигаться корабли. – Хотя… пока они туда добегут, скольких к тому времени обнаружат выживших, учитывая температуру воды, время на поиски и прочее?

– В любом случае не нам решать, полагаю, контр-адмирал это тоже понимает.

– Да уж, непростые решения…

Лейтенант не договорил. Оба, не сговариваясь, перевели взоры на правый траверз, где вновь растянулся профилем поравнявшийся флагманский «Формидэбл» с командующим соединением на борту и всем его походным штабом.

* * *

Контр-адмирал Филип Вайен всё для себя уже решил: повторной атаки, во всяком случае, сегодня, и уж тем более с теми имеемыми в наличии силами, не будет. Однако выслушать все аргументы своих штабистов, аврально пытавшихся реанимировать ситуацию (и было бы странно, если бы не пытались), считал обязанным. Хотя бы гипотетически.

В британской специфике тактического управления, планирование воздушных операций на авианосных кораблях Королевского флота проводили старшие офицеры, которые большей частью никогда и не сидели за штурвалом самолёта. И сейчас, по мере поступления информации из ангаров, в предварительном осмотре самолётов, дефектации, в проведённом ремонте: быстром… с отсрочкой… на перспективу – их в особую очередь волновал вопрос ударного потенциала двух потрёпанных авиагрупп.

– Фактически из всего того, что нам удаётся собрать, – докладывал начальник оперативного отдела штаба, – в этом плане здесь мы можем опираться только на «Корсары», применяемые в качестве fighter-bomber.

– Две машины готовы немедленно, – поддержал старший авиаинженер авианосца, – ещё три истребителя-бомбардировщика потребуют какое-то время на ремонт. С одним, правда, придётся повозиться…

– Иначе говоря, время, чтобы собрать хотя бы подобие ударного кулака из пяти самолётов, годных нести относительно приличную бомбовую нагрузку, исчисляется не одним часом, – резюмировал Вайен. – Так?

– Очевидно, так…

– К этим пяти ещё плюсом «Барракуда», – напомнил один из офицеров, – вполне боеспособная.

– Итого шесть. Шесть бомбардировщиков… я надеюсь, никто не предлагает использовать «Барракуду» в другой конфигурации – как торпедоносец? Одна торпеда погоды не сделает, а только лишь ослабит без того хлипкий бомбардировочный кулак, – контр-адмирал говорил сухо и выдержанно, никак не выдавая своего отношения ко всему озвученному. Для себя-то он уже всё решил. Почти всё. И сейчас лишь считал оправдательные крайности:

«…наскоро подлатанные самолёты в любой момент могут выйти из строя, ещё до начала боя, не выполнив задачи. Либо вовсе пополнить собой ряды потерь, впустую. Можем ли мы позволить себе такую крайность?

…„какое-то время на ремонт“ – это значит, что возвращаться тем, кто переживёт эту сомнительную атаку, придётся ближе к сумеркам, а вероятнее всего уже после захода солнца, с непредсказуемыми последствиями… – крайность.

…шесть бомбардировщиков: по две 1000-фунтовые[97] бомбы на каждом из „Корсаров“ и одна 1600-фунтовая „Барракуды“… – что они могут, если главная наша цель, линейные корабли, достаточно забронированы, чтобы ожидать чего-то вразумительного в плане нанесения фатального ущерба? В лучшем случае только повредить при удаче палубу советского авианосца. И какой тогда тут смысл? По большому счёту?

…далее, „Сифайры“ целесообразно использовать сугубо как истребители прикрытия, в этот раз уже в ущерб боевому патрулю над соединением. И это тоже, пусть и потенциальная, но крайность».

Ко всему, Вайен специально провёл встречу с лётчиками, требовалось узнать мнение прямых участников-очевидцев. Реакция старшего пилота 1841-й эскадрильи (того самого, аварийно севшего на «Корсаре» и извлечённого из воды), как и других лейтенантов флайта, на скороспелые планы-помыслы штабных офицеров невольно отобразилась на их лицах. Стало ясно: в успех повторной атаки имеющимися силами никто из них не верит категорически. Даже принимая в условия задачи, что противника тоже пощипали, и русским что-то там выставить в контрмеры, также мало чего осталось.

«Да вот же гнусь! – выругался мысленно контр-адмирал. – Отправка эсминца на поиски пропавших лётчиков и экипажей, оголяя тем самым и без того голую противолодочную оборону соединения, это тоже ещё одна крайность в ряде других».

Вот тут… именно в этом вопросе Филип Вайен пока и не пришёл к однозначному мнению. Выбор здесь стоял отнюдь не самый простой. Щекотливый.

Командир флагманского «Формидэбла» располагал некоторыми ресурсами в доверенных лицах, готовых поделиться тем, какие настроения царят на корабле, особенно среди лётного состава. Кэптен Рак-Кин[98] услужливо поделился с контр-адмиралом:

– Как я понял, сэр, это высказывание одного суб-лейтенанта из 827-й эскадрильи. Приведу дословно, – достал он докладную записку, зачитывая: – «…и нисколько не удивительно, что нас в любой момент могут бросить в океане, в угоду каких-то объективных причин, причём объективных на сугубо их флотское мнение. Развернутся кормой, ушлёпают восвояси и не почешутся».

«От истины не так-то и далеко, – вынужден был признать Вайен, – исчисляйся потери в усреднённых показателях в одну десятую процентов от общего авиасостава, действительно, я бы и не почесался. Знающие офицеры флота доходчиво объяснили бы невеждам фактическую бессмысленность подобной ограниченной рамками спасательной операции. Тем бы и закончилось. Но будь я проклят, у нас как раз всё наоборот, более половины лётных экипажей осталось где-то там, частью погибшими, а какая-то часть из них ещё, возможно, жива. И конечно, все здесь, на борту, это прекрасно понимают. И не поймут, если я…»

– Сэр?.. – кэптен неправильно понял задумчивую паузу контр-адмирала. – Следует наложить взыскание? Неуважение? Подрыв дисциплины?

– Надо быть справедливым, авиаторы по-своему отчаянные люди. И без них…

– Он из австралийцев, – будто решил добить Рак-Кин, намекая на хронические противоречия между метрополией и её доминионом на другом конце света[99].

Вайен будто и не заметил этого выпада. Сухо распорядился:

– Отправьте в поиск эсминец «Онслоу».

…Размышляя, приходя к очевидным в злоключениях заключениям:

«Всему соединению следовать прежним курсом совсем не обязательно. Если продолжать преследовать русских, то выгоднее было бы склониться к востоку – несколько срéзать угол и получить запас по милям и по времени. Но какой в том смысл? Особенно с учётом того, что скоро возникнет нужда в топливе. Даже честные ныне после ремонта 28 узлов „Формидэбла“ мы не можем себе позволить надолго. Зато HMS Onslow выдаст на семь узлов больше и, может быть, к чему-нибудь там поспеет: если уж не вытащить из ледяной воды живых, то хотя бы отдать должное мёртвым».

Поколебавшись, велел:

– Соединению снизить ход до особого экономического. Курс… думаю, разумно будет немного склониться к северу – курс 40 градусов. До особых распоряжений.

Собственно, он сам ждал эти особые распоряжения.

Составленный Вайеном отчёт по результатам состоявшегося воздушного боя (составленный наскоро – информирование вышестоящих инстанций требовало безотлагательности) обозначил основные сложившиеся факты:

…задача не выполнена – по всем предположениям, ни один из кораблей противника не понёс фатальных или сколько-нибудь существенных повреждений;

…авиагруппы обоих авианосцев флота понесли большие и невосполнимые потери;

…провести повторный удар оставшимися силами в ближайшее время невозможно;

…немаловажно: в составе эскадры русских, по утверждениям лётных экипажей, учавствовавших в воздушном ударе, не один, а по всей очевидности, два авианосца.

«В военно-морском штабе адмиралтейства должны быть предусмотрены какие-то резервные планы», – во всяком случае, отправляя циркуляр, Филип Вайен на это надеялся.

Вне сомнения уязвлённый тем, что ему пришлось докладывать о провале миссии, он вдруг со скрытым самооправданием признал, что в какой-то степени отделяет себя и флотскую команду вверенных ему кораблей от FAA.

«Что моряки могли сделать большего, кроме того, что сделали? Как того и требовалось – доставили взлётные палубы плавучих аэродромов до рубежа нанесения удара. И вины их… нашей вины в том, что лётчики потерпели неудачу, нет».

* * *

В кабинетах адмиралтейства ещё только раскачивались, переваривая полученный шифрованный пакет от командира авианосного соединения.

Командующий флотом метрополии адмирал Генри Рутвен Мур на разосланное Вайеном сообщение отреагировал не в пример оперативней, практически немедленно.

Неудивительно. Кому как не ему полагалось больше всех радеть за дело.

«За все промахи кабинет министров, несомненно, спросит с адмиралтейства, собственно и призванного решать проблемы империи на море, но главный „козёл отпущения“, – Мур невесело усмехнётся, – у которого в непосредственном подчинении было достаточно сил, включая три современных линкора и два тяжёлых ударных авианосца, конечно, уже назначен».

И успокаивал себя лишь оговоркой – вновь и в который раз обращаясь к прецедентам, что Тови[100] в совокупности похожих условий всё же было куда как легче:

– Всего лишь затравленный, точно волчара, одиночка-линкор. Русские же подошли к рейдерству более основательно. Ещё один авианосец? Ну, надо же…

Он, наконец, найдёт время, заставив себя более детально перечитать докладные, всё собранное офицерами штаба после линейного боя, в этот раз особо уделив внимание рапортам командиров кораблей из соединения Гонта. Мýра очень заинтересовали совпадения с приложенными дополнительными фактами в отчёте Вайена, на которые пуще всего напирали некоторые вернувшиеся пилоты: неожиданный и обезоруживающий встречный ракетный удар. Разминая затёкшие от долгого сидения ноги, сэр Генри вышагивал, неслышно ступая по ковру в адмиральском салоне, рассуждая вслух:

– Без точных данных не может быть никакого расчёта для дальнейшего планирования. Без каких-либо данных о противнике у нас остаётся только неуверенная надежда: не может быть, чтобы более сорока ударных самолётов не смогли сделать хоть что-то. Вот только упоминание о втором авианосце, о котором нам известно… ничего, вносит коррективы в расстановку сил в воздухе.

Сейчас русские снова выпали из поля зрения, снова о них практически ничего не известно: курс – примерно, скорость – полностью неясно, боевой состав тоже под вопросом. В худшем сценарии – мы проиграли, и они прорвались.

Адмирал вызвал флагманского штурмана капитан-лейтенанта Элксенсона, и уже с ним, расстелив карту общего плана, замерял циркулем пунктиры маршрутов за русских, сходящиеся и пересекающиеся линии движения британских соединений.

Картина представала безрадостная…

Сохранил ли Вайен хоть какие-то силы, способные нанести удар, выжмет ли последние лошадиные силы Бонэм-Картер из своих устаревших линкоров…

– Даже если большевистская эскадра будет шуровать на каких-нибудь восемнадцати узлах, шансы нулевые, – тяжело признал Мур, – они всё равно успевают выскользнуть.

От этого понимания хотелось смести со стола все карты, включая чашку с остывшим чаем, и эти оставленные стюардом так и не тронутые пижонские бисквиты.

Отвернулся… не желая показывать подчинённому, почему-то виноватому на вид Элксенсону свои эмоции. Взгляд упёрся в висящую на стене живописную картину баталии парусных фрегатов.

«Трафальгар Нельсона»?.. – и попытался найти соответствия догадке, разглядывая детали. Великая история британских побед на море и сейчас, в прагматичных реалиях современности, в моральном опустошении событий последних суток, при всём цинизме пожившего человека, неожиданно нашла в нём отклик. А люди, они такие, зачастую цепляются за последние возможности. Ещё веря…

Каркающим пересохшим горлом голосом адмирал промолвит:

– Нам необходима более точная информация о курсе, скорости и состоянии эскадры противника. Мне надо знать, был ли хоть какой-то эффект от авиационного удара применительно именно к кораблям.

Составление радиограммы не заняло много времени, радисты живо отстучали запрос командующего в эфир.

* * *

На другом абонентском конце контр-адмирал Филип Вайен взглянет на часы: обмен дальними радиопередачами состоялся в кратчайшие сроки – все задержки сугубо технические: зашифровать – расшифровать, эсминец «Онслоу» ещё даже не успел далеко отбежать, маяча тёмным пятнышком в серости горизонта.

Требования командующего значили лишь одно – необходимо провести воздушную разведку, выслав самолёт вдогонку русским. Что-то подсказывало контр-адмиралу, что это прямой путь гарантированно потерять самолёт-разведчик, даже дистанцируясь от противника, следя с помощью радара. Тем более зная, чтó придётся отправить в этот полёт – тихоходный биплан Supermarine Walrus.

На обоих авианосцах (из соображения «каждой твари по паре») их базировалось четыре, состоя в штате в качестве спасателей – летающая лодка с убирающимися колёсным шасси, способная взлететь с палубы. И только единственный из «Валрусов» был оснащён необходимым – последний оставшийся в распоряжении самолёт с бортовой РЛС.

Призадумавшись на миг, созрев решением, контр-адмирал приказал подготовить и остальные гидропланы к вылету.

Прежде он затребовал повторно опросить участвовавших в воздушном бою пилотов и членов экипажей, даже раненых – им всем выдали специальные бланки письменных отчётов. Его интересовало всё то же – результативность удара по кораблям.

Известно, что авиаторы зачастую склонны выдавать желаемое за действительное. Видел он этих – стояли с усталой выправкой, излагая запальчиво и обречённо. И никто из них так ничего с уверенностью подтвердить и не смог, ссылаясь на то, что всецело были заняты своими проблемами – слишком увлечены боем с истребителями противника и собственным выживанием.

– Нас полностью сковали бешеные «Фрэнки»[101], сэр.

Обе уцелевшие «Барракуды» вышли из боя в самом начале, в результате того самого ракетного удара, даже не увидев своих целей. А торпедоносцы… как уже упоминалось, ни одного «Эвенджера» не вернулось.

– Три оставшихся «Валруса» отправить с поисково-спасательной миссией, – распорядился Вайен, – может, там, среди спасшихся окажутся свидетели атак на корабли.

– Сэр, – решил напомнить начальник штаба, – волнение на море ещё сильнó. Есть опасность жёсткой посадки на воду, минимум могут потерять крыльевые поплавки. Гидросамолёты будут просто не в состоянии взлететь обратно. Тем более если с перегрузом.

– Им не потребуется. Соберут, кого смогут, скольких смогут, и пусть дожидаются подхода «Онслоу».

Через десять минут все четыре летающие лодки поднялись в воздух. Однако один биплан сразу же был вынужден вернуться по причине засбоившего двигателя.

Именно тот «Валрус», на котором стоял радар.

Техники кинутся со срочным осмотром неисправности, и старший авиаинженер известит мостик, что это, скорее всего, надолго.

«Что ж, наверное, судьба сжалилась над этим экипажем», – подумает Вайен, всё так же не много ставя на выживание тихоходного биплана в зоне действия воздушного патруля вражеской эскадры.

Этим же днём в остатке

– …И вот вам, ети его мать, натюрморт: корабль воюет, все на постах по-боевой, перпедоносец кáлечный уж над головой в воздухе на куски разваливается, а этот, ети его душу, горе – горец Арарата, выполз к правобортному трапу, жало носатое высунул – посмотреть, интересно ему, пересукину сыну.

И схлопотал!

Дюралем по дурьей башке прилетело, в кровь распанахало. Следом, довеском, ещё и дверной кремальерой, на перекладке захлопнувшейся, припечатало…

– Но сейчас-то что с ним?

– Нормально с ним. Считай, отделался испугом. Вернётся, будет овец пасти, как герой с шрамякой на полморды.

О случившемся происшествии с одним из матросов поведывал боцман, как всегда, колоритный на лексикон. Обычно подобные судовые дела с личным составом – это сомнительная привилегия и геморрой старшего помощника, но не в этот раз. Старпом по вызову отправился на «низы» в помощь механикам – что-то там случилось на одном из эшелонов энергетической установки, потребовав срочной инспекции и вмешательства.

Ещё не зная, в чём там дело, доклада на мостик пока не поступило, Скопин подозревал, что проблема выявилась вследствие того самого торпедоносца и бомбы, разорвавшейся близко к борту крейсера. Поэтому и на вызвавшие смешки «перпедоносец» старшего мичмана не повёлся. Пеняя:

– Я говорю, засада… прям беда какая-то. Которая не приходит одна. То накрытием с линкора почти приласкало – всплеск до неба выше клотиков встал, то прямиком в транец припечатало, хорошо калибр пустяшный. А довеском ещё и бомба. И опять в районе близ кормы, точно мёдом помазано. Вот с какого рожна?

Командир был риторичен, но боцман был, как говорится, на своей волне:

– Кадысь убегаешь, чем к врагу поворачиваешься? У нас, у людей, что голова, что, простите, жопа завсегда больные места и многострадальные точки.

– Не смешно.

– Товарищ командир, – обеспокоенно подал голос вахтенный старшина на руле, – мы теряем скорость.

– Что?! Точно? – вскинулся кэп, потянувшись к соске, намереваясь связаться с ПЭЖ[102], разузнать, что за дела…

Сами…

…щелчком включения в ходовой рубке ожила громкоговорящая связь:

– Ходовая! – почти обезличенный за искажением хрипотцы голос старпома. – Мы выводим котёл № 2 из работы. Вышел из строя компрессор ТНА[103].

– Что там может быть?

– Вскроем, поглядим.

– Хорошо, действуйте… тьфу, блин, ничего хорошего, конечно!

Сам Скопин спускаться к трюмачам и не думал. По-командирски он бы и должен вникать во все материально-технические аспекты корабля, ещё в бытность молодым лейтенантом немало потоптав палубы, осваивая коробочку – по тем же «низам» и теми же зачётами дежурного по кораблю. Но знание принципов (работы того или иного устройства) не обязательно знание всех тонкостей. Так что, имея изначальную спецификацию эртээсника, в котлах, если честно, был не особо «бум-бум». Хозяйство БЧ‐5 – это дело суровое, и как шутят сами мотористы: для люксов[104] за третьим отсеком сразу идут винты.

* * *

При всей потребности дожать последние и всё ещё нескончаемые мили – дойти, войти в подконтрольные Северного флота СССР вóды, назначенный командующим эскадренный ход по определённым причинам не являлся максимально возможным и составлял двадцать узлов.

Для «Кондора» вывод из работы одного из четырёх его котлов (в кормовом МКО[105]) в любом случае означал потерю четверти мощностей. Перекрывая которые, нагрузку распределили, дав дополнительные обороты на полноценно рабочий (носовой) эшелон энергетической установки.

– На лаге 20, – объявит вновь набранные узлы старшина.

«Двадцать» – ко всем ограничениям это максимальный предел для адекватного поискового режима гидроакустической станции «Орион». Между прочим, отбиравшей узел-два скорости (восполняемой) из-за выдвинутого на семь метров из подкилевой ниши антенного обтекателя ГАС. Тем не менее и вместе с тем экономившей эскадре в ненадобности совершать лишние телодвижения на противолодочные зигзаги. Всю подводную ситуацию бдел ПКР.

– ГГ[106]… доложите, – задастся вахтенный или сам командир.

Ответят, что чисто: ни эха-отражения, ни постороннего шума.

Как и с поста освещения надводной и воздушной обстановки: пробежавший по кругу луч поискового вектора РЛС вспыхнет лишь ближними метками идущих позади кильватерным уступом кораблей эскадры. Операторы отчитаются об отсутствии каких-либо контактов: ни по горизонту, ни в небе чужих не наблюдается.

«И нормально бы всё, – крутилось в голове у капитана 1-го ранга А. Г. Скопина. Но маяло: то над столом прокладки зависнет, то слоняется по не особо-то просторной ходовой рубке, докучливо… докручивая свои беспокойства. – Ведь если верить источнику, то практически ж… всё! Всё, мать его! Каких-то там триста с небольшим миль (шестьсот кэмэ), и дочапали. И думать бы мне сейчас, нам, впору о бéреге – как встретят, как примут незваных пришельцев. Море вот только не отпускает…»

Услышал, как по трансляшке объявили:

– Третья смена – к приёму пищи!

Ужин…

– Съесть бы чего-нибудь. А?..

– Послать кого? – предложил вахтенный.

– Прислать кого, – отреагировал кэп, – вестового моего. Сюда. Ибо кофе хочу, а на камбузе такого не сварят. Но тарелку чего-нибудь оттуда пусть притащат.

Да, море не отпускало.

В ожидании каперанг, наконец, уселся в массивном командирском кресле ходовой рубки, продолжив томиться думами.

Из того, что знал про оба систершипа 1123-го проекта: что «Москва», что «Ленинград» – их перманентные на всём протяжении службы проблемы по ходовой части.

«Как помню – все возникавшие мелкие и порой более серьёзные неполадки в части дивизиона движения решались буквально на коленке, корабли всегда своим ходом возвращались в базу. К турбозубчатым агрегатам, в целом, особых нареканий не возникало, котлы вот только… слова доброго не стоили. Взять ту же наддувочную турбину, вскрывать её заводом-изготовителем запрещалось, но опять же, на памяти – случалось. И не единым случаем.

Тогда какого лешего так надолго запропастился старпом, что там командир БЧ-5 сам не справится?»

* * *

– Нет, вряд ли это следствие гидроудара от разрыва бомбы, – опроверг подозрения кэпа о причине поломки старший помощник, когда таки явился на мостик.

В первую очередь, разумеется, доложив о предмете произошедшей аварии.

– С турбиной на котле № 2 сразу было что-то не в порядке. Недаром командир БЧ-5 туда назначил усиленный наряд. Вахтенный машинист-турбинист вовремя просёк, сообщив старшему о возникшей вибрации и не дожидаясь ответа – вырубил. Хотя всё одно успело наворотить. Сняли крышки, там, конечно, зашквар – два ряда лопаток смяты, у одной лопатки произошёл отрыв. В общем, не кот чихнул, чэпэ.

– Ремонту подлежит?

– Решение есть, но… решение компромиссное.

– И?.. – понукнул кэп – старпом тянул паузу.

– Хитрость там в том, что если на противоположной стороне ротора удалить лопатку, ровно напротив оторванной, то тем самым балансировка восстановится. И всё будет работать. В практике. С остальными – погнутыми – повозиться, конечно, придётся изрядно, но… сделаем.

Что-то в интонациях старшего помощника просквозило, привлекая внимание: кавторанг всем своим загруженным видом подчёркивал, мол, мы дело знаем, не чета всяким люксам, для которых там, за третьим отсеком… и т. д. согласно той самой идиоме.

Не сказать бы, что это задело, но Скопин ответил тем же:

– Знаю я, откуда взято это ваше компромиссное решение – на ПКР «Ленинград» в 1972 году в штормовой Атлантике поочерёдно подряд вышли из строя сразу три компрессора. Отсюда у меня вопрос: мы сейчас даём на котёл № 1 и на носовое КМО повышенную нагрузку. Так? Не вылезет на других агрегатах такая или ещё какая напасть?

– Нет, не думаю, – ответил старпом, показав неплохую академическую осведомлённость, – когда на кораблях флота, и не только на крейсерах проекта 1123, стали вылетать эти самые ТНА третьей серии, причину вскоре установили: конструкторская недоработка, приводящая к резонансным явлениям на определённых оборотах во втором ряде лопаток. Меры были приняты. Так что в нашем варианте это дело случая. Наверняка вылез какой-то не выявленный на ремонтном заводе дефект в условиях жёсткой эксплуатации ГЭУ… во всяком случае, я списываю на это.

«Тут, пожалуй, да, – согласился Скопин, подумав, – накопилось. Датским пёрли на полном… старший механической группы всё жаловался на сильную вибрацию при высоких оборотах, что особенно было им там слышно на местах. Потом бой с линкорами, тоже на бегах весь. А следом и шторм настиг: чтобы входить на высокую волну, поддерживая заданную скорость, приходилось выжимать из машин всё на максимуме».

– Понятно, в общем. Но может, всё же следует запросить адмирала чутка снизить ход? Тут, казалось бы, совсем немного осталось, но всё равно – топать ещё не одну сотню миль…

Старпом мимикой изобразил нечто: «на ваше командирское усмотрение». Засобиравшись уже уходить, он повернулся, вдруг выдав с неприятной снисходительной насмешкой:

– Левченко наверняка спросит о причинах. Стыдно, наверно, будет признаваться в конструктивном дефекте на корабле… из будущего?

«Сукин ты сын, и к чему ты это?» – в этот раз Геннадьича зацепило!

Со старшим помощником на крейсере у него не задалось изначально. Капитан 2-го ранга, явно метивший сам, по выслуге и заслугам, в командиры корабля, принял назначенного сверху пришлого варяга субординированным недовольством.

Лишь погодя, немного пообтёршись, какие-никакие рабочие взаимоотношения наладить удалось. Когда же вся история перешла совсем в нестандартную, да что уж – немыслимую категорию с перемещением в неизвестно куда…

«Да он, злыдень, перекреститься был должен и радоваться, что не ему тянуть эту лямку ответственности в реалиях 1944 года. И что вот… опять взялся за старое? Ну, получи…» – решив остудить гонор подчинённого, Скопин тихо, со сдержанной расстановкой напомнил:

– Командир БЧ-5 у нас не родной, его перевели с «Ленинграда», как я понял, в последний момент, не так ли? В свои обязанности он входил уже на воде. А корабль после ремонта у сдатчика на Севморзаводе[107] принимали вы, товарищ капитан 2-го ранга. В том числе по хозяйству БЧ-5. Говорите, к турбине второго котла сразу были нарекания? И кого будем винить? Недаром же вы по первому зову помчались к трюмачам. Стыдно? А теперь делите ответственность со мной.

Ответа и не ждал…

– Сколько займёт устранение неполадки?

– Возня часов на восемь.

– Если не больше. Что ж, надеюсь, ничего паршивого более не случится, – жестом подведя разговор к черте, дескать, всё, можете идти… – в стороне переминался с ноги на ногу вернувшийся с камбуза матрос, уже запримеченный по запаху чего-то съестного.

– Дава-а-ай уж, – принимая тарелку, осознавая, как оголодал, кромсая вилкой котлету. Даже и не раскусив поначалу гарнир в подливе, пока не стал разжёвывать ускользающие на зубах комочки варёного злака – негативно запомнившейся ещё с начальной школы и курсантских времён каши «дробь шестнадцать».

– Эй, боец? – набитым ртом. – Это что за фигня? Издеваешься?!

В остатке сохранился лишь неприятный эмоциональный привкус общения со старпомом и насильно проглоченная нелюбовь к перловке.

Что хуже, упования, что ничего скверного более не случится, не оправдались.

Оно всё уже случилось!.. докручиваясь – в переносном, как и в прямом смысле слова – где-то там, в обратной подаче от турбоагрегата к валопроводу, маховиком гребного винта правого эшелона.

* * *

Сколько там отмотало, пробежавшись минутной? И получаса не прошло?..

Вдруг что-то изменилось! Наработанным опытом ощущая палубу под ногами, на ходу всегда отыгрывающую, редко когда спокойную, если в море… – что-то изменилось, неуловимой утробной дрожью в работе силовой установки, сменой ходового режима.

А телефон с «низов» уже раздирался, трезвоня! То, что ещё толком не докатилось до мостика, с полным осознанием проблемы прочувствовал находящийся в трюмáх во всей близости к происходящему командир БЧ-5, забив тревогу.

Пост дистанционного управления правой машиной отреагировал на санкцию. В ходовой рубке машинный телеграф синхронной связью перевёлся на средний. Кэп, повисший на телефоне, оставаясь на линии с «низами», даст в сторону пытливо ожидающего вахтенного офицера:

– Срочно отстучите на флагман: «Вынужден временно снизить скорость ввиду неполадок с машинами».

Ещё сохраняя инерцию прежних узлов – двадцать, на лаге опускались до отметки двенадцать – крейсер поневоле замедлялся. Вот только снижение оборотов на правой валолинии к ожидаемым рецессивным послаблениям не приводило. И уже сюда до верха откуда-то из района кормы из-под третьей палубы явственно добралось, пробиваясь нарастающей вибрацией.

– Машину придётся остановить полностью, – услышал в трубке командир крейсера.

Теперь взывать к флагману потребовалось уже кардинально: «Не могу дать более пяти узлов».

– На одном котле мы можем идти на шести и даже на семи, – осторожно предложил вахтенный офицер.

Кэп показал на уже повешенную трубку его разговора со командиром БЧ-5:

– Сказал пять. Я бы тоже не стал рисковать и перегружать пока единственно рабочий агрегат. Случись что и с ним, тогда вообще встанем. Да и какая особо разница – пять или шесть. Всё одно, блин… задница.

Серые сумерки уже как более часа поглотила окончательно сгустившаяся темень ненастных северных широт. Разделённые несколькими кабельтовыми, видимые лишь опытными сигнальщиками, знающими, куда смотреть, корабли эскадры изредка минимальным нарядом перемигивались приглушёнными сигнальными фонарями.

Впередиидущий в колонне уступа «Советский Союз» уже догнал – тёмная громада линкора, поравнявшаяся траверзом с ПКР, близко, не больше чем в трёх кабельтовых, минуя. С надстройки флагмана блеснуло чьим-то вниманием – линзами бинокля, заморгало ратьером, требуя дополнительных подтверждений и разъяснений.

Разница в скорости, когда крейсер, продолжавший движение с одним лишь рабочим котлом кормового эшелона, всё более теряя ход, стала окончательно ощутима, тут уж не попишешь – они проходили мимо мигрирующей колонной друг за другом в заданном интервале. Вот уже и концевой «Чапаев» оставил траверз – с голой, без единого самолёта полётной палубой, молчаливый, безлюдный, точно вымерший.

– Бросят? – вырвалось в эмоциональном окрасе у вахтенного.

– И останется нам только отчаянно сражаться и героически умереть, когда бы на хвосте вся королевско-британская рать… – это хотите сказать? – командир усмехнулся. Криво. А призадумавшись, и вовсе сгримасничал:

– Я уж не говорю о встрече с вражеским артиллерийским крейсером или линкором. Но и свою былую убеждённость, что мы в плане ПВО о-го-го, сейчас я бы немного подкорректировал: если на нас, одиноких, снова набросится самолётиков эдак сто, свою неприятную и, возможно, смертоносную в итоге плюху мы всё же, как мне видится, получим. Да-да, – покивал Геннадьич, заметив критическую реакцию вахтенного капитан-лейтенанта, кстати, старшего офицера одного из зенитно-ракетных дивизионов.

– А по поводу «бросят», сложись такая у флагманского штаба ситуация, где ради спасения бóльшего потребовалось бы пожертвовать мáлым – тем же «Чапаем» или «Кронштадтом», рациональное решение: оставить подранка и уходить.

Только в нашем случае тут всё немного иначе. Мы слишком… эксклюзивны. И Левченко это прекрасно понимает. Так что нет. Не бросит. Те более мы тут уж, считай, на финишной прямой.

– Так уходят…

– Без личного приказа командующего – кто там сейчас из старших флаг-офицеров на мостике линкора – дать самый малый по эскадре он, наверное, не может. Но ничего, ща, разбудят главного, доложат, то-сё… ждём.

Запрос за подписью адмирала поступит только через 20 минут, когда уже стало ясно – никуда без них Левченко не уйдёт, услужливо снизив эскадренный ход, вновь стремясь перестроением вернуть место противолодочного крейсера в ордере.

Кильватерная колонна во главе с флагманским линкором при этом успела пробежать за милю с лишним вперёд, совсем канув в ночи – окончательно неидентифицируемые визуально корабли. Только, быть может, помаргивал, бледно теряясь, ориентирный огонёк для мателотов на корме то ли «Союза», а скорее всего, предпоследнего «Кронштадта».

– Неуютно, наверное, им сейчас на пяти узлах, – проронил обеспокоенно заглянувший из своей рубки штурман, – английские субмарины в этих водах не исключены, и не обязательно специальной завесой ловить прорвавшихся рейдеров, а против Краснознамённого Северного[108] вообще. Ползущая на пяти эскадра – раздолье для дизелюх даже в догоняющей позиции. Без эсминцев прикрытия.

– Без нашей ГАС, – поправил кэп, делая вполголоса заметку, – надо будет накрутить уши «кустам» чтоб не прохлопали.

– Товарищ командир, приняли с флагмана.

– Давайте.

Переведённая с морзянки ратьера квитанция командующего нашла у Скопина сглаженный иронией отклик:

– Хорошо, что мы ограничены в сообщениях точкой-тире, иначе бы Левченко столь краток в своём выражении недовольства не был. Пф-ф, уверен, случись его прямым подчинённым так облажаться, затормозив эскадру в пять узлов хода, без стеснения фитиля им он уж точно бы вставил. С него станется.

Так, и что?.. пишите ответ.

О чём мог донести командир провинившегося крейсера, если докладывать по существу дела и без лишних подробностей (тут самим бы выяснить)? Дано будет лишь то, что капитан 1-го ранга посчитает достаточным для общего освещения ситуации. Кратко:

«Фактический допустимый ход – пять узлов.

Причина неисправностей: последствия близкого падения бомбы, повлёкшие повреждения в винтомоторной группе.

Меры по устранению – принимаются.

Сроки исполнения: восемь, максимум девять часов, но и после которых крейсер сможет дать лишь десять… уверенные 10 узлов».

– Десять, а в максимуме до тринадцати – это когда запустят ТНА на втором котле, тогда кормовое МКО будет полноценно в работе, в то время как правый эшелон…

– Так точно, – подтвердил Скопин понимающий взгляд штурмана, – всё это сугубо уже наши подробности. Остальное остаётся под вопросом, пока там внизу не разберутся и не вынесут свой вердикт. Надеюсь…

Снова переглянулись, в согласии: сейчас как никогда всё зависело от командира БЧ-5.

По логике, пытаясь разобраться с предметом неисправности, старший электромеханической группы должен был погонять проблемный эшелон на пробных оборотах. Провести контрольные замеры по всей цепочке от ГТЗА до гребных винтов, излазив сам, задействовав и помощников.

Что он по возможности и проделал. Но скорей для самоуспокоения, поскольку долго всё это не продлилось, всё одно проходя репетованием через вахту ходового.

– Судя по всем характерным симптомам, с такими неисправностями прямой путь на СРЗ, – явит он, когда, наконец, поднимется на мостик для неутешительного доклада. – Предположу: гидроудар усугубил наш известный конструктивный недочёт, что проявлялся вибрацией линии силовой установки на больших оборотах. И если исходить из того, что мы приняли гидроудар на корму и правый борт – повреждённая носовая группа как раз с правого борта. Там и вал длиннее – слабое место.

Скопин представлял, как это вообще может выглядеть в первопричинах: с учётом того, что главный турбозубчатый агрегат компоновался на одной раме с редуктором и имел гасившую вибрации амортизацию, создаваемое вращение на винты неизбежно сопровождалось постоянными и переменными нагрузки в дейдвудном устройстве, что передавались по гребному валу. Периодические изменения крутящего момента вызывали крутильные колебания, провоцируя разного рода напряжения в дейдвудных трубах со всей трущейся там механизацией. Как и прочие резонансные моменты…

– Беда в том, что даже на сниженных оборотах вибрация не прекратилась. Крутить далее чревато, так как будет и дальше постепенно идти вразнос, нагрузкой на подшипники и вкладыши. А если уж сам вал набьёт эллипс, то это однозначно швах, – капитан второго ранга безрадостно и неподдельно устало прошёлся ладонью по лицу.

Лишний раз напомнив, насколько флотские механики службу на кораблях проекта 1123 считали наказанием – очень уж капризная ЭМУ[109]. Сейчас всю хлопотность возни в трюме отражал внешний вид кавторанга: пропахший чем-то техническим и будто немного горелым, испачканные и недомытые руки, незамеченное и размазанное теперь пятно на лбу.

«Когда не наблюдаешь напрямую процесс производимых работ, не можешь оценить, каких трудов это стоило исполнителям. Иногда это полезно – видеть только результат, чтобы не быть излишне благодарным с „чаевыми“», – совершенно неблагодарно выползло на ум Скопину.

– Даже если я не прав и что-то и можно сделать, – гнул далее свою тему старший механик, – смысла возиться не вижу – туда без трудоёмкого демонтажа не везде подлезешь, недоступно и времязатратно. Скорей уж мы успеем дойти до порта, где станем в док на нормальный ремонт. На капитальный. Или что нам смогут предложить там.

Сказал, а по лицам при упоминании порта и всего сопутствующего пробежала тень, не забыв, где они, кто они и какой сейчас год.

– Поэтому считаю, что в настоящий момент всё надо бросить на то, чтобы подтянуть правую ходовую группу, починив компрессор ТНА. Добежим и на одном винте.

Кэп взглянул на капитана 2-го ранга с оценкой…

Свой приписанный к штату «Москвы» командир БЧ‐5, когда крейсер срочно вытолкали с планового ремонта в море, оказался «за бортом» (по неким причинам семейных обстоятельств – версия особиста). Взятый заменой специалист с систершипа «Ленинград» имел репутацию исключительного практика и профессионала своего дела.

«И раз говорит, что дело хлопотное, то так, наверное, и есть, но…»

– А время? За сколько справитесь? С ремонтом?

Кавторанг жестом показал, что ничего гарантировать по срокам не готов, досадно махнув рукой:

– Помимо оборванной, много погнутых лопаток. Я в кладовой ЗИПа своего БЧ всё перебрал: чёртовых запасных бронзовых колёс от центробежных насосов в наличие собрано, наверное, за всю прошедшую и на всю оставшуюся жизнь крейсера (не помню, чтобы их вообще меняли), а лопаток нету! Ну, ещё бы, ТНА ж неразборный по формулярным нормам.

– Сергей Юрьевич, и всё же по поводу правого эшелона. Я не то, что настаиваю, и не приказываю, понимая, что дело выходит за рамки штатных ремонтных возможностей БЧ-5. Я могу только попросить. Иначе… боюсь, может статься, что недотянутые узлы скорости могут нам дорого стоить. Подставим всех, всю эскадру. А это жизни. Возможно, даже и целостность корабля, – Скопин и сам не поручился бы, насколько он перегибает в своём негативе. – Поэтому, если есть какие-то ресурсы разобраться с выпавшим из работы эшелоном, я бы попросил вас заняться и этим. После. Я даже готов вам в качестве моральной компенсации выплатить премию.

Лицо офицера вытянулось:

– Выплатить?!

– Самым распространённым в Союзе средством поощрения, – улыбнулся кэп, – магарыч. Мне ведомо, что вы тоже предпочитаете коньячные разливы, а у меня в командирских запасах ещё есть коробка. Так что справитесь, не справитесь, но полдюжины бутылок пятизвёздочного я вам по-любому презентую.

Капитан 2-го ранга ушёл. Особого энтузиазма в его ответе: «Посмотрю… попробую… что смогу», – не проглядывалось. Но хотя бы так.

* * *

Сниженный на рукоятке машинного телеграфа до указателя «самый малый», здесь на мостике почти ничем не отличался от былого, будто и не было поводов для муторных беспокойств относительно ходовой части. Полумрак рубки, мерцание приборов, корабль движется, дежурный офицер, склонившийся над вахтенным журналом, вписывая текучку. Командир, взглядом на часы – сроки, производя в голове нехитрый расчёт:

«Восемь часов на ремонт компрессора, плюс какое-то время понадобится на тестирование – погонять агрегаты на разных режимах, послушать. И всё это время в унылой перспективе тащиться на малом ходу».

Видел, как старается рулевой и не справляется, рыская на курсе, самую малость, но вполне закономерно – с управляемостью корабля на минимуме пяти узлов всегда было сложно.

– Таймеры обнулили. Идём и тихо радуемся, что нет шторма, да? – обращённое к вахтенному офицеру как бы и не требовало ответа. – Иначе нас на одной машине с такой парусностью покидало б хуже некуда.

Всплыло откуда-то, вероятно, читанное из книжек, хотя мог и ошибаться: «…А пока же наступила следующая ночь, следующая в череде, которая для многих окажется бессонной, а утро окрасится заревом… и возможно, не только зари».

«Вот же напасть! В кого ты превращаешься, товарищ Скопин, некогда хулиганский весельчак, даже на собачьих должностях… Чем дальше в лес, в эти дебри из века в век, тем больше ждёшь от жизни непременных неприятностей, которые с завидной подозрительностью и случаются. Какая-то паскудная тенденция, не находите, товарищ капитан 1-го ранга?»

Вновь забравшись в кресло с расчётом надолго, лениво успокаиваясь:

«Фы-ы-ыгня всё это. Добредём. А вот то, что суточный распорядок мой выбит из колеи, это однозначно. Старший помощничек весь запропастился в интересах БЧ-5, и эту ночь мне, по всей видимости, куковать на вахте безвылазно».

…И прям-таки обрадовался вернувшемуся на мостик старпому (вот уж не думал с последнего-то разговора). Причём тот явился не бычась, а вовсе даже с примирением, готовый заступить в смену у руля:

– Там на один неисправный котёл и так достаточно людей, целая бригада в помощь: командир котельной группы, кап-три из дивизиона движения, плюс младший состав БЧ.

Сказал и уткнулся в вахтенный журнал, наверное, памятуя о недавних трениях с кэпом, избегая встречаться взглядом:

– Что тут? С флагмана что-то было ещё?

– Пока нет, не жаловались. Но как пить дать, тоже тихо матерятся. «Советский Союз», ползя на пяти узлах, в курсовой устойчивости, наверное, вообще как корова.

Время неуверенно ползло к полуночи.

Контуры обратной связи

Мат матом – неизменным и сопутствующим, равно как и с беспечно брошенным «пока не жаловались» в исполнении капитана 1-го ранга Скопина – всё бы пришлось к месту.

Ещё час назад вице-адмирал Левченко, глядя на карту с короткой курсовой пролёгшего вперёд к родным берегам маршрута, явственно его представляя, практически уже не испытывал сомнений – всё! Наконец где-то в сердце и в глубине души уверовав, что с божьей… «тьфу ты, не при комиссаре будет подумано», – с помощью не менее мистической – крейсера-пришельца, они прорвались. Давившее на психику напряжение, когда охотники идут по пятам, попустило почти окончательно: противник изрядно потрёпан, отставая где-то позади, будто совсем пропав там во мраке ночи, и уж «не так он страшен, чёрт, как был намалёван», и брезжило лаврами, вернуться целыми, сохранив все корабли. Была составлена и отправлена адресатом в наркомат флота шифрограмма, почитай с реляциями: «Скоро будем. Встречайте».

Распитая на радостях с начальником штаба водка и вовсе приподняла статус, максималистски ершась запоздалыми кулаками после драки… что, наверно, типично для всякого мужского самомнения, тем более адмиральского, тем паче подшофе. Норовистый ум начинал строить правдоподобные версии, где, при определённом везении, при полной выкладке до железки, они бы и своими силами, без всяких там пришлых, вполне бы одолели и… всё то же – прорвались.

Что ж, как говорится, если бы да кабы…

Сообщение с «Кондора» о неспособности выдать более пяти узлов да ещё на столь продолжительный срок враз вымело из головы всё абстрактное, снова возвращая к реальным позициям. Ситуация, как она складывалась, вновь виделась зыбкой, на языке навязчиво, норовя сорваться, вертелась поговорка «не говори гоп». Рано.

Рано было торжествовать.

Хуже нет того, как обмануться в уже уверованно свершившемся… а потому неподконтрольной вспышкой гнева и выплеснулось (сколько человек может копить в себе?) – в порыве «что у них там за чёрт вас возьми перемать-коромыслом произошло?!», распалившийся адмирал сразу потребовал прямой голосовой связи.

Вахтенный офицер, редко видевший (если вообще видевший…) командующего в таком состоянии, осмелился возразить и остерёг от использования открытого канала, обоснованно указав на опасность перехвата незашифрованных переговоров какой-нибудь затесавшейся в недоступном поблизости подводной лодкой противника.

– Товарищ вице-адмирал, запеленгуют, ретранслируют, там поймут, что мы далеко не убежали, сделают правильные выводы о возникших у нас проблемах, и жди проблем вытекающих.

– Перехват УКВ-диапазона, как меня информировали, исключён, – ещё было взбрыкнул адмирал… однако примчавшийся на ходовой мостик вместе с Левченко начальник штаба вахтенного поддержал. Скорей уж, чтобы не нагнетать атмосферу. Капитан 2-го ранга лишь молча покачал головой. Этого хватило. Адмиральский мат остался при своих, не уйдя в эфир.

– На сколько они взяли паузу на ремонт?

– И то после полный дать не смогут…

– Погоди ворчать, Иван Ефимович, – перебил кавторанга командующий, подойдя к столу с картой прокладки маршрута, – они сказали «восемь»… Нет, берём по максимуму – девять часов. На пяти узлах. Получается, там, где мы распланировали покрыть на хороших двадцати да без зигзага 160–180 миль, в новых обстоятельствах не получится и пятидесяти. За ночь. Едрёна ж его мать! Так, товарищи! Планы – менять! Придётся дать знать в штаб флота. Скорректировать график. И время.

– И куда мы теперь с такой обузой? Эта задержка может погубить нас всех! – вдруг ополчился начштаба. – Англичане так просто нас не оставят, вцепятся…

– В таком случае давайте топить.

– Кого?..

– Крейсер «Москва». Дабы врагу не достался. Вдруг они не захотят умирать, когда британцы их нагонят, – Левченко будто издевался. – Вот видите, не стали спешить с докладом о том, что идём с ценным приобретением, и правильно. Теперь и докладывать будет не о чем. Концы в воду.

Начштаба оторопело уставился на адмирала – шутит тот или на полном серьёзе? Понимание приходило после…

Информировать штаб флота о своём текущем местоположении, находясь уже в Баренцевом море, необходимо было в любом случае. Шифрограмму отправили спустя час после того, как отбились от авианосной группы противника, предоставив командованию данные о состоянии кораблей, обозначив свой дальнейший маршрут, оставшиеся мили пути, время подхода, всё, что необходимо для координации и взаимодействия – их должны были встретить и подстраховать авиацией и кораблями Северного флота.

Между прочим, в этой связѝ Левченко посчитал важным довести до штабного руководства категорические требования, касающиеся подплава – высланных на коммуникации советских подводных лодок. Суть: субмаринам не приближаться к эскадре! Даже близко. Не опознав, в условиях угрозы торпедных атак противника их попросту утопят под общий расклад.

Зная, что командиры-подводники склонны принимать решения на своё усмотрение, что экипажи уже находящихся в море лодок могут неадекватно истолковать распорядительный циркуляр штаба, Левченко настоятельно подчеркнул, что на данный момент его эскадра состоит из четырёх единиц: четыре крупных корабля в компактном строю, от которых советским подводникам следует держаться миль за десять, во избежание…

Без объяснений.

Стоит сказать, что и в ответной квитанции командования на данную конкретику касательно лишнего корабля в составе эскадры не было никаких встречных уточнений и вопросов.

– Может, они уже что-то знают? – выдвинул осторожную версию начштаба.

– Бросьте, Иван Ефимович. Мало ли с кем мы возвращаемся: например, призовали кого-то или же зацепили по пути с собой своё же судно снабжения.

– Товарищ вице-адмирал, не пора бы нам, наконец, довести до руководства о нашем необычном госте?

«Донести до руководства о…» вызвало особую, однако ж и не то чтоб продолжительную полемику, в итоге прерванную Левченко:

– И что передать? В лучшем случае: «К эскадре присоединился ценный „трофей-артефакт“»?

– Странная формулировка, – фыркнет военком, переглянувшись с офицером особого отдела.

– Я бы вообще пока воздержался от каких-то информационно избыточных, даже зашифрованных сообщений в эфире. Вообще, и тем паче об этом деле, – надавит командным авторитетом адмирал. Краткий, но насыщенный важными элементами рассказ, каков был подход к криптоанализу у британцев, заполучивших немецкую шифровальную машину, и то, как сейчас американцы свободно читают японские коды, произвёл на него более чем надлежащее впечатление.

– Где, товарищи, гарантия, что ушлые островитяне не подобрались и к нашим ключам?

Сам же подумает:

«Вот когда нас закроют коробочкой эсминцев, а в небе на постоянной основе будут барражировать истребители с береговых аэродромов, как будет виден и сам берег, вот тогда, может, и следует начать готовить почву для вышестоящего руководства, чтоб у них там ничего в голове не взорвалось от шокирующей информации.

А так бы и вовсе: прийти, бросить якоря, отрапортовать, сдать дела и умыть руки. Пусть потомки сами объясняются – кто они, откуда они и каким ветром их сюда занесло».

Прекрасно понимая, что умыть руки не получится.

«Затаскают по кабинетам, промурыжат…»

Уж тут ему за глаза хватало и собственного опыта.

Всё хорошее в своей судьбе в большинстве своём человек воспринимает как закономерность собственных заслуг. И лишь сторонним критичным взглядом – здесь Гордей Иванович перебирал в памяти всю свою военную карьеру, всю свою жизнь, – он осознавал, как ему порой везло.

«Первый залёт» в 1935 году на должности военного комиссара и командующего бригадой линкоров на Балтике: во время больших манёвров линейный корабль «Марат» внезапно протаранил подводную лодку «Большевик». Для Гордея Ивановича этот инцидент разрешился переводом на Черноморский флот с понижением. Легко отделался.

«Чистка» 37-го его миновала. Он даже по наивности не понял её масштабов. Она же в некотором роде способствовала дальнейшему росту. В 39-м он уже заместитель наркома ВМФ СССР.

А скоро подоспел июнь сорок первого. Ужасного сорок первого!

Бомбёжки. Прорванные фронты. Оставленный Крым, где, уже будучи вице-адмиралом, он был назначен командовать сухопутными войсками.

Моряка – сухопутными…

По обвинению в сдаче Керчи – арест. Рассмотрение дела Особым совещанием при НКВД СССР, допросы, следствие, дача показаний – не выгораживая себя, но спасая по возможности… что ж, достоинство и компромиссы – понятия, не всегда вяжущиеся друг с другом.

От десяти лет лагерей его спас вступившийся нарком флота Н. Г. Кузнецов. Позволив легко отделаться, если не помнить всего остального.

Снова с понижением в звании до кап-раза тянул лямку в блокадном Ленинграде.

Он всегда честно тянул свою лямку.

Забыть провал десантной вылазки на остров Соммерс в Финском заливе[110], поставить в заслугу организованный перегон отряда кораблей, принятых в Британии[111], прошедший без эксцессов, но и без каких-то столкновений с противником. Вот так оно у него и скакало всю службу: наградили – отобрали, разжаловали – восстановили.

Примечательно, что у британцев в личном деле морских офицеров существует графа: удачлив или нет.

А он?

Положа руку на сердце, своё везение Гордей Иванович назвал бы «карьерным», без каких-то громких побед, но зато всякий раз выгребая, оставаясь на плаву. И когда Кузнецов выбрал именно его командующим Эскадры Открытого океана, именно эта его способность – неизменно выходить относительно сухим из воды, и давала повод надеяться, что и в этот раз прокатит. Невзирая на то, что всё в нём, что опиралось на здравый смысл и трезвую оценку, буквально кричало: шансы на успех всего этого рискованного рейдерского похода крайне низки, и можно надеяться только на сопутствующее везение или, чёрт возьми, на чудо.

Чудо произошло. Вот только…

Когда заявившийся потомок, капитан 1-го ранга, на заданный вопрос тактично, но с беспощадной неоднозначностью вынесет приговор: эскадра домой не дойдёт! – для Левченко это оказалось не просто как холодный ушат на голову.

– Будто сразу застрелиться, – пробормочет под нос…

– Простите, Гордей Иванович, не расслышал, – встрепенулся на вышедшего из задумчивой паузы адмирала начальник штаба.

– Лучше сразу застрелиться, коли мы просрём этот приз – Пэ-Ка-эР – ответил, чеканя аббревиатуру, Левченко.

– Товарищ адмирал, я просто пытаюсь рассмотреть ситуацию со всех сторон, даже в самом худшем варианте, – заторопился оправдаться кавторанг.

– Да вы не понимаете, что ли?! Нет у нас других вариантов! – буквально взорвался Левченко, вновь произнеся с чеканной расстановкой: – Мы… все… можем… погибнуть. Все! Но обязаны сделать всё для того, чтобы этот корабль пришёл в Мурманск. Если мы не доставим этот крейсер со всем его содержимым в виде передовых образцов вооружения, включая информационную часть, в базу, нам голову оторвут, и прежние заслуги не зачтутся. Тем более, если допустим его попадание к врагу.

– Даже жертвуя жизнями, – всё он правильно понимал, начальник штаба.

– Даже жертвуя!

Для пущей убедительности Гордей Иванович припечатал кулаком по столу… больше всего ему сейчас хотелось убедить себя. Взглянул в упор на штабного, затем на явившегося впопыхах Иванова, недоумённо словившего последнюю часть разговора – капитан 1-го ранга, судя по заспанной физиономии, был в подвахте, однако существенное падение скорости хода вверенного корабля не осталось им незамеченным.

Ему коротко обрисовали, просветив…

– Собрать всех, – распорядился командующий, подразумевая походный штаб эскадры, – нам понадобится пересмотреть график движения с учётом новых обстоятельств. Привлечь штурманскую команду. На данном отрезке, когда до траверза Нордкапа примерно 170 миль, спускаться ниже я бы не рискнул из-за субмарин. Собственные англичане вряд ли успели развернуть в полной мере, но вполне могли дать отмашку Дёницу, чтобы тот выпустил своих притаившихся в шхерах сучьих «волчат». Так что пусть там штурманским взглядом прикинут – возможно ли подкорректировать маршрут, чтобы сократить путь, выгадав хотя бы несколько миль. И, разумеется, в соответствии с требованиями текущего момента необходимо составить новое донесение в штаб флота, сместив время или место встречи с силами поддержки.

Пошарив в кармане, Левченко развернул сложенный вдвое бланк полученной ранее шифровки наркомата флота. Сообщали о выходе в море отряда кораблей во главе с линкором «Архангельск» под флагом контр-адмирала Фокина, причём часть его эскорта – лидер «Баку» и два быстроходных эсминца – должны были выдвинуться авангардом, встретить эскадру раньше, обеспечив посильную противолодочную оборону. Передавались новые коды и позывные уже находящихся на позициях в заданных квадратах подводных лодок. Согласовывались радиочастоты для взаимодействия с базовой авиацией.

– Озаботьтесь сводкой погоды на завтра, какое небо будет над нами в плане облачности, туманов и других переменных. От этого зависит способность авиации прикрыть нас.

Время пошло…

Линкор, как и эскадра, двигал вперёд. Озадаченный приказом собрать всех, вахтенный офицер взялся за телефоны, объявляя сбор через корабельную трансляцию. Накрученные экспрессией командующего командир линкора и начальник штаба, склонившись над картой, тихо и по-деловому переговаривались, обсуждая узкие моменты в новом сложившемся раскладе. Их сглаженные аргументы звучали вполне обоснованно.

Да и у самого Гордея Ивановича будто отхлынуло – распитая прежде водка выветрилась начисто, а с отрезвлением возвращалась и рассудочность:

«И чего это меня так кинуло горячиться? Не выходит из головы это проклятое додуманное: „эскадра домой не дойдёт“? Наверное. Ещё и Иван Ефимович навёл драматизму: „…обуза, погубят нас всех!“, тоже мне…

А если всё же по порядку и опираясь на факты, из тех, что мы знаем о противнике?

Для начала: информация о всего двух авианосцах у британцев в оперативном доступе по всем признакам оказалась верной. Не соврал этот кап-раз Скопин.

Основа: нейтрализация ударной мощи вражеского авианосного соединения для нас исчерпывается уничтожением ударных самолётов данного соединения. Этого, чёрт всё возьми, и достаточно! Что нам могут сделать пустые плавучие палубы и осиротевшие ангары? Пусть там… с десяток-полтора истребителей да несколько штучно уцелевших бомбардировщиков и торпедоносцев. Это не аргумент. Небо, как видели, и до конца дня оставалось чистым, противник не удосужился даже выслать воздушную разведку, и если после первого налёта палубников не произошло второй волны, значит, нечем было.

Какова при этом будет оценка англичанами результативности их первого удара? Наверняка крайне низкая, чтобы там при всей сумбурности воздушного боя не докладывали вынувшиеся пилоты и экипажи. И если у наших оппонентов всё здраво с логикой расчётов, а с этим у них всегда было здраво, что им остаётся думать?

Правильно: отразив воздушный налёт, не получив никаких явных повреждений, сохранив скорость, вне надобности экономить топливо развив полный ход, к утру советская эскадра окажется там, где её прикроет не только базовая авиация, но и подоспевшие корабли Северного флота. Для англичан в этом случае ни новая атака силами авиации, чем бы там они к тому времени ни располагали, ни надводный артиллерийский бой, успей они подтянуть свои эскадры, уже немыслим. Поскольку потери будут несопоставимы с потребностями».

Рассуждая в таком ключе, Гордей Иванович совсем успокоился. Даже с оговоркой, что все эти измышления (абстрактно верные) строились исключительно на том, что текущее положение и местоположение советской эскадры противнику неизвестно.

«Подобный подход, пожалуй, будет слишком упрощённым. Все ли аргументы исчерпали англичане? Возможно, что и нет, – он даже прикрыл глаза, вообразив развязавшийся ночной бой. Нет, не со старыми и тихоходными линкорами под флагом вице-адмирала Бонэм-Картера, – этот может попросту не успевать. Как знать. А вот стремительный бросок в торпедную атаку отряда эсминцев, в точь как до этого – с лидерами в виде нескольких крейсеров, включая тяжёлые, это вполне им под силу».

Заочно признавая:

– Как и в их стиле.

По крайности признавая и то, что никаких предпосылок к подобному броску пока не прослеживается. За отсутствием основного признака – попытке нащупать их РЛС.

– Правильная организация подобной атаки в ночных условиях без обнаружения и активного сопровождения целей радаром маловероятна! – обвёл мутным и злым взглядом собравшихся офицеров командующий, сам смоделировав, сам же опровергнув ситуацию.

И сам же вновь нагнетая:

– В упорстве на море англичанам не откажешь. В конце концов, создав о себе миф и традицию, ещё со времён пирата Дрейка и других отморозков, вбивая в голову своих офицеров, что только решительными действиями можно добиться успеха, у них, чёрт бы их побрал, это вполне получалось.

В потребности отселектировать близкие и (допускается) угрожающие источники радиолокационных излучений – какие-то затухающие и неклассифицируемые, по докладу с «Кондора» их радиотехническая служба улавливала регулярно, но не предметно. Явно работали отдалённые объекты, находящиеся за радиогоризонтом.

То же касалось и периодически перехватываемых радиосообщений, не поддающихся конкретной пеленгации. Эфир не пустовал: давали свои фоны береговые радиостанции (сказывалась близость Норвегии), на определённых частотах звучали обрывками голосá, чаще непереводимо (шифром) морзянило, велись регулярные передачи на длинных волнах, некоторые из которых в радиорубке флагманского линкора относили к британскому кодированному трафику.

Втайне Левченко хотел бы надеяться, что одна из этих строчимых шифровок не что иное, как консультации командующего оперативным британским соединением с Лондоном о бесперспективности дальнейшего преследования противника.

И где-то там позади, так же скованные ночью вражеские корабли по команде начинают ворочать носы к западу, убираясь восвояси.

* * *

Потом после совещания они посидят ещё с начальником штаба…

– При всех оговорках задержимся мы, конечно, существенно. Но что по сути изменится? Вышедшим в поддержку кораблями Северного флота не получится встретиться с нами в назначенное время в расчётном месте? Допустим.

Допустим, лёгкий крейсер «Мурманск» и какая-то часть эсминцев в ущерб противолодочного обеспечения «Архангельска» сейчас же двинет на полном ходу нам навстречу. Особого смысла я в том не вижу. Оперативные планы на завтра нам следует строить, опираясь в основном на поддержку ВВС флота.

– Гордей Иванович, – с укоризной оттянул капитан 2-го ранга, – какие уж тут нам оперативные и прочие тактические планы, когда остаётся одно – возможным полным ходом бежать до дому. Ночь протянем. День – поглядим… авиация прикроет, свинья не съест. Вот до руководства достучаться бы не помешало. Сообщить о нашем пришельце.

– Опять вы за своё, – почти вздохнул Левченко, – говорю же, рано. Вам-то оно зачем?

– Во-первых, поднять ставку, чтобы там, – кавторанг махнул рукой, изобразив высокие ранги, – понимая важность и серьёзность дела, дали соответствующую команду Головко[112] – обеспечить, сопроводить, прикрыть, непременно и вопреки…

– У них и так есть понимание важности нашей эскадры. Думаете, Ставка не расставила приоритеты?

– Во-вторых, – упрямо нажал помощник, – пора думать о том, как всё порешать, когда придём в базу. Начальство неожиданностей не любит. От нас требуется дать вменяемую характеристику ситуации, при всей её своеобразности… даже не представляю, под каким всё это соусом предоставить и как они там на это отреагируют. Здесь вступят в силу принципы строжайшей секретности, прерогативы Особого отдела. И политотдела. Причём не местных северофлотских, вопрос должен и будет решаться на высшем уровне, проинформировав Москву. Оттуда направят спецгруппу непосредственно и напрямую с Лубянки. А там товарищи серьёзные. Я не говорю о… сами знаете, о ком!

Сколько на таком крейсере, как наш гость, примерно экипажа?

– С тысячу…

– Значит, в комитет по встрече присовокупят и конвойную роту НКВД.

– Конвойную?

– Не надо на меня так смотреть, тут нет понятий некрасиво, нечестно. Надо и о себе подумать. Если мы не сделаем всё правильно, с нас же взыщут, не посмотрев на заслуги, сами говорили. Я не какой-то там негодяй, я по-человечески. Пришлым в любом случае придётся отсиживаться пока на своём корабле. Я так полагаю, тут без вариантов, пока не решат, куда их определить, до и для выяснения – кто они и какой присяги-партии.

Я говорю о наших! Люди придут с моря, с потерями, с победой, им на берег сойти захочется, в увольнительную. К бабам, мать их… С нашими как быть? Никого так просто с кораблей Особый отдел не отпустит. Организуют карантин, пропустят через фильтр допросов: кто что знает, что видел, что слышал, что думает, подозревает…

Помните, как он там сказанул «станут невыездными»? И таких будет немало, те, кто контактировал близко и напрямую, и даже косвенно. Утечки, даже намёка, допустить нельзя.

И нам с вами, кстати, тоже перепадёт, боюсь, тоже ждёт долгий невыездной карантин. Сами ж говорили, нет у нас других вариантов.

– Нарисовали вы… картину маслом, – Левченко скис. Он и сам примерно в том же ключе видел – как вся эта история с пришельцами может и будет реализовываться после. По прибытии. Однако с уст начальника штаба всё это прозвучало как-то уж совсем не в радостном цвете.

Попытался сгладить:

– Всё вы верно, Иван Ефимович, расписали, добавить нечего. Могу лишь предположить, что потом, когда на этот крейсер прибудут специалисты для изучения: оружейники, корабелы, электронщики… дюже много невыездных получится. А? И мы среди всех прочих будем так… затерявшимися на шкентеле.

Всё те же – к полуночи по местной долготе

Перловка, разумеется, впрок не пошла. Спускаясь вниз, капитан 1-го ранга Скопин заглянул в офицерскую гарсунку[113], где и в поздний час кто-то да досиживал свои аппетиты, перед тем как отбиться.

Потому и разминулся с товарищем учёным, застав того мнущимся робким стуком у двери командирской каюты.

– Я на мостик сунулся, там сказали, вы к себе ушли, вот я и…

– Что-то случилось, Док?

– Нет. То есть кое-что – да. Кое-что, о чём следовало бы доложить.

– Ух ты, доложить, вы уж по-военному прям, – Скопин только сейчас вспомнил накануне упомянутое командиром БЧ-1, мол, «приходил наш пиджак-профессор в штурманскую, спрашивал текущие координаты и ближайший пунктир корабля».

Распахнул дверь:

– Пройдёмте. Потолкуем.

– Да тут, собственно, коротко. Я сверился с выданной в институте план-картой. Географически мы совсем недалеко от узла аномалии № 1.

– О как! – уже догадываясь. Не сказать бы, что штатский совсем уж шлялся вне дозволения, суя нос, куда не положено. Однако был у них оговор по делу: когда окажутся в Баренце вблизи той самой развязки, где всё случилось с «Петром Великим», известить. Видимо, вот и случилось…

– И?

– И стрéлки дрогнули.

– Так может, это не то вовсе? А? Док…

По каким там признакам и какими там приборами советская наука в лице приписанного на борт крейсера сотрудника некоего спец-НИИ находила те самые напряжённости в линиях магнитного поля, влияющие или создающие условия для перехода, Скопин не знал (вопрос допуска, кстати… каждому своё), но озвученное «стрéлки дрогнули» его не впечатлило.

– Док. Мало ли от чего там дрогнуло в ваших шкалах.

– За кого вы меня держите? Ко мне тут на корабле, как вижу, отношение не очень серьёзное, но каждый отвечает за свою сферу деятельности. Раз говорю, значит, говорю. Все признаки – колебания соответствуют резонансным параметрам. Нам бы ещё походить по морю, пощупать, более предметно локализовать аномалию, я бы уж точно…

– Ага, нам сейчас только и остаётся – ходить да бегать.

– Иного шанса судьба нам, боюсь, не выделит.

– Док, у нас пол-эшелона вылетело, причём неисправимо. На восемь часов выпали из графика, что задержит всю эскадру на ненужные десятки миль. Что может запросто аукнуться.

– Всё серьёзно?

– Да нет, блин, это я так проблему от сглаза заговариваю, – поморщился Геннадьич. Неожиданная обеспокоенность штатского к делам военным качнула противовесом, однако мыслишки не отпускали:

«Если верить известному нам расписанию, ничего уж случиться не должно, но ведь и не исключено. Бля! Пора бы мне перестать озираться на базовый контекст – текст. „Бис-варианта“. После пролива мимо Исландии всё уж начало уходить с той дорожки. Расклад меняется».

– Погодите, Док, – подзадержал он собеседника, видя, что тот, уж коль никто потакать всяким научно-изыскательным прихотям не собирается, навострился уходить. – Хотел с вами поделиться, услышать ваш взгляд на некоторые вещи.

Бросив головной убор на стол, подсунул стул гостю, присаживаясь, полагая, что коротко не получится.

– Тут такая петрушка, Док… кстати, может, вас всё же по имени-отчеству?

– Нет. Мне нравится. Это звучит так…

– По-американски. И вы туда же. Что ж, как знаете. Ну, так вот, о чём я? Такая вот петрушка получается. Как-то уж нам, я имею в виду корабль в составе эскадры, на мой критический взгляд, избыточно прилетает. Что в ряду способствующих факторов можно отнести к случайностям, однако ж с моей предвзятостью и паранойей, – здесь он вымучил улыбку, – прослеживаются если не закономерности, то тенденции. Подробней?..

Первый звоночек – упавший недалеко по корме снаряд во время линейного боя.

Да, его с чистой совестью можно отнести к лотерее, хотя от драки и основных бойцов дистанцию мы держали вполне приемлемую, чтобы не попадать под шальную раздачу.

Дальше. Стычка с эсминцами на кýрсах. Допущу, что они нас выбрали случайно, как оказавшиеся самыми близкими, тем более, что мы очень уж привлекали к себе внимание, паля ракетами. Вроде бы и не придерёшься. Но уже попадание! Приголубив снарядом. Пусть и с минимальным ущербом, но… чем не второе предупреждение?!

А следом уже воздушная атака. Поршневые самолёты при нашей-то ПВО – лёгкая мишень. Однако другим кораблям вообще не досталось, а нам привалило. Причём от какого-то паршивого одиночки. И отнюдь не пуля холостая, с последствиями!

Ладно, пусть всё строится на высосанных из пальца предположениях, кто бы ни сосал тот палец. Тут дошкандыбать-то осталось всего три с половиной сотни миль.

Однако меня, мать его, шантажируют нехорошие предчувствия, не поджидает ли нас ещё какой-нибудь клевок, а мы возьми да оплошай?! Да ещё и не удивлюсь, если по закону свинства в том, в чём мы лучше всего себя чувствуем – в ПЛО, – последнее кэп итожил уже ворчливо, полутоном ниже, для себя. Глянув исподлобья на собеседника…

Тот завитал в мыслях об услышанном.

– Док?..

– Отвлёкся?

– Увлёкся, – будто передразнил, – так что?

– Накрутили вы, конечно. Уж насколько я в военных баталиях не силён, но что там бывает: недолёт… перелёт… обычное дело. Сухая математика вероятностей баллистики. С чего вы вообще ко мне с этим? Хотя я понял, к чему вы пытаетесь подвести.

Попробую систематизировать, разумеется, в гипотетических версиях. Во-первых, мы вошли сюда без стука, без спроса, вломившись. Мы изначально лишние в этом мироздании. Так?

Во-вторых, в военном раскладе, как я понял, мы ещё больше сместили баланс в нашу сторону. И мирозданию это, видимо, не понравилось. Для вящей лёгкости формулировок можно предположить, что это самое мироздание пытается удалить лишнее. Нас. Вы это имели в виду?

– Да-а-а, Док, густо намазали. Ох, бается мне, с мирозданием шутки плохи. Получается, вмазав пару раз, видит, нимбом бы ему по темечку, что достать нас напрямую не получается, давай на излом брать, подленько и вредительски, точно ища слабое место, схватив нас за яйца проблемной ЭМУ. Хотя оно вроде бы и закономерно: где тонко, там и рвётся. А?

Достав пачку сигарет, Геннадьич, дёргано чиркая спичкой, закурил. Задав интонацией легкомысленный тон, он как будто бы попытался свести к иронии прочимый фатализм. Кстати ли, не кстати, вдруг вспомнив, как это мироздание в лице US NAVY остервенело пыталось их ухайдакать на «Петре Великом».

«Или просто так сложились обстоятельства? Нам-то тогда за всеми передрягами подобное даже и в голову не могло прийти. Вот и гадай теперь…»

Помянутое прошлое потянуло за собой вытекающей констатацией:

– Странно только, что стрéлки на ваших приборах в исходном 1985 году близ узла аномалии № 1 не дрогнули, а тут пожалуйста. Не находите?

Учёный лишь развёл руками, хотел что-то сказать… помешал чей-то стук в дверь, негромко, но настойчиво.

На «войдите» в проёме нарисовалась фигура особиста, с порога спросившего:

– Научный диспут или сговор? – вроде бы и в шутку, но не получилось у него без профессионального акцента, сговор выдал. Не удержав Скопина от усмешки:

– Да вот, наука уверяет, что почуяла проход. А вы, Владимир Николаевич, ко мне оказией или?..

– Или. По этому самому поводу, – кивнул тот на штатского. И уставился молча, вопрошая выразительным взглядом, вполне себе понятным, так, что пришлось ответить, опровергая наводящее:

– Нет, снова бросать в дырку вверенный мне корабль я не собираюсь. Ибо где окажемся, неизвестно категорически. Тем паче с проблемами в машинах, – и призадумавшись, выдал: – Но знаете, а ведь это своего рода запасной вариант, пусть и с академической точки зрения. Если вдруг в текущих обстоятельствах припечёт, то будет куда сбежать. И сами уйдём, и Левченко спокойней – задерживать не станем. Опять же – а вдруг эта «дырка номер один», здесь в Баренцевом море, как раз таки куда надо – обратно в двухтысячные?

– Да уж, – протянул полковник.

– А если всё же нет? – Скопин точно забавлялся. – И согласно другим нашим версиям, снова по ниспадающей лет эдак на сорок? То бишь в Русско-японскую? Ой бы тогда прихватить с собой прицепом под ядер-вспышку и чего-нибудь из эскадры Левченко. Громилу-линкор. Интересный расклад бы вышел, с таким-то «роялем». А? Как считаете? Ремонтная база, правда, в царской России совсем несоответствующая…

– Три основы, на которых строится наш выбор, это: желание, факты и сомнения, – осмелился влезть учёный. – Все, что вы тут наскоро нарисовали, всего лишь умозрительные упражнения. Я бы, конечно…

– Вы бы, конечно, с удовольствием продолжили эксперимент, – перебил замечтавшегося типа кэп, – чистая наука в науке, выхолащивая полученные данные невозможностью вернуться назад домой с результатами. Прыгали бы, наверное, до последней наличной ЯБЧ, вплоть до мезозоя, привет динозаврам. Хотя какой там мезозой, с учётом количества зарядов-инициаторов на борту. До таких далей никак не дотянем.

Давайте-ка, знаете ли, закругляться. Тема закрыта.

* * *

– Обиделся, – обронил Скопин, когда не без превосходства непóнятого знатока, сказанув напоследок: «Померли бы мы в мезозое от переизбытка углекислоты в атмосфере», – доктор наук покинет командирскую каюту.

– А кроме шуток?.. – спросил особист, вроде бы непонятно о чём, но вполне понятно.

– Да какие уж тут шутки. Ещё раз повторю: риски оказаться неизвестно где в ещё худших обстоятельствах, превалирующие в нашем выборе.

Есть ещё один аспект, – после небольшой паузы, будто нехотя выдавит кэп. – Я как побывал на линкоре, поглядел на них, лично пообщавшись… И ребята из наших, кто столкнулся с лётчиками и с кем там ещё… вживую. Нет, я не идеализирую людей, но как-то мне стыдно было бы вот так взять и слинять под шумок. Неудобно. Наобещали с три короба в плане техники. Напророчили и…

Что вы так смотрите? А чем мы ещё можем отплатить предкам, пусть и каким-то параллельно-альтернативным, за выигранную войну? История выдуманная, люди настоящие. Те же самые, такие же, как и…

Тем более что они, по всей видимости, о нас, скорее всего, уже доложили наверх, пост РТС зафиксировал длинную зашифрованную передачу с флагманского «Союза».

И представьте – они тоже уже доложились, наобещали, а тут вдруг такой пшик – не довезли. Им там такое устроят, мама не горюй. Так что права на исчезновение, уход за грань мы уже, можно сказать, и не имеем. Не сочтите за выпендрёж, но нас с этого пути не своротить, теперь это и наша история. Мы влезли и тянем последствия.

Вспомнив, что собирался на боковую, делано зевнул, получилось совсем не делано, Андрей Геннадьевич устало взглянул на часы:

– Ничего, пробьёмся. Завтра покажет. Утра оно потому мудрее, что истина со светом виднее.

– Надеюсь, вас не обманывает, почему они нас не бросили?

– Ценность.

– Которую и оставлять нельзя врагу, если что.

– Даже жертвуя жизнями.

– Даже жертвуя.

И спустя восемь…

С вводом в работу компрессора ТНА, а вместе с ним после ряда режимных проверок и всего кормового КМО, крейсер «Москва» вышел на щадящие десять узлов.

– По максимуму выдаёт? – спросил командир, имея в виду продуктивность турбонаддувочного агрегата. Суть работы которого – подача воздуха в топки под необходимым давлением, порядка 2–3 атмосферы (раскрутка компрессора, помимо парового привода, производилась энергией отходящих газов от главных котлов).

– Средние и большие обороты на турбине предпочтительней, глотаются вибрации, – ответил командир БЧ‐5, – меньшими резонансами.

– Значит, левым гребём. Если потребуется форсировать ход? На одном эшелоне. Как?

Капитан 2-го ранга так же кратко, видно – устал:

– Непродолжительно… дадим. Как обычно. Там уж главное сами котлы не пожечь, – и пожал плечами. – Давно уже практикуем – ставим человека.

Командир одобрил, дело известное: не доверяя автоматике, дабы не допустить прожига котлов, у автоматического клапана питания дежурил специально назначенный вахтенный, который при большом отборе пара и упýске питающей котлы воды немедленно сигнализировал. Подачу топлива перекрывали.

Этот день начинался тягуче, как бы нехотя… там, на востоке, изображая рассвет, чуть помазало серым, корабли придавило пятóй вязкого тумана, создавая иллюзию притихшего безветрия. Сигнальные вахты напрягались в бинокли – блеснут ли стеклянные окуляры перископа, британской, запросто германской, а то и советской подлодки.

Получив очередной пинок от океана и, возможно, судьбы, эскадра правила на юго-восток, по касательной к параллелям, упрямо пробираясь домой. Курсовая линия на штурманской карте пролегала без затей прямо в створы Кольского залива. Штабные офицеры Левченко уже примерялись, просчитывая, когда поспеет кавалерия Севморфлота – передовые эсминцы. Гадали, когда появятся самолёты базовой авиации.

«Кондор» неизменно упирался в работу ПВО и ПЛО, прищуриваясь РЛС, востря уши ГАС. Активность в радиоэфире в плане перехвата вражеского трафика или неопознанных передач не сказать бы, что особо возросла. Можно было уже подумать, что всё, море отпускало.

Радарный ВЦ-контакт взяли РЛС «Восход» в 06:40.

Одиночная цель с западного, скорей даже с северо-западного пеленга, то есть идущая не от скандинавского берега, а гораздо мористее. Что сразу навело на подозрительные предположения – самолёт корабельного базирования. Разумеется, вражеский.

Его аккуратно вели, за вычетом доплер-составляющей отслеживая дистанцию и скорость – нечто тихоходное, вызывающее закономерные вопросы: разведчик?.. пытаются нащупать?

Метка ползла по сетке экрана, смещаясь к юго-востоку, склоняясь к южным румбам, тем самым не преследуя курсом, ведущим к настоящему месту эскадры.

– Если это оно, то самое, значит, они нас просчитали на нормальных ходáх и, исходя из этих соображений, промахнулись, выискивая много ближе к материку, – уже проснувшийся и ступивший на мостик Левченко, наверное, порадуется. И удивится, озадачившись: – Но коли так, то какого чёрта они всё ещё пыжатся? Попытка догнать вчерашний день?

Так или иначе, движение неизвестного самолёта пролегало в неопасном для обнаружения советской эскадры отдалении. Переполошенный объявленной тревогой «Чапаев» снова снизил скорость, дежурное звено истребителей, заглушивших прогреваемые моторы, осталось стоять на палубе.

Между тем, отсчитав чуть больше четверти часа, «что-то там тихоходное» вдруг сменило курс, довернув на ост. Причём в этот раз вектором практически на эскадру.

В дополнение выдав себя ещё и работой радара.

Зная параметры дальности британских, и по вероятию, американских самолётных РЛС, видеть советские корабли предполагаемый разведчик пока ещё не мог. Далеко. Запас по времени был. Но реагировать требовалось уже сейчас.

Двигатели дежурной пары истребителей ещё не успели остыть, авианосец вновь вышел из походного порядка, разворачиваясь на ветер, с набором. «Яки» взлетели.

Одна машина сразу вернулась, пилот покачиванием крыльев запросился на посадку, сообщив о неисправности.

В целом не прилёгший за всю ночь ни на час старший авиаинженер «Чапаева», пообещавший Осадченко «восстановить столько-то из того, что принял корабль», всё выполнил, доложив к утру о семи боеготовых истребителях (ещё одна «троечка» была вот-вот на подходе, механикам лишь отрепетировать перебранный двигатель).

Итого восемь. Мало.

Сейчас же по факту пришлось списывать ещё один – поставленный на колёса после посадки на брюхо Як-9 майора Коваленко. Принявший его самолёт безлошадный Степаненко почувствовал неладное, едва взлетев: разбалансированная при ударе об палубу машина неинформативно слушалась рулей, затягивая или проявляя нездоровый норов в виражах. Выявить и устранить эти проблемы в ангаре (промеры всего планера шаблонными линейками, разумеется, проводили), очевидно, не удалось.

– Это не истребитель. Едет, хол-л-лера, – вылезший матюгальником из кабины Степаненко намеренно не употребил «летит», – едет боком.

На посадке кособокий истребитель вильнул, опять припав на крыло – сложилась стойка, и пока суть да дело, покалеченного оттаскивали в сторону, освобождая взлётную полосу, с восполнением пары патрульного звена задержались.

Не дожидаясь замены ведомому, майор Алелюхин ушёл на перехват один.

Утро-день в северных широтах слишком медленно набирали ясности, обнаружить в таком по-рассветному пресыщенном влажностью небе вражеский самолёт без целеуказания с «Кондора» практически было нереально. Пошли на риски оказаться запеленгованными, попуская абсолютность радиомолчания, наводя «Як» дистанционно. Тот шёл практически вслепую, носа своего не видя, полагаясь лишь на указания по радио.

Перехвата не получилось. Низколетящую цель и без того приходилось вычленять из области атмосферных помех, создаваемых кучевыми облаками, как вдруг она и вовсе исчезла с радара, попросту уйдя за край обзора РЛС. Кто бы там ни был, он очень вовремя скользнул вниз, скрывшись за радиогоризонтом. На странность там и оставшись. Более на радаре его не видели. Службы радиотехнической разведки, внимательно прослушивая частоты в широкополосном спектре, ничего подозрительного не зафиксировали, чужак, по наглядности, в эфир не вышел.

Алелюхин порыскал на месте, пытаясь высмотреть что-то визуально.

Попусту. Облака. Ниже всё ещё туманило, стелясь над волнами. Он даже дал очередь – наобум, «в молоко», в какое-то из мгновений будто бы успев поймать взглядом мелькнувшую в пелене тень. Сам не веря в подлинность.

Покружил какое-то время в ожидании и вернулся на авианосец.

На горизонте мутным неспешным пятном наметилось равнодушное солнце, природа нехотя брала своё, постепенно изгоняя дымку.

Время едва ли за семь…

Двадцать шестое ноября по Гринвичу

Тот неопознанный одиночка – это был гидро, «Валрус». Контр-адмирал Вайен всё-таки поднял его. Ещё со вчерашнего понимая, что если его соединение продолжит болтаться в этих водах (якобы сохраняя оперативно-пригодный статус), то назавтра он в любом случае будет обязан выслать разведку. Минимум осмотреться вокруг.

С рассветом, а точнее, практически ещё по-тёмному, необходимость вылета самолёта-разведчика вызрела уже более предметно.

* * *

Сами русские вчера так и не прилетели мстить. Это мстить в помещении адмиральской штабной каюты флагманского авианосца «Формидэбл» прозвучало с намеренной иронией, пусть хоть так, но разрядить обстановку. Вражеская эскадра по всем представлениям полным ходом уходила к своим берегам под крыло базовой авиации, и вряд ли противостоящий британцам «красный» адмирал сподобился бы на такую глупость, как отправить какие-то пресловутые шесть палубных бомбардировщиков (или сколько там у него?) в бессмысленную атаку. Экраны радаров оставались чистыми.

Все сходились на мнении, что сейчас больше следовало бы остерегаться неприятельских субмарин, круговой ордер из четырёх эсминцев выглядел очень уж неубедительно. Авианосное соединение оставалось там, где и было (с тактической точки зрения), перейдя на совсем экономический – гнать свои корабли дальше и ближе к операционным рубежам противника без всякой на то необходимости Филип Вайен считал опрометчивым. И так же, как и его штабные подчинённые, скорей недоумевал, почему их ещё не отзывают.

Военно-морские инстанции Великобритании…

Трудно сказать, что легло в копилку доводов придержать авианосцы на исходных позициях, как и повременить с отдачей отменительных приказов остальным участникам гонки. Общая мотивация завязанных на деле и долге высших офицеров Королевского флота была понятна, видимо, она и пересилила прагматичные взгляды на ситуацию.

Кому-то показалось необоснованным обобщение, что русские пережили массированный воздушный налёт палубной авиации без потерь в состоянии кораблей.

Кто-то не смирился.

Лично адмирала Мýра грызла досада. Особенно в преддверии разбора комиссии адмиралтейства, ведь он на «Кинг Джордже» был уже почти на подходе, тут, рядом. Отставая от противника на полшага! Как, кстати, и Бонэм-Картер. У которого был ещё один неучтённый ресурс – четыре вспомогательных авианосца в составе соединения. Ресурс не совсем полноценный. Четыре ленд-лизовских Ruler-class escort carrier[114] спешно, можно сказать, аврально изъятые из конвойных операций в Атлантике специализировались на противолодочной деятельности – охоте за субмаринами. Чему соответствовал набор базирующихся в их ангарах самолётов. Из истребителей в авиагруппах числилось несколько облегчённых «Уайлдкетов»[115], а основные в составе – более летучие с коротких палуб «Эвенджеры» версии ТВМ, у которых в рабочем арсенале глубинные (лёгкие) бомбы и практическое отсутствие торпед, против линкоров с этим не повоюешь.

Командующий флотом метрополии решил дождаться утра и уже со следующего дня, если уж на то пошло – удостоверившись на все сто процентов, дать всему отбой. Чтобы потом с чистой совестью отчитаться: сделали всё, что могли, отступив в последний момент, когда все разумные возможности и средства оказались исчерпаны. Наверное, так.

Свою лепту внесла и разведка.

Имея кое-какие наработки в сфере подковёрных игр, спецслужбы Великобритании неплохо отслеживали шпионскую деятельность большевиков[116].

С военными кодами была иная специфика. В условиях текущей войны, когда сказывались и большой поток информации, и быстрота смены ситуативных данных, и постоянная ротация шифров, включая оточенные на немцах дезинформационные вбросы, добывать достоверно ценную информацию получалось не всегда.

Все, что им удалось выудить относительно сведений об Океанской эскадре русских в одном из перехваченных радиосообщений, это «озабоченность советского командования за уязвимость кораблей в связи со сложившейся ситуацией на финальной стадии похода». Криптоаналитики смогли декодировать едва ли один из ряда групп символов, остальное додумывали в логике контекста… что явно читалось в самой формулировке и синтаксисе предоставленной дешифровки «за русских». В общем, назвать эти косвенные сведенья данными язык не поворачивался, в другой бы раз на подобную сугубо второстепенную информацию даже внимания не обратили, но сейчас, на безрыбье руководящие головы готовы были рассматривать положение дел даже исходя из такого. Налицо именно тот случай, когда желаемое выдавалось за действительное.

И как потом выяснится, не напрасно.

Неудивительно, что на этом этапе, зависнув в неопределённости, Лондон и все заинтересованные военно-политические структуры заметно лихорадило: сам премьер-министр Уинстон очень переживал, адмиралтейство – стремилось доискаться нужных решений, в своих обязанностях – командующий флотом метрополии адмирал Г. Мур.

Лондон, кстати, слал свои телеграммы в море через его голову. Во всяком случае, Филип Вайен, получая запросы от сэра Генри, сопоставляя с нервическими нотками адмиралтейства, видел некоторые расхождения и несогласованность. В определённой степени так оно и было, Мур, находясь всё ещё в роли догоняющего, утратил связную способность к управлению.

«Оставаться в оперативной зоне до особых распоряжений, действуя исходя из текущих возможностей», – именно такой, весьма обтекаемый приказ приняли в радиорубке флагманского «Формидэбла».

Вайен отвечал: «…А топливо?» (это если коротко). Авианосцам было ещё терпимо, но маломерки-эсминцы просились на дозаправку.

Адмиралтейство обещало выслать навстречу нефтеналивное судно или что-то иное, способное восполнить запасы в море.

Это было ещё вчера.

В три часа ночи по местному контр-адмирала выдрали из постели.

– Это стоило моего сна? – спросил он, поднявшись на мостик, принимая бланк расшифровки с неурочной директивой командования.

– Депеша на ваше имя, сэр…

Не удовлетворившись первичными докладами, неспящий, как оказалось, Лондон потребовал дополнительных сведений, запросив точное количество боеспособных машин в авиагруппах авианосцев: сколько самолётов могут поднять в воздух немедленно, сколько завтра из резерва и по факту ремонта повреждённых. В этой конкретике не было ничего странного и вчера, но…

– Но среди ночи?.. – адмирал вчитывался в содержимое, вникая, полусонно бормоча под нос. – Такое впечатление, что Уайт-холл озабочен сугубо управленческими решениями, изыскивая какие-то аварийные решения. Причём, полагаю, исходя из непроверенных и косвенных данных. Но они там далеко, а мы здесь. Возможно ли нам полагаться на какие-то вариативные догадки? И какой адмиралтейским умникам резон в том, каким авиационным боезапасом мы располагаем, когда я им ещё ранее докладывал, что из специализированных бомбардировщиков у нас осталось лишь две «Барракуды», которые в варианте торпедоносцев смотрятся, хм, не очень. Как и всего шесть наличных «Корсаров», используй мы их в качестве истребителей-бомбардировщиков. Мизер.

И повздыхает, позёвывая в ладонь:

– Легко было Каннингэму на Средиземное море оперировать какой-то дюжиной «авосек», которые вполне и добивались успеха. Гонял там макаронников… тапком. Однако сейчас не сороковой, а против нас отнюдь не итальяшки.

– Собственные истребители нам понадобятся отбиваться от русской базовой авиации, если они нас всё же нащупают и решат атаковать, – подпел начальник оперативного отдела штаба соединения, также вызванный на мостик уже самим Вайеном (не спать, так не одному).

– Очень я сомневаюсь в способности наших палубных истребителей защитить авианосцы от атак с воздуха, во всяком случае, от пикировщиков, – не очень позитивно пробурчал командующий.

– Сэр! – на мостик вновь вбежал офицер-дешифровщик. – Ещё одна!

До окончательно проснувшегося контр-адмирала, наконец, начинало доходить, что за всем этим ночным и срочным телеграфированием стоит действительно что-то серьёзное. Выхватив бумагу, уставился в текст. Сухопарое породистой формы лицо Филипа Вайена, казалось, ещё более вытянулось:

– Ох. А вот и конкретика. Хотя и не без сомнительного. Но будь я проклят…

* * *

«В три часа ночи»…

В целом, пока контр-адмирал продирал глаза, облачаясь, приводя себя в надлежащий вид (а ну-ка – командующий на мостике!), пока переваривали содержимое последней депеши, пока подтягивались призванные штабные флагманские офицеры… прошёл час. Разумеется, ни о каком сне речи уже не шло. Ни для кого. Неурочная побудка коснулась всего личного состава и боевых расчётов кораблей.

На авианосцах готовились. Соединение оставалось практически в исходной позиции, лишь намереваясь на несколько миль сдвинуться к юго-востоку.

Рано-рано, затемно – то самое равнодушное и к англичанам солнце ещё толком не прорезалось… коротко пробежавшийся по палубе биплан «Валрус» ушёл на разведку.

Ещё неочевидное

Зона высоких околоарктических широт с сезонно модулированными температурами на минус в условиях повышенной влажности воздуха всегда требовала оглядки на текущие метеоусловия. В то утро смешением материковых и прибрежных воздушных масс над северной частью Скандинавии, включая большую часть Кольского полуострова, стоял густой туман – погода своей изменчивой прихотью корректировала расчёты авиаторов, приковав эскадрильи к земле. Стоящие на взлётно-посадочных площадках самолёты накрыло стылой взвесью. Быстро вернувшийся По-2 метеоразведки подтвердил обледенение на определённых высотах – с крыльев бипланчика слюдисто соскальзывала корка наледи.

Известие, что обещанное воздушное прикрытие откладывается, на эскадре нашло вполне ожидаемый отклик.

– «Нелётная погода? Пока не рассеется туман?» – начальник штаба, оторвавшись от дешифровки, вскинулся на Левченко с укоризной, мол, «а я говори-и-ил…»

Сам адмирал, поддавшись порыву недоверия, выглянул наружу: здесь, мористее, разветрилось, тяжёлые свинцовые тучи полегчали. Малость рассосалось, небо посвежело, заведомо холодный норд-ост выхолащивал воздушное пространство от излишков влаги. Вот только откликнуться ответной шифрограммой дальней связи, уведомив об этом командование ВВС, Гордей Иванович считал неразумным, всё ещё опасаясь быть запеленгованным противником. Лишь вымолвил:

– Пока не вижу поводов для беспокойств. Поглядим, как оно дальше будет.

Предубеждения лётчиков, которым усложнили дело, читались без труда: мол, выждем, пока не распогодится, а там то да сё – корабли успеют намотать десяток лишних миль, подойдя поближе, нам по километражу проще будет…

Числящихся в авиационных полках ВВС Северного флота Як-9Д, способных решить задачу истребительного прикрытия эскадры, было не так уж и много. Счётное количество Як-9ДД и вовсе можно было смело назвать штучным[117]. Выручали ленд-лизовские «Аэрокобры» с подвешенными топливными баками и немногие оставшиеся в строю «Киттихауки» P-40 с теми же ПТБ, перекрывающие все другие показатели по дальности.

Но даже этим порядком для полноценного воздушного зонтика, покуда эскадра не сократит расстояние до берега, требовалась чётко выверенная организация. Когда время барража над кораблями исчислялось получасом, выработавшие лимит топлива истребители должны были возвращаться, их место занимали другие, в то время как третья партия готовилась к вылету, чтобы подоспеть в очереди на замену.

Оказалось, повод для беспокойства никуда не делся!

– Что думаете, Гордей Иванович? – к разговору неизбежно пришлось вернуться.

– Выходит, ничего ещё не закончилось, – Левченко, может, и хмурил брови, его нарочитая невозмутимость в известной мере выглядела оправданной.

Тем не менее.

Где-то уже с полчаса с «Кондора» посредством РЛС отмечали воздушные цели на западных, по преимуществу на северо-западных румбах, понятное дело, подробно информируя флагманский КП. Сам командующий и его штабные специалисты видеть, как всё отображается на экране радара, не могли, им приходилось полагаться на интерпретацию ведущих слежение операторов РЛС. Из объективного: множественные ВЦ-засечки, рассредоточенные по азимуту, проявляющиеся на дистанции плюс-минус 250 километров, основная активность по пеленгу 310.

Субъективно конкретика расплывалась. Учесть то, что всё это фиксировалось практически на линии горизонта, где области дождя и низких облаков вместе с подстилающей поверхностью (гребнями волн) создают всевозможные доплеровские эффекты – сдвиг частоты, на индикаторах изрядно «мурашѝло».

По разумению: отмечалось некое движение в северо-западном секторе, периодически высвечиваясь высотными целями (до десятка меток), то появляющимися, то скрывающимися за радиогоризонтом, из-за чего точному подсчёту количество наблюдаемых самолётов не поддавалось. Складывалось такое впечатление, что кто-то там (понятно кто) проводит взлётно-посадочные операции. И по виду беспредметные. Поскольку пока никаких поползновений в сторону советской эскадры не предпринималось.

«Пока не предпринималось», – добавлял в уме Левченко, небезосновательно полагая, что англичане (корабли оставались невидимыми за кривизной Земли), вероятно, всё же к чему-то готовятся. Иначе зачем?..

– Как полагаете, Иван Ефимович, насобирали они что-то с двух авианосцев, с намерением всё же добраться до нас? А? С них станется и малый наряд послать. На убой.

– «Чапай» тоже, считай, в нулях. Бери нас голыми рукам. Семь «яков»…

Левченко смотрел на карту, где вахтенным уже были помечены известные ориентиры. Не нравилось ему. Уж больно выверенно держались британцы: «двести пятьдесят километров» очень удобная дистанция для организации воздушного удара по эскадре. В то время как…

– Ничего не скажешь, англичане на рожон не лезут. Обратили внимание, ближе не стремятся. Двухмоторные торпы и бомбёры до них долетят, если налёт на британские корабли силами нашей береговой авиации всё же готовится. Но истребительное сопровождение на такую дальность потянет с натяжкой. Далековато.

– Меня сейчас больше волнует, что там с нашим истребительным обеспечением…

За репликой кавторанга угадывался подтекст: не следует ли поторопить Преображенского[118], а то и самого Головко, чтобы тот подопнул, наконец, ВВС к действиям. Поскольку там до сих пор молчали, не сообщая о вылете эскадрилий.

И если уж затронуть…

Туман на суше постепенно сходил, очищая небо над аэродромами. Самолёты на стоянках прогревали моторы, выкатываясь на пóлосы в ожидании отмашки руководителя полётов. Командование истребительного авиаполка оглядывалось на разнарядки из морского штаба флота, флотские, покуда эскадра молчала, особо не дёргались, лётчики, коли новых распоряжений не поступало, не торопились, тянули: вот сейчас По-2 разведки погоды сядет, дадут свежую сводку, вот тогда и…

Тянул и Левченко, всё ещё цепляясь за радиомолчание. Может, пронесёт. Тем более с ПКР отбили свежие данные: «активность на радаре по указанному пеленгу свелась к нулевой».

Прошло полчаса, час, эскадра на десяти эскадренных узлах что-то там намотала, протопала – по морским меркам совсем немного, а по меркам авиации так и вовсе ничего. «Советский Союз» и «Кронштадт» в тандеме кильватера. «Чапаев» – отставая уступом, в готовности немедленно выйти из ордера, вильнув влево на ветер для подъёма самолётов. Впередиидущий «Кондор», уведомив КП флагмана, немного поварьировал скоростью хода, набрав непродолжительно тринадцать узлов – на крейсере тестировали рабочий эшелон на максимальные обороты. Можно сказать, выгадали пару миль в эскадренном вперёд.

Левченко каждые десять, пять минут порывало потеребить, узнать, какие изменения в окружающей обстановке и конкретно по подозрительному пеленгу 310, с благодарностью принимая то, что у них есть такое подспорье, как мощная РЛС дальнего обзора, и досадуя, что данное устройство не под рукой, не на флагманском линкоре.

Но видимо, сообщать было не о чем. С вращающего своими ажурами антенн крейсера молчали.

– Знать, наши недруги там… свернулись? – задастся навскидку вице-адмирал.

– Или взяли паузу, – ответит начальник штаба, как-то незаметно взявший себе в манеру выражать оппонирующие взгляды. Для сопоставления.

Не пронесло…

Пауза, взятая англичанами, исчерпала себя.

Пост РЛС «Восход» снова стал фиксировать активность по известному пеленгу. Сообщения о единичных засветках на экранах перешли в категорию групповые цели, метки на РЛС экспансивно плодились одна за другой – доплер-отсчёт выдавал курсовой вектор приближающихся самолётов. И по мере приближения…

– Множественные цели по пеленгу 310!

Левченко и его помощник переглянулись. Всё было понятно.

– По оценке, к сорока единицам? Больше? Приближённо полсотни самолётов?!

– Чёрт, откуда?..

Оттуда

Непредначертанные планы…

До какой-то поры единственным активом британского адмиралтейства являлись лишь сведенья, предоставленные специальной службой разведки GC&CS[119]. Речь идёт о той самой спорной расшифровке радиоперехвата, где говорилось о некой «озабоченности советского командования за уязвимость Океанской эскадры».

В данном контексте офицеров морского штаба на Уайт-холл, прежде всего, интриговала лазейка возможностей, где беглые корабли большевиков, вероятно, всё ещё в тактическом доступе. На столах лежали смётанные планы повторного воздушного налёта: не дожидаясь рассвета, в ночь, по горячим следам, вкладывая весь накопленный с начала войны опыт ночных атак – оборудованные радиолокаторами самолёты наносят внезапный авиаудар. Разумеется, ни в коем случае не пренебрегая и классическими схемами со сбрасыванием фларов[120]. На рассмотрение была взята даже выборка данных о применении противником управляемых ракет. Не зная, по каким принципам они наводятся, штабные специалисты всё же полагались на простые решения: в тёмное время суток, в отсутствии видимости ракет можно не опасаться. По той же причине минимизировалось противодействие вражеских палубных истребителей.

К делу намечалось подключить двухмоторные торпедоносцы из состава берегового командования вкупе с тяжёлыми бомбардировщиками RAF[121], эскадрильи которых загодя, ещё вчера, перебросили на взятые под контроль оперативные площадки в северной Норвегии.

Всю эту красоту напрочь перечёркивало отсутствие точной информации, где сейчас проклятая эскадра. Приблизительные вычисления местоположения русских, вытекающие из очевидных резонов, давали слишком большой секторальный разброс поиска, одним «Валрусом», коим на данный момент располагал контр-адмирал Вайен, дело не решалось. А фактическое отсутствие в авиагруппах «Индефатигейбла» и «Формидэбла» торпедоносцев лишь только усугубляло неблагонадёжность общего замысла.

Довеском к этому на слабость организации указывали и лётные экипажи спешно передислоцированных в Норвегию «Бофайтеров» и «Ланкастеров»[122]. Пилоты и штурманы напирали на неизбежные навигационные проблемы ночного рейда над морем в метеорологическом минимуме.

Всё изменилось спустя два часа после полуночи.

HMS Vénturer с бортовым номером Р68 – одна из тех немногих задействованных в операции британских подводных лодок, опоздавшая с развёртыванием, – тем не менее позиционно оказалась достаточно близко от советской эскадры, чтобы выдвинув антенны радара и радиопеленгатора, суметь выхватить из ночи четыре надводные цели в походном строю… и достаточно далеко, чтобы избежать ответного обнаружения наличными средствами крейсера «Москва».

Потратив некоторое время на определение пеленга и места, экипаж лодки короткой зашифрованной телеграммой передал координаты неизвестной группы кораблей, трактуя их не иначе, как «те самые».

Для полного счастья следовало взять повторный пеленг, чтобы определить скорость и курс неприятеля.

Свежие данные от «Вéнчурер» немедленно включили в обработку. В помещении оперативного отдела адмиралтейства, на большой (на весь стол) карте-планшете, с подробным освещением настоящего положения дел, молодые леди-офицеры из WRNS[123], не дотягиваясь до середины стола, специальной указкой двигали и перемещали условные кораблики своих и вражеских эскадр.

– Выходит, что мы им всё же сбили ход, – прозвучит почти констатацией, хотя и не без предположительных ноток. Текущее место русских требовало дополнительной локализации, то есть подтверждения.

Это не помешает квалифицированному аппарату штаба со всем энтузиазмом ухватиться за проработку открывшихся альтернатив – а именно, избегая сомнительных по реализации ночных атак, перенести боевые действия на утро. Здесь, правда, приходилось оглядываться на другую безусловность – с распространением операции дальше к востоку британские силы в полной мере попадают в зону действия береговой авиации русских.

Кодированный трафик между метрополией и морем закономерно увеличился. Выполняя свою координирующую функцию, оперативный отдел адмиралтейства рассылал всем причастным адресатам необходимые запросы, проводя консультации и согласования. Что-то намечалось…

Актуальную информацию в обязательном порядке и по потребности (время, напомнить, далеко зá полночь) довели и до заинтересованных руководящих лиц высоких рангов.

Один из этих руководящих лиц, имевший привычку работать допоздна (нередко до трёх-четырёх ночи), практически немедленно и отреагировал.

Премьер-министр Великобритании У. Черчилль.

В профессиональных военных кругах сэра Уинстона любили не очень, относясь к искромётным идеям норовистого политика с осторожностью. Очевидно, в силу человечьей натуры фокусироваться на негативе, ошибки, а тем более стратегические провалы государственных деятелей подобного уровня всегда на слуху.

В этот раз не бог весть как разбирающийся в морской тактике, как и вообще в оперативном искусстве премьер предлагал восполнить авиагруппы «Индефатигейбла» и «Формидэбла», осуществив тактическую переброску эскадрилий с находящихся в доступе эскортных авианосцев. Причём не откладывая. Унаследовавший из своей кавалерийской юности быстроту наскока и не утративший сей сути Уинстон всегда знал, когда надо действовать без промедлений.

Идея не сказать бы, что возникла из ниоткуда. Лёгкие вспомогательные авианосцы, так называемые jeep carrier и создавались американцами в том числе, чтобы возмещать убыль авиатехники на Large Aircraft Carriers – больших палубных носителях. Концепция авианосца подскока ещё до войны предусматривалась и у англичан. У тех штабных офицеров, кто видел общую картину – в милях, ярдах, галлонах самолётного топлива, в запасах хода для линейных сил и объёмах доступных танкеров – подобный замысел в принципе и без того зрел в головах. С виду из кабинета, на комфортной тактической карте всё выглядело просто… если не принимать во внимание приближения, сделанные специалистами при детальном анализе – неизбежные организационно-технические и навигационные трудности подобной операции.

Черчилль настаивал!

– Через час-два, самое большое три-пять, уже будет поздно! Нет никаких сомнений, что атака палубной авиации выиграла нам темп. Преступно не развить этот успех, не закончив начатое.

Используя свои полномочия, со всей категоричностью премьер-министр инспирировал приказ.

Каждый из ленд-лизовских Ruler-class escort carrier нёс по двадцать четыре самолёта. Немного. Но и немало. Если суммировать. Должно было хватить.

Час-два…

Три степени готовности на британских авианосцах: двухчасовая – авиагруппа в ангаре, тридцатиминутная – в ангаре в предварительной стадии, оперативная – самолёты подняты наверх, заправлены, вооружены, сгрудившись на корме (иные операции до их вылета и очистки посадочной площадки невозможны).

Вопреки безотлагательной смете мистера Черчилля, на четырёх эскортных авианосцах, входящих в соединение вице-адмирала Бонэм-Картера, всё ещё пребывали в состоянии двухчасовой, не спеша с вылетом. Слишком большая вероятность навигационных потерь при ночном перелёте в текущих погодных условиях, слишком большие риски потерь при посадке на неосвещённые палубы. Неосвещённые для соблюдения мер противолодочной безопасности, потому как слишком уязвим авианосец, идущий по струнке на ветер во время взлётно-посадочных операций.

Слишком много «слишком».

Всё должно произойти в урочный час. Из расчёта минимумов: поднять эскадрильи затемно, предусматривая прибытие в точку назначения, за вычетом сотни миль сорокаминутного перелёта, непременно по светлому. Только так можно было обеспечить безаварийность. Что, впрочем, не исключало в штабных калькуляциях заранее списать на издержки перебазирования несколько неизбежных единиц.

Штабисты почти не обманулись в своих надеждах. Если подъём самолётов прошёл без эксцессов, то уже в воздухе, собираясь поэскадрильно в группы, недосчитались двух «Уайлдкетов» – по всей вероятности, невзирая на отсрочено разрешённые навигационные огни, истребители столкнулись в темноте, упав в воду. И ни одного вскрика в эфире – пилоты погибли молча.

Ангары остались пустыми, палубы голыми. Улетели даже старые добрые Fairey Swordfish, плохо вписывающиеся по скорости к более современным машинам, однако оснащённые радаром класса воздух-поверхность (ASV). Это был важный недостающий ресурс.

Квалицированные штурманы squadron-лидеров и привод радиомаяка вывели группы самолётов курсом к обозначенному месту, в точку сбора.

Внизу уже ждали, были готовы, слышали гудящие моторы. «Индефатигейбл» и «Формидэбл» развернулись на ветер, набрав полные ходá. На момент приёма подлетавших эскадрилий соединение Вайена вдруг оказалось в зоне нахлынувшего тумана, на авианосцах всё же включили подсвечивающие прожекторы… что с уже наступившим рассветом, в общем-то, было бессмысленно.

Сверху, наконец, увидели скрытые под туманной дымкой корабли. Граница ночи и утра в северных широтах и без того создавала особую атмосферу монохромности с отсутствием всякого цвета, кроме серого. С эффектом сумеречного зрения контуры смазывались. Для менее опытных пилотов условия на грани нелётных.

Никто из пилотов неопытным себя не считал. Включив посадочные огни, выпустив закрылки, экипажи распределялись для выхода на глиссаду: после эскортных – более широкие палубы тяжёлых ударных, после восемнадцати узлов – полные тридцать. Легче, чем…

Один за другим, по разрешающей отмашке, заходили с кормы: касание, стук шасси о палубу, зацеп протянутых поперёк тросов аэрофинишёра.

Уложились в полчаса. За вычетом единственного F4F-4 Wildcat (флайт-лейтенант и офицер визуального контроля посадки не поняли друг друга – истребитель рубанулся в транец) сели все. Оба ударных авианосца пополнились необходимым, вновь доведя количество самолётов до штатного соответствия.

* * *

В практике британской палубной авиации своих постоянно приписанных флайт-групп за авианосцами не числилось. Основной воинской частью или структурной единицей считалась эскадрилья. Из набора которых в соответствии с задачами и формировались подразделения. Эскадрильи могли перелетать с корабля на корабль, в том числе базируясь и на берегу, квалификация пилотов и экипажей подразумевала способность действовать с любой взлётной площадки. Из чего видно, что скомплектовать из подручных средств полноценный strike-авианосец для англичан было в порядке вещей. Пожалуй, лишь назначенные сроки исполнения в дефиците времени вносили в относительно налаженный процесс по части палубно-ангарной логистики элементы нервозности. Всех прилетевших, садящихся с минимальным интервалами, надо было чётко и без пауз принять, спустить в ангар – заправить, вооружить, чтобы затем вновь последовательно выставить наверх на стартовую позицию.

Так оно и происходило: распоряжавшийся на верхней палубе офицер запретил скапливать машины в носу корабля, не рискуя надёжностью аварийных барьеров, если какой-то из севших самолётов проскочит аэрофинишёры. Ещё не выключен двигатель, ещё молотили винты, а очередной «Грумман» споро толкали к платформе лифта, на ходу складывая крылья, отправляя вниз. Внизу свой порядок парковки: уместить, распределить, тянулись шланги с топливом, под брюхо «Эвенджеров» катят тележки с торпедами или бомбами – расселившиеся на двух авианосцах эскадрильи расписывались по боевому расписанию. Почти в равном соотношении. Это была вынужденная мера. Причина – ограниченный запас авиационных торпед и тяжёлых бомб на авианосцах, а те «Эвенджеры», что прибыли с эскортных, прилетели пустыми. Посадка на палубу с подвешенным тяжёлым вооружением по правилам безопасности как минимум не рекомендовалась[124].

В морском штабе по-прежнему мыслили категориями приоритета больших кораблей: «Потопите чёртовы „красные“ линкоры», – именно это читалось как основное между строк адмиралтейских приказов.

Большую часть своей карьеры прокомандовавший эсминцами и лёгкими крейсерами Филип Вайен всё же успел вкусить какой-никакой и авианосной специфики[125]. И именно нейтрализацию воздушного прикрытия неприятеля рассматривал как необходимую предпосылку к уничтожению линейных кораблей. Как, собственно, и авианосца в составе советской эскадры.

«С другой стороны, – спрашивал он себя, – а сколько там у них осталось уцелевших истребителей, многие из которых так или иначе, полагаю, повреждены?»

Свои доводы контр-адмирал строил на умозрении, оглядываясь на обескровленные штатные эскадрильи своих авианосцев. И дело здесь не в фантазиях пилотов, записавших на свой счёт одну или больше побед, дело в логическом соотношении: не могли они, заплатив такую цену, не унести в могилу какую-то часть истребителей врага. Это подтверждали фотопулемёты тех немногих вернувшихся: и достоверно подбитые самолёты противника, и попадания в плоскости и фюзеляжи, что не могло остаться бесследным. Вайен очень надеялся, что те навсегда ушедшие на дно Атлантики фотопулемёты тоже содержат хоть что-то.

В совокупности докладов вернувшихся пилотов-fighters даже в самых скромных подсчётах заявлялось об уничтожении не менее трёх десятков русских «яков». К этим цифрам и без того можно относиться двояко, когда бы не упоминание о четвёртом корабле, похожем на авианосец. «Мистер Х» путал все карты. Это при том, что те лётчики, которым всё же удалось его рассмотреть, в один голос утверждали: «Взлететь нормальным разбегом с такой палубы не сможет ни один нормальный самолёт».

Дополнительным и неоспоримо беспокоящим фактором, способным помешать успеху готовящегося воздушного налёта – базовая авиация противника.

О русских зенитных ракетах Вайену даже думать не хотелось – конструктивной информации ноль, лишь сплошной негатив в предвзятых суждениях лётчиков.

Тем не менее, если ещё вчера британское соединение категорически опаздывало, то сегодня с утра всё выглядело иначе. Противным звуком громкоговорящих динамиков личный состав эскадрилий призывали в информационный центр. В комнате предполётной подготовки и инструктажа флагманского «Формидэбла» стоял рабочий гомон: уже познакомившиеся с русскими палубными «Фрэнками» пилоты делились опытом и впечатлениями, штурманы сверялись с маршрутами на картах, радисты заучивали новые позывные и коды, согласовались совместные действия. Развешенные на стене графики, таблички с силуэтами советских истребителей и кораблей, как положено – большой тактический планшет, телетайп (удобное новшество, по опыту американских коллег), выдававший навигационные данные – последнюю метеосводку. С рассветом с палубы авианосца запустили воздушный баллон с водородом для оценки скорости и направления ветра.

Коммандер-F[126] – старший авиационный начальник, доводил до экипажей задачу. Пока по предварительным расчётам. Лётчики не сказать бы, что роптали, но осознавали, что их снова выталкивают в небо с туманными инструкциями. Поскольку пока никакой конкретики, ожидали результатов поискового вылета «Валруса», честно говоря, не особо на многое от одиночки-разведчика рассчитывая.

Он и не дал. Порыскав на маршруте, гидросамолёт едва не стал жертвой вражеского перехватчика. Если бы экипаж осмотрительно не вёл круговое наблюдение и за воздухом, быть бы ему сбитым.

Вовремя заметив угрозу, они успели укрыться, нырнув ниже в облачность.

Русский ходил кругами, воя сверху из серой пелены переменными оборотами двигателя. Порой совсем близко, однажды промелькнув голубым окрасом брюха.

Трассеры ударили внезапно из слепоты, шарахнув биплан на крыло в сторону. Дырами в плоскостях не отделались, несколько шальных пуль пришлись в центроплан, разбив радиостанцию, ранив члена экипажа.

А когда чихнул двигатель, думали, уж всё! С пробитым цилиндром (подозревая, что не с одним) радиальный Pegasus[127] едва тянул – предпочли не играть с огнём и возвращаться.

Вернулись очень «вовремя» – палубы заставлены, авианосцы – на ветер, последние эволюции до взлёта первых… отменять, расчищая полосу для посадки никто не собирался. «Валруса» подберут в воде… – гидросамолёт.

Из положительного, что дала воздушная разведка: взятый самолётным пеленгатором азимут на источник радиоизлучения, предполагая работу корабельной РЛС, имея в виду именно тех, кого целенаправленно искали. Бонусом – хвостовой стрелок утверждал, что пытавшийся их сбить истребитель был оборудован тормозным гаком: значит, палубный, значит, авианосец и остальные корабли «красных» должны быть тут же, в доступе.

Конечно, не та конкретика, которой хотелось бы, вновь все расчёты и надежды в предстоящем авианалёте приходилось возлагать на организацию разведки по ходу оснащёнными бортовыми РЛС Fairey Swordfish. Они первыми и поднялись в качестве поискового авангарда, им с их ограничением в крейсерской скорости требовалась фора.

В 9:15 с командного поста «Формидэбла» дали отмашку на подъём ударных эскадрилий. Wing-коммандер, возглавлявший одну из переброшенных эскортных групп, бросит в гарнитуру связи: «Оплатим аренду палубы, джентльмены», – и первый из «Эвенджеров» покатит на взлёт.

Сильный встречный ветер давал выигрыш на разбеге, что позволяло гружённым по-боевому «Грумманам» начинать взлёт почти с середины полосы… палубы ударных авианосцев были заставлены по возможному максимуму. Самолёты сгруппированы, двигатели в температурном режиме, молотя лопастями, выхлопные патрубки, громко постреливая, изрыгают сизый дым, снуёт обслуживающий персонал. В шуме рокота моторов инженер по авиации, оббегающий от машины к машине, покачивал крыльевым элероном, чтобы привлечь внимание, жестами запрашивая лётчиков: «Норма?», – ответом большим палец вверх: «Порядок!»

И непорядок… когда полётка перегружена стоящими бок о бок прогревающими моторы самолётами, один неосторожный шаг в сторону, и попал под винты. Взиравший на предстартовую суету с мостика надстройки Филип Вайен лично наблюдал трагедию – вырванное из-под бешено вращающегося пропеллера чьё-то окровавленное тело. Когда ему погодя доложат, что сегодня это уже второй пострадавший матрос из палубной команды, контр-адмирал даже не выразит недовольства, относясь к подобным потерям как к неизбежным авральным издержкам. Промолчит и когда один из взлетающих бомбардировщиков не вытянет – рухнет за носовым срезом и будет подмят форштевнем «Формидэбла».

Потерей одного «Эвенджера» с наличием данных машин на двух авианосцах за шестьдесят единиц можно было пренебречь. Как уже говорилось, с пополнением ударная мощь соединения достигла штатных расписаний. Другое дело, что, на критический взгляд штабных специалистов, организацию воздушного налёта из этих спешно скомплектованных сил трудно будет отнести к удовлетворительной категории.

Сам Вайен вообще смотрел на сложившуюся ситуацию как на импровизацию в условиях острого цейтнота, полностью разделяя озабоченность прибывшего с отчётом на мостик флайт-коммандера:

– Снова мы не знаем точное место противника. Дубль-данных от Vénturer так и не дождались, а того, что привёз Walrus, явно недостаточно. Гак он, видите ли, сумел рассмотреть, – последнее очевидно относилось к заверению хвостового стрелкá летающей лодки. – Снова отправляем эскадрильи без должной разведки, без нормального целеуказания, в неопределённость. Не удивлюсь, если всё окажется напрасным – ударим по пустоте, тем и закончится. Или хуже того – растратив потенциал на марше и поиске противника, получим встречный пал… береговые аэродромы русских в достаточной близости, и они там, полагаю, только ждут погоды.

Один за другим по мере готовности самолёты второй волны поднимались с влажных палуб, группируясь по-эскадрильно, спеша соединиться с взлетевшими ранее, по мере удаления исчезали в по-ненастному сером небе.

Погода действительно не баловала, однако, как бы там ни было, играла в обе стороны. Если советские бомбардировщики попытаются найти британское соединение, им тоже предстоит выискивать цели в редких разрывах облаков.

Для обороны контр-адмирал Вайен оставил только «Сифайры». Все оставшиеся «Сифайры».

* * *

В воздушном прикрытии нуждался и Бонэм-Картер. Те четыре эскортных авианосца, отдавших свои авиагруппы, продолжали оставаться в его соединении лишь потому, что ему пообещали. Решение лежало на виду по уже апробированной схеме – этапные переброски самолётов с палубы на палубу.

Собственно, полномочия вице-адмирала Бонэм-Картера к тому моменту уже уступили приоритету адмирала Мýра – догнал.

Нет, «Кинг Джордж» всё ещё отставал на полтора десятка миль, но находясь уже в информационном поле эскадры, по радиосвязи командующий флотом метрополии взял всё под себя. В штабном салоне флагманского линкора раскрывались карты со знакомыми, торёнными ранее арктическими конвойными маршрутами. Для лучшей отдачи на штурманских столах менялись масштабы на милю в дюйме. Лишь бы умещали все взятые в оперативные расчёты силы: отметки тех или иных кораблей, свободных, отпустивших подконвойные суда, спешащих на полном ходу поучаствовать в драке… успевавших, возможно, что с большой натяжкой, но в любом случае оказывающих косвенную поддержку. Так как всё на североатлантическом пространстве операций сейчас и сегодня подчинялось одной задаче.

Парой вот таких единиц на периферии общего плана и значились два предусмотрительно выдвинутых вспомогательных авианосца-донора. А также отряд эсминцев, сопровождавший обещанный адмиралтейством быстроходный флотский танкер.

Нижний край адмиральской карты захватывал и часть суши, в оперативный интерес попадали аэродромы северной Норвегии, где ожидали своего часа «Бофайтеры» и «Ланкастеры».

Аэродром, до недавнего используемый люфтваффе, там даже стояло несколько зачехлённых с немецкой аккуратностью Ю-88…

Было ещё темно, когда поступит приказ. Забéгают техники и распорядительные офицеры, взвоют на прогрев моторы, зажжённые навигационные огни бледными ореолами будут высвечивать влажные плоскости и фюзеляжи.

Взревев на максимум в четыре движка, катили, ускоряя бег, гружёные, надрываясь, отрываясь, набирая, пропадая – взлетали реально сквозь мрак и стылую взвесь, пилоты терялись взглядами, упираясь в непроглядную стену тумана. Что не замедлило сказаться: два «Ланкастера» были потеряны сразу, столкнувшись, упали в полутора километрах за чертой аэродрома. У ещё одного неожиданно на разбеге подломилась стойка шасси. Бомбардировщик развернуло, перегородив на время полосу.

С учётом поднявшихся в воздух в общей сложности более двух десятков самолётов (включая взлетевшие без происшествий «Бофайтеры») убыль в три машины незначительна. Разумеется, не для погибших экипажей.

Информацию от берегового командования адмирал Мур получит лишь спустя сорок минут. Сверит время – самолёты с ударных авианосцев тоже уже были в воздухе. План предусматривал согласованность действий, воздушный налёт должен быть если уж не синхронным, то как минимум ступенчатым.

Пока всё сходилось.

Все последовательные и скоропалительные, а под конец совсем уж конвульсивные действия по переброске кораблей и соединений Королевского флота, усилия моряков и лётчиков виделись уже ненапрасными.

– …ненапрасными, – пробормочет вслед помыслам здесь, на месте сэр Генри.

– …была бы политическая воля кабинета и горячее желание военных, – подпишется под своим обращением Первый морской лорд, расшифровку его телеграммы адмиралу Мýру предстоит зачитать перед офицерами.

Мать-метрополия устами Черчилля ещё добавит:

– Не забывайте! Мы прежде всего морская держава. Это дело нашей репутации и британских традиций. Именно сейчас цена приказа и цена исполнения возрастают многократно. Правильного приказа и безупречного исполнения. Ошибиться, потеряв десяток-два самолётов или корабль не так страшно, нежели ошибиться, растратив наработанное столетиями достоинство.

У сэра Уинстона всегда было хорошо с риторикой, как, в общем-то, и с доктринальной смёткой.

– Бесспорная победа на море определит нашу стратегическую позицию как во всём регионе, так в части установления британского контроля в Норвегии.

Всходило солнце, освещая темно-алыми лучами безрадостную картину взбаламученного океана… так, наверное, виделось это запоздалое утро из кабин самолётов, с мостиков и боевых постов кораблей, что сходились в очередном раунде жёсткой схватки.

«Простые» инструменты войны

Ни капли, ни крошки,

Ни грамма, ни грана,

Ни йоты, ах, что ты! –

…скребут душу кошки.

Англичане даже не подозревали, что своим экспромтом с переброской авиационных эскадрилий изрядно подпортили оппонентам информационную репутацию.

– Только два ударных тяжёлых авианосца, так нам обещали? – начальник штаба эскадры смотрел на командующего едва ли не требовательно. – Их авиагруппы мы вычистили почти полностью. В таком случае откуда англичане набрали полсотни самолётов?!

Непрошеный ступор командующего длился секунды, дурной признак для военного – бледность быстро залило краской. Претензии помощника были к тем самым обещаниям, но Левченко поневоле принимал их на себя, вспылив:

– Мало ли откуда! Не имеет принципиального значения. Нет, что ли, у англичан резервных возможностей на театре? Сейчас стоит вопрос, чем отбиваться? Штаб флота мне на связь. Быстро!

Наплевав на соблюдение радиомолчания, с «Советского Союза» ушёл запрос: «Где воздушное прикрытие?» Там, на берегу, очевидно, осознали экстренность, ответ пришёл незамедлительно, не обрадовав. Вице-адмирал лишь мельком – на часы – и сопоставлять нечего: если эскадрильи только что взлетели – не успевают. Сам же, закусив досаду, точно губу до крови, тут уж не до гордыни, рвал из рук связиста соску радиотелефонной УКВ‐радиостанции – на том конце командир крейсера «Москва».

Нет, адмирал не повторялся вопросом «откуда?», хотя именно капитан 1-го ранга Скопин то самое и обещал, Гордей Иванович, отринув свой давешний кураж, мол, «и сами бы, своими силами, без всяких там пришлых одолели бы», просил:

– Сколько вражеских самолётов сможете взять на себя дальнобойными зенитными ракетами?

«А куда мы денемся? Сколько-то сможем», – не стал произносить вслух Скопин, почувствовав безысходные нотки адмирала. Ещё бы, своими средствами от нового авианалёта эскадре защититься было нереально.

Ещё подумав:

«Всё бл**ство в том, что мы-то, очевидно, и есть причина кризиса, задержав эскадру со своими проблемами ЭМУ. Не случись этого, голову на отсечение – англичане, прикинув к носу, что не успевают, что бесперспективно и чревато, убрались бы не солоно хлебавши.

Вот и отыгралось на нас, сцуко, мироздание: склонили мы баланс сил в нашу сторону, кардинально… – получите соответствующую компенсацию!»

Конечно, это были больные мысли.

– Разумеется, – ответил адмиралу.

Разумеется, ПКР «Москва» уже был на взводе, едва в правом кормовом секторе радиолокацией крейсера стали идентифицировать рассредоточенные по азимуту и высоте групповые воздушные цели.

Отвыло боевой тревогой, динамики огласили: «Угроза воздушного нападения!» В уши командира потекло все то, что положено при подготовке отражения атаки с различных высот и направлений. В боевом информационном центре на карте-сетке квадратов ПВО чертили трассы проводки целей… определялась дальность, азимут и угол места, скидывая эти данные в систему приборов управления стрельбой… производилась селекция, распределяя приоритеты на два ракетных комплекса.

– Ходовая, КП-ЗОС[128] – БИЦ! Цели воздушные, малоразмерные, пеленг 255, дистанция 150, курсовой параметр в пределах допустимого. Ориентировочное время до входа в зону поражения 25 минут.

– Номер один, принято! Сопровождаю!

– Номер два, целеуказание принято! Сопровождаю!

– Ракеты на ПУ, – визуально проконтролировав, подтвердил дежурный.

Здесь, в ГКП, отбивались репитеры, шёл нудный голосовой отчёт убывающей дистанции. В отсутствии наведённых помех задача упрощалась, нереактивная скорость современной авиации оставляла осязаемые люфты реагирования. Скопин обратил внимание, народ уже настолько втянулся стрелять по-боевому, что совсем не воспринимает эти приближающиеся приблизительно пятьдесят единиц как нечто существенное, летящее с самыми серьёзными побуждениями их убивать. Голоса операторов, офицеров и старшин утратили остроту ситуации, в озвучке даже какая-то мерность появилась.

– Работа самолётных РЛС, – лаконично донесли с поста РТР, указав пеленги.

– Всё как на войне, – сгримасничал кэп. Ему хотелось гаркнуть на всех, чтобы поднять градус внимания.

– Дофига их?

Оглянулся – командир БЧ-1. Поздоровался кивком:

– Дофига, Алексей Иванович. Замаемся ЗУРами выкашивать. Откуда взялись, не знаю. Левченко бесится, но я жениться не обещал, кончились наши краплёные карты. Да и мало ли где обитают здесь те или иные корабли англосаксов, которые, вполне возможно, остались за кадром стратегии Анисимова.

– …неучтёнными, – с пониманием вставил штурман, не нуждаясь в особых разъяснениях.

– Во-во, тем более… – хотел ещё что-то, но прервали очередным докладом с поста освещения надводной и воздушной обстановки.

В естественной кривизне Земли за дальностью РЛС «Восход» выхватила ещё одну группу самолётов, идущих на сравнительно небольшой высоте.

Скопин ещё раз уточнил в БИЦе дистанцию, с каждой минутой противник неуклонно сокращал расстояние, скоро рубеж открытия огня.

Снова ему квакало жабой – тратить ракеты. И не только. Решая для себя некую альтернативу, в голове быстро сформировалась подвижная картинка очевидных сценариев, пробормотав:

– Походу, без шума и пыли, фразеологизмом от Лёлика[129] не получится.

Наконец, определившись, выдал:

– Привести в готовность комплекс «Вихрь». Стрельба по воздушным целям. Провести предварительный расчёт целеуказания по данным РЛС!

Тут же срочно вызвал на КП старлея, спеца-головастика[130] из РТБ, вручив тому свой ядерный шифр-замок. Повторил приказ явившемуся вслед замполиту.

– Быстро! По упрощённой схеме! Боеголовка штатная, «десятка». Что-то хотите сказать, старший лейтенант?

– Товарищ командир, «Вихрь»? Для ПВО? Фактически выйдем за пределы спецификации комплекса…

– Согласен, коротковата кольчужка у РПК[131] в соотношении дальность-высота. Но как опция против самолётов это сработает – удачным прилётом скинуть какую-то часть британских авиаторов с неба.

– Ядерную головку можно поставить и на ЗУР В-611 комплекса «Шторм».

– Унификация предусматривается?

– Изначально 5-килотонный.

– Вы это уже делали?

– Никак нет.

Каперанг изобразил что-то типа «ну вот» и заторопил:

– Всё равно не успеваем. Время. Идите исполнять.

Оба офицера умчались в ракетный погреб снять фиксацию с подачи ракет на пусковую.

А ситуация лишь нагнеталась. По истечении следующих пяти минут радиогоризонт окончательно открыл завесу. В БИЦ в пункте управления наблюдением на выносном индикаторе РЛС из ряби помех, создаваемых кучевыми облаками и морскими волнами, стали проступать фрагменты отметок ещё одной группы самолётов.

– Множественные цели, до трёх десятков, низколетящие, – повторил за докладом штурман, по губам было видно – чертыхнулся. – Специально держались на бреющем, чтобы мы их позже обнаружили?

И сглотнув, точно ком:

– Если просчитать позиционную ситуацию, возможно, мы справимся и без спецсредства. Согласно плану…

– С каких это пор у нас всё согласно плану? Некогда просчитывать. Экстренная ситуация обязывает на экстренные меры. Работаем по схеме воздушного подрыва. Атака целей в высотной траектории полёта ракеты.

– Ракета подана на ПУ, – известил дежурный на визуальном контроле.

Эскадра перестраивалась из походного в боевой порядок, меняя курс к северным румбам, в интересах «Чапаева» – ветер. Вместе с тем и «Кондор» открывал оптимальный сектор расположенным в носу ракетным батареям.

Установка комплекса «Вихрь» задвигалась, выставляясь по азимуту и углу места в направлении атаки. Надо было принять во внимание баллистику стрельбы РПК с максимальной, а правильнее – с оптимальной дистанцией удара, где было очень важно, на какой высоте летят самолёты противника. Данные с РЛС поступали в вычислительную машину, обеспечивающую обработку информации целеуказания, определялся оптимальный алгоритм поражения с учётом расчётного упреждения скорости приближающихся воздушных целей.

– Дистанция 55, – напомнили с поста РЛС. Ожидая от командира – почему нет команды для расчётов ЗРК?

А командир молчал. Неправильно, конечно. Те самолёты, что сейчас ползли на эшелон, уже можно было отстреливать зенитными ракетами «Шторма», но…

«Чёртова жаба», – Геннадьич надеялся, что устроенный в воздухе локальный ядерный апокалипсис и без того сорвёт вражеский налёт, если кого и не прихлопнет поражающими факторами, то по-хорошему деморализует всю организацию атаки.

Тем более англичане подыграли…

Набиравшие эшелон самолёты первой волны, очевидно, истребители и пикировщики, неизбежно разменивали высоту на скорость. Второй волной низколетящие, скорее всего, торпедоносцы их догоняли. Всё это должно было привести к удачному накрытию большего числа единиц одним ударом. Спец-БЧ зенитного назначения – из заведомо штатных, и рассчитывались против групп самолётов, идущих в плотном строю. В формулярах по применению заявлялось о гарантированном уничтожении воздушных целей в радиусе километра.

Для их ситуации минус – растянутость британских построений по фронту. А из тех же формуляров при пусках «Вихря» на предельную дистанцию допускалось заметное отклонение ракеты. Однако подрыв им производить не на максимальной дальности, а в высотной точке баллистической траектории.

– Бьём в район скопления. Установить и рассчитать километровую высоту подрыва. Должно зацепить и низколетящих, и верхних.

– Товарищ командир, флагман на связи, спрашивают, почему мы не стреляем ЗУРами?

– Ах, ты-ы-ы, – спохватился каперанг, – надо ж было предупредить. Вспышка!

Цапнул гарнитуру радиостанции:

– Товарищ вице-адмирал? Экстренно. У нас есть сверхбомба с радиусом воздушного накрытия под полтора километра. Примéним. Дистанция поражения по дальности, правда, будет в пределах двадцати километров. В связи с этим есть опасность попасть под интенсивное световое излучение, способное вызвать временное ослепление, в худшем случае выжечь сетчатку глаз.

– Это серьёзно? – Левченко не стал задавать всяких наводящих вопросов про саму «ничего себе бомбу».

– Вполне! Взрывом с эквивалентом в тротиле под 10 килотонн города сжигают. Ярче, чем смотреть на солнце, в несколько раз! У нас для этого есть специальные защитные очки. Вам же… предупредить всех своих, лучше в сторону взрыва не смотреть. Донести до командных постов всех кораблей, долой всех с мостиков, сигнальщиков, с лётной палубы «Чапаева» – всех вниз. Вспышка продлится не более трёх секунд.

Там, на флагманском линкоре адмирал повернулся к начальнику штаба:

– Десять килотонн? – цифра не укладывалась в голове. – В пределах двадцати километров? Через несколько минут противник будет уже в зоне соприкосновения. Успеют? Дайте мне Осадченко, следует задержать вылет.

Командир авиагруппы на «Чапаеве» протестовал. Слишком уж близко придётся принять бой истребителям.

Никто его сейчас не слушал. Все прекрасно понимали – тем, что есть из боеспособного, адекватный истребительный заслон не создать.

Сейчас…

С флагмана, затем с «Кондора» по внутриэскадренной связи прошло предупреждение, транслировали обратный отсчёт, время летело вместе с самолётами противника. Уже было ясно – об этом говорило количество фиксируемых меток на экранах РЛС – против них выступило две полноценные авиагруппы, не меньше[132].

– Дистанция поражения 18 км, подрыв воздушный! Высота подрыва 500 метров. Внимание. Приготовиться к вспышке! Надеть защитные очки.

– ЭМИ? – показал свою сомнительную осведомлённость уже вернувшийся замполит.

– Какое там к бесам ЭМИ на восемнадцати кэмэ, – отмахнулся кэп, принимая у старшего лейтенанта назад шифр-ключ.

Команду на пуск отдавал командир дивизиона.

Десять килотонн, уместившихся в двухтонной, шестиметровой… сход с направляющих, разгоняя твёрдотопливную на начальной до 600 м/с… отправляя в неуправляемый… по баллистической траектории. Взбирающийся по касательной шлейф…

– Время подрыва через тридцать секунд! Время продолжительности вспышки не более трёх секунд!

Последние слова ещё раз были переданы в эфире специально для слушающих радиотрансляцию на флагманском КП, так и для других кораблей эскадры.

* * *

«Сложности специфики радарного обнаружения самолётов, летящих близко к подстилающей поверхности» секретом для англичан не являлись. Была ли тут попытка скрыть до поры жмущиеся к воде торпедоносцы? Им так и так работать с низкого профиля атаки. Вместе с тем умеренный эшелон сохраняли и пикирующие бомбардировщики, идущие на трёх с половиной тысячах футов (1066 м). Как и маршевый ордер истребителей – «Грумманы» висели над «Грумманами»[133] с минимальным превышением. Это была вынужденная мера, британские штабисты, проанализировав опыт высотного применения русскими ракет ПВО, учли и сей спорный фактор.

С выходом к целям пикировщикам, безусловно, будет необходим тактический потолок. Несомненно, свобода манёвра на вертикалях понадобится и «Уайлдкетам».

План атаки, по понятным причинам – спешно составленный план, не предусматривал ничего особенного в качестве тактической организации удара. Руководивший боевым вылетом офицер-координатор отдавал больше инициативы командирам эскадрилий, так как многое оставалось неясным, требуя взгляда уже на месте по обнаружению кораблей противника.

Путевая скорость лидирующей ударной волны ориентировалась на максимальные 120 узлов тихоходных «Суордфишей».

В 10:00 оператор радарной установки одного из бипланов-разведчиков сумел, наконец, выделить из строчных сигналов на экране осциллографа признаки надводных целей, забив тревогу. В небо, указывая направление, взвилась сигнальная ракета, с места стрелка-радиста заморгало фонарём, частя морзянкой.

Пеленг на цель был получен, определились с дистанцией – 30 миль.

С этого момента самолёты первой волны, увеличив скорость, поползли на потолок.

Начали перестроение и догоняющие торпедоносцы. Один флайт-отряд – шестёрка «Эвенджеров» отвернула с генерального курса, форсируя двигатели, с намереньем, выписав крюк, зайти на цели с другого курсового угла.

Десятки пар глаз настороженно обшаривали окружающее пространство. Вражеская эскадра должна была быть уже в пределах полутора десятка миль. Меньше. Это практически в визуальном контакте. А в небе ни одного истребителя воздушного патруля, не наблюдалось даже ракет, столь впечатливших обстрелянные экипажи.

Среди британских лётчиков росла уверенность в успехе, им, скрестив пальцы, уже грезилось, что вот они сейчас внезапно вывалятся на корабли большевиков, каким-то стечением обстоятельств (при стопроцентном наличии радара) проморгавших воздушный налёт.

Русские отреагировали.

Так получилось, что пилот одного из «Корсаров» передового отряда заметит, и уже не заботясь о тишине в эфире, с запалом вскричит:

– Внимание, вижу след от русской зажигалки buss bomb[134]!

Стремительность полёта ракеты оставляла мало времени на адекватную оценку и реакцию: белёсый шлейф в контрасте подстилающего фона, обманчивость угла атаки… и вот для экипажей истребителей и пикировщиков дымная дорожка уже под крылом. Мимо.

Возможно, след от ракеты заметили и со следующих отступом торпедоносцев, буквально за мгновенье до взрыва… многие, большинство из них уже были обречены – тем, которым принимать на себя эпицентр.

* * *

– Есть подрыв!

Можно было и не сообщать. Защищённые очками глаза пропустили ровно столько, чтобы понять – жахнуло! Стерилизующая вспышка избитого литературой эпитетом «маленького рукотворного солнца» догорала последние доли секунды, до ушей добежал сильный раскат грома, дорабатывая непередаваемым, ни на что не похожим рокотом. Положенное погодя докатилась и ударная волна – её расходящийся фронт раздало во все стороны, испаряя, сметая облака и тучки, сама атмосфера будто стала плотнее, это можно было почувствовать даже здесь, за 18 километров. Испарившаяся влага вычистила небо, открывая вид. Капитан 1-го ранга Скопин поднял бинокль – очень хотелось оценить воздействие. Не без разочарования убеждаясь, что в обычную и даже в усиленную оптику с такого расстояния рассмотреть самолётики, в общем-то, нереально.

– На взгляд, удар пришёлся, куда целили. Эффект-то налицо, какова эффективность?

* * *

Воздействие…

Двадцать пять «Эвенждеров» – низколетящая группа торпедоносцев – испарились в доли секунды, оказавшись в самом центре ядерного очага. Восемь «Уайлдкетов» и два «Файрфлая» их непосредственного истребительного эскорта испепелило практически в том же клубке огня. Единственное, шли они на превышении, с опережением, от них что-то да осталось – пáдающие оплавленными кусками металла двигатели.

Выше – не набравшие требуемый эшелон два флайта пикировщиков… догнавший их тепловой поток ещё был достаточен для воспламенения твёрдых тел: вспыхнули лёгкие конструкции обшивки фюзеляжа и оперенья. Их сдуло ударной волной, точно пушинки, ломая на горящие и обугленные составные части. Они падали, покрыв небо десятками дымных огарков, люди ещё были живы, надрываясь ором в угасающем эфире, оглохшие, ослепшие, уже обезличенные.

Другая группа Grumman TBM Avenger, успевшая подняться на высоту 14 тысяч футов – их лишь подпнуло под хвосты, встряхнув плотным воздушным фронтом. Но экипажам, конечно, досталось. Накатило оглушительным звуком, полыхнуло поглотившим все тени ослепительным светом. Пилоты, поймав боковым зрением «солнечного зайчика», смаргивая мутное пятно слезящимися глазами, рефлексивно сучили руками, выправляясь, стабилизируя полёт, всё же удерживая машины на крыле. Слыша, как кто-то в наушниках рации по внутренней самолётной связи надрывался: «Я ничего не вижу!» Как положено, большинство хвостовых стрелков глядели назад… выглядели все глаза.

Оказавшийся дальше всех от эпицентра лидирующий отряд из пятнадцати F4F «Уайлдкет» и пятёрки «Корсаров» зацепило менее всего: мазнуло откуда-то сзади из-под фюзеляжа сияние. Продолжавшийся гаргротом фонарь кабины перекрывал виды назад, это уберегло лётчиков от световой вспышки – пока крутили головами, пытаясь понять, что за чертовщина, всё миновало.

Прибавить ко всему этому ещё поражение проникающей радиацией… в той или иной мере. Но это медленная смерть, а они искали быстрой.

Пилоты просто не поняли, не имея понятия, с чем столкнулись, что пережили. Оглядываться некогда, эфир шуршит, хрипит голосами, нехорошими голосами, пробиваются команды скуадрон-лидеров и флайт-лейтенантов. Вражеская эскадра – вот она, уже видимые тёмные силуэты, белые кильватеры.

Движки на максимум, ручки управления от себя… британцы выходили в атаку.

Где-то дальше, позади всего, ещё будут тарахтеть «Суордфиши». Тихоходно отставшие. Командование остро нуждалось в информации, экипажам приказали мониторить ситуацию, вплоть до ведения фотосъёмки.

Для них всё произошло буквально прямо по курсу, на расстоянии трёх с половиной километров. Один биплан уже падал, в пике лучистой энергии лётчики потеряют ориентацию. Пилот другой машины не без помощи второго номера, избежавшего светового поражения, справится с горизонтом. Штурман-наблюдатель и будет крутить, крутить ручку камеры, снимая развернувшийся в небе катаклизм, задавливая оцепенение и ужас в понимании масштабности этого рукотворного кошмара: ширящееся огромное облако будто бы закручивалось само в себя, образуя дымное тороидальное вихрь-кольцо, в процессе вновь деформируясь клубящейся, но уже однородной шапкой.

Они облетят его. Для подробностей. Очень близко. Не догадываясь о последствиях. Параллельно пытаясь привести в чувство радиооборудование: радар – нет, но станцию в режиме морзе удалось[135].

А когда вернутся, вернутся с ценным свидетельством, то спрыгнут с парашютами. Зрение к пилоту так и не вернётся, штурман так и не рискнёт принять штурвал при посадке на палубу.

* * *

В радиорубке слушали эфир на самолётных частотах, включая вражеские, переводя с чужого наречия, донося:

– Атакующая группа на высоте 13 тысяч футов…

– Фу-ты ну-ты эти английские футы. Это сколько? Четыре кэмэ примерно?

Самолёты – чёрные точки, роем, россыпью – он всё же разглядел, разочарованно ругнувшись: смахнули с неба наверняка немало, однако было очевидно, что при всех ожиданиях одним ударом развалить вражескую атаку не удалось. Во всяком случае, полностью. Должное представление по результатам поражения спецбоеприпасом предоставят операторы РЛС. Припустив бинокль, капитан 1-го ранга Скопин коротко даст приказ БЧ-2 на отстрел воздушных целей. Сам под рёв незамедлительно сходящих с направляющих зенитных ракет, снова сосредоточился на оптике – нет, не посчитать, хотя те чёрные точки уже ближе и всё чётче в фокусе. В кои-то веки своими глазами посмотреть на реальный атомный взрыв.

С интенсивностью вспышки, предупреждая Левченко, он, конечно, лишку сгустил. Атмосферная влажность за дальностью, безо всякого, сгладила негативный эффект, но тут, как говорится, лучше перебдеть. Вот если бы полыхнуло в таком просвете, как сейчас…

Когда оно без пошутил по-ядерному жахнуло, ударной волной небо будто прянуло во все стороны от эпицентра, сдувая облака и дымку. Багровеющий огненный шар, вспухая, клубясь, кутаясь белыми конденсационными образованиями, предстал во всей красе.

Издалека он показался не таким уж и большим, и не сказать, что очень уж и пугающим. Лишь пониманием происходящих процессов…

– Мать моя женщина…

Снизу к медленно разрастающемуся в небе радиоактивному облаку потянулся тонкий кривоватый смерчевый столб, формируя узнаваемую по страшилкам-фотографиям грибовидную композицию.

Так и должно было быть! При воздушном, но достаточно низковысотном взрыве создаётся мощный восходящий поток воздуха, втягивающий, буквально засасывающий из моря взвесь водяной пыли, свивая в тугой узел ножку классического ядерного гриба.

– Ё-твоё мухоморчик! – эмоции переполняли.

Когда-то, полистав в сетѝ фото вот таких жутких монстров-красавцев… разных, всяких… он обратил внимание, что имея общую родовую схожесть, каждый атомный взрыв нёс свою образующую особенность, точно индивидуальное лицо и фигуру. Это придавало и без того ненормальному явлению какой-то особый сюрреалистичный контекст, будто бы каждый – это новорождённый демон из преисподней, вырвавшийся из сосуда джинн, поднявшимся в небо грибовидным исполином взирающий сверху на этих беспокойных в своей необузданной дерзости людишек, осмелившихся его разбудить.

Джинн жил своей жизнью.

Конвекция толкала его к выси. Турбулентностью горячих газов облако, разрастаясь, размазываясь до четырёх километров вширь, с высотой под два, стремилось к зениту. За десять минут оно поднимется на высоту шести километров, недолго продержав свою пуповинную связь с морем. Истончившаяся ножка оборвётся.

Так и будет.

Но сейчас не до того… Всё внимание к отражению налёта!

Производительность зенитно-ракетного комплекса «Шторм» определялась его системой управления, обеспечивающей выработку данных стрельбы по одной воздушной цели. Сход ракет с направляющих происходил с интервалом в 40 секунд. Ограничение по минимальной дальности применения составляло семь километров, с порога которых начиналась мёртвая зона. «Эвенджерам» с их 400 км/ч это всего полторы минуты лёта. За полторы минуты каждый из ЗРК успевал выпустить только по четыре ЗУР.

Скопин провожал взглядом уходящие в касательную вертикаль ракетные шлейфы, там, в небе среди уже прекрасно видимых самолётов противника вспухали белые клубочки разрывов, создавая некую неразбериху. Кого-то, и явно не одного, однозначно нанизали на поражающие элементы, всполохами появились огненные отметины, потянулись вниз дымные полосы. Дивизионы зенитчиков, разумеется, будут претендовать на восемь сбитых, по количеству выпущенных ракет. Ещё двоих на себя запишет расчёт левобортной АК-725.

Согласно вводным БИЦ, командир прикажет рулевому взять на два румба вправо, чтобы ввести в действие и вторую артиллерийскую установку, открывая для неё сектор.

Всё, ближняя зона ПВО.

Вражеские самолёты были уже над эскадрой.

* * *

Левченко наблюдал за всем в узкую прорезь боевой рубки, скупо бросая короткие распоряжения. Докладывали: сигнальщики на мостиках не видели ни одного вражеского торпедоносца, на деле и представлявших основную, если не главную опасность для линейных кораблей.

«Если действительно так, этот факт можно записать в заслуги вот этого», – ширящееся, вздымающееся кверху, не вписывающееся в известные виды облако от заявленной потомками сверхбомбы всё ещё притягивало внимание. Мысли вице-адмирала прыгали от одного к другому, за дальностью в 18 километров понимание масштаба взрыва исходило из озвученных параметров, он попытался перевести эквиваленты на какие-то более понятные порядки, и не смог представить всю ту армаду бомбардировщиков, которая потянула бы столько тротиловых тонн.

Только и вымолвил:

– Оружие сокрушительной силы.

– И нам про это оружие сокрушительной силы ни слова, – услышал командующего стоящий позади начальник штаба. – Я к тому, какие ещё сюрпризы у них припрятаны? Сигнальщики заметили: у них на крейсере по носу три рогатины для пуска ракет стоит. До этого стреляли только с двух.

Адмирал не ответит, подавшись вперёд с биноклем – «Чапаев» находился под атакой.

Вне всякой зависимости от изменения ситуации приоритетом для пикирующих бомбардировщиков являлись авианосцы. Пилоты лидирующей тройки «Корсаров» (два были уничтожены ЗУР) искали именно плоские палубы. И что бы они там ни сумели рассмотреть с высоты, выбор был отдан наиболее большой полётной площадке.

С которой, кстати, прямо на их глазах происходил подъём самолётов.

«Чапаев» успел выпустить все семь своих оставшихся истребителей за рекордные минуту с небольшим: первый разбежавшийся «Як» ещё не миновал носового среза, а позади уже стартовал очередной, интервал между отмашками составлял 10–15 секунд.

Последним уходил Алелюхин, у которого палуба буквально уехала из-под шасси – авианосец экстренно катил на уклонение.

Невзирая на яростный огонь зенитной артиллерии, все три «Корсара» сбросили бомбы. Ворочающий на крутой циркуляции корабль сумел пропустить их мимо по траверзу. Они упали почти впритирку, вздыбив всплески, окутав мостик дымом от близких разрывов. Лишь одна пробила палубу в носовой оконечности в двух метрах от среза. Она прошла по касательной насквозь, проломив дыру в обшивке корпуса, выскочила в развале борта и сдетонировала, не долетев до воды.

Осколки покромсали борт.

Сверху сыпалась очередная волна, большая полётная палуба опять привлекала внимание. В заходе шестёрка «Эверджеров», немного отставая, вслед за ними ещё четыре. И лишь две пары пикировщиков предпочтут маленькую.

Крейсер «Москва»…

– Цели! Курсом на корабль! Прямая угроза атаки!

В динамике ситуации визуально отделить непосредственную угрозу – на кого именно нацеливали те или иные самолёты – было сложно. Отреагировал боевой информационный центр. Наглядное отображение воздушной обстановки и сбор данных велись в автоматизированном режиме, решение о приоритете самообороны корабля выдала БИУС[136], указав наиболее опасные цели с наименьшим подлётным временем. Исходные параметры поступили на ПУАО[137] артиллерийских установок.

Крейсер довернул ещё на пару румбов, открывая секторá.

Говорить о полноценной координации эскадры в отражении налёта можно было лишь с натяжкой. Активное маневрирование выкатило авианосец из ордера, ПКР выстраивал свой курс от зональных потребностей зенитных средств в непосредственной угрозе кораблю, линкор и линейный крейсер имели несопоставимые ходовые качества, и если им предстоит совершать уклонения от тех же пикировщиков, каждый из них тоже будет сам за себя.

«Чапаев»…

Лаяли палубные «сотки», расчёты пытались поймать атакующих на разлёт осколков в кудлатых шапках разрывов, покуда вражеские самолёты – как будто неторопливо скользящие по небу крылатые силуэты – ещё представлялись доступными. Уже зная по опыту налёта американцев с «Беннингтона», что попасть в стремительно падающий пикировщик можно было лишь при большом везении[138].

Подключились молотящие взахлёб счетверённые скорострелки ближнего боя, небо исполосовало исчезающими в зените огненными росчерками… мимо, мимо… под свист падающей бомбы, огромным всплеском лёгшей впритирку к борту… вой доходит до апогея – с рёвом над кораблём «Грумман», так и не задетый ни единым осколком, уходящий, возможно, лишь в азарте провожаемый 37-миллиметровым автоматом другого борта.

Палуба едет под ногами – корабль заносит на другой коордонат. Командир артиллерийского расчёта орёт о приближении новых, наводчик бешено крутит ручку, разворачивая установку на упреждение. И снова грохот пальбы, тонущий в завывании авиационных моторов. Крылатый брюхатый толстяк, открыв створки, валится, валится сквозь рвущуюся шрапнель, теряя огрызки крыла, от фюзеляжа отделяется, начав жить своей собственной короткой жизнью, чёрная капля-чугунка, растущая на глазах командира расчёта: последний стоп-кадр, последняя строчка в осознании, в сознании…

Два тяжа – «Советский Союз» и «Кронштадт» – помогали «Чапаеву», чем могли. Могли немногим. Не очень высокая эффективность противовоздушных средств советских кораблей выявилась в первом же серьёзном бою с американскими палубными самолётами, а ныне с учётом уже понесённых потерь в зенитной артиллерии так и подавно.

Шестёрка британских пикировщиков, при всём противодействии обороняющихся, показала очень неплохой, для английской палубной авиации можно даже сказать выдающийся процент попаданий по движущейся быстроходной мишени…

Две бомбы «Чапай» проглотил!

Одна ударила прямо в спонсон зенитного орудия правого борта авианосца, уничтожив полностью расчёт.

Ещё одна 1600-фунтовая, пробив палубу посередине в районе миделя, канула в недрах… Неразрыв!

Эта атака обойдётся англичанам в два сбитых.

* * *

– Запросите, – Левченко резко обернулся к начальнику штаба, – запросите Осадченко, насколько их, серьёзно?

«Чапаев» горел. За клубящимся вдоль полётной палубы дымом трудно было понять степень понесённого ущерба. При том, что лёгкому авианосцу хватит и одной меткой бомбы, чтобы тот утратил свою основную боевую функцию – способность проводить взлётно-посадочные операции.

Вице-адмирал подумает лишь, что к концу боя это может и не понадобиться:

– Сколько их уцелеет, из тех семи «яков»?..

Попытается высмотреть, что там творится на высоких эшелонах… боевая рубка линкора совсем не годилась для наблюдения за воздушным пространством и развернувшимся в небе боем. А переходить сейчас на мостик – всё пропустишь…

* * *

Вылет советских палубных истребителей, поднятых крайним моментом, обусловливался аварийной предопределённостью. Развернуть воздушный заслон непосредственно над кораблями эскадры дело вообще неблагодарное, с рисками попасть под зенитный огонь своих же.

Иного им не оставалось. Дай бог успеть из стеснённой позиции уйти в набор высоты, скорости…

Алелюхин прямо на взлёте мастерски свалил «Корсар», поймав того на выходе из пикирования под пересéчный трассер. Однако помешать остальным вражеским бомбардировщикам авиагруппе «Чапаева» не удалось. Горстку «яков» плотно связали «уайлдкеты».

Британцы атаковали сверху, имея все основания рассчитывать на двойное преимущество.

Русские…

В первых минутах сшибки разменяв два «яка» на пять «уайлдкетов», они их поначалу приняли за «хеллкеты» – те же фамильные неказистые «груммановские» черты, те же рубленые законцовки плоскостей. Лишь сойдясь ближе, распознали: другие… ещё более кургузые центропланом. Их, не мудрствуя, обозвали уродцами, дюже ломко на язык звучит «Уайлдкет». В пилотаже, на виражах и вертикалях они явно уступали «якам», но свою задачу отсечь воздушный заслон противника выполнили.

* * *

Со своими англичанами – с двумя парами пикирующих «Грумманов» – крейсер «Москва» разделался быстро, сразу перенося огонь в помощь авианосцу. Секторально здесь в полную силу отработала лишь одна левобортная артустановка, но все четыре «Эвенджера» общими усилиями были сбиты ещё до сброса бомб. В этот раз для «Чапаева» всё обошлось.

Звучал доклад об уничтожении, вахтенный офицер, улучив паузу, сверяясь по часам, заполнял боевой журнал. Командир… Скопин, бросив взгляд на эти записи, в который раз убеждался в субъективности восприятия времени – события нанизывались друг на друга, создавая эффект насыщенности действий, а на самом-то деле…

Атака британских пикирующих бомбардировщиков уложилась в несколько минут, однако рано пока было судить об исходе. В целом и общем воздушная обстановка на экранах радаров носила беспорядочный характер: всё ещё оставались, ведя бой в зоне ближней ПВО (над эскадрой) истребители, с невозможностью отличить своих и чужих. Ко всему оба поста РЛС – «Восход» и «Ангара» – ещё ранее засекли удалённые неопознанные высотные цели, группы целей: с разных пеленгов, на разных эшелонах, из БИЦ давали время их подлёта в минимальных и более промежутках. К этим информационным поступлениям можно было бы отнестись спокойно – ожидались эскадрильи Северного флота, если бы часть обнаруженных ВЦ не приближались с тех направлений, где советской авиации быть не могло.

– Сообщите на флагманский КП: предположительно вражеские самолёты с западных, юго-западных направлений курсом на эскадру.

– Товарищ командир, с поста РЛС говорят о заметно большей ЭПР.

– Вот именно, – нахмурился кэп, признавая себе, что всё уже давно идёт не по сценарию, – летят со стороны Норвегии, так что не исключено, что это базовые многомоторные бомбардировщики. Доведите до командующего эскадрой. У них должны быть каналы связи с береговой авиацией Севфлота, пусть перенаправляют истребители на перехват. Дадим наводку, целеуказание, в конце концов. Пусть разбираются.

* * *

Дав ногой, Алексей Алелюхин выполнил разворот вправо, чуть размазывая манёвр, чтоб они купились. Сам, оглядываясь, крутил головой аж до хруста в позвонках.

Дождавшись…

«Ага, увязались!» – тут же бросив машину влево.

Тяжеловатым «Уайлдкетам» так не уложиться. Так и есть!.. – продавив массой, оба уродца пронеслись мимо. Попадая в перекрестье. Вдавил гашетки, одного точно задел. И добил бы…

Услышал, точно собственным телом почувствовал, как шлепками в фюзеляж самолёта впились крупнокалиберные. Крутнулся «полубочкой», уводя истребитель, бросая из стороны в сторону, дабы стряхнуть того, кто подловил и его. Теперь гадая – каковы последствия? Попало точно в капот. Взгляд на приборы – пронесло или нет? Поползёт ли температура, если полудюймовые «браунинги» всё же стронули в движке необратимые процессы – на перегрев и на клина в итоге?

Бой палубных самолётов сведётся к гонкам «собачьей свалки». Из каруселей на вертикалях и виражах выпадет ещё несколько подранков. И тут английским пилотам – дотянуть повреждённые машины до своих спасительных палуб. У советских своя дилемма: если движок просел тяглом, оставаться в зоне боя чревато – ты добыча. Прыгать? Приводняться? Или тоже тянуть? Тянуть время, надеясь, что всё скоро закончится, и авианосец примет.

На три оставшиеся боеспособных «Яка» по-прежнему приходилось двойное преимущество – пять «Уайлдкетов», плюс «Корсар». Их лётчики, видимо, имели достаточно мастерства, чтобы не попадаться под прицелы русских. И русских просто так, даже в преимуществе, оказалось не взять.

И «наши» и «не наши» кружили в напряжённом танце, щипая и перча.

* * *

Насколько для британцев всё сложилось обескураживающе – в самом начале потерять половину палубных самолётов, настолько от уцелевших экипажей теперь требовалось выложиться, вложившись в скоординированную и решительную атаку: если не в одновременную, то хотя бы в последовательную серию ударов.

Однако надо было признать, что о какой-то особой координации речи уже не шло – лётчики следовали инерции изначального замысла, действуя в минимальных зазорах времени почти спонтанно. Расчёт поймать противника на несобранности не оправдался, вот только… иногда внезапность достигается самыми простыми и избитыми способами. Случайно.

Два задержавшихся на эшелоне «Эвенджера» (на экране РЛС «Восход» пара неучтённых меток в россыпи истребительного боя), отсроченный заход в пикирование: пробив на двух с половиной тысячах кучевые облака – перед глазами пилотов вид сверху на весомый размерами линейный корабль. Высота составляла уже порядка полутора, на крутом угле атаки выбирать не приходилось.

Сигнальщики «Советского Союза» были увлечены отбивающимся «Чапаевым», момент совпал с отражением последнего налёта. Зенитчики угрозу тоже заметили поздно, спохватились лишь какие-то из расчётов 37-миллиметровых зенитных автоматов, уже не успевая помешать.

Тем удивительней было то, что оба пикировщика промахнулись. Бомбы легли по бортáм, довольно близко, однако не причинив бронированным бокам линкора никакого вреда. Не успели опасть поднятые разрывами столбы воды, окатив грязными потоками палубу и надстройку, вздыбило прямо напротив траверза боевой рубки. Доклады, запоздалые, ещё не поступили, офицерский состав, включая командующего, пребывали в некоторой оторопи: уши отпускал грохот жахнувших бомб, довывая где-то на периферии восприятия уходящими самолётами. А кто-то уже вскричал, репетуя наверняка такой же запальчивый крик сигнальщиков:

– Торпедоносцы справа!

Та самая шестёрка «Эвенджеров», что с самого начала упредительно ушла на охват с другого ракурса. Не обнаруженная радарами. Во всяком случае, для крейсера «Москва» линкор перекрывал директрису радарных импульсов. Пусть частично, но…

Слишком много засечек на экранах, слишком удачно для атакующих совпал момент с учётом позднего обнаружения низколетящих объектов.

Прильнувшему с биноклем к рубочной щели Левченко даже пришла мысль, не иначе озарением адмиральского эгоизма, что все эти удары по авианосцу, боевая ценность которого, как видно, свелась к минимуму, и неожиданная отвлекающая атака двух пикировщиков перед самым появлением торпедоносцев имели генеральную цель поразить именно его флагман.

Распоряжения отдавал командир корабля капитан 1-го ранга Иванов, ворочая линкор, ворочая башнями ГК. Ударяло!.. одаряло… – успев громыхнуть главным калибром, в расчёте вздыбить водную преграду перед низколетящими торпедоносцами, неповоротливая 60000-тонная туша «Союза» катилась на уклонение – убрать из-под удара профиль-борт.

«Эвенджеры» проскочили 16-дюймовые всплески! Все шесть, растянувшихся фронтом. Казалось, они будто распластались над водой. Так лишь казалось. Только с выходом ближе к рубежу атаки пилоты снизились до ста метров, выдерживая заданный темп – к 1944 году американские разработчики торпед научили свои Mark 13 не бояться сброса на высоких скоростях[139]. Пилоты всё равно им не верили и не превышали двухсот миль в час.

Навстречу им выстреливалось все, что могли изрыгнуть батареи среднего и меньшего калибра линейного корабля, создавая кажущуюся плотность огня, а в целом беспорядочного. Лишь один «Грумман» прямым малокалиберным в лоб, вспыхнув в двигателе, грузно свалился в воду. Если остальные и получили, и получали какие-то повреждения, на качестве атаки это не отразилось. Выдержав порядок, они сбросили торпеды где-то с тысячи трёхсот и меньше ярдов.

* * *

– В «Союз» попали!

Сначала Скопин не придал значения. Сигнальная вахта левого борта вот только что это самое «Попали!» про флагманский корабль кричала. Потом, поправившись, линкор вышел из-под бомбовых всплесков невредимым. Сейчас докладывали наблюдатели правого борта, и командир подумал, что это всего лишь дубль-оповещение бомбовой эстафеты британских пикировщиков.

Поучаствовав в отражении налёта на «Чапаев», возвращаясь на генеральный курс, крейсер сейчас был развёрнут к флагману кормой. Что там творится позади, с ходового мостика пока не разглядеть. Если только выйти на крыло.

Близко, в поле зрения, лишь провыли уже выходящие из атаки самолёты – какие-то стелились над водой, другие уходили с набором. Каперанг злорадно отметил, как один из потянувшихся вверх надломанно изменил траекторию, нырнув к воде. Сбили.

Акустическая вахта доложила, что слышали как минимум одну торпеду из того веера, что выпустили «Эвенджеры», прошедшую мимо. Неопасно. Тут всё совпадало, если помнить курсовую линию захода торпедоносцев.

ПКР довёл циркуляцию, картина правого траверза, наконец, открылась.

Корабли эскадры за время боевого маневрирования на полных ходáх заметно растянули ордер. «Кондор» со своими парадными тринадцатью узлами и вовсе отдалился от всех. Сейчас их с «Советским Союзом» разделяло более трёх миль. Глядя в бинокль, Скопин искал подробностей, и не замечал ни крена, ни какого-то особого дифферента. Сигнальщики сообщали, что видели два гейзера от торпедных взрывов.

– Либо корабль своим весом проглотил последствия, либо там быстро приняли меры к контрзатоплению, – поделился он с подошедшим штурманом.

– Ход линкора явно упал, – подметил тот, тоже приложившись к биноклю, – да он стоѝт!

– Вот чёрт! Точно, застопорился! А с виду нормально всё. Что там с ним может быть? Почему встал?

– Если два попадания… от подобных встрясок, случается, котлы тухнут.

– Да, – промычал кэп, – и не спросишь.

С флагмана делиться в эфире своей бедой не спешили. Корабль стоял к ним подбойным бортом, что там на другой стороне, куда и перепало – не видно. Хотя пробоины наверняка ниже ватерлинии. Инерция его уже не тащила, лишь разворачивало лагом к волне, начиная клонить на повреждённую сторону. Именно этой своей обездвиженностью даже издалека он выглядел обречённо.

– Крен растёт. Неужели ПТЗ[140] не справилась? Я где-то читал, что при постройке шёл большой процент брака броневых плит. Если так…

– Рано гадать, – успокаивал штурман, – у них сейчас аврал, но думаю, восстановятся, и командующий информирует эскадру о дальнейшем.

– Так, – спохватился Скопин, – что у нас по воздуху?

Как уже говорилось, слишком много засечек на экранах радаров. Вкруговую. Слишком суетно в небе. Помимо нервирующих в непосредственной близости истребителей, расчёты РЛС наблюдали и докладывали об удалённых целях. Метки на экранах радаров были безликими, отличить своих от чужих операторы могли лишь по косвенным признакам. Да и не делали этого. Обработанные в БИЦе сведенья ретранслировались на флагман и другие корабли дублирующим каналом связи, через УКВ-радиостанции Р-860. Так было удобней, не загружался штатный внутриэскадренный обмен. Требуемой информативности и быстродействия в передаче данных подобный трафик, разумеется, не удовлетворял.

– Группы самолётов с пеленгов 150, 165, удаление 70–90 километров, курсом на эскадру, время подлёта в пределах десяти минут.

– ВЦ на 180, дистанция 200, скорость порядка четырёхсот, время подлёта 25–30.

Пеленги подлетавших самолётов указывали на то, что это, вероятно, обещанные истребители прикрытия. Сомнения могли вызвать высотные цели, следующие с пеленга 180, возможно, просто отклонившиеся от курса. Отсроченное время их похода оставляло резерв для уточнения.

В первую очередь внимание на себя оттягивали зафиксированные ранее группы и одиночки, идущие на разных эшелонах со стороны норвежских берегов. Противник.

* * *

Неудачи, преследовавшие норвежские эскадрильи RAF… обвинять в сомнительной квалификации экипажи тут было бы нечестно в силу заведомо ещё на стадии организации довольно жёстко поставленных условий. Прежде всего погодных.

Взлетевшее последним звено «Ланкастеров», после того как убрали с полосы перекошенный на крыло аварийный бомбардировщик, навигационной ошибкой выбрало неверный курс. Погрешность погодя обнаружилась, однако лидировавший звено флаинг-офицер[141] засомневался: часть пути уже пройдена, догонять, искать основную группу в условиях радиомолчания будет затруднительно. Коротко посовещавшись со своим штурманом, командир решил сымпровизировать и продолжить полёт сложившейся прокладкой. Три «Ланкастера» следовали отдельно от стаи.

«Бофайтеры» на маршруте влетели в полосу дождевых туч, потеряв из виду идущие выше «Ланкастеры», потеряв и себя – друг у друга, разбившись на отдельные группки, следуя к цели самостоятельно, по счислению и штурманскому опыту, озабоченные сохранением курса.

Лишь по мере подхода к зоне боевых действий к ним начала поступать наводящая информация. Бортовые радисты ловили переговоры сражающихся палубных истребителей, пеленгуя вражеские корабельные передатчики, но основным источником привода послужил отважный полуслепой экипаж «Суордфиша», не прекративший свою миссию мониторинга обстановки с передачей кодированной точкой-тире места координат и курса советской эскадры.

Другое дело, что сами, соблюдая радиомолчание до последнего, разбредясь по небу, экипажи тяжёлых машин не имели возможности снова организоваться хотя бы для подобия скоординированных действий. События гнали их вперёд.

Как бы там ни было – «Ланкастерам» работать высотным бомбометанием, а торпедоносным «Бофайтерам» атаковать низким профилем. У них имелись все основания полагать, что на месте их не ждёт сильное сопротивление. Сообщения с самолёта-разведчика указывали на то, что небо практически вычищено от воздушного патруля противника, достоверно зафиксирован пожар на вражеском авианосце, с оговоркой «возможно» говорилось о результативности удара палубных торпедоносцев по линкору.

На последних километрах до рубежа атаки всё изменилось.

* * *

Алелюхин всё чаще бросал взгляд на показания топлива, напряжение боя вынуждало часто форсировать, отчего горючка улетала, только дай. Как, кстати, и боезапас.

Оставшимися тремя «яками» они завалили ещё один «Уайлдкет». И всё. Остальные не давались, вертясь, что те черти, показав неплохой класс. Вымотав все силы. Да и живучи… сучьи…

У него что-то случилось с радиостанций, захрипевшей, забулькавшей, теперь только мешающей. Выключил.

Когда всё изменилось, сразу даже не заметил. В небе вдруг стало больше самолётов. Увидел выходящий на пересечение агрессивный силуэт. Подумал: «Ну всё, хана!»

А тот приветливо распластал на отвороте плоскости, показав звёзды на крыльях.

– Наши, – гвардии майор аж выдохнул с облегчением, узнавая бороду воздухозаборника радиаторов «китти».

* * *

Эскадра оказалась связанной флагманом.

«Советский Союз» всё же дал ход, но пока едва развив пять узлов. Подле него держался «Кронштадт».

«Чапаев» оставался свободным в манёвре. Пожар потушили, посадочная площадка была готова. Осадченко решили принять частью повреждённые, но в основном выработавшие боезапас истребители. Процедура не заняла много времени. Не много их оставалось… палубных. В эфире на самолётной частоте звучали другие голоса – подоспевших эскадрилий ВВС Северного флота. С которыми шёл интенсивный радиообмен с командного пункта авианосца: следовало наладить взаимодействие, организуя противовоздушную оборону эскадры.

Крейсер «Москва», связанный своим ограничением в скорости хода, всё ещё дистанцировался, посильно выполняя роль дальнего радиолокационного наблюдения. Посильно, ибо на текущий момент все, что пребывало в ближней зоне, практически не поддавалось классификации. На экранах радаров пестрело, старшѝны за пультами разводили руками. В небе было развёрнуто три десятка истребителей: «Яки», «Аэрокобры», «Киттихауки» 20-го, 255-го авиаполков. На подходе было ещё что-то, видимо, в целях обеспечения ротации воздушного зонтика. Имелась информация о намеренье ВВС флота нанести удар по британским кораблям эскадрильями «пешек» и «бостонов». Это тоже учитывали. Сомневающиеся операторы вновь обратили внимание на три неопознанных контакта на шести тысячах по пеленгу 180, акцентируя более заметную интенсивность отражённого сигнала данных целей.

В боевом информационном центре определились с главной угрозой:

– Пеленг 210, высота пять с половиной тысяч, дистанция 120, скорость 300 км/ч, в плотном строю.

«В плотном строю» – из-за чего засветки сливались, затрудняя точное определение количества целей, но явно группа. Фиксируемые с тех же направлений другие множественные, рассредоточенные по азимуту и высотам, отдельными группками и единицами – курсом на эскадру, удаление 50–60 километров, – этих насчитали более десяти, прежде чем большая их часть пошла на снижение, нырнув за радиогоризонт.

Информацию передали на КП «Чапаева». Там быстро проанализировали данные и также пришли к выводу, что это, по всей видимости, вражеские самолёты берегового базирования. Их никто не прикрывал. И не прикроет. Те немногие палубные истребители англичан с появлением советских эскадрилий, недолго думая, покинули место боя. Вполне оправданно: русских с берега налетело столько, что было безумством оставаться. Ко всему, у них наверняка подходили к концу боеприпасы.

С островной надстройки авианосца «наверх» – комэскам – ушли необходимые установки и распоряжения. А те уже сами обговоренно распределили свои силы на перехват и отражение налёта.

Часть истребителей, задействованных в непосредственном воздушном патруле, офицер радионаведения отправил выяснить про неопознанных с пеленга 180. Шестёрка «яков» поползла на потолок.

* * *

Наводимые на цель удалённым транслятором (умело пользуясь своей тихоходностью «Суордфиш» продолжал удачно прятаться в облаках), торпедоносцы 236‐й эскадрильи берегового командования Beaufighter задолго начали уходить на малые и сверхмалые высоты, на время частично выпав с радаров.

Для высланных на перехват советских истребителей это уже не имело значения. Суммарная скорость летящих навстречу самолётов составляла почти тысячу километров в час. Через три минуты противники уже видели друг друга.

Пилоты торпедоносцев выходили в атаку свободным строем, если можно так выразиться, – поодиночке, мало кто парами, фронтально несвязно. Это могло создать проблему для обороняющихся кораблей из-за разнящихся курсовых направлений атаки.

Проблема для советских лётчиков – отыскать всех, никого не пропустить. Им надо было уложиться в минимумы трёх-четырёх минут – столько торпедоносцам лететь до рубежа сброса. «Аэрокобры» и «Киттихауки» атаковали с ходу.

Выше, позади…

Из-за разности в крейсерских скоростях бомбардировщики заметно отставали от волны торпедоносцев.

Поднявшиеся на потолок в пять с половиной тысяч «яки» застали их в чётком строю стандартных V-клиньев по три самолёта – девять тяжёлых четырёхмоторных британских бомбовоза. Характеристики их были известны. Достоинства, как в целом и слабые места. Тактику, имея запас времени-дистанции, советские лётчики выбрали оптимально простую: нападать на крайних, выверенно и методично выбивая двигатели. Стараться зацепить сразу два на одной плоскости, после чего гружёные машины гарантированно начинали отставать от группы, теряя высоту, либо вовсе избавляться от бомб, разворачиваться на отход. Необязательно было рвать жилы, непременно валя этих англичан, достаточно было сорвать налёт. А там уж как сложится… Одиночных подранков догрызать ведомым на подхвате.

Британцы с упорством (или упрямством), даже задымив повреждениями, держались высоты и курса, полосуя небо длинными очередями с турельных точек. В обороне у «Ланкастеров» пулемёты винтовочного калибра, через две на третью в лентах зажигательные пули. Против – 20-миллиметровые пушечные в паре с 12,7-мм.

Их дожимали.

«Бофайтеры» были самыми скоростными самолётами этого класса. Приняв первый удар на пересечных курсах, те из них, кто пережил атаку с лёту, успевали немало промчать вперёд.

Истребителям-перехватчикам: выполнить боевой разворот, визуально – выбор цели, полный газ, догнать, невзирая на отплёвывающуюся в один малокалиберный ствол оборонительную точку, поймать в перекрестье, стрельба из всего бортового – успеть! Ибо всё уже в сáмой ближней зоне, уже кудлáтит – там-тут – разрывами корабельных зенитных батарей… а разящая шрапнель не выбирает – свой ты, чужой…

У британских пилотов всё на глазах: вот безнадёжно горит исклёванный истребителями лидер командира флайта, вот прямым попаданием зенитного снаряда рушится в воду другой «Торбо»[142]. Штурвал скачет из рук, винты едва ли не взбивают пену с гребней волн, машину трясёт дробью пулевых, дыра в плоскости от прошившего навылет 20-миллиметрового, висящий на хвосте остроносый Р-39[143], задний стрелок уже замолк.

Не выдерживали, спуская торпеду с заведомо нереализуемой дистанции, резким отворотом уходили. Лишь три «Бофайтера» успели пробиться на более приемлемую прямую! Лоботомированные приказом – поразить цель во что бы то ни стало, обречённые выдерживать на конечном участке строгий курс, они попадали под бешеный зенитный огонь, расплачиваясь живучестью машин, расплачиваясь жизнями. Сбросив.

Часть этой платы взяла бортовая АК-725. Не без греха. Торпеды уже пошли, выбрав жертвой подвернувшийся из того, что ближе – «Чапаев».

На 30-узловом ходу авианосец уклонился.

Плюс ПКР – на подстраховке, на пределе с тридцати кабельтовых разрядил завесу из РБУ.

* * *

– Походу, при отражении торпов мы сбили «Аэрокобру». Или две.

– Сигнальщики доложили? – Скопин обернулся.

– Нет. Летуны в эфире болтают. И в выражениях не сдерживаются, – старпом был спокоен, пожав плечами. А вот кэп зацепился! Они тут, настроившись на самолётную частоту, игнорируя экспрессивные возгласы ведущих бой лётчиков, честно пытались отогнать их от своего зенитного огня. Да куда там!

– Мы, что ль, одни палили?! Ав[144] первый начал лупить как в белый свет, мы лишь следовали в кильватере. В конце концов…

В сердцах не договорил, а помощник в пояснениях не нуждался: если с «Чапаева» открыли зенитный огонь, тем более в зоне ближней ПВО, воздушный диспетчер должен был отдать в эфире приказ истребителям прервать атаку.

Снова пожал плечами, добавив:

– Лётчик не спасся.

* * *

Это было ещё не всё…

Три бомбардировщика 617-й эскадрильи RAF, проследовавших другим маршрутом. С пеленга 180. Состоял ли замысел того инициативного флаинг-офицера в том, чтобы зайти на корабли эскадры с юго-восточного направления, со стороны Кольского полуострова, хотя бы краем, выдав себя за береговой патруль русских? Возможно. Во всяком случае, отставая от графика основной ударной группы, эти смогут подобраться к цели.

Они выбрали верно, экипажи этих «Ланкастеров», высмотрев со своей высоты линкор и линейный крейсер, заходя грамотным курсом на ветер, чтобы штурман-бомбардирам свести табличные расчёты по ветровому сносу бомб.

Шестёрка «яков», взбираясь на эшелон, наткнулась на то, на что наткнулась, ещё издалека опытным пилотским взглядом определив: «Четырёхмоторные, двухкилевые в хвосте… не наши!» Передав на КП. По какой-то причине радиосообщение не прошло.

Ближе… бомбёры то и дело влетают в дымку, всё ещё не распознанные. Они явно форсировали, за ними, признаком обогащённой смеси, из патрубков постреливало сизыми струйками.

– Внимание! – предупредил своих командир боевого патруля. – Четыре движка, два киля, возможно, «Либерейтор».

Предупреждение имело основание: американская машина хорошо защищена – десять крупнокалиберных пулемётов.

И только достаточно приблизившись, они распознали коренных британцев. Выдав в эфир: «Ланкастеры! Атакуем!»

Эту передачу внизу приняли.

* * *

Мерцающий зеленоватой подсветкой выносной индикатор кругового обзора и целеуказания на командирском мостике давал вполне читаемое представление, кто есть кто – жирные метки тяжёлых бомбардировщиков просились на отстрел. Их и сопровождали, как положено, соответствующими зенитными средствами. Боевые расчёты только ждали команды. Надо было лишь отогнать истребители, чтоб не сбить своих же, однако… На крейсере «Москва» авиационные частоты слушали, вот только вмешиваться напрямую в работу управления авиацией не имели права. Это внесло бы путаницу.

– Успеют? Большой четырёхмоторный завалить дело не быстрое, – услышал Скопин переговаривающихся за спиной офицеров.

– Если мы ударим из АК, поражающим разлётом на радиовзрывателях выкосим всех подряд. А вот ЗУРами…

– Которых осталось мало…

– Которых осталось достаточно, – не выдержав, вклинился кэп. – Но будь я проклят, один-два истребителя не стóят того, если какой-то из кораблей припечатает бомбой.

– Особенно нас, – поддержал старпом.

– Угроза для нас неочевидна. Их цель – линейные. А Левченко молчит.

Скопин особо не переживал. Горизонтальное бомбометание с большой высоты по маневрирующей цели (а «Союз» уже дал ход вроде как до среднего), тем паче в условиях противодействия воздушного патруля, имеет пренебрежительно низкие шансы на результативность. Здесь показателен опыт американцев на Тихом океане. Насколько он помнил из военной хроники, их «Летающие крепости» Б-17 уж сколько ни сыпали бомб, случаи попаданий по японским кораблям единичны. Можно сказать, случайным образом.

«И что, англичане лучше? С чего бы? Особенно когда их там треплют „яки“ – вшестером на три бомбёра».

– Завалить всех, может быть, и не успеют, – как бы ответил он на чужой вопрос, – но спокойной жизни они им не дадут.

Как подтверждение одна из тяжёлых машин выпала из строя, сваливаясь вниз. Сбили. Поражённый, закрутившись в неуправляемом падении, четырёхмоторный бомбардировщик под действием центробежной силы начал разваливаться на куски и горящие фрагменты, оставляя в небе десяток ниспадающих дымящих полос.

* * *

Правильного бомбометания не получилось. Истребители грызли их со всех сторон, полосуя длинными очередями. Ещё один «Ланкастер», загоревшись, заваливаясь на крыло, сошёл с курса, задымив отсроченной гибелью.

Понимая, что иначе к цели не прорваться, пилот уцелевшего бомбардировщика пошёл пологим снижением – увеличить на лишний десяток узлов скорость.

Так и не выровнявшись, они высыпали бомбы неприцельным мусором, иначе и не назовёшь – на таких переменных параметрах добиться попаданий – только удачей.

Она им сопутствовала.

Воя уже лишь тремя, зафлюгеровав правый внешний, уходили на потере высоты, оглядываясь, посчитав дело сделанным, – линкор накрыло вздыбленными вóдами.

На самом деле добившись лишь одного близкого и одного очень близкого. Что тоже оказалось немало, гидравлическое воздействие от подобного на корпус не меньше, чем при торпедном попадании – вмяв подводную часть корпуса ниже броневого пояса, открывая доступ забортной воде через лопнувшие стыки, помимо прочего, окончательно выведя из строя одну из турбин и часть котлов.

«Советский Союз» опять замедлился, теряя ход. Встал.

С берега поспела ещё одна эскадрилья «Аэрокобр», ВВС Северного флота выполняли ротацию истребителей воздушного зонтика. Однако сбивать уже было нечего и незачем. Уцелевшие «Ланкастеры» и «Бофайтеры» поспешили улететь и больше уже не вернутся. Их практически не преследовали, комэски собирали своих людей, гавкая: «Отразили налёт, и будя». Лётчикам и без того хватало здравого понимания: догонять, гоняя, жечь горючку, тогда как ещё на базу возвращаться за полтыщи кэмэ?.. к концу войны людям стало что терять. Тем более что все эти хвосты отнюдь не лёгкая добыча – схлопотать роковую пулю над неприветливым холодным морем вдали от берега? Дырок в фюзеляжах-плоскостях от оборонительных 7,7-мм пулемётов британцев многие уже и без того наполучали.

Отражение налёта, в общем, обошлось в шесть сбитых и несколько повреждённых машин. Четверо пилотов сообщали о серьёзных проблемах. Кто-то был ранен. Кто-то намеревался дотянуть до берега. С КП авианосца им категорически приказали не валять дурака, приводняться или прыгать с парашютом в виду эскадры. Всех спасут.

На ПКР уже готовили вертушки.

Крейсер с учётом порывистого ветра и паразитических вихревых потоков у надстройки для удобства вертолётчиков сменил курс.

Полётная палуба: Ка-25ПС и все другие приспособленные для дела вертушки – в позициях старта, отсоединяющий заправочные шланги техперсонал, запрыгивающие в грузовой отсек матросы ППДО с «калашами», бегущий от СКП начальник службы, вращающий над головой рукой на манер пропеллера – команда на запуск двигателей. Люди спешили. Почему-то царила уверенность, что после двух последовательных воздушных налётов – сначала палубной, затем береговой авиации британцев – будут ещё. То есть спасательную операцию следует провести быстро, чтоб успеть, если налетят вражеские истребители, вовремя убрать с неба уязвимые вертолёты.

Ко всему, руководящий состав БЧ-6 и прежде всего экипажи Ка-25 заранее предрекали сложности в процессе. Если лётчики авиагруппы «Чапаева» проходили предварительный инструктаж, то береговые вообще не представляли, с чем им придётся столкнуться. Что там взбредёт в голову, когда над тобой, зависнув, лопастит в соосном резонансе неизвестный летательный аппарат…

Вся эта спешка чуть не привела к аварии.

Не поняли друг друга пилот вертолёта, диспетчер в СКП и вахтенный офицер на ходовом мостике. Корабль покатил на циркуляцию, в то время как у одной из машин произошла задержка со взлётом. Маневрирование крейсера при запущенном двигателе вертолёта запрещена, пилот должен быть уверен, что палуба не уедет из-под ног, с риском зацепа за противоскользящую сетку.

Вертушка ушла на подъём с безумным креном. Технари на палубе аж присели, онемев от зрелища.

Тем часом особое внимание командного состава на кораблях приковывал повреждённый линкор. В этот раз с видимым и так и не спрямлённым креном.

– Они подвели «Кронштадт». Заводят концы?

– Значит, плохо дело. Затевать муторную операцию буксировки?.. надеюсь, что до этого не дойдёт, – Скопин поднял бинокль, разглядывая створившиеся линейные корабли. «Кронштадт» медленно подбирался к «Союзу». – Э-эх, они ж сейчас идеальные мишени для субмарин, а у нас акустика только ГАС «Орион». Распорядитесь усилить ПЛО авиагруппой, тактической четвёркой.

– Товарищ командир, – позвал вахтенный, – вас с БИЦ.

Кэп взял трубку, слушая, бросая короткие реплики:

– Так… а ветер?.. учли. Я понял… да, но… нет, думаю, что радиоактивное облако уже рассосалось, но…

– Что-то серьёзное? – спросил старпом.

– «Петляковы» и «бостоны» с берега. Штаб Левченко дал им целеуказание на пеленг британских авианосцев. А в БИЦе говорят, что они на эшелоне и курсом пройдут там, где мы жахнули. В сторону их уже не уведёшь, единственное, если рекомендовать по возвращении провести дезактивацию. Минимум омыв машины из брандспойтов.

Старпом, кривившись в один глаз, прицениваясь, выглянул наружу:

– Опасения так себе. Радиоактивной пыли образоваться не из чего. А если и… то, пройдя через тучки-дождички, а судя по смене ветра, всё к тому и идёт, то купание на берегу им и не понадобится.

– А истребители «Чапаева»? Пусть воздушный бой и происходил в стороне от эпицентра, но мало ли… Пожалуй, всё же следует отправить на авианосец начхима. Для проверки использовать приборы радиационной разведки, что есть в штатном комплекте «Камовых». Вдруг какие-то из машин фонят? Распорядитесь.

Не зря экипажи вертушек опасались организационных накладок. Воздушный диспетчер с командного пункта «Чапаева» неоднократно в эфире информировал, предупреждая береговых лётчиков насчёт необычных летательных аппаратов: «Наши!»

Но вот подлетает очередная эскадрилья, непривычные силуэты и винтокрылые повадки летающих стрекоз, видимо, уж очень нервировали советских асов, предпринявших атакующие заходы. К счастью, не доведённые до конца.

И снова, как ранее до этого вытаскивали британцев, прицепом.

Благополучно в этот раз не закончилось. С испугу ли или намеренно – «что там взбредёт в голову, когда над тобой, зависнув…» – плавающий в надувной лодке английский лётчик выстрелил из ракетницы в грохочущую винтами машину, попав в открытую форточку кабины. Шлемы, закрывающие пол-лица, специальные гидротермальные костюмы уберегли экипаж от сильных ожогов, но вертолёт оказался в воде. Пилот, возвращая самообладание, сумел положить машину на правый борт в целях безопасности покидания.

Инерцией последствий

Налёт на британские авианосцы эскадрильями «бостонов» и «петляковых» в сопровождении «киттихауков» не задался – вернулись ни с чем, никого не отыскав.

Контр-адмирал Вайен вполне осознавал возможность подобной контратаки. Он вообще уже не мог оставаться там, где он был. «Индефатигейбл» и «Формидэбл» вновь и окончательно утратили ударный потенциал: авианосцы приняли последние вернувшиеся самолёты, потери оказались катастрофическими, а практическое отсутствие в погребах тяжёлых бомб и торпед ставило крест на любых ударных операциях. Но основная причина ухода – топливо.

Соединение повернуло к западу, намереваясь состыковаться с эскадрой адмирала Мýра.

Зато вражеский корабль неожиданно обнаружили истребители 19-го ИАП. «Аэрокобры» увязались за покалеченным «Бофайтером», уходящим на запад, потеряли его в облаках, поплутали, пытаясь отыскать, как вдруг в кучевых разрывах облачности им под крыло попался эсминец. Британский. Там же поблизости был замечен и тонущий «Бофайтер». Эсминец подбирал с воды его экипаж.

Осадченко немедленно предложил воспользоваться случаем, отправив палубные Су-6 – утопить лёгкую одиночную цель.

Левченко уже был сыт по горло событиями, неприятностями и сюрпризами: спасает там кого-то какой-то одиночный HMS, наверняка в этих целях и посланный, и чёрт с ним. Хотя обнаруженный лёгкий и быстроходный корабль в отрыве от основных сил должен был навести на мысли о передовом дозоре и что позади, за горизонтом, наличествуют крупные соединения противника. И догадка-то не на пустом месте: по ранее предоставленной информации с «Кондора» какая-то активность, уж во всяком случае авиации, а это о чём-то да говорит, на западных румбах посредством дальней РЛС отмечалась.

Пока штаб Левченко решал, что делать, Скопин распорядился.

Ка-25ПЛ, ведущий противолодочный поиск в западном секторе, смотав опускаемую ГАС, направился в указанную сторону – посмотреть. Бортовая РЛС вертолёта обеспечивала дальность обнаружения типовой цели до 250 км, но не в нынешних погодных условиях… 200 и то хорошо. Взобравшись на потолок, просвистев несколько километров в искомом направлении, экипаж зафиксировал несколько надводных засечек. Дальше лететь смысла не было, и так всё ясно.

С ПКР передали информацию на флагман, обобщив: корабли противника по пеленгу 270, удаление 150 миль.

Этого было недостаточно. Необходимо было провести визуальную разведку с оценкой, с чем предстоит иметь дело. Из авиагруппы «Чапаева» – два Як-9, всё, что оказалось на тот момент в годно-боевом состоянии. Вот только пару машин в разведывательный рейд не пошлёшь, англичане, несомненно, наведут свой воздушный патруль по радару на перехват, как минимум сорвав миссию ещё на дальних подступах. Базовые истребители, те, что сейчас барражировали над эскадрой, почти выработали лимит и поддержать их не могли, им просто не хватит топлива вернуться на свой аэродром.

Параллельно шли интенсивные консультации с командованием Северного флота. Там готовы были снова использовать ударные группы из состава 36-го минно-торпедного авиаполка и 121-го БАП[145] – провести превентивною атаку на британские корабли. Вот только командование ВВС флота не менее остро нуждалось в информации: послать эскадрильи без разведки, со всеми шансами встретить над целями палубные истребители противника – «бостонам» и «петляковым» потребуется свой истребительный эскорт, а завяжись встречный бой, что вероятно, у «киттихауков» и «аэрокобр» будет совсем небольшой резерв по времени… – топливо.

Неожиданно вызвался Митиков, предложивший:

– Полетим с двумя палубными «яками». Будет перехват – они отвлекут на себя внимание и пусть уходят. Вряд ли за ними далеко погонятся. А я на большой скорости, не рискуя быть перехваченным, проскочу.

…И отвечая на возражения:

– Да, Як-39 при исключительно вертикальном взлёте сожрёт горючки, но и лететь не на пределе радиуса действия. Без лишней боевой нагрузки уложусь с лихвой. Посмотрю и мигом обратно. Большего ведь и не надо.

Скопин сомневался. Лётчик гнул своё:

– Я не собираюсь подставляться, скорость в тысячу над эскадрой англов исключает оперативность реакции зенитных директоров, как и глазомеров пилотов истребителей.

…Чуть ли не взмолившись:

– Товарищ капитан 1-го ранга, все воюют, что-то, но делают, а я будто в тылу отсиживаюсь. В конце концов, мы продемонстрировали в действии всё, даже ядерный эквивалент, всё, кроме реактивного самолёта. Товарищи нас не поймут.

Последний аргумент, конечно, был маленькой провокацией, вызвав у кэпа лишь кислую мину. Однако склонный больше к действию, чем к выжиданию, командир всё же даст добро. Он просто не видел других решений. Быстрых.

* * *

Он всё же попрётся на полётку, можно сказать, занудства ради – не сдержался прокапать в напутствие мозги Митикову, чтобы тот был осторожней с ценной матчастью в единственном экземпляре.

Об установке на самолёт фотоаппаратуры речи не шло, её попросту не было в авиационном комплекте БЧ‐6. Лётчику просто сунули в руку хороший морской бинокль.

Як-39 уже стоял на площадке со спецпокрытием, тут всё шло, как полагается: проверка систем техниками, проверка пилотом, убрали лесенку, фонарь захлопнут, кивающая голова в кокпите и жест рукой – всё в порядке, готов. Крейсер держит курс на правильный ветер. Отмашка – добро. А уж свисту и рёву на вертикальном взлёте, резво переходящем в горизонталь – мама не горюй.

В ушах ещё звенело…

– А это что? – командир ткнул рукой в сторону стоящего ближе к надстройке вертолёта.

– Борт, доставивший экипаж с аварийной «сорок четвёртой», – подсуетился начальник ТЭЧ[146].

– Я догадался. Вот это что? – возле вертолётного шасси прямо на палубе сидел мокрый, явно только что из воды лётчик. Явно не местный, явно не советский и явно до сих пор пребывающий под впечатлением от вертикального реактивного взлёта.

– Почему он здесь?

– Экипажу «сорок четвёртого» срочно требовалось в медпункт. А на борту уже был поднятый из воды пассажир-англичанин.

– Что ж, можете ставить ему на лбу крестик. Он видел то, что не должен, и теперь в лучшем случае сгниёт в одиночке на Лубянке. А скорее всего вы обрекли его на…

«На смерть» недосказал…

Подошёл особист, разводя руками, мол: меня только известили.

– Нет, ну вы поглядите, – выплёскивал кэп, – в прошлый раз возились то с пленной немчурой, то наоборот – с английскими летунами-лишенцами. И вот опять… ети его мать! Ещё и вертушку потеряли! С-сука! Что, товарищ полковник, хотите сказать, подвёл гуманизм?

– Я промолчал как раз таки.

* * *

При всей кажущейся спонтанности этого разведывательного рейда, к делу подошли организованно. Сопровождение и освещение воздушной обстановки на маршруте обеспечивала РЛС «Восход», управление, соответственно, перешло на командный пункт «Кондора», поддерживающего постоянно открытые каналы связи не только с Митиковым, но и с другими пилотами.

Взбираясь курсом на три тысячи, «яки» разных поколений организовались по скоростям – кому крейсерская, кому к максимальной. Их вроде как взялись сопровождать парой «Аэрокобр», вопрос – до какого предела?

Так ли рисовал себе выполнение задачи сам Митиков, но всё получилось более чем чётко. Как и ожидали, англичане что-то засекли на своих радарах, выслав воздушный патруль – встретить. Их тут же увидели операторы РЛС «Восход», предупредив. Як-39 увеличил скорость почти вдвое, уходя в отрыв, оставив поршневые истребители позади: четыре советских на четыре же британских завязались на виражах.

Ближе к цели его пытались перехватить ещё двое, этих Митиков обошёл, просто подняв потолок до пяти тысяч, поршневым не хватило скороподъёмности угнаться.

А он уже был над местом, поймав окно в облачности, увидев то, что нужно, не задерживаясь, положив на левое крыло, уходя на разворот.

Сообщение будет коротким: «Корабли. Много».

Погодя дав уточнение: «Три линкора в кильватерном строю в окружении эскорта».

* * *

– Три линкора. Значит, это не какое-нибудь крейсерское соединение на подпевках, а главные силы. Что думаете? Других свободных линкоров, кроме как под началом адмирала Мýра и, возможно, успевшего протащить своих старичков Бонэм-Картера, у англов тут быть не должно. А? Если только, х-х!.. – Скопин подавил смешок, закашлявшись.

Штурман покосился – с чего это командир веселится?

– Да вспомнил я одного историка-критикана из диванных экспертов, обмусолившего подобную альтернативу. Он там у себя вообще в сепаратном замирении союзников с немцами быстренько отремонтировал с помощью британских ресурсов покалеченный англичанами же «Тирпиц». Бредовей не придумаешь.

– Больных на голову хватает…

– Ух ты! Да вы прям в точку[147].

– Как бы там ни было – три линейных корабля, – капитан-лейтенант сохранял серьёзность, – если только Митиков не ошибся, спутав их.

– С чем? Хотя бы приблизительно по весу тоннажа? С крейсерами? Сомневаюсь. Даже с его малым морским опытом трудно перепутать британские линкоры с британскими же тяжёлыми крейсерами.

– Будь Митиков в этом деле более опытным, как нынешние профессионально обученные лётчики-наблюдатели, он бы ещё и скорость по кильватерным дорожкам определил, и курс не приблизительный дал, – проворчал штурман, ориентируя на карте место британской эскадры.

Точный курс и скорость они установят позже другими способами. Никуда британцы не делись, никуда уходить не собирались, по всей видимости, не оставив своих решительных намерений.

Замкнутые горизонты

На войне абсолютных истин не предусмотрено.

Тёмный силуэт томительно долго маячил за кормой.

Медленно, лишь ненамного превышая эскадренную скорость хода догоняемого соединения, по две-три мили в час, линкор с адмиралом Мýром на борту сокращал дистанцию. Что объяснялось только одним – нежеланием машинных команд допускать перерасхода топлива.

Лишь поравнявшись с концевым эсминцем растянувшегося эскадренного ордера, линейный корабль «Кинг Джордж V» под флагом командующего флотом на грот-мачте заметно прибавит, уверенно пересекая построение вдоль, выходя в голову кильватера тяжёлых кораблей.

Линейный… или же, классифицируя иной традицией, – супердредноут HMS Malaya под брейд-вымпелом вице-адмирала Бонэм-Картера отсалютует проходящему борт о борт флагману положенным церемониально-флажным набором. Сам Картер выйдет на крыло мостика, чтобы поприветствовать командующего воочию, заранее хмурной, вдруг испытав странное неприятие или даже неприязнь. Неприятие корабля и неприязнь к приплывшему на нём адмиралу.

Проходящий траверзом в двух с половиной кабельтовых King George V нёс в себе все фамильные черты британского кораблестроения подобного Battleships-класса: замкнутая рубленой геометрией башен и надстроек фундаментальная целостность и функциональность.

– Утюг, – навернётся на язык. Осекаясь: не в честѝ офицеру Королевского флота столь непочтительно отзываться о кораблях Его Величества. Как и винить командующего, лишь выполняющего то, что от него требовали долг и ситуация.

И ничего не мог поделать – эмоции…

Сейчас мрачный силуэт линкора, как и образ непреклонного адмирала Мýра, для него – вице-адмирала Бонэм-Картера, олицетворяли безжалостную силу судьбы, вновь задвинувшей его на вторые роли, несправедливо отобрав возможность реабилитироваться.

Невезучий адмирал.

Всего лишь краткая цепь случайностей, неоправданно закрепившая за ним дурную славу: в 1942 году во время конвойных операций потерянный под его флагом лёгкий крейсер «Эдинбург»… следом, перенеся вымпел на другой корабль, – HMS Trinidad… вскоре пришлось покинуть и его – крейсер был торпедирован и затонул.

А уж склонным к мрачным эпитетам суеверным морякам многого не надо, с подачи какого ухаря спасательные жилеты на флоте тут же окрестили не иначе как «бонэмами».

Унизительно!

Отреагировало и руководство. Карьера пошла под уклон. К концу войны он пребывал на должности всего лишь коммодора конвоев, обычно занимаемой отставными старшими офицерами флота. Без каких-либо перспектив отличиться: Кригсмарине агонизировали, атлантический трафик стал безопасным, проводки конвоев превращались в рутинные мероприятия.

И даже эти сумасшедшие русские… В этой операции со своими тихоходными линкорами он попросту оказался под рукой. И не питал иллюзий – Мур справится. Не Мур, так Вайен. Не по отдельности, так вместе.

После того как Мур не смог, он, испросив разрешения выдвинуться на упреждение, получил полное одобрение и поддержку командующего. Надежда едва только брезжила.

Далее всё в его полномочиях и компетенции.

Что-то ему подсказало сразу избавиться от «Уорспайта» с его парадным ходом в 15 узлов, сдерживающего всё соединение. По-хорошему следовало оставить и страдающий одышкой «Рэмиллиес», однако тот выдавал хотя бы 18. Без него совсем уж остаться ни с чем. Перманентные неполадки в машинах возникали и на «Малайе». Однако теперь у Картера были немалые основания рассчитывать оказаться в нужное время в нужном месте. Пусть крайней мерой срезая, пройдя маршрутом практически в виду скандинавских берегов, только так можно было компенсировать отставание.

По пути он удачно пополнился подвернувшимися тяжёлыми крейсерами «Девоншир» и «Бервик», участвовавшими в норвежских операциях, – ещё один плюс.

Видел, как по мере развития событий и изменения оперативной обстановки обстоятельства постепенно склонялись в выгодную для него сторону. В какой-то момент буквально уверовав в то, что русских (к которым сэр Стюарт Самнер Бонэм-Картер относился, как и полагается – со всем высокомерием адмирала лучшего в мире флота[148]) ещё не уничтожили лишь только потому, что Всевышний даёт шанс именно ему довести дело до конца. И не сомневался, что имеет достаточно сил, чтобы разобраться с поиздержавшимися в нескольких сражениях кораблями большевиков.

Не оправдалось.

На сцене с достоинством корабля, носящего имя короля, появился «Кинг Джордж», низводя вице-адмирала Бонэм-Картера к обязанностям младшего флагмана.

Адмирал Мур на открытом мостике так и не появится.

* * *

Сэр Генри Рутвен Мур сидел в своём адмиральском салоне, обложившись рапортами и донесениями. Походный штаб командующего флотом метрополии систематизировал полученные и всё ещё получаемые данные.

Источники: вернувшиеся на палубу «Эвенджеры», их лётчики уверяли, что смогли поразить линейный корабль торпедами; экипажи пикировщиков докладывали о результативном ударе по авианосцу; какими-то подробностями дополнили задержавшиеся над полем боя пилоты «Уайлдкетов». Очень убедительным было радиосообщение от отбомбившегося «Ланкастера» о попадании тяжёлыми бомбами в линкор.

Всё это требовало проверки и подтверждения: удалось ли действительно поразить? Удалось ли при этом потопить, или всё ещё на плаву? Идёт ли речь об одной цели или же палубные и береговые атаковали разные корабли? И при любых раскладах – каково текущее место координат русских? Уходят? Если уходят – с какой скоростью?

– Надо провести разведку, – глухо промолвит Мур. Задумается: «Какие у нас практические шансы вообще? Для той же воздушной разведки? У русских там кишмя кишит истребителями береговой авиации, медлительные гидросамолёты собьют, не дав и близко подойти. Что там сохранил на своих авианосцах контр-адмирал Вайен, годного для этого дела?»

– Разведку. Воздушную. Организовать, – командующий говорил, не повышая голоса, но отрывистость препинаний подчёркивала приказной тон. Сведенья нужны были любой ценой, и адмирал готов был жертвовать техникой и людьми.

Раздав ещё ряд указаний, Мур снова уткнулся в ворох оперативной информации. Слово «ворох» вполне соответствовало: десятки бланков радиотелеграмм, дешифровки, его собственные составленные отчёты, требующие кодирования и отправки в адмиралтейство. Всё это не добавляло оперативности. Это в составе соединения он мог вести переговоры, пользуясь внутриэскадренным радиотелефонным каналом, а с тем же Вайеном приходилось полагаться на морзянку – самую устойчивую от атмосферных помех и от перехвата противника связь. Да что там говорить! – сообщение «победоносного „Ланкастера“» о попадании бомбами в линкор было передано армейскими частотами в свой штаб, и уж после репетовано структурами RAF морякам.

Что же касалось последнего воздушного налёта… с эскадрильями Королевских ВВС в целом было понятно, они столкнулись с подоспевшими советскими истребителями с береговых баз. А вот разгром, учинённый ударным авиагруппам палубной авиации, не поддавался осмысленному объяснению. Вернувшиеся экипажи сочиняли рапорты. Беда была в том, что лётчики не могли сказать точно, что произошло в самом начале, когда, как оказалось, была потеряна бóльшая часть самолётов, путаясь в показаниях, приплетая свои впечатления, вместо чётких формулировок склонялись к неуместным эпитетам, типа «неожиданно… вдруг… сокрушительный удар… ослепляющая вспышка… чертовщина».

Очень странные и нехорошие вещи рассказывали авиаторы с «Суордфиша». Вайен лично спускался в лазарет, убедившись, что с ними действительно сотворилась какая-то чертовщина. Медики пока разводили руками, не находя объяснений симптомам, больше похожим на химическое отравление.

На сделанных разведчиком фотографиях трудно было что-то понять – кадры получились или неудачными, или же светочувствительный слой плёнки оказался засвечен.

С этим тоже ещё предстоит разбираться.

С удивлением Мур узнал, что оказывается, в небе есть ещё и самолёты нáци, также задействованные в рамках операции.

Трудно сказать, чем руководствовалось командование германских ВВС в Норвегии (инициатива исходила именно от них), посылая своих людей, в общем-то, в бесперспективный рейд. Возможно, такого рода доброй волей они надеялись заработать для себя какие-то преференции в послевоенном торге.

Как бы ни было, немцы предложили, англичане не отказались. RAF не выделили им никакого сопровождения: сами, мол. Они и действительно сами, отыскав на прикрытие звена Ю-88 пару Ме-110.

Пока буксовали британские военно-бюрократические проволочки: разрешить – не разрешить, надо – не надо, выделить топливо – время вышло, немцы со своим вылетом опоздали. Когда они выйдут к цели, «Ланкастеры» и «Бофорты» уж давно отработают, покинув пространство боя. Самолёты люфтваффе окажутся один на один со всем воздушным патрулём русских.

Британцев это не волновало.

– Заполнят пробел, – выразятся в руководстве берегового командования, на тот момент ещё планируя отсроченный повторный налёт. – В конце концов, это всего лишь чёртовы джерри[149]… проклятые нацисты, бомбившие наши городá. Пусть и сдохнут там все.

– Самолёты чёртовых нáци, – эпитеты адмирала Мýра к гитлеровцам несильно отличались, – интересно, нельзя ли их использовать в разведывательных интересах, если они всё же выйдут на русских?

Последнее адмирал произнёс скорей для упражнения вариациями, ни к кому не обращаясь, но был услышан.

– Если только через оперативные структуры Королевских военно-воздушных сил, сэр, – ответит один из офицеров. – Армейцы обязаны были озаботиться связью с люфтваффе, они же собирались как-то координировать и наводить их на эскадру большевиков.

Адмирал лишь тихо выругается, представляя всю цепочку передачи данных от бошей куда-то там на норвежские станции приёма, подконтрольные RAF. Оттуда полученное отправят в адмиралтейство. Лишь затем…

– Сэр… – на стол командующему легла очередная шифровка за подписью Первого лорда. Из лондонских далей исходило нетерпение.

* * *

Только с третьего, можно сказать, раза штабные умы адмиралтейства уделили должное внимание неоднократным упоминаниям в докладных сообщениях с моря от Мýра и напрямую от Вайена об эффективном применении русскими ракет.

Реактивное оружие использовалось и на кораблях флота Его Величества. На той же серии «Кинг Джордж» до поры стояли зенитные многоствольные ракетные установки. Их сняли, признав неэффективными из-за отсутствия системы наведения. Британским штабным аналитикам естественно было предположить нечто похожее и у русских. Например, оптимизацию под флотские нужды уже имеющихся реактивных миномётов на основе БМ-13, так называемых «Катюш». Массированный залповый огонь которых вполне мог дать сопоставимый результат, если говорить о поражении десятка и более самолётов, идущих в плотном строю (ну не доверяли флотские лётчикам, со слов которых были составлены столь критические отчёты).

Рапорт от застрявшего в Исландии на покалеченном «Норфолке» контр-адмирала Гонта – прямого участника и очевидца, развеял удобные трактовки. Всё оказалось по-настоящему, это не были залповые стрельбы, это действительно было что-то качественно новое, по всей видимости, управляемое и вполне себе высокоточное.

По «делу русских» работала специально созданная комиссия при оперативном отделе адмиралтейства. Техническая сторона вопросов потребовала выйти за рамки сугубо флотского огорода, подключив к рассмотрению параллельные военные структуры. Стратегическая разведка здесь мало что смогла предоставить вразумительного, только лишь то, что в ПВО Красной армии ничего подобного замечено не было. Сделали запрос американцам – вдруг какие-то технологии были переданы по ленд-лизу? Там лишь встречно заинтересовались.

Обратились за разъяснениями к отечественным разработчикам в этой области с целью выяснить, каким образом противник может управлять и нацеливать ракеты, и как с этим бороться. Ответ специалистов удовлетворил лишь отчасти. Перспективные работы, где коррекция реактивного снаряда осуществлялась при помощи РЛС методом «осёдланный луч», и у самих англичан откровенно буксовали. Все дружно сошлись на той точке зрения, что если уж у британских инженеров в этом деле ничего не получается, то «иванам» и подавно не светит. Самая очевидная версия: русские используют более простую технологию, вероятно, германскую трофейную – наведение по радиокоманде.

В военном руководстве информацию примут к сведенью. Тем более что известные меры противодействия подобному оружию, особенно с появлением у немцев планирующих бомб, в Королевском флоте уже предусматривались[150].

В остальном для британского штабного руководства всё вписывалось в известные представления. Линейные корабли Советов, включая тяжёлый (линейный) крейсер – их основные тактико-технические характеристики были просчитаны ещё на закладке и постройке. Лёгкий авианосец-переделка, оказавшийся вне плана, вряд ли мог представлять из себя что-то необычное (выдающееся). Что, конечно, не отменяло прекрасное качество его авиагруппы. Это признали все. Принимались (оправдывая и не оправдывая) ошибки адмирала Мýра в артиллерийском бою, не ведавшего, что ему противостоит один линкор и один (похожий) корабль поменьше. Всё это – все сильные стороны советской рейдерской эскадры – уже не имело значения в условиях утраты ею в той или иной степени боеспособности.

Пожалуй, только четвёртый корабль в составе русских оставался тёмной лошадкой, и то лишь потому, что флотские специалисты не могли определиться с его классификацией. Им нужны были подробности.

Тут приходилось довольствоваться информацией из первых рук. Те лётные экипажи «Индефатигейбла» и «Формидэбла», которым довелось более-менее рассмотреть нестандартный корабль (много с высоты мельком не рассмотришь), не уставали повторять: «Взлететь колёсному самолёту с подобной площадки в корме возможно только с использованием катапульты, сесть невозможно», – начеркав кто во что горазд эскизные наброски, скорей, силуэты увиденного.

Затем удачным подтверждением отыскалась пусть и плохого качества картинка, попавшая в кадр фотопулемёта «Корсара».

– Гидроавианосец?.. – почти констатирует контр-адмирал на месте… Отвечая настоятельным просьбам руководства, командир соединения Филип Вайен будет вынужден заняться этим делом лично: опрашивать пилотов, изучать снимки и лично же вести удалённый за тысячи миль радиотелеграфный обмен с адмиралтейством – диалог в режиме точка-тире, передав в штаб флота словесный портрет. А по-другому никак.

– Авиатендер? – чуть по-другому прозвучит в штабе флота. И тоже будут склонны констатировать, помня, для примера, о своих экспериментальных потугах[151]. Не иначе, русские пытаются решить какие-то задачи посильными средствами.

По логике жанра квалифицированный штат адмиралтейства должен был правильно соотнести, в общем-то, сомнительно классифицированный корабль с рассказами лётчиков о сильном зенитном противодействии ракетными средствами. Гидроавианосец (на первый взгляд) мог иметь двоякое целевое назначение, являясь скорее крейсером противовоздушной обороны. Во всяком случае, для рейдерского соединения, действующего на вражеских коммуникациях в условиях неоспоримого господства противника в воздухе, в этом имелся определённый смысл. Тем более что идея подобных кораблей для эскадренной службы ПВО в ряде западных флотов появилась ещё до войны. Похожей компоновкой баловались и японцы при проектировании своих крейсеров дальней разведки – сосредоточивая артиллерийское вооружение в носовой части, чтобы освободить кормовую под базирование катапультных гидросамолётов[152].

Искал ответы и Филип Вайен. И не находил. Не в состоянии распознать по скверной фотографии, что там размещалось у корабля в носу перед весьма приметным комплексом надстройки. Во всяком случае, ничего похожего в привычном его представлении на ракетные многоствольные установки. И ничего похожего на орудийные башни. Хотя бы.

Вайен дополнительно ещё лишь отметит – как видел – сильно развитое антенное вооружение, в котором явно прослеживается радарное назначение.

– Очень… очень похоже на матрацные сетки[153].

В Лондоне не видели даже этого, располагая лишь, как уже говорилось, словесным портретом.

* * *

Воду замутили американцы, породив некоторые курьёзные версии.

Пусть там с подачи Рузвельта, а может, и в силу каких-то объективных причин, заокеанские партнёры предоставили англичанам честь самим разбираться с советской эскадрой, это не отменяло интереса к происходящему. И когда информация с моря попала в тему брифинга штаба атлантического оперативного командования, звёздно-полосатые союзники очень заинтересовались архитектурой советского корабля.

Особенно они зацепились за упомянутую высокую надстройку русского, когда один из британских пилотов, принимавший участие в тихоокеанской командировке авианосца «Викториес», в своём рапорте обзовёт её «пагодой»[154]. И не важно, что кто-то из сведущих в деле офицеров напомнит про старые, ещё российско-имперские линкоры, которые после модернизации при большевиках отличались подобным же комплексом фок-мачты, облепленной боевыми постами[155]. Нарисовавшийся японский след уже загипнотизировал кое-кого из ответственных лиц в американском руководстве.

Чётко налаженная обратная связь между оперативными и штабными структурами флота США вплоть до высшего звена позволяла командующему морскими силами адмиралу Кингу следить за развитием развернувшейся на другой стороне планеты филиппинской операцией неотрывно. В этот раз из докладов Нимица было выделено упоминание о переделанных японцами в плавучие базы гидроавиации уже не каких-то там крейсеров, речь шла о линкорах – «Исе» и «Хьюго».

Впервые этих перекошенных японцев обнаружили пилоты тактической группы контр-адмирала Митшера во время сражения в заливе Лейте: своего рода гибриды, эдакие полулинкор, полуавианосец, их сразу же прозвали «гермафродитами»[156].

Русский, каким его нарисовали, – с пагодообразной надстройкой, при наличии короткой полётной палубы в корме, – выглядел очень похоже.

Едва все эти совпадения обретут очертания, начальник штаба армии США и главный военный советник президента Джордж Маршалл побежит к Рузвельту, выложив некую альтернативную линию сближения Москвы и Токио. При всех допущениях данная тема продолжала беспокоить Белый дом.

Что до англичан, те так и не поняли, что под всем этим подразумевали янки. В этот раз из лондонских далей, даром, что сами ещё недавно подкидывали заокеанским союзникам мысль о сквозном переходе советской эскадры на Дальний Восток, недоумённо переглядывались:

– Они хотят сказать, что этот прибившийся с точки рандеву к русским корабль, это японец?

Такое ещё можно было представить в 1942 году. Представить постфактум. Потому что даже тогда такое – подобный позор для Королевского флота – невозможно было представить[157]!

Но сейчас?! Не в скрытном переходе субмарина, а какой-то одиночный надводный корабль?..

В общем, подкинули русские пищу для кривотолков.

К Мýру в море…

В море Баренца, около ста морских миль к северу от Нордкапа, место координат отнюдь не точка – британское соединение не придерживалось выраженно консолидированного построения. Костяк формировали три принадлежащих к разным типам линкора, мильным отступом справа следовали два тяжёлых крейсера.

Четыре эскортных авианосца с приданными эскадренными миноносцами держались позади, дистанцируясь.

Всё это обрамлялось ордером из россыпи эсминцев и лёгких крейсеров.

Где-то там за горизонтом следовал небольшой догоняющий отряд, ценность которого была не в двух ленд-лизовских фрегатах малого тоннажа, а в сопровождаемом ими танкере.

А ещё дальше, уже более чем за сотню миль – два авианосца, должные стать донорами авиагрупп, да всё никак не поспевающими сократить расстояние до дистанции, удобной для переброски самолётов.

«И ещё там что-то, – в эти подробности адмирал Мур протестующе не вдавался. Прикрыв глаза, представив, сколько ещё косвенно задействовано в интересах операции – ухватить за хвост вчерашний день, – ему становилось тошно. – Сколько всего и ради чего?»

– Кто тут ещё говорит о классическом артиллерийском надводном бое?! – по интонации сэра Генри, воззрившегося на офицеров своего походного штаба, сложно было понять – порицает он, склоняется, сомневаясь, или вовсе лукавит. Подчинённые перекинулись взглядами, дескать, а чего тут иного предполагать, если командующий идёт на обострение. При всех своих, в отсутствие свежей информации о противнике соединение продолжало следовать курсом, догоняя (как все полагали) эскадру русских, с единственным силовым аргументом в виде брони и крупнокалиберных снарядов.

На самого Генри Мýра четырнадцатидюймовки «Кинг Джорджа», линейного корабля новой постройки, оказывали не более чем успокаивающее действие. Пожилые «Малайя» и «Рамиллес» несли и того больше.

– Субмарины противника, – коротко бросит адмирал, очерчивая штабистам не то чтобы непреодолимую проблему. К сорок четвёртому году Королевский флот, тренируясь на U-ботах, вполне научился бороться с этой напастью. Однако эсминцев противолодочной обороны, которых, казалось, немало в составе соединения, всё равно было недостаточно для полной уверенности.

– Полной уверенности здесь быть не может, – назидательно надавит командующий. – Русские, конечно, не упустят шанса выставить массовую завесу из наличных подводных лодок на нашем пути следования. И чем ближе мы к их базам и коммуникациям, а мы всё ближе, тем актуальней угроза.

А ещё Мур с минуты на минуту ожидал налёта советской базовой авиации. Именно поэтому он отобрал у Вайена все уцелевшие после атаки «Уайлдкеты». Вернув на эскортные авианосцы, где имелась штатная материальная часть для их ремонта, даже повреждённые, способные к перелёту истребители.

Пока же русские попытались их лишь прощупать – провести разведывательную вылазку группой своих истребителей. Но напоролись на воздушный патруль. С неясными последствиями[158].

Собственно, воздушную поддержку уже могли оказывать и «Сифайры», которые Вайен приберёг для себя. 100 миль для кораблей авианосного соединения, спешащего на экономическом ходу состыковаться с главными силами, это ещё долго, самолётам – на прыжок. А с учётом догоняющего резерва – два флайта истребителей с авианосцев-доноров, воздушный зонтик над эскадрой при правильной организации можно было бы считать более-менее обеспеченным.

Адмирал всё же улучит минутку открыть иллюминатор, подставив лицо солёному, пресыщенному влажностью ветру, и что-то ему подсказывало, что воздушного налёта, скорее всего, не будет. Погода портилась, и портилась, как это случается в приарктической зоне, быстро.

– Сэр! – в помещение торопливо вошёл связист-дешифровщик, всем видом выражая «важно!». – Радио, открытым каналом.

Сообщений поступило сразу два, и оба некодированных. Выход в эфир прямым текстом, не тратя времени на шифрование, говорил сам за себя – экстренность передачи данных и, возможно, экстренность ситуации для адресантов.

Очевидно, так оно и было.

Прежде чем замолчать (замолчать, как потом выяснится, навсегда), HMS Vénturer успела назвать координаты места советской эскадры.

Торопливое сообщение экипажа «Валруса», сумевшего выйти на визуальный контакт с кораблями противника, оборвётся на полуслове самым трагическим образом. Ценность репортажа опытных лётчиков-наблюдателей была в доведённом факте: русские, как видно, пытались реанимировать повреждённый линкор, и не собирались его оставлять, проводя операцию буксировки.

– Что ж, джентльмены… – командующий сбился на паузу, осмысливая сложившиеся два плюс два. Поступившая информация открывала ряд тактических возможностей. Но если говорить прямо – всё сводилось к единственному знаменателю: у британского соединения были все основания догнать и добить подранка. А уж даст ли повреждённый линкор большевиков какой-то ход или его будут тащить на буксире, вознамерится ли советский адмирал ввиду угрозы его защищать всеми оставшимися силами, это уже нюансы. Скорость передвижения русских заведомо не предполагалась высокой, и ситуация виделась в благоприятном свете.

– Что ж, можно сказать, что все наши совместные усилия оказались ненапрасными. И очень возможно, принесут свои плоды. Надо только их снять. Плоды. Кто тут говорил о классическом артиллерийском надводном бое?! – в этот раз адмирал Мур, положительно линкорный адмирал, выразит удовлетворительные интонации. – Как видно, всё к тому и идёт. Авиация из-за погоды вновь выпадает, а значит, вот вам наглядное воплощение ещё довоенных доктрин: самолёты наносят какие-то повреждения вражеским кораблям, снизив их манёвренность и ход, дело довершают пушки капитальных кораблей.

Прошу взглянуть…

Переданные флагманскому штурману капитан-лейтенанту Элксенсону бланки телеграмм пошли по рукам, офицеры оживились, обмениваясь репликами.

– Сражаться нам предстоит ночью, джентльмены! – осознавая, что нечто подобное он уже оглашал днями назад, Генри Мур, тем не менее, повторит практически те же самые установки: «Догоним… навяжем бой на предельной дистанции… с последующим сближением… используя радары и прочее».

Все дальнейшие распоряжения командующего подчинялись новому решению:

– Информировать штаб по сложившейся диспозиции. Донести план действий до младших флагманов и командиров отрядов. Линейные корабли «Малайя» и «Рамиллес», от них мне потребуется максимально полный ход и чёткое подтверждение, как долго они могут его поддерживать. Идущему в авангардном дозоре эсминцу «Скодж» выдвинуться вперёд, цель – установить и поддерживать радиолокационный контакт с эскадрой противника. По мере доведения директивы до исполнителей объём переговоров между соединениями и кораблями сократить, перейдя в режим частичного или полного радиомолчания.

Флагманский штурман уже корпел над картой. Проведённая им линия от текущего местоположения британского соединения к указанной разведкой точке координат продóлжилась пунктиром наиболее вероятного курса советской эскадры… здесь, правда, всё строилось на предвзятой оценке возможностей русских задать какое-то движение своему подбитому линкору. Тут же на полях были сделаны приблизительные с причитающимся запасом времени расчёты выхода на артиллерийский контакт. Снова обсуждались преимущества и недостатки предстоящего ночного боя, если действительно удастся застать рейдерскую эскадру противника целиком. Не обошли вниманием вероятность подхода сил Северного флота СССР. Во главе с переименованным в «Архангельск» британским линкором Royal Sovereign, между прочим. Эту встречу офицеры предвкушали с каким-то непонятным чувством: корабль Его Величества на службе у противника!

Некогда числившийся супердредноутом «Ройял Соверен» сейчас не воспринимался как весомая угроза. Считалось что краснофлотцы не могли за отведённые сроки досконально и качественно освоить линейный корабль и его боевые системы. Это мнение навязывалось морским руководством из Лондона, имея здесь, прежде всего, общую концепцию превосходства британского моряка над любыми другими, второсортными.

Командующий в целом смотрел на доводы своих штабистов благосклонно. Он не ломал себе голову, как спорящие тут лейтенанты и мидшипманы[159], над тем, насколько утратили боевую способность после несколько пережитых боёв советские корабли. В том числе и по боеприпасам. Полагая, что наверняка достаточно. Достаточно, чтобы один «Кинг» и два старых, но несущих 15-дюймовые орудия линкора обладали неоспоримым господством.

«Не поспоришь, то первое артиллерийское сражение показало неплохую подготовку большевиков. А их радары оказались вполне на уровне. И оппонирующий нам адмирал, этот… Левченко, как командир рейдерской эскадры практически не сделал ни одной грубой ошибки. Что ж, можно быть умным и равно допускать промахи, можно умным притворяться и бросать кости… выпадать будет 50 на 50, так или иначе. Потому что море слишком большая и открытая площадка для каких-то особо изощрённых планов и стратегий. Тогда как в военно-морских дуэлях большое значение имеет число. Число стволов».

Но если уж быть до конца честными, особого оптимизма Генри Рутвен Мур не испытывал, считая, что они зашли слишком далеко, в прямом смысле – слишком близко к границам входящих в подконтрольные зоны противника.

«Это сегодня погода ограничит или вовсе сведёт к минимуму возможности береговой авиации русских. А завтра? Сомнительное удовольствие добиться своего и потопить линкор „красных“ или даже чего-то больше, однако потеряв при этом какие-то свои корабли. На отходе. Какой уж тут престиж для Королевского флота».

И очень желал, во-первых, чтобы лётчики ничего не напутали и поражённым кораблём являлся именно линкор типа «Союз», самый сильный корабль в советской эскадре. Похожий линейный крейсер его не удовлетворял. Во-вторых…

«Чёрт бы с ним, с этим „Советским Союзом“, пусть уж утонет. Сам. А остальные полным ходом покинут место. Тогда и мы, уже будучи не в состоянии их догнать, доложив об этом „наверх“, с чистой совестью, наконец, повернём домой. Сколько можно…»

Похожими сомнениями с ним поделится и кэптен Томас Хэлси, командир флагманского линкора «Кинг Джордж», когда адмирал поднимется на мостик.

Поднимется внешне спокойным: решения приняты, распоряжения отданы, от командования одобрение получено. Да, «Малайя» и «Рамиллес» накладывали ограничения на всё соединение, тем не менее полноценные эскадренные восемнадцать держали. Времени, по расчёту штурмана, у них было предостаточно. Они успевали.

Хэлси ему попался на открытом мостике. Нахождение на этих продуваемых площадках, невзирая на время года и практически в любую погоду, если того требовала необходимость, сэр Генри считал тем, из чего и слагается британская морская традиция.

– Всегда удивлялся, как Фрэзер[160] даже в такой холод не изменял своей привычке не носить перчаток, – сам Мур, наскоро экипировавшись в непромокаемую ветровку, недолго поводит биноклем по горизонту, упрятав настывшие ладони под одежду.

Выдержав приличествующую паузу, спросит:

– И что скажете?

Кэптен, между прочим, дышащий сипящим через одну ноздрю насморком, ответит не сразу, осознавая, что вопрос не про перчатки.

– Сэр, каков бы ни был исход ночного боя, утром мы можем оказаться под ясным небом и авиацией русских. Со всеми вытекающими последствиями. Надеюсь, метеорологическое бюро флота не ошибается, и дурная погода продлится. Ещё что меня беспокоит, это топливо. Нелётная погода для нас – это хорошо, но если волнение усилится, как эсминцы смогут принять топливо на ходу?

Мур молчал ещё дольше. В официальном рапорте в адмиралтейство он достаточно подробно обрисовал положение вещей, обязательно указав на сомнительные стороны дела.

«Будем уходить самым экономичным. Да хоть дрейфовать. Под парусами», – ему захотелось выругаться.

Он в своей переписке с метрополией даже пошёл против правил, отправив личную шифровку Первому морскому лорду адмиралу Каннингэму, где уже в открытую выразил целесообразность прекращения операции и отвода соединения.

ABC[161] как опытный моряк и компетентный флотоводец должен был понять и принять его правоту. В то же время прекрасно сознавая, что руки у сэра Эндрю связаны прежде всего политическими приоритетами кабинета правительства и личными амбициями мистера Черчилля в особенности.

– Мы не можем отступить. И не вправе. И ничего не можем поделать против обстоятельств. От нас требуют победы, и наш долг…

Продолжать патетикой про долг Генри Мур не стал. Не перейдя и к конкретике. Внимание отвлёк идущий в полумиле на правом фланге эсминец, разрядивший «Хеджхог»[162]. Оба офицера разом подняли бинокли уже на вспучившие море серией глубинных бомб разрывы.

– Субмарина?! Узнайте, что сообщают с эсминца. Удалось ли её поразить?

Метнувшийся на ходовой мостик вахтенный матрос вернулся ни с чем:

– Сообщают, что, возможно, ложный контакт, сэр.

Эсминец на время задробил стрельбу, продолжая рыскать на месте, постепенно оттягиваясь за кормовые углы. Эскадра двигалась вперёд.

* * *

Сказать бы, «события к северо-востоку от Нордкапа ускорялись»… но для британцев, здесь и сейчас зависящих от максимальных ходовых качеств устаревших дредноутов, всё развивалось своим, казалось бы, неторопливым 18-узловым чередом. Быстрые самолёты сидели на палубах и в ангарах. Ветер в порывах и именно из-за этих непредсказуемых порывов достигал таких значений, при которых взлёт с авианосца ещё как-то допускался, посадка – никто бы не поручился за безаварийность. Пожалуй, лишь HMS Scourge, получив распоряжение флагмана, раскрутив турбины до полных тридцати шести, убежит вперёд, установив радиолокационный контакт с противником. И будет его поддерживать, до дальнейшего…

У адмиралов, кэптенов, лейтенант-коммандеров и прочих офицеров меньших званий достаточно было времени, чтобы обдумать, обсудить, снова поразмыслить, вырабатывая и вновь меняя тактические решения. В отличие от старика Генри Мýра, его штабные специалисты, по большей части относительно молодые люди, были настроены очень оптимистично и решительно, если не сказать задиристо. Дозорный эсминец периодически обновлял разведданные, советские корабли оставались в расчётном доступе, штурманские прокладки ориентировали выход на боевой контакт примерно к нолям[163] по местному. Они в полном праве могли уповать на успех: более вульгарные янки сказали бы «надерём им задницу», снобы англичане… возможно, «зададим им жару».

Казалось, теперь-то русским несдобровать. В очередной раз.

Никто из них и не предполагал, что на самом деле всё решится гораздо раньше, и события скорее агонизировали скорой развязкой. Весьма кардинальной.

Не «если бы»

Не меньше ихнего на открытом мостике наторчался командир крейсера «Москва» капитан 1-го ранга Скопин, отсюда, с его правого крыла, наблюдая за вынужденной реактивного Як-39 на идущий в стороне траверзом «Чапаев».

Сейчас аварийный штурмовик всё ещё продолжал оставаться в носовой части авианосца, там, где и смог закончить свой пробег после посадки. По сути, перекрыв взлётную полосу, но как видно, это терпело – пока палубный настил не приведут в порядок после прожига выхлопом реактивных двигателей, все процедуры с штатной авиагруппой приостанавливались. Из летающего на палубе лишь приютившийся на корме вертолёт, доставивший с ПКР техников – разобраться. Причём предположительная первопричина отказа одного из подъёмных двигателей Як-39 обнаружилась сразу при визуальном осмотре кем-то из команды авианосца – характерное отверстие от входа пули в фюзеляже реактивной машины.

Скопин уже из ходовой рубки, в который раз приложившись к биноклю и вновь опустив, сквозь зубы костерил виновника происшествия.

* * *

Все риски этого разведывательного рейда старший лейтенант Митиков оценивал как незначительные. При правильном подходе и разумной осторожности. О вражеских истребителях заведомо предупредят с КП, самому же просто не подставляться под те же зенитки. Для него, не морского лётчика, простёршаяся под крылом без каких-либо ориентиров водная поверхность и та представлялась более стрессовым фактором.

Увидев главное – кильватер тяжёлых кораблей, Митиков не стал увлекаться – кружить и досматривать, оставаясь в угрожаемой зоне дольше положенного. Быстро просвистев над вражеской эскадрой, заложив влево, ушёл на разворот. Довольно размашистый разворот, дабы дистанцироваться – отбежать подальше от британцев, стряхнув с хвоста увязавшиеся (возможно) истребители-перехватчики.

Рассказывая кэпу, что «лететь ему не на пределе радиуса действия», и что «скорость в тысячу исключает оперативность реакции противника», он не стал распространяться в деталях. Расход керосина Як-39 на 1000 км/ч всё же весьма высок и… не то, что топлива может не хватить, просто зная особенности СВВП, у него уже вбилось в правило сохранять резерв, экономя. Особенно когда внизу море, а второй круг в непредвиденных обстоятельствах и для самолёта вертикальной посадки не исключение[164].

Поэтому пройдя некоторое время на максимуме, он начал прибирать газ, частично восполняя потерю скорости пологим снижением.

Он уже лёг на прямую возврата, выводя машину по радиокомпасу на приводной маяк, когда услышал в наушниках:

– Борт «полста три», у вас с направления на юг – пеленг 160, группа целей в плотном строю, малым эшелоном, удаление 10.

Это было неожиданно – слишком близко. По всей видимости, операторы РЛС «Восход», следящие за воздушной обстановкой, вот только что и заметили низколетящие самолёты.

Митиков решил посмотреть. Нырнул в облачный слой, пробив его, и когда выскочил из-под его нижней кромки, увидел: летят! Так и есть – впереди справа.

Не его это дело, ему лишь доложить на КП, подтвердить. По возможности опознать. Не сближаясь.

Вскинул бинокль и…

В другой бы раз уравновешенный и дисциплинированный старший лейтенант не ослушался приказа не ввязываться. Но тут руки-ноги сами дёрнулись, клюнув носом машины, поворачивая на цель. Потому что взыграло. Поневоле! Там, на фюзеляжах и плоскостях, жирнели чёрно-белые кресты и свастика!

Немцы шли «свиньёй». Сомкнутый строй классического Kette из трёх бомбардировщиков Ю-88, Ме-110 пристроились позади уступом с обеих сторон.

У него прям-таки зачесалось, сжимая ручку управления, заиграв пальцем на гашетке пушки. Нет, Юрий Иванович вполне представлял себе расстановку сил. И не собирался влезать в рисковую драку… всего лишь совершить наскок и валить!

Двинув РУД, ускоряясь, он не успевал набрать тысячу. Но близко к тому. Превышая на разгоне летящие винтомоторные машины по скорости более чем в два раза, выходя на рубеж огня секунд в тридцать. Видел, выцеливая крайний двухкилевой, как и не мог не заметить оборонительные пулемётные точки. Вдавив гашетку, коротко ударив очередью из пушки, промчал, забирая на уклонение в сторону.

А влепив – попал, не попал, – только тогда у него наступило отрезвление: «И вот куда тебя, Юра, чёрт сподобил!» Тем не менее испытывая какое-то стихийное удовлетворение.

Доложил по радио:

– Группа фашистских двухмоторных бомбардировщиков.

Как там будут разбираться с немецкими самолётами, он не знал. Но ему следовало поторопиться сесть на палубу. Чтоб не мешаться.

Пролетев оставшиеся километры не сбрасывая скорости, он запросил:

– База, я борт «полста три»…

– Ведём вас, «полста три». Курс верный, удаление четыре тысячи.

Корабль он уже видел – развернувшийся на ветер для сглаживания воздушных завихрений. Между тем с СКП всё равно предупредили, что порывистый боковик полностью нивелировать не удастся. Погода явно портилась.

По правому борту крейсера уже висел Ка-25ПС.

Выход на глиссаду, к точке начала выравнивания. Выпуск закрылков, снижая скорость, готовясь к переводу машины на струйное управление – в зависание. Перед глазами маячил – прицелом – кормовой срез корабля. Всё донельзя привычно, в расчёте посадки два внешних параметра: удаление до площадки и направление.

При переходе в вертикальный режим вдруг замигало табло отказа системы запуска одного из подъёмных двигателей. Скорость резко пошла вниз: автоматика запрограммированно во избежание сваливания на нос гасила мощность маршевого двигателя.

– КП. Отмена! – снова переходя в горизонталь.

«Як» успел просесть, неуверенно набирая скорость, Митикову пришлось буквально уклоняться от накатывающей в лоб надстройки корабля. Самолёт лёгким креном на правое крыло прошёл почти вровень с мостиком.

– «Полста три», что случилось?

– Отказ одного из ПД. Попробую аварийный запуск с подкруткой.

Там, внизу, явно замешкались. В подобных обстоятельствах посадка на палубу крейсера исключалась, лётчику только и оставалось, что катапультироваться.

Спустя пару минут Митиков подтвердил, что ПД так и не отреагировал на попытку запуска.

– Похоже, бобик сдох. Не сяду, – у него было до невозможности паршивое настроение. Представил, как его мокрого, точно гуся общипанного, выгружают из спасательной вертушки. Потерять машину в первом же боевом вылете! А с учётом её технической ценности (движки, БРЭО[165]) для нынешнего СССР это почти преступление. Он ещё раз повторит:

– Не сяду, – уточнив: – В вертикальном режиме.

С намёком.

Там, внизу, намёк поняли сразу.

– Попробовать по-самолётному сесть на «Чапаев»? – с ним уже разговаривал кэп. Быстро он…

– Скорость всё равно будет большая. Тормозного парашюта нет. Да и не помог бы он. Порву стопперы и вылечу за борт. Чисто по-самолётному не получится. Если только вполуприсядку…

– Как, как?!

– Вручную. Промежуточным способами посадки между по-самолётному и по-вертолётному, на одном ПД, а у подъёмно-маршевого – сопла в промежуточный режим. Но это наверняка выведет полётную палубу из строя. Прогар настила. Командир авианосца не согласится.

– Только если командующий не прикажет. А он прикажет.

Быстрота, с которой договорились кэп и Левченко, в другой бы раз вызвала удивление. Сейчас же, на нервяке ему даже думать о таких нюансах было не к месту.

– «Полста три», есть разрешение на посадку.

Выполнив круг, он увидел, что «Чапаев» уже лёг на курс, набирая ход вслед за успевшим набежать на ветер «Кондором». На палубе суетно готовились к приёму, в провалы лифтов убиралось всё лишнее, последние из боеспособных истребителей.

Примериваясь к двухсотметровой полосе авианосца, Митиков резонно оценивал свои шансы как очень даже неплохие. У Як-39, изначально рассчитанного на укороченные взлётно-посадочные режимы, была увеличена площадь плоскостей, плюс добавлена механизация, что позволяло держать заметно меньшую скорость без риска сваливания.

«И на почти бескрылом „тридцать восьмом“ умудрялись, а уж на этом…»

Предвидя шатания самолёта при ручном и по сути аварийном управлении струйными рулями, подумав, а на подумать у него не так-то и много было времени, он всё же решил отключить автоматику принудительного катапультирования. Считая, что сумеет проконтролировать машину на критических углах, тогда как определяющая кренение самолёта гировертикаль может попросту автоматически выдать сигнал на систему и…

«Выкинет из кабины и не спросит. Все старания насмарку», – лишь ладонью тронул рычаг катапульты, типа, попробовав: на месте, под рукой, успею, если что.

Включил подъёмные, световой сигнал о незапуске ПД-2 горел, двигатель так и не проснулся. Нажал на кнюппель перевода поворотных насадков реактивного сопла ПМД в вертикаль, плавно выбирая угол отклонения. Поднимая обороты ПД-1.

Ему надо было выдерживать точную глиссаду, балансируя на крыльях и двух двигателях. Здесь ему требовалась помощь РП[166], так как из кабины самолёта сложно было реагировать без запаздывания на рыскания машины вверх-вниз. Хорошо, что хотя бы понятны были примитивные сигналы визуального диспетчера посадки, стоящего в корме авианосца с вытянутыми в руках флажками. Но основные указания ему давали с СКП «Кондора», глядя со стороны – оба авианесущих корабля шли траверзом.

Проблема была в том, что 13-узловый крейсер неизбежно начнёт отставать от «Чапаева». Надо было ловить момент. Авианосец уже набрал полный ход, вместе со встречным ветром доведя скорость воздушного потока над палубой до свыше сорока узлов. Его об этом известили.

– Спокойно, «полста три», будем садиться.

– Удаление?

– Четыреста. Проверь скорость.

– Держу…

– Поддерживай ножкой. Скорость, «полста три», скорость! Придержи вертикальную!

Сама посадка со стороны, наверное, выглядела почти как катастрофа. Аварийная машина, как он и ожидал, показала норов, из-за рассогласования тяговых усилий раскачиваясь по углу тангажа. Эти шатания он компенсировал взятием ручки на себя, дросселированием, не допуская моментов пикирования или кабрирования.

В идеале ему бы зацепиться за самый край полётной палубы. Не получилось. Проскочил чуть дальше. Тут же сказалось влияние подстилающей поверхности, даже на проскальзывании машина вдруг подкинула хвостовую часть вверх, соответственно клюнув носом. Выровнял и всё равно ударился передней стойкой шасси о палубу. Шасси выдержало, заметно погасив при этом скорость. Второй подскок уже был лёгкий…

Всё! Катился!

Сбросил обороты, вырубил движки, ударил по тормозам.

А сзади…

По логике сильно пожечь полётную палубу скользящий на пробеге, а не зависший на одной точке СВВП не должен был. Будь она покрыта металлическими листами. Палубный настил советского авианосца состоял из деревянного покрытия толщиной 50 миллиметров, пропитанного огнестойким составом, но не рассчитанный на тепловой удар в 800 градусов по Цельсию. Миновав кормовой срез, реактивная машина мигом его прожарила раскалёнными газовыми струями, устроив локальный пожар. Огонь тут же сбивали из брандспойтов струями воды рассредоточенные вдоль полосы матросы, подняв целые завесы пара вперемешку с клубами дыма.

Як-39, дымя резиной колёс, гасил инерцию пробега. Практически успев затормозиться сам. Завязнув в растянутой в носу корабля аварийной сети, самолёт встал.

Казалось, всё. И можно перевести дух. Рука потянулась отстёгивать ремешки. Как вдруг на приборной панели вспыхнула красная лампочка, сигнализирующая о пожаре в подъёмно-маршевом.

Его снова захлестнуло выбросом адреналина. Сзади не пойми что творится, застилая то ли дымом, то ли это водяным паром, на остеклении фонаря будто бы отражаются оранжевые всполохи. Горим?! На приборной доске мерцающая какофония из огоньков, стрелок и цифр. И панически кричащая лампочка: «Пожар!» В мозгу картина: взрыв, огненный клубок вспыхнувшего керосина. Ткнуть ли в кнопку «Авар. сброс фонаря», дёрнув рычаг катапульты… тело уже всё сжалось, предваряя вдавливающую потроха перегрузку.

Так же вдруг аварийная лампочка потухла. Точно потухла! Вздрогнул на стук в фонарь – чья-то почему-то скалящаяся физиономия машет ладонью, типа: «эй, живой?!»

Приехали.

* * *

– Вовремя сел.

– Что?

– Говорю, вовремя сел. Погода.

За плотно закупоренными иллюминаторами подвывало порывами. Остекление кропило дождевыми каплями. Море крылось пенными барашками, пока умеренной качкой, но то ли ещё будет.

– Да, погода. Погода в этот раз играет не на нашей стороне, – Скопин слушал вполуха, отвечал машинально, занятый другими текущими вопросами. События нештатной посадкой на авианосец не ограничивались.

В воздухе в интересах ПЛО всё ещё находились патрульные вертолёты. И будут оставаться, насколько ещё позволят метеоусловия. Пока всё внимание приковывал аварийный «Як», одна из вертушек отработала по-боевому, потопив подлодку. Акустики ГАС «Орион» брали её неуверенно, долго сомневаясь – есть там кто или нет, но англичане выдали себя работой радара и по большей части радиопередачей.

Ключ радист субмарины отбивал недолго, скрытый облачностью «Камов», полагаясь на бортовую РЛС, прошёл над точкой, сыпанув с километровой высоты глубинные бомбы.

Помимо рыскающих на курсе опознанных Митиковым бомбардировщиков люфтваффе, операторы «Восхода» вели ещё одну цель, по всем признакам – тихоходное и низколетящее – самолёт-разведчик. Его долго не трогали («Чапаев» поднять на перехват ничего из своих истребителей не мог), подпустили ближе в зону уверенного поражения зенитной артиллерии и сбили.

– Этот тоже успел что-то передать в эфире? – спросит кэп.

– Да, – пожмёт плечами старпом, как-то не очень волнуясь по этому поводу.

А немцам, можно сказать, и вовсе повезло. Эскадру за обложившими эшелон дождливыми тучами они не нашли, хотя и пролетели всего в пятнадцати километрах стороной. Развернувшись, взяли обратный курс. За ними присматривали в РЛС. Ракеты Скопин пожалел.

То, что один из Ме-110, подвергшийся обстрелу во время миссии, до берега не долетел, было зафиксировано в боевом журнале пунктуальных немцев пропавшим бéз вести экипажем.

Наконец отправленный на «Чапаев» техперсонал определился с причиной отказа на самолёте ПД-1. Старший ремонтной группы вышел на связь прямо из вертушки, доложить. Кэп выхватит трубку радиостанции, лично переговорив.

– Когда закончите? Ага, нормуль. Проблем не будет?..

Из всех объяснений, если убрать специфику терминологий, понял главное: двигатель цел, перебито управление режимами, из-за чего автоматика выдавала запрет на запуск. Самое свинство было в том, что перебито по факту одной и в некотором роде случайной (шальной) пулей.

Пулю выковыряли, установив: не 12-миллиметровая, значит, не с «Уайлдкета». А опытные местные быстро определили калибр 7,92-мм немецкого MG-17. То бишь не дуркани Митиков со своей импульсивной атакой, ничего бы не случилось.

– Значит, так. Штурмовик привести в порядок, в боевое состояние. Керосин? Да хоть с вертушки сливайте. Самолёт должен быть исправен и готов к взлёту в любой момент. На непредвиденный случай. Любой! Влепят в «Чапай» торпеду, и что – всё на дно прахом? И вообще, сдавать технику следует в лётно-годном состоянии. Что непонятного я говорю? – продолжая выговаривать в трубку, кэп уже непонятно к кому обращался, перевёл взгляд на недоумённое лицо старшего помощника. – А вы что думали? Прибудем в базу, пройдём таможню НКВД и, может, чуть погодя, но нас обязательно начнут трясти на всё наше движимое и недвижимое. В первую очередь на Большую землю в КБ Камова поедут вертолёты, полагаю, обойдутся парой-тройкой единиц. Но единственный СВВП – обязательно. Вместе с техперсоналом и лётчиком. К Яковлеву. То-то парень будет рад. А потом приедет научный десант и начнёт ковырять всю нашу электронную начинку, высокоточное оружие, и вместе с нашими спецами тоже увезут.

Взгляд кэпа слегка поплыл, и Геннадьича буквально макнуло в воспоминания минувшего: жаркая Камрань, где прямо в бухте на стоянке флота начали раздевать тяжёлый атомный ракетный крейсер «Пётр Великий», затем Владивостокский рейд…

Всё как будто из другой жизни. И всё повторялось. И не поспоришь в праве и необходимости государственной машины функционировать так и никак иначе. А люди, люди лишь нужные делу винтики.

– А я ещё удивился, как так Левченко без проволочек дал добро на «Чапаев», невзирая на порчу палубы, – осторожно заметил вахтенный капитан-лейтенант из БЧ‐3.

До кого-то из здесь присутствующих на ходовом мостике, по всей видимости, только начинало доходить, как оно будет.

– А куда ему деваться. Стояли бы с Осадченко по стойке смирно на ковре перед Хозяином, а тот: «А всё ли ви сдэлали, таварищи, для таво, чтоби сохранить для советской авиапромышленности столь ценный летательный аппарат?»

А? Как вам версия? Так что соображает вице-адмирал. Или кто-то из его штаба. Потому что головняка у него сейчас выше крыши: дотащить домой символ-линкор, чай, не абы что – «Советский Союз».

* * *

В Москве тем ответственным товарищам, кому положено было быть в теме, боевой поход Эскадры Открытого океана признанно виделся практически завершённым. Главный среди всех товарищ Сталин опирался на полученные ранее доклады. По флотской теме он упомянёт как бы скользь, но по части удовлетворённо: «Англичане, конечно, теперь надолго запомнят наших…» – Верховного главнокомандующего на данный момент больше занимали дела на сухопутном фронте, где всё тоже складывалось для советской стороны относительно благоприятно. Ему докладывали: военное руководство союзной коалиции оказалось в тупике, их войска к каким-то экспансивным действиям, в соизмеримом по их понятиям балансе затрат и несомых при этом потерь, уже были неспособны. Ожидалось сведение всего конфликта в переговорно-политическую сферу.

Адмирал Кузнецов обладал более полной и действительно последней информацией с моря. Левченко обязательно информировал штаб Северного флота о серьёзном повреждении линкора и выходе из ранее рассчитанного графика движения. Как и о том, что британская эскадра, а точней, целое соединение по-прежнему представляет угрозу.

Перед наркомом флота лежала радиотелеграмма от вице-адмирала: «…Более десятка вымпелов, включая крупные корабли линейного класса, продолжают преследовать…», – как и полученная информация – противовесом – от косвенных источников по каналам разведки о том, что британцы вынуждены сворачивать операцию в Баренцевом море из-за испытываемых трудностей с топливом.

К данным косвенных источников Николай Герасимович отнёсся с некоторым недоверием, считая, что при необходимости британский флот смог бы обеспечить топливную логистику. Другое дело, и это мнение высказывалось большинством штабных специалистов: не станут англичане расширять операцию сверх пределов, прекрасно понимая все риски пребывания в виду вражеских берегов, где противник может в полной мере использовать преимущества близости своих баз. Тем более что эскадре Левченко там и действительно осталось пройти каких-то 250 миль. И пусть береговая авиация из-за погоды уже не сможет их полноценно прикрыть, но ведь и английская палубная тоже выпадает.

Ответственные офицеры службы береговых аэродромов в полках ВВС Северного флота скептически взирали на затягивающие небо дождливые тучи, обещавшие в довесок ещё и обледенение на эшелонах. Констатируя:

– Определённо нелётная. Только гробиться. Море холодное, прыгай, не прыгай, считай всё одно – хана. А моряки, – рассуждали не моряки, лётчики, – это их флотские дела. Их там и подлодки вышли прикрыть. Там и целый линкор «Архангельск» с эскортом выдвинулся. Сами справятся.

Ситуация, когда линейный корабль Владычицы морей обратит свои орудия против бывших хозяев, почему-то настырно оставалась на слуху. В целом, наверное, объяснимо. Если те же встречные бои «Шерман» на «Шерман»[167], как и стычки ленд-лизовских краснозвёздных «Спитфайров» с однотипными истребителями с опознавательными знаками страны-производителя ничего похожего не вызывали, то дредноут очевидно слишком большая железяка – 30 тысяч тонн монолитного металла на плаву, – чтобы не обращать на себя внимание. Даже в удалённом представлении. Да и орудия на нём немалые.

Сталин и тот поддастся настроениям, усмехнётся в усы:

– Передали на свою голову, – бросив тигриным прищуром наркому: – Но наш-то лучше.

О скверном состоянии «Советского Союза» докладывать Верховному Кузнецов не спешил. Немного самонадеянно, зная, как опасно скрывать от Хозяина факты. Но как профессиональный моряк Николай Герасимович не верил, что пара торпед способна остановить корабль водоизмещением 60 тысяч тонн. Во всяком случае, надолго.

«Получил контузию, оправится», – рассуждал адмирал флота.

Верил в это и Левченко. Тем более ему пообещали с машинного, что дадут…

Пока же линкор пытался тянуть «Кронштадт».

Для моряков боцкоманд это было сплошное мучение, усугублявшееся неудачами. Дважды на борт «Советского Союза» подавали лини, чтобы завести двухдюймовые буксировочные концы, и оба раза они обрывались, тяжёлую тушу линкора упрямо ставило лагом. «Кронштадту», кораблю весом в 35 тысяч тонн, длиной 250 метров, далеко не виртуозу для таких дел, удерживаясь подле дрейфующего флагмана на минимальных ходах, самому приходилось непросто – управлялся с трудом.

На третьей тягомотной попытке «Союз» всё же заворочался сам, пустив ды́ма, забурлив из-под кормы. Двинув. Тяжело. Не торопясь.

Непропорциональные решения

В разгар всех перипетий решилась проблема ходовой части «Кондора». На мостик с «низов» позвонил командир БЧ-5, обрадовав:

– Правую турбину. Запустим. Опробуем. Пойдёт дело – хорошо. Заглушим, ещё раз проверю по валолинии, нет ли разноса. Будет в смене режимов нормально, значит, ещё побегаем.

Кавторанг излагал подчёркнуто рублено, обрезая все потуги расспросить, что там да как. Скопин и не настаивал. Главное, чтоб заработало, а всё остальное после, письменным отчётом.

– Добро, Сергей Юрьевич.

– Тогда даём. Помалу.

Команды на прогон правого эшелона на пост дистанционного управления ходового мостика поступали сразу. Машинный телеграф отзвякивал, сменяясь с «малого» на «средний». Крейсер понемногу набирал. Процесс, понятное дело, растянулся, но в итоге кратковременно, но догнали близко к максимальным оборотам, и там, внизу, прекратив подачу на ГТЗА, взяли паузу. Проверять.

Позвонит он уже спустя час с лишним, подтвердив:

– Ещё побегаем.

* * *

– Теперь и убежать сможем. До Колы.

Скопин ответил понимающим взглядом, с командиром штурманской БЧ они как-то сразу нашли общий язык.

За то время, пока гоняли свою коробочку, вводя в режим правую энергетическую линию, ребята с «Чапаева» доложили: «Як-39 готов, и если что, то в любой момент…» Однако Осадченко категорически возражал, дескать, полётную палубу ещё даже полностью не восстановили, чтобы снова пожечь. Левченко безоговорочно поддержал запрет.

Тут всё было понятно. Как и предвиделось. СВВП предстояло посидеть в гостях, и как бы уже не до самого бéрега. До Колы. Соответственно, разделять авиатехников и их подопечную реактивную машину тоже как бы было не с руки. А там и вертолёт так же задерживался на палубе авианосца. Лётчиков и остальных, типа, повели «кормить и привечать».

– Началось раздербанивание…

Пустые слова… чему быть, того не миновать. Да и по разумению: портить палубный настил авианосца без экстренной на то необходимости?..

Сейчас, на актуальный момент, превалировала проблема с охромевшим флагманским линкором. И это была общая проблема, как оказалось, для всей составляющей эскадры, вынужденной ориентироваться на самый тихоходный корабль. «Советский Союз» вроде бы убедительно покатил своим ходом, но больше пяти-шести узлов никак не выдавал, тяжеловесно, точно утюг, вгрызаясь в волны, по-прежнему сохраняя крен.

На мостике ПКР по выделенке УКВ станции Р-860 ожидали каких-то прояснений со стороны командующего. В радиорубке пиратски прослушивали внутриэскадренный обмен, сигнальщики отслеживали флажные и ратьерные перемиги. Потому как всё находилось в какой-то подвешенной ситуации, Левченко не спешил информировать пришельцев, а это напрягало.

Пока всё – из внутриэскадренного обмена – сводилось к выяснению, есть ли какие-то перспективы «Советскому Союзу» восстановить ходовые качества или придать ему бóльшую скорость движения. Командир линкора Иванов вроде бы как настаивал на дополнительной буксировке линейным крейсером. Москаленко возражал, ссылаясь на предыдущие неудачи. Левченко в эти диалоги не вмешивался, каких-то отдельных распоряжений за подписью командующего не отмечалось. Как видно, до поры радиостанция флагмана вела интенсивный кодированный обмен дальней связью, и на том конце, не иначе, был штаб флота, а то и сама Москва.

* * *

– И что дальше? – вопрос был как бы на поговорить, но отнюдь не праздный. Кэп и штурман продолжали торчать на ходовом мостике, изнывая от неопределённости.

– Мы телепаемся, и этот уже почти час, как висит на хвосте, выдерживая дистанцию на грани радиогоризонта. Эсминец? Судя по отражённому сигналу, похоже – да, малоразмерный. Активно фонит радаром и периодически строчѝт британским кодом. Кому? Я уверен, что главным силам, что идут позади. Не понимаю я Левченко, чего тут ещё думать?

Скопин, едва с поста РЛС засекли надводную цель по пеленгу 270, вышел по выделенке на флагманский КП, доложив, описав суть ситуации и свои опасения. Там приняли, заверив, что доложат командующему. И пока реакции ноль.

Посты радиоэлектронной разведки отмечали снижение интенсивности радиообмена, как и работы радаров с направления, где последний раз фиксировали британское соединение. Однако полагаться на специалистов РТР следовало с оговоркой – противник мог намеренно уйти в режим радиомолчания. Тем более имелось подозрительное исключение в виде этого самого корабля дозора в шестнадцати милях за кормой.

– А вообще, чего гадать да предполагать, поднять вертушку, глянет бортовой РЛС…

– Ветер уж больно коварный, с порывами. При скорости более 18 м/с возможно схлёстывание лопастей на критических режимах. Не угробим вертушку?

– Да, ветер дрянной, но Датским проходили, по-моему, и то хуже было. Поговорим с лётчиками, кто там у нас из самых опытных экипажей.

– Товарищ командир, – окликнул вахтенный, – вызов с флагмана.

Наконец на трубке радиотелефонной связи Р-860 оказался сам вице-адмирал, торжественно сообщив – информация об отходе британцев подтвердилась.

В штабе Северного флота приняли радиограмму одной из подводных лодок завесы, Щ-404 обнаружит большое соединение противника, установит его точные координаты и укажет курс, из которого следовало, что англичане действительно повернули назад.

Только потом выяснится, что радист-шифровальщик «Щуки» при передаче курса неверно отстучал, спутав восток с западом.

Британские эсминцы загонят советскую лодку под воду, утюжа глубинными бомбами. Снова выйти в эфир, чтобы исправить ошибку, она сможет лишь через два часа.

– Хрень какая-то, – Скопин склонился к штурманским отметкам, – так, смотрим. Митиков видел их тут. А вот координаты, что дала подлодка. И они хотят сказать, что британское соединение за всё это время намотало столько миль, чтобы вот прям сейчас повернуть назад?

Сообщите на флагман: сомневаюсь в предоставленной информации, намерен произвести радиолокационный обзор поисковыми средствами вертолёта.

Взлетевшему «Камову» достаточно было подняться на полуторакилометровую высоту, чтобы заглянуть за радиогоризонт и увидеть…

Передача данных с борта вертолёта на обработку в БИЦ осуществлялась в автоматическом режиме, локализуя дистанцию, курс, скорость как всего британского соединения, так и отдельных кораблей.

Снимая показания с выносного индикатора, штурман быстро вручную сделал вычисления прямо на полях карты.

– Их средняя скорость – не особо, в пределах двадцати узлов, но при сохранении существующих условий есть все основания к ночи оказаться вовлечёнными в артиллерийскую дуэль с кораблями, как я предполагаю, линейного класса. Нам так и крейсерские калибры смерти подобны.

– Вот же сука… и вся эта красота прёт на нас, – кэп взялся за гарнитуру радиостанции, сообщить на флагман плохие новости.

* * *

– Не понимаю я Левченко, чего он тянет?

– А какая альтернатива? – очень спокойно крыл штурман. – Оставить линкор? Не может он его потерять. Сталин не простит, любит он всё монументальное, а тут любимая игрушка и символизм – «Советский Союз» – в одном флаконе. Опять же, вопрос честолюбия. Одно дело прийти с триумфом. И с артефактом. А перенести флаг на «Кронштадт» и бежать, бросив повреждённый корабль? Мало чести.

– Какая-то презервативная позиция – и удовольствие получить, и проблем на конец не намотать. Это безответственно – держать всех подле. «Чапаев» уже можно было бы отпустить. У нас и вовсе позиция привилегированных. Понятно, что мы сейчас единственное ПЛО эскадры. Уйдём, а вокруг да окрест будут ходить косяками субмарины. Район тут такой: британцам конвойные операции не в диковинку, и немцами намоленный – гнездятся где-то в фиордах наверняка. И пусть там на подходе лидер и два эсминца, способные хоть как-то прикрыть от субмарин, но что это меняет, если в перспективе надводный бой с превосходящими?

* * *

Вице-адмирал Левченко искал варианты. И не находил.

Сохранить консолидацию? Разделиться, направив линкор неочевидным курсом, в надежде, что противник его потеряет?

Запросить настоятельно у Головко авиацию? Уже сейчас над морем фактически сплошной ковёр из серых туч нижней кромкой не выше трёхсот метров. В таких условиях экипажам торпедоносцев увидеть вражеские корабли можно, только если проходить прямо над ними. А если принять в учёт метеосводку «дожди на эшелонах со срывами снежных зарядов», воздушная операция, вероятно, будет сорвана ещё на начальной стадии, и многим лётчикам по возвращении, скорее всего, придётся выпрыгивать над сушей с парашютами. Отдаст ли Головко приказ? Ради линкора. Со столь мизерными шансами на успех. Вряд ли.

Куда ни кинь, всюду клин. «Советскому Союзу» не убежать и не избежать. Будет ли при нём линейный крейсер или нет… сколь долго «Кронштадт» сможет галсировать вокруг шестиузлового линкора под огнём, с учётом, что артиллерия у него там у самого повыбита? Лидер «Баку» и две «семёрки»[168], они даже в убийственную атаку выйти не смогут, и не потому, что мало их. У противника там своей контрминоносной своры будет более чем – не дадут. Как и не дадут им заняться спасением команды, когда таки добьют линкор. Надеяться на благородство просвещённых мореплавателей? Увольте. Перетопят всех, и дело с концом.

– Если только они со своими поисковыми средствами вертолёта не ошиблись…

Начальник штаба взглянул на командующего без тени укоризны, догадываясь о ходе его мыслей: побуждение усомниться в предоставленных данных – всего лишь законное желание верить в другие, более удобные обстоятельства. Однако досель сомневаться в технических средствах союзников из будущего или в неверном ими интерпретировании информации не приходилось.

Капитан 2-го ранга честно попытался обелить ожидаемое фиаско:

– Мы и без того сделали немало, уничтожили ударный авианосец, несколько боевых кораблей, крупный войсковой транспорт-лайнер и те пузатые «Либерти». Мы и так вышли за пределы, по сути, истратив весь лимит отпущенного везения.

– Я знаю наши пределы, – не был бы адмирал крайне расстроенным, брошенное сошло бы за раздражение.

Начальник штаба как и не заметил, решая для себя непростые задачи.

– Гордей Иванович, дальнейшее пренебрежение угрозой, исходящей от противника, чревато. Линкор обречён. Практически обречён. Личный состав придётся снять, на это уйдёт немало времени, поэтому необходимо заняться этим уже прямо сейчас. Оставим минимальный наряд: в машинном и в трюмах аварийные партии должны продолжать работы. Вдруг успеют. Остальным кораблям уходить. Сколько «Кондор» даст? Двадцать узлов? Нельзя допустить того, чтобы небронированный крейсер попал в огневой контакт или с ним что-то случилось. Ничто не мешает британцам выслать вперёд на опережение 30-узловые тяжёлые крейсеры со всякой мелочью.

Линкор от вражеских подлодок прикроют лидер «Баку» и эсминцы. Им тут всего час нужен добежать. Они же, если британцы настигнут линкор, – кавторанг словно избегал названия «Советский Союз», – они же в виду неизбежной угрозы снимут оставшихся людей и торпедируют корабль.

– Нам следует доложить в штаб. Обо всём.

– Разумеется.

Надо было подготовить почву.

О характере полученных повреждений, причинах и возможных причинах, с предварительным анализом, повлёкших столь значительные проблемы, они уже сообщали. Как и доложили о принимаемых мерах для восстановления корабля. И о времени, которое на это потребуется.

Сейчас им предстояло донести, что этого времени у них, вероятно, не будет.

«По предварительным расчётам, если противник не оставит своих намерений, изменив курс или скорость, предположительное время артиллерийского контакта, подчёркиваю, выход вражеских линкоров на дистанцию стрельбы главных калибров исчисляется несколькими часами. Ко всему, есть все основания полагать, что в составе вражеского соединения числится линкор типа „Кинг Джордж“, корабль, обладающий скоростью хода под 28 узлов, а также и то, что неприятель может бросить авангард из быстроходных кораблей, включая тяжёлые крейсера. В связи с чем допускаю возможность огневого контакта намного раньше».

Быстрого ответа они не ждали, как и ожидали всякого, включая категорические приказы из разряда «ни шагу назад».

Квитанция из штаба флота: «Линейный корабль „Архангельск“ атакован подводной лодкой, получил торпедные попадания и возвращается в базу», – настроения не улучшила. Впрочем, моральной составляющей всё и ограничилось – старый дредноут в сложившихся обстоятельствах уж точно не воспринимался какой-то значимой палочкой-выручалочкой.

По высокому тарифу

Разговор Скопина с командующим продлился минут пять, не больше – поджимало у Левченко, которому, если и начинать аврал, то надо бы уже сейчас, в общем-то, не дав много времени на обдумывание. А он долго и не раздумывал, взвесив в разумных пределах выбранный вариант и вероятности, капитан 1-го ранга Скопин вернул трубку радиотелефона вахтенному, отдавая необходимые распоряжения.

Решение принято. Его командирской ответственностью. Вызов старших офицеров корабля на тактическую летучку: поставить перед фактом, выслушать какие-то соображения специалистов, если что-то осталось неучтённым, раздать указания.

Сомневался ли он? Совсем немного, привычно взвешивая затраты и результаты. И не обязательно въевшимся в голову постперестроечным извращённым прагматизмом, скупердяйничая на невосполнимые средства и ресурсы крейсера. Уже зная план Левченко, он не списывал того, что вице-адмирал будет цепляться до последнего, пытаясь сохранить свой флагман. Что в итоге, в неизбежно скверном развитии ситуации приведёт вместе с гибелью корабля к большим людским потерям.

Гордей Иванович снизойдёт до личного доведения своих намерений командиру крейсера «Москва», за контекстом которого несложно было угадать невысказанную просьбу: «Можете ли вы своими боевыми средствами что-то предпринять, чтобы остановить или отсрочить противника?»

– Эта его затея – двинуть линкор к норвежским берегам, типа, никто не заметит, не сработает, – комментировал каперанг штурману. – При наличии у противника радаров попытка заранее муторная и с мизерными шансами. Шесть узлов – это медленно, очень медленно. Далеко уйти не успеет.

Штурман уже расстелил на столе в кают-компании карту, наметил по предложенному командиром плану действий курсовые пунктиры, начав проводить предварительные вычисления.

Кого-то из вызванных «бычков» ещё не было – не столь важно, – нетерпеливо отбарабанив пальцами по столу, кэп решительно начал:

– Это мы́ сделаем финт. Эскадра пусть ползёт. Под взглядом эсминца. Мы же на хорошем ходу удалимся за радиогоризонт, склонившись к югу, совершив обходной крюк. И выйдем на британское соединение как бы со стороны норвежских берегов. С юго-запада. Чтобы ударить «Вихрем».

Среди офицеров пробежало оживление.

– Вот смотрите, – кэп привлёк всех к карте с уже намеченной траекторией движения. – Примерно вот здесь загодя вскинем «Камова» на РЛС-обзор – нам нужно будет удостовериться, что противник следует тем же курсом, скоростью и не изменил походный порядок. Обновляем расчёты выхода на рубеж атаки и следуем далее, по-прежнему оставаясь вне видимости и обнаружения. Практически дадим им самим накатить на нужную нам дистанцию.

Народ изучал, переговариваясь.

Сам Скопин подумал, что в его плане тут есть один узкий момент. «Пока мы будем оббегать свой крюк, англичане возьмут да и выдвинут быстроходные корабли во главе с „Кинг Джорджем“, догнав и устроив трёпку Левченко».

Но не стал сейчас говорить об этом, надеясь, что если противник и планирует подобный бросок, то позже, достаточно сократив дистанцию с советской эскадрой, чтобы минимизировать зазор взаимной поддержки между своим авангардным отрядом и тихоходным кораблями соединения. Так было бы тактически правильно.

«Мы же должны успеть сделать всё раньше».

– Допустим, они запеленгуют вертолётную РЛС?.. – высказал, наверное, общее сомнение командир радиотехнического дивизиона.

– Возможно. Вопрос, как отреагируют. Мощные дециметровые корабельные РЛС «Ангара» и «Восход» они уже наверняка запомнили. Вертолётный радар другого диапазона. И импульс там не более 55 кВт. Я сейчас даже не говорю, что излучение с вертушки может быть идентифицировано как работа самолётного радара. Не настолько я высокого мнения о британских пеленгаторах и специалистах.

Здесь все вроде бы как согласились, хотя начальник РТС вновь заметит, что зная, какие диапазоны сейчас наиболее распространены на флотах, запеленговать сантиметровые частоты британцам как раз таки будет менее проблемно.

– Далее. Само соединение противника, как мы обратили внимание, придерживается радиомолчания, отключив свои радарные установки на излучение. Поэтому когда мы выйдем из тени радиогоризонта, нас не должны засечь вплоть до рубежа атаки.

– А если всё-таки к тому времени, когда мы уже сблизимся, они станут периодически мазать горизонт РЛС, например, с эсминцев эскорта?

– Да, я помню: ни один план не выдерживает столкновения с реальностью и не застрахован от случайностей. Если уловим работу радаров… берег относительно близко, мало кто тут идёт каботажным трафиком. Можем изобразить тихоходную 12-узловую одиночную цель. Тем паче будем идти с неочевидного направления, курсом уловного сближения, м-да, – кэп с ухмылкой почесал подбородок. – Жаль, что мы присесть не можем, а то надстройка уж больно высока. Или подкрасться из-за угла. Островок бы нам…

…Мечтательной интонацией про островок Скопин вдруг вспомнил, как они ловко на здоровенном ТАРКР лавировали среди архипелагов в южной части Тихого океана. Даже вздохнул, памятью: во, было дело!..

Вмешался штурман:

– Всё это имеет смысл лишь при определённых обстоятельствах и если мы обратим на себя внимание раньше расчётного. На данном же этапе нам известно: британское соединение придерживается достаточно компактного походного построения. Как я полагаю, связано это с необходимостью противолодочного эскортирования, стянув кольцо охранения. Овцы пасут стадо.

– И это очень хорошо, – снова вступил кэп, – в плане накрыть побольше одним ударом ЯБЧ. Опираясь на пассивность британцев в плане радиолокации, считаю, что ничто нам не помешает быстро, хорошим ходом сблизиться на дистанцию удара. Совершаем пуск и быстро же уходим.

И посмотрел на подчинённых. С вызовом. Потому что именно на этом этапе был риск. И немалый. 24 километра заявленной дальности действия «Вихря» – это откровенно маловато. Придётся слишком близко подойти к противнику, у которого вполне себе дальнобойная артиллерия. Двадцать четыре кэмэ для тяжёлых британских крейсеров, коли таковые есть в составе вражеской эскадры, с их 203-мм главного калибра, это, конечно, им на предел, но ГК линкоров перекрывают это расстояние с лихвой.

Здесь снова напомнил о своём предложении установить ядерную боевую часть на ракету комплекса «Шторм» офицер-специалист 6-го отдела РТБ, что позволило бы стрелять с безопасной дистанции. Скопин и в этот раз ответил отказом.

– Нет, – покачал головой, прекрасно видя разочарование офицера, желавшего себя проявить, – я не сомневаюсь в вашей компетенции, товарищ старший лейтенант. Я сомневаюсь в компетенции металла, поставленного в нештатную задачу. Считайте, что у меня чуйка и паранойя, что что-то пойдёт не так с этой переделкой. Потеряем ценный и невосполнимый 40-килотонный боеприпас впустую. Но дело даже не в этом. Немаловажная составляющая применения именно РПК «Вихрь» – сброс ракетой СБЧ[169] в точке поражения, предустановленной перед стартом на нужную глубину подрыва. Основное поражение кораблям будет нанесено мощной гидроударной волной.

* * *

Особист подойдёт, опоздав, сядет напротив, заговорив тихо, стараясь приватно – из кают-компании ещё не разошлись:

– Вы знали, что если бы на то не было технической необходимости, на эту операцию с корабля изъяли бы все спецбоеприпасы?

– Могу понять, – ответит Скопин, – окажись мы согласно плану в исходной точке плюс-минус 2016 года, летучий голландец с ядерным оружием на борту мог бы спровоцировать непредвиденные конфронтации. В зависимости от ситуации.

Глянув исподлобья:

– А у вас, товарищ полковник, весьма своеобразная манера начинать с предисловия. Давайте уж прямо…

– Хорошо. Так ли необходимо и оправдано расходовать ядерный заряд? Это будет уже второе боевое применение, – увидев реакцию командира корабля, полковник как бы примиряюще поднял ладонь. – Я ни в коем разе не посягаю на вашу компетенцию, наше положение и в самом деле, наверное, требует действовать по новым правилам. Тем не менее, в полученном мною перед отправкой досье вы характеризуетесь как человек, склонный к быстрым и порой радикальным решениям, и у меня есть определённые инструкции именно на подобные случаи. Верите, нет, но я продолжаю вести письменную отчётную работу, уж не знаю, дойдёт ли всё до вышестоящего адресата. Вы же понимаете…

– Да понял я! – нейтрально не получилось… громко. В голове запрыгало на эмоциях: «Вот так и тянется за тобой в личном деле…»

После того рокового приказа, когда они впутались в фолклендскую стычку, он, казалось бы, навек зарекся лезть на рожон.

«Да только как тут не лезть, когда иного не остаётся? И мы здесь, со всем своим носимым – конечно, несомненный „рояль“. Но отнюдь не неуязвимый. Подумать и одуматься? Не-е-т, „тронул – ходи“, как говорят шахматисты».

Пришлось повторять суть плана отдельно для полковника КГБ, терпеливо доводя все узловые моменты.

– На словах красиво…

– А мы и сделаем всё красиво. Враз обнулив всякие их желания давить дальше. Воздушный подрыв, уничтоживший пару десятков самолётов, я так думаю, должного эффекта на противника не произвёл. А вот когда из воды встанет колонна охватом в шестьсот метров и высотой под полторы тысячи, тут обделаются и самые смелые!

Тут и моральная сторона. Что ж мы, дрались, бились всю дорогу, людей теряли, средства, а теперь под конец взять и слиться? Меня мои ребята не поймут, – Скопин качнул головой в сторону всё ещё что-то обсуждающих офицеров. – А какова будет реакция товарища Сталина, когда он узнает, что мы могли, но не стали? Нет, нам, завязавшись на эту реальность, и разгребать.

Командир встал из-за стола, давая понять, что разговор закончен, оборачиваясь к подошедшему штурману:

– Что там, Алексей Иванович?

– Квитанция с флагмана. Подтвердили. Всё принято. Да, – отвечая на немой вопрос, – я уже дал команду, корабль на курсе. Ход на двадцать два.

– Что-то ещё?

– Да. Кое-что упустили. Гольфстрим. Он как раз прихватит заражённые вóды и протянет их по Баренцу вплоть до Новой земли.

– Так, – протянул Скопин, покосившись на особиста. – Левченко мы предупредим, что, разумеется, его не остановит. Но уже по приходу следует обязательно известить власти, чтобы ввели какие-то ограничения на промысел рыбы в акватории.

– И счётчики Гейгера. От нас.

– Само собой.

Без предварительных ласк

При всей не кажущейся стеснённости по времени, кружной маршрут на рубеж огневого контакта с предварительным манёвром ухода от радаров эсминца (дальность радиогоризонта – 36 км, а с учётом высокой надстройки крейсера следовало прибавить ещё несколько миль) измерялся не одним часом. Заносимые в образующую часть плана отмеренные часы, педантичные минуты, пропуская неумолимые секунды – кто бы их считал, когда не горит, – позволяли всё ещё раз и не по разу обговорить и учесть.

Командир отлучится с ходового мостика лишь на бытовые потребности, вновь заступив, усевшись в кресле, попросив у дежурного офицера вахтенный журнал, пролистав. Обратит внимание, что «в этом здесь» они успели намотать более полутора тысяч миль. Увидит путаницу в графе единого московского времени – того, что осталось в восьмидесятых, и местного, сделает свои пометки.

– Вот сейчас уйдём, оставим позицию ПЛО, тут-то их и возьмут на торпедный треугольник. Будем надеяться, что эсминцы подоспеют раньше, – старпом водил биноклем по горизонту, силясь что-то рассмотреть в той стороне, откуда отряд Северного флота и должен был появиться. Не увидел. Переместился вправо, переведя взор на удаляющиеся корабли эскадры. Снова заговорил:

– Вообще-то не мешало взять с собой в рейд линейный крейсер, его реальная боевая ценность, конечно, невелика, но хоть какая-то броня и какие-то пушки.

Скопин призадумался, ответив:

– Линкор сейчас и сам нуждается в подстраховке. Иначе бы Левченко…

Запнулся.

– Помните, как в первую встречу «Кронштадт» нас точно бы конвоировал?

На борту флагманского «Союза» как раз вёлся разговор. Они там тоже вглядывались с биноклями в исчезающий горизонт. Ожидая. И провожая.

– Они уходят, – вымолвит начштаба, – и мы их отпускаем. Гордей Иванович, может, приказать Москаленко их сопроводить?

Левченко молчал. Остаться без подкрепления линейным крейсером ему было неуютно. А помощник продолжал капать…

– Что, если мы их больше… не увидим?

– У нас остался реактивный «Як» и вертолёт. Это лучше, чем ничего.

* * *

Время 17:50 зонального.

Солнце северных широт тщетно искало прорехи – мазнуть своими скупыми лучами свинцовые волны. Холод пробирал до костей, выстуживая все ощущения, кроме одного. А он опять высунул нос на открытый – глянуть воочию: хуже не стало?.. как оно для взлёта вертушки? И курнуть. Поделившись в сочувствии с матросом сигнальной вахты.

Дождавшись, когда вертолёт снимется с палубы, набирая почти вертикально, очень уверенно снимется, страхующий Ка-25ПС даже не поднимали – сидел, грея движки в режиме стрёма, брякнул:

– Ребята профи, дело знают, – загасил бычок. Вернулся на ходовой, спросив с ходу:

– Информация пошла?

– Так точно, – вахтенный офицер держал трубку связи с БИЦ.

Освещение надводной обстановки вертолётной РЛС кругового обзора сейчас было очень актуально. Следуя вслепую, без включения корабельных радаров, при видимости по горизонту едва ли миль на пять, не исключали вероятности напороться если уж не на какой-нибудь шальной отбившийся от стада дозорный эсминец противника, что, в общем-то, было маловероятно… была реальная опасность встречи с субмаринами. При скверной гидрологии малых глубин акустики могли и не услышать осторожные винты. Только из-за этого весь маршрут приходилось держать 20-узловый ход, припустив ГАС «Орион».

Основное же – в информационном центре обработали полученные данные с радара Ка-25 и подтвердили, что главный противник, британская эскадра, в расчётном.

Штурман, не скрывая удовлетворения, отметит на карте отсутствие расхождений с планом.

– Они вроде как по-прежнему сохраняют прежний строй, да и с чего бы им менять. А задачу нам это облегчит – припечатать их разом. В смысле линейный костяк.

– Это только при удачном попадании, – поправит командир, – отклонится ракета хотя бы на полкилометра, и я бы особо на потопление не рассчитывал, линкоры штука крепкая, хотя потрепать их должно знатно в любом случае. Лишь бы англичане там не выкинули чего незапланированного.

Устойчивость операции строилась на том и только на том, что противник будет последовательным в своих действиях, во-первых, продолжая воздерживаться от использования радиолокационных средств… это напрашивало, буквально искушало выйти на рубеж нанесения удара «Вихрем», до последнего не демаскируя себя включением собственных РЛС. Разумеется, здесь начинали играть условия «во-вторых», возможно, не столь критичные в рамках дозволенных погрешностей: англичане должны были следовать намеченным курсом, сохраняя неизменную эскадренную скорость. Иначе в надёжность штурманских расчётов закрадывались определённые допуски. Которые тоже приходилось учитывать. В конце концов, тот же Гольфстрим влиял на снос корабля относительно проложенного по счислению курса.

– Правильно было бы вновь сориентироваться, подняв вертушку, но боюсь, что в этот раз не привлечь внимание не удастся.

Командир БЧ-1 соглашался, очередным замером ставя точку на карте, как бы говоря: «Мы здесь, а они вот здесь, и это уже совсем рядом, легче будет запеленговать».

Скопин же подумал: «Вот сидим мы тут такие умные, а сейчас там какой-нибудь „Каунти“ тихой сапой уж подобрался на дистанцию, и его 203-мм снаряды уже начинают свой 40-секундный полёт».

Поёрзал неуютно, спросил:

– Что если, невзирая на наши выкладки, они обнаружат нас раньше выхода на дистанцию удара?

– Смотря как раньше. Уверенно брать нас своими радарами он будут километров с тридцати пяти. Станут ли они сразу кидать дорогие линкорные снаряды главного калибра по одинокой неопознанной цели? Вряд ли. Какое-то время у них уйдёт на уточнение и принятие решения. Скорее всего, вышлют эсминец – разведать.

Нам же в этом случае на допустимой максимальной скорости понадобится чуть больше десяти минут, чтобы выскочить на дистанцию «Вихря», и им там станет уже не до нас.

– Надеюсь. 40 килотонн – это не хухры-мухры. Однако эсминцу задачу никто не отменит. Он быстрее, станет догонять, попадём под его пушки уж точно.

– Секунду, – штурман быстро выполнил расчёты. – Если скорость британских эсминцев под 35 узлов, на наши щадящие 25, то да, примерно уже через 20–30 минут мы окажемся на дистанции долёта 120-миллиметровок.

– Что ж, тогда в ЭМ придётся положить пару ЗУР.

* * *

При всём желании выглядеть спокойным не получилось просто в силу роста напряжения и концентрации на стадии выхода к рубежу удара.

По заверениям штурмана они уже были в пределах двадцати семи миль (50 км) от своей цели… быстро сокращая, с учётом набранного полного хода. То есть практически уже прошли ту условную линию радиогоризонта. Ещё чуть больше десятка миль, и включением РЛС они себя обозначат и, вероятнее всего, будут запеленгованы.

Штурман, распластавшись над картой, водя линейкой и карандашом, скоро сообщит о прохождении контрольного узла:

– Пора! По расчёту они у нас справа по носу.

Скопин не стал переспрашивать, сомневаться или уточнять. Только взглянул…

– Я уверен, – капитан-лейтенант был категоричен. – Крайним случаем, если не дотянем милю-две – покроем, пока БИУС выдаст решение. Оказаться слишком близко тоже бы не хотелось.

Командир коротко кивнул ожидающему у аппарата внутренней связи офицеру, тот быстро проговорил в трубку распоряжение.

Пост РЛС подал «высокое» на антенны.

Разобрались походя и быстро, установив множественные надводные контакты на среднем удалении 23 километра.

– Цели в зоне пуска!

Потратили секунды на вычленение из десятка вспыхнувших на экране РЛС засветок три самых жирных. Возможно, что и створившихся, сливавшихся с какими-то кораблями, оказавшимися на директрисе. Эти неясности решило измерение доплеровского приращения частоты.

Штурман отметит, что немного промахнулся, проскочив на контркурсах, оправдывая это тем, что британцы поднажали.

– Цели в параметрах. Выбор целей!

– На лаге – 22! – допустимая скорость хода при пусках ракет.

– Стрельба на правый траверз противолодочным комплексом «Вихрь» по надводной морской цели на предельной дистанции!

Всё происходило автоматизированно, данные с РЛС поступили на центральный прибор управления стрельбой: вычислительная машина приставки «Тифон» определяла оптимальный алгоритм поражения цели, учитывая параметры бортовой и килевой качки, курс и скорость корабля, сориентировав пусковую установку по азимуту и углу места, произведя предустановку глубины подрыва ракеты.

– Есть решение!

– Пуск.

Сошла!

Проводив взглядом уходящий по касательной огненный факел, убедившись – всё без сбоев, Скопин приказал:

– Всё! Лево на борт. Уходим. В темпе!

Вслушиваясь – докатится ли до них звук ядерного взрыва?

Нет?..

Сильный амплитудный всплеск с последующими колебаниями зафиксировали на своих приборах акустики.

Стало быть, рвануло.

За ними, по всей видимости, так никто и не погнался.

Когда заканчивается стратегия

Сказать бы, что командующий британским соединением адмирал Мур, как одна из ключевых фигур развернувшихся событий, лично и воочию увидел прилёт… Нет.

Сэр Генри сидел в салоне в окружении штабных офицеров, разбираясь с текущими вопросами, которые, в общем-то, могли и подождать, поскольку хватало неотложных.

– И действительно, – брюзжал вслух адмирал, не обращаясь к кому-то конкретно, – с чего бы ему так настаивать?

Речь шла о всплывших новых подробностях в докладах палубных лётчиков. Контр-адмирал Вайен, ссылаясь на ограничения радиосвязи, предлагал даже выслать эсминец с пакетом письменных рапортов лётных экипажей, а также проявленную киноплёнку – передать прямо на борт флагмана.

Командующий полагал подобную суету излишней. Ранее он уже ознакомился с первичным отчётом контр-адмирала, где по свидетельству одних пилотов что-то якобы очень сильное взорвалось в воздухе, повредив множество самолётов, другие же заявляли лишь о необычном атмосферном явлении[170].

– Не понимаю, чего он с ними носится?! Отправьте Вайену квитанцией: не надо эсминцем. Подождёт до берега. Там и разберёмся.

Недолюбливая и не очень доверяя сообщениям авиаторов, Генри Мур между тем понимал, что последняя, и, главное, визуально-наглядная информация о кораблях противника, их состоянии, включая другие оценки, сейчас могла быть представлена только лётчиками палубной авиации.

– Что тут ещё? Гидроавианосец? Большие антенны? Так вот где кроется объяснение прекрасному радарному обеспечению советской эскадры.

– Объяснения мы получим, когда утопим их линкор, сэр. Взяв пленных, сэр. Желательно компетентных, из офицерского состава.

Командующий несколько удивлённо воззрился на запальчивого тридцатилетнего капитан-лейтенанта:

– Бога ради, Джон…

Снисходительно позавидовав: «Вот она, молодость». На лицах большинства штабных офицеров читалось предвкушение. Люди рвались в бой.

«Предвкушение, – мысленно передразнил себя же Генри Мур, – годно ли подобное эмоционально окрашенное словцо нам – военным, морякам Королевского флота, коим в своих формулировках дóлжно оперировать больше конкретикой глаголов и объективностью существительных».

Отвлёкшись на своё, он краем уха всё же слушал, о чем говорят офицеры.

Станут ли русские осуществлять попытку воздушного налёта базовой авиацией в сложившихся погодных условиях? Если отбросить неизбежные навигационные издержки и потери, задача, используй противник береговые радиоэлектронные средства пеленгации, а также самолёты с поисковыми радарами, представлялась вполне посильной. Именно поэтому приказ о радиомолчании по британской эскадре по-прежнему сохранялся, радиолокационные станции оставались в пассивном режиме – не следует давать врагу лишние возможности их обнаружить.

«Но о том, что Королевский флот ещё тут, и всё ещё не закончено, они должны догадываться. Высланный на слежку эсминец Scourge наверняка не остался незамеченным и должен навести на правильные мысли. Возможно, поэтому один из кораблей советской эскадры, по сообщению, ушёл. Полагаю, вывели из-под угрозы бесполезный сейчас авианосец», – успел подумать Мур…

Он его услышал!

Глухой своей объёмной мощностью громовой удар! Он смазывался характерным для всех подводных взрывов клёкотом кипящей воды и взбитой пены, только, наверное, в сотни раз сильнее, набирая пиковой экспонентой децибелы, проникая через толстые металлические стены корабля, наглухо задраенные переборки и иллюминаторы.

Сквозь рёв прорвался голос кого-то из офицеров, первым прильнувшего к иллюминатору.

– Сэр!!!

Он бы проявил сдержанность, но что-то подсказывало – случилось нечто! Вскочив с кресла, командующий почти отпихнул подчинённого, выглянув…

Адмиральский салон располагался в корме главной палубы по правому борту – отсюда и прямой вид: свинцово-зеленоватая гребёнка волн на сотни ярдов, не близко… и вдруг вертикальная стена! Белая! Как будто… нет, не Баренц, а сам Ледовитый океан вздыбил паковый пласт, закрыв полнеба. Догадываясь: белое – это пена, поднятая настолько мощным подводным взрывом, что она заполонила весь вид, выпадая верхушкой из угла обзора. Сэр Генри пригнулся, прильнув к иллюминатору, ошалело заглядывая – насколько, чёрт возьми, высоко?

На них уже набегала волна…

За время, проведённое на больших линкорах, начинаешь привыкать к их непоколебимости, к тому, что корабль подобного тоннажа и веса трудно стронуть с остойчивости даже в сильный шторм.

В следующий миг водяной вал дошёл, ударив!

Мур отпрянул! Иллюминаторы выдержали, мокро не стало.

227-метровое тело «Кинг-Джорджа» качнулось, содрогнувшись. После первого хлёсткого напора брызг накатившая волна неожиданно текуче подхватила корабль от кормы – палуба подалась вверх, подгибая людей в коленях, сопутствующий крен с перекосом на дифферент потащил всех в сторону, валя тех, кто успел неосмотрительно вскочить. Помещение салона, помимо всего прочего, сотрясало мелкой дрожью, что-то загремело, с сервисного столика посыпались чашки и тарелки, со стены упала картина «Трафальгар», пробивались чьи-то возгласы и крики. Со стоном, разбив голову, сползал кровавым следом по переборке капитан-лейтенант…

Водяной накат поднял их до пика, а затем корабль неожиданно резко пошёл вниз, окончательно дезориентированным вестибуляром дав ощутить все моменты невесомости, когда твердь под тобой проваливается, и сердце ухает в пятки.

Теряя самоконтроль и когнитивную ориентацию, распластавшийся на мягком ковре адмирал всё ещё пытался поймать в «экране наружу» – иллюминаторе скачущую картину взбесившейся реальности: глаза видели, тело ощущало… разум не верил. Ему вдруг показалось, что это не он лежит, это линкор опрокинулся на бок!

* * *

Популярные и близкие ли к официальным источники, освещающие номенклатуру и боевые характеристики советских вооружений, указывают, что при пусках РПК‐1 «Вихрь» на максимальную дальность, КВО (коэффициент вероятного отклонения) ракеты мог доходить до 1200 м. Столь большая погрешность объяснялась тем, что полёт совершался по баллистической траектории неуправляемым методом[171]. Суровые советские адмиралы, не склонные считать вероятности, в итоге заменили все неядерные боевые головки на специальные, чтобы бить наверняка.

Законы жанра, настырно требующие справедливых компромиссов (хотя бы номинальных, учитывая исходники), воспользовались заявленным КВО и положили боевую часть ракеты «Вихря» в стороне от кильватерной линии линкоров. Что, впрочем, в нынешней ситуации, учитывая те самые исходники – 40 килотонн, едва ли имело большое значение. Пожалуй лишь, что все три желаемые цели избежали эпицентра и воистину эпических последствий[172]…

Эпического и без того хватало!

Там, на расчётной глубине, порождённый ядерной инициацией огненный шар принял форму стремительно прогрессирующего раскалённого газового пузыря. Распираемый внутренним давлением, вызвав мощную сверхзвуковую гидравлическую волну, он буквально выстрелил паро-капельным гейзером вверх, вырвавшись на поверхность, сотрясая атмосферным ударом, взбивая пену быстро расходящегося от эпицентра круга. В этот долисекундный отрезок времени над морем вырос расширяющийся брызговой купол, стремительно, со скоростью свыше 700 метров в секунду поднимавшийся вверх, увлекая за собой пенную колонну высотой более полутора тысяч метров, диаметром в полкилометра. Общая масса подхваченной воды доходила до двух миллионов тонн.

Сразу за ударной волной образовалась зона пониженного давления, что стало причиной мгновенного возникновения конденсационного облака тумана. Облако сначала приняло форму полусферы, затем превратилось в диск, видоизменяясь в тороид, что начал неуклонно рассасываться. Метаморфозы продолжались, и это не было похоже на классический рвущийся в стратосферу ядерный гриб – тяжела Посейдонова ноша, – шапка над колонной конденсировалась, кудлато, точно клочьями проседая под собственной тяжестью, властью гравитации начиная опадать вниз.

Внизу на одиннадцатой секунде обратным движением воды образовалась первая волна цунами, её 28-метровая высота была, можно сказать, ерундой…

Ещё через секунду опадающая водяная масса колонны начала трансформироваться в так называемую базисную волну с высотой под 250 метров. Покатившись расходящимся кругом, она перехлёстывала корабли сверху. Её эффект, помимо прочего, нёс в себе самую губительную для всего живого составляющую. Окатив стальные коробки, как говорится, с ног до головы, загрязнённая образовавшимися при ядерном взрыве продуктами деления вода, растекаясь, частью уходя в шпигаты, проникала во всевозможные щели, во все закоулки кораблей – радиация, от которой они уже не смогут очиститься.

А вот обиженный жизнью вице-адмирал Бонэм-Картер как раз таки находился на мостике, увидев всё от начала и до…

Ему тоже пришлось задирать голову, роняя с затылка фуражку, пытаясь охватить взгядом вставшую дыбом вспененную громаду.

Смотрел, пока гипноз не развеялся, и волна цунами не ударила в борт, сшибая с ног, залепив уши ватой. Полетели стёкла, клёкотом в помещение ходового мостика ворвалась вода, пузырящимся мельтешением наводя хаос. Сквозь подсаженные грохотом взрыва перепонки прорывались отзвуки и звуки… где-то сдавленным хрипом лопнула переборка, корабль скрипел металлом, раскачиваясь, ходя ходуном, и казалось, что вот сейчас потеряет остойчивость.

Откатило!

За сталью корпуса ещё бесновался потревоженный океан. Ещё покидало, поболтав, поелозив… отплёвываясь, хватаясь руками, вставали на ноги. Где-то из подпалубной глубины уже завывали кем-то запущенные ревуны тревоги.

– Чёрт возьми, что это было? – вице-адмирал повернулся, потерянно, будто ища поддержки, едва ворочая прокушенным языком. – Одному ли мне всё это…

Ответит вахтенный:

– Я не очень верующий, сэр, но глядеть на такое – только перекрестившись! Это было точно…

– Точно Кракен восстал из ада в океане! – хрипом выдохнет сэр Стюарт, передёрнувшись то ли от холода, промокший, то ли порождением суеверных страхов мореплавателей древности.

– Сэр! – нашлись и те, кто уже пришёл в себя, пытаясь восстановить управление.

– Внимание! Всем!.. – приходил в себя и командующий.

На мостик потекли доклады…

* * *

Ещё раз: неважно, что в данном случае отклонением в пределах заявленного радиуса ядерный взрыв не накрыл ударный костяк британской эскадры прямым или близким поражением. При всех баллистических погрешностях прилёта главная цель – линкоры в любом случае попадали в достаточную близость к эпицентру взрыва с его разрушительной силой, чтобы получить повреждения, несовместимые с дальнейшим выполнением задачи.

Возглавлявший кильватерную колонну «Кинг Джордж» оказался в семистах метрах от целевой точки, ориентация корабля некоторым образом сгладила мощный гидродинамический натиск на корпус – подводная ударная волна догнала линкор в корму с углового направления. Однако не без последствий, сорвав два винта из четырёх[173].

Лишился части винтов левобортной группы и флагман вице-адмирала Бонэм-Картера. Следуя позади, оба старых дредноута приняли удар уже с менее полукилометрового предела, в самой невыгодной конфигурации – с траверза, в бортовую проекцию. О силе воздействия говорил тот факт, что одну из турбин левого борта HMS Malaya сдвинуло с фундамента, местами нарушилась целостность корпуса, в часть отсеков проникала забортная вода. До поры протечки фиксировались как незначительные, но вскоре стали поступать тревожные доклады: где-то лопались швы и переборки, не выдерживая внешнего напора, расходясь, ширясь, провоцируя уже более обширные затопления.

Там, в трюмных низах линейного корабля начиналась напряжённая борьба за живучесть.

Всё с момента инициации – по времени – измерялось в секундных эквивалентах! Для тех, кто оказался вовлечён, принимая на себя прямые последствия, успев увидеть, и уж точно ощутить поражающие факторы – каждый переживал своё, за себя. В состоянии ли обозревать, что там и как там у соседей – мателотов…

Дозаправившийся от танкера дестроер-лидер[174] HMS Faulknor обходил линкорный ряд правым траверзом, поравнявшись в кабельтове с концевым, когда набравшая свой 250-метровой пик базисная волна вскинула эсминец на гребень, точно щепку, буквально опрокинув его на распластавшийся в подножии рукотворного цунами «Рамиллес».

С грохотом проскрежетав транцем по надстроечным нагромождениям линкора, сцепившись железом за железо, эсминец замер на правой стороне бака. Долго бы это не протянулось, под тяжестью непрошеного 1500-тонного водоизмещения линкор накренило, отпуская… Злополучный «Фолкнор» почти освободился, сползая в воду, когда в его разрушенной кормовой части что-то стало прогрессивно детонировать, возможно, глубинные бомбы.

Для старого дредноута порождённый ядером гидравлический удар и без того не прошёл даром, спровоцировав не только подводные разрушения обшивки корпуса. Местами лопнул набор, усугубляя деформацию переборок. Вода беспрепятственно залила сразу несколько до недавнего герметичных отсеков.

Новые увечья только усугубили.

Оседлавший линкор истерзанный собственными детонациями эсминец уже соскочил, но «Рамиллес» успел наглотаться, сильно просев носом, не переставая крениться на правый борт.

Это был конец!

Экипаж, подчиняясь приказу с мостика, бог весть как разосланному по умирающему обесточенному кораблю, оставил борьбу за живучесть, спеша наверх спасаться по возможности. Мало кто успел. HMS Ramillies, точно почуяв это предательство, меняя обречённость на покорность, окончательно завалился на бок, неожиданно быстро для такого водоизмещения погружаясь в воду.

Всего через десять минут волны сомкнутся над его мачтами, разверзнув жадную пасть водоворота, безжалостно всасывающую барахтающиеся тела.

Ещё пять минут ему было, чтобы опуститься на грунт.

На этом потери для англичан не ограничились. В зоне поражающего воздействия оказывались и два тяжёлых крейсера, что следовали позади колонны линкоров правым уступом. Сравниться с крепко построенными и хорошо бронированными линейными кораблями десятитысячные вашингтонцы[175], разумеется, не могли, однако отделявшее их от эпицентра расстояние, как и то, что встречать ударную волну они должны были носовыми обводами, предполагало, что отделаются они лёгким испугом.

Вмешался человеческий фактор.

Возможно, рука рулевого на крейсере «Девоншир», несомненно, видевшего страшную картину великанского взрыва прямо по курсу, в тот момент дрогнула, не совладав с управлением и курсовой линией. Набежавшая мощная подводная ударная волна прошлась по всей длине левого борта корабля, металл корпусной обшивки повело, точно судорогой перистальтики, деформируя на разрыв.

Последовавшее 28-метровое цунами, поднимавшее корабли, проходя под ними, ещё больше дезориентировало крейсер, поставив к новой угрозе – к обрушившейся базисной 250-метровой лагом, под напором которой HMS Devonshire повалило, покидав из стороны в сторону, опрокидывая. На дно он уходил, разламываясь пополам.

Та же участь, наверное, постигла бы и следовавшего позади в четырёхстах ярдах мателота – HMS Berwick, если бы тот вынужденно отвернул, дабы избежать столкновения. Всё произошло настолько быстро, что на «Бервике» просто не успели адекватно отреагировать, сохранив курс, встретив удар форштевнем. Крейсер получил лишь некоторые повреждения в носовом развале, помятые бока да сбитые лёгкие антенные конструкции, пережившие стихию сравнительно удачно. Само собой, это не касалось загрязнённой радиацией воды, захлестнувшей корабль.

Ещё погодя, спохватившись, недосчитаются HMS Tuscan из противолодочного эскорта на правом фланге. Эсминец попал в близкий радиус поражения и, судя по тому, что после него ничего осталось – не удалось найти даже сорванных спасательных кругов или шлюпок, пожирающая ударная волна и водяной вал перевернули 1700-тонный кораблик, закрутив, разрывая на части. В массиве волн пенно-взбаламученного моря он канул безвозвратно.

* * *

Британское соединение ещё влекло, будто по инерции, с замедлением, в любом случае ориентируясь на потерявший два винта флагманский линкор, на едва ковыляющий HMS Malaya, на претерпевшие в той или иной степени, в зависимости от удалённости и водоизмещения лёгкие корабли. Какие-то из эсминцев уже подошли к месту гибели «Рамиллеса», другие рыскали, выискивая среди волн людей, которых растащило на сотни ярдов – помимо спасавшихся с утонувших кораблей, инициированный ядерным взрывом водяной вал перехлёстом палуб и надстроек снёс многих за борт, тех, кому не посчастливилось оказаться на открытых мостиках. Заведомо обречённое занятие, шансы отыскать живых были минимальны.

Ни о каком движении вперёд в рамках операции речи уже не шло, эскадра находилась в полном смятении. Потрясение не минуло и самого командующего, на это указывали распоряжения, отданные с флагманского линкора, поспешно отменённые, снова подвергшиеся коррекции, отданные… и взятая пауза.

Адмирал Мур растерялся. Или потерялся. Накопилось…

Начало положило проигранное по очкам сражение больших калибров на исландском рубеже – линкоры против линкоров. Затем – обесцененные удары палубной авиации. И пусть там всем заправлял Вайен, за сотни миль от его, Генри Мýра, прямого участия. Что это меняло? Главное факты! А они подавляли.

Обрывочные, увиденные в иллюминатор визуальные куски всё ещё стояли перед глазами, вместе с прострацией сумбурных ощущений. Что это за сила и мощь, что взметнула из воды такую массу, даже на том удалении нанеся вред кораблям?

– А я-то думал, что меня уже нечем пробрать, – глухо вымолвит сэр Генри, не слыша себя – с внешним проявлением эмоций ещё можно совладать, внутренние неподконтрольны. Медленно, с усилием возвращая стройность рассуждений, обратив внимание, что, по сути, никем не был услышан: люди были заняты, офицеры, видя, что с адмиралом что-то не то, в подобной ситуации продолжали выполнять свои прямые обязанности, вывозя ситуацию на себе.

Мур, наконец, соберётся, выдав первое распоряжение:

– Выделить часть эсминцев на спасение людей из воды, – всё ещё тяготясь, не решаясь: «Соединению разворачиваться и уходить? Значит, всё?»

– Уже, сэр… эсминцы, – голос старшего офицера вырвет ещё из контекста, – передовые корабли его дозора уже в пределах видимости.

– Что? – переспросит. – Кого «его»?

– Сэр, контр-адмирал Вайен на подходе.

– Ах да, конечно, – всё ещё отвлечённо. Эта информация… какое она сейчас имела значение?

Штабные чины доводили ещё что-то, несомненно важное и первостепенное.

– Сэр?.. – оппонируя между собой, старший офицер оперативного отдела штаба и флагманский штурман настойчиво обращались к подвисшему адмиралу, ожидая его командного вердикта. – Не следует ли нам…

Разумеется, командующий брал всё на себя и мерил на себя в попытке собрать всю картину вместе, осмыслить, оценить, выслушав по горячему и по возможности все мнения. Сейчас он просто закончит спор подчинённых, раздражаясь… было бы на кого.

– Я услышал. Услышал я, джентльмены! Мы сознательно шли на риск и готовы были понести какой-то урон. Считаю, что в нынешнем состоянии линейных кораблей соединение как организованная боевая сила утратило способность продолжить операцию. Посему…

Запнулся…

«Надо разворачиваться и уходить. Дабы и далее не искушать судьбу… Боже мой, какая глупость», – не раздражаясь, досадуя уже на себя.

* * *

На адрес сэра Эндрю Каннингэма уйдёт первая после «апокалипсиса» телеграмма, где Мур лишь сухо выставит счёт потерь, пока не дав ни описаний, ни пояснений, чем это было вызвано. Объект… почему-то ему не хватало уверенности назвать это, как и дóлжно, взрывом, словно это было нечто бóльшее. Оно всё и вправду отложится в памяти (сам-то он увидел немногое – фрагменты) столь огромным, что сейчас уже не будет казаться чем-то реальным.

«Моё впечатление можно отнести к разряду субъективных. Именно поэтому следует сначала собрать более подробную информацию, снять показания, свидетельства, и только потом подавать на стол Первому морскому лорду в адмиралтейство».

– Не эмоциональные прилагательные «огромный и сокрушительный», а существительные и глаголы, – добавит ещё сэр Генри. Уже вслух, уже для подчинённых.

В ответной радиограмме Каннингэм выразит вежливое сожаление по поводу решения адмирала отвести эскадру.

Мур облегчённо вздохнёт: дальнейших, прихотью политического кабинета невозможных к исполнению распоряжений не будет. Ещё он понял, что в предстоящих разборах комиссии адмиралтейства в лице Первого морского лорда он приобрёл поддержку. Личные обращения не пропали даром.

Разумеется, начальник военно-морского штаба попросит разъяснений о причинах и обстоятельствах, приведших к потерям. Разумеется, он их получит.

Во всяком случае, у сэра Генри отлегло от сердца, теперь он мог спокойно и тщательно провести расследование на месте – выяснить, что же это за чертовщина здесь и сегодня произошла.

Его даже не сильно расстроила очередная неприятность, для полноты счастья едва не стоившая ещё одного корабля… точно им и всего уже случившегося было мало.

Судьба слепым случаем вывела одну из возвращавшихся с русского Севера германских субмарин, где её застало сепаратное перемирие, прямо на британскую эскадру. Насчёт перемирия у немецких подводников имелось своё мнение.

Корабли соединения разворачивались, перестраивались, ложась на курс западных румбов, часть эсминцев всё ещё занималась спасательными работами, ни акустики, ни сигнальщики – ветер уже гнал длинную пологую, увитую барашками волну, – никто не заметил ни перископ, ни следы двух выпущенных торпед.

Эскортный авианосец Trumpeter получит одну в борт, с затоплениями справится, сохранив и достаточный ход. Во всяком случае, те восемь узлов, которые сейчас поддерживало соединение, будучи в тягости из-за тяжёлого положения «Малайи».

* * *

К концу этого долгого дня HMS Malaya окончательно сдаст. Корабль тяжело управлялся, практически не реагируя на рули, шатаясь на курсе, точно пьяный (по всей видимости, и здесь не обошлось без серьёзных разрушений от гидравлического удара).

Одну из двух работающих валолиний придётся заглушить из-за возникшей вибрации, настолько сильной, что та разбила дейдвудные подшипники, начав корёжить обшивку в корме, открыв дополнительный доступ к фильтрации забортной воды.

А вскоре машины последнего рабочего эшелона окончательно выйдут из строя.

Команда с неослабевающим упорством сосредоточится исключительно на борьбе за живучесть, не без труда справляясь с непрекращающимися протечками и затоплениями. Не справляясь. Будь бы море чуть поспокойней…

Адмирал Мур поднимется на мостик, свяжется с Бонэм-Картером, долго будет слушать подробный перечень проблем, только мрачнея, потенциально принимая уже и эту жертву: колониальный [176] линкор и без того доживал свои последние месяцы, и даже если он добредёт или его дотащат до базы – всё равно ему под списание. Ремонт корабля 1914 года постройки не имеет экономического смысла.

Старый дредноут, несомненно, тонул.

Поняв бесполезность дальнейшей борьбы, командующий примет на себя и эту ответственность, санкционируя оставление корабля. Отдаст трубку вахтенному офицеру и молча уйдёт к себе.

Эсминцы оставались подле умирающего линкора, медленно и неотвратимо вбирающего воду. Команда высыпала на верхнюю палубу, дисциплинированно ожидая место в спасательных плотиках и шлюпках, спускаясь по штормтрапам, свешенным с бортов сеткам, кто-то уже барахтался.

Через сорок минут оставленный экипажем, бурля исходящим из каких-то закрытых отсеков воздухом, а в конце точно испустив дух, ветеран Ютландского сражения завершит свою биографию, уйдя на дно.

Непоспешными выводами

Простёршаяся масса океанской воды, размазанные походным конвойным порядком волочащие пенные дорожки корабли… Иллюстрация, в немалой степени ставшая метафоричной для реалий охватившей не один континент мировой войны.

И если продолжать в том же духе сравнительных образов:

…только на следующее утро, когда на горизонте из-за мглы, кроваво окрасив серые надстройки, проглянет солнце…

Не было там того солнца – северного, короткоживущего, по-рассветному скупого. Картина близ норвежского узла: угрюмое, перепаханное сильной волной море, угрюмое нависшими тучами небо и угрюмые силуэты кораблей.

Только на следующее утро, 27 ноября, Лондон официально признает бесперспективность продолжения операции.

Соединение к тому времени пройдёт уже десятки миль обратным маршрутом.

Первый морской лорд адмирал Каннингем отдавал себе отчёт, во что выльется провальная неудача флота.

«Мур отвечает перед адмиралтейством, адмиралтейство перед премьер-министром Черчиллем. Черчилль перед нацией…»

Каннингем, сам неоднократно повторявший: «Флоту на постройку нового корабля требуется три года и… 300 лет, чтобы создать новую традицию», – сейчас, в сложившихся обстоятельствах, если верить всему тому, о чём докладывал адмирал Мур с места событий, не видел позитивных не то чтобы решений, возможностей!

Черчилль же был взбешён. Всем! Военным поражением, тем, что его поставили в известность, когда все приказы на сворачивание операции и отвод сил уже были отданы. В конце концов тем, что ему пришлось подняться в столь ранний, неурочный для него час. И даже тогда бы он, возможно, отписался дистанционно: гневными директивами, или выразив своё крайнее неудовольствие в телефонном разговоре. Если бы у него не лежали на столе доставленные курьером данные с моря по докладу проштрафившегося адмирала с указанием на один чрезвычайный факт.

Что должны были подумать в штабе флота изначально, когда в своём предварительном сообщении Мур доложил лишь о том, что вынужден повернуть обратно, выставив счёт новых потерь? Исходя из позиционной логики (не на пустом же месте), напрашивалось самое очевидное: противник – русские – в полной мере воспользовался преимуществом близости своих баз, отработав воздушным налётом береговой авиации, или же результативной торпедной атакой советской «волчьей стаи». Не исключив комбинированные действия с участием и надводных кораблей.

Командующий британским экспедиционным соединением адмирал Генри Рутвен Мур второй очередью утверждал и категорично настаивал: удар был один. Удар был невероятной мощи! Описуя исходящие из визуальной оценки его параметры. И последствия.

Столь гигантскую оценку – мощный взрыв той высоты и объёма, каким его нарисовал в своём докладе сэр Генри, – в адмиралтействе сочли ошибочным перебором. Потому что не поддавалось разумению. Потому что по факту этому попросту не имелось известных аналогов. Несомненно, среди штабных офицеров рождали вопросы и идеи, какой бы всплеск воды вызвала, например, сброшенная в море британская пятитонная «Толлбой»? Или ещё более мощная Grand Slam[177]? Одна из высказанных оригинальных версий, вполне имевшая право на жизнь, что это и вовсе была начинённая взрывчаткой советская субмарина-смертник, незаметно проникшая в ордер. Мало кто, если вообще никто даже из высшего командного звена военно-морского флота Великобритании имел доступ к секретной информации по проекту «Манхэттен». Осуществлявшемуся где-то там на другом континенте через Атлантику.

Глава правительства Уинстон Черчилль был в курсе. О концепции сверхбомбы. Для него мрачная загадка боя – что применили русские? – была в какой-то мере допустимой образной догадкой (в теоретических суждениях ведущих разработку учёных). И всё равно, не имея представления об эквивалентах, скорей, словесной абстракцией. Наверное, это надо было увидеть, чтобы понять масштаб.

Вместе с тем факты говорили о какой-то неоднозначности, и чтобы делать хоть какие-либо выводы, надо было получить больше этих фактов.

Мастистая фигура премьер-министра объявится в адмиралтействе.

– Сделали всё что могли, – твёрдым голосом далеко не подытожит Каннингем, когда они останутся одни в кабинете.

– Всё, что сочли необходимым, но не все что могли. И не всё, что были обязаны, – получив то, зачем пришёл – информацию, более детальную и полную, Черчилль сидел, давя тяжёлым неизменно мрачным из-за обрюзглости лица взглядом, – два линкора. И что с того, что уже старых? Нам придётся признать потерю кораблей. В официальном коммюнике. Придётся…

Сэр Уинстон достанет сигару, не найдя на столе начальника военно-морского штаба необходимых приборов – гильотину, пепельницу, – обойдётся подручным, задымит, будто подобрев:

– Придётся эту плохую весть зарыть чередой хороших.

– А у нас есть хорошие? – Каннингем бросит короткий взгляд: судя по плотно сжатым губам политика – с хорошими новостями не особо.

– …Удовлетворившись тем, что русские ещё не скоро будут способны вывести свою тяжёлую эскадру в море, – доведёт тот мысль.

Адмирал лишь пожмёт плечами, произнеся про себя: «Советский флот при нынешних обстоятельствах в любом случае не сможет противостоять британскому и уж тем более бесспорно доминирующему сейчас американскому».

Черчилль же заговорит о последствиях. Политических, репутационных. О высоких ставках. Каннингем догадается, что тот знает нечто большее о супербомбе русских. В конце всё же дождавшись откровений.

– Силами наших и американских учёных на территории США проводятся исследования в сфере создания сверхмощных зарядов. Я не очень разбираюсь в физических принципах, да и ни к чему об этом распространяться, но если похожие разработки есть у большевиков… это плохо. Очень.

Премьер поднимется, уходя. Добавив в дверях:

– Хотя я до сих пор не уверен, что мы имеем дело именно с этим. Факты можно толковать и более прозаичными инструментами. Но я пессимист. А русские на сегодняшний момент подкинули нам немало неприятных сюрпризов.

* * *

Черчилль ещё будет сомневаться, ему даже в некоей большей степени понравится версия с набитой под завязку взрывчаткой субмарины-смертницы – данная концепция не выглядела чем-то нереальным. Тем более масштабы учинённого русскими взрыва говорили о порядке других величин, нежели могла выдать заурядная сейсмическая бомба типа Grand Slam. Вместе с тем признавая, что даже для большевистского фанатизма загнать на самоубийство целый экипаж подлодки – это перебор.

Но что он сделает в обязательном порядке, так это срочно запросит канал связи с Вашингтоном – поделиться неприятностями. Общими неприятностями.

В душе у сэра Уинстона не останется ни гнева, ни какой-то досады. Ушла даже куда-то раздражённость. Вместо придёт усталость. От осознания будущих проблем, которые предстоит решать.

Бремя американской ответственности

Рузвельт на другом берегу реки всё принял надлежащим образом, сразу же назначив специальное разбирательство. И не суть, что американцам с другого континента было дальше. У них имелся иной ресурс – здесь напрямую обладали информацией в предметной области, здесь знали, какие вопросы задавать, подключив к компетенции участников проекта – учёных.

Кодированный радиотрафик между Вашингтоном, Лондоном и «норвежским морем» резко вырос. И чем больше поступало данных, тем версия всё более склонялась к тому самому – русские использовали боевой заряд на основе цепной реакции деления. Дополнительным подтверждением стали сообщения англичан о не единичных случаях проявления характерных болезненных симптомов среди личного состава. Влияние радиации на организм человека ещё мало было изучено, однако все признаки указывали на последствия контакта с радиоактивными элементами. Количество летальных исходов среди британских моряков исчислялось уже не одним десятком.

Немедленно самолётом в Англию вылетела группа специалистов. В расчёте осмотреть подвергшиеся удару корабли.

Подключилось Управление стратегических служб – разведка США, задействовав агентуру на территории СССР: любые разработки даже в сверхсекретном Союзе, и особенно полевые испытания, оставляют свой след. Особенно если он урановый.

Тут же была взята проработка на утечку и благонадёжность – кто мог слить секретную информацию. Бытующее среди военных иерархов США и Великобритании убеждение в техническом превосходстве западной культуры, причём доминантой выступала расовая концепция, нашло косвенную поддержку и среди некоторых учёных, утверждавших, что сложные – на соответствующем уровне – исследования в ядерной сфере отсталые азиаты-русские[178] провести попросту не могли. Приводя в пример, чего им самим, на их мощностях, стоило одно получение рабочего материала путём обогащения урановой руды и наработки плутония.

Прагматичные военные сразу же подняли технические вопросы. В донесениях англичан многое ещё оставалось неясным, но упомянутый воздушный подрыв с очевидной целью ПВО в совокупности с упоминанием ракет поневоле вынуждал задуматься о способе нанесения удара противником, как и (помня показатели создаваемого в Лос-Аламосе[179] изделия) о массогабаритных параметрах советских специальных боевых средств.

…есть ли у русских самолёты необходимого класса для доставки объёмной бомбы весом в три тонны и более к цели?

…какова возможность создания противником изделия, меньшего по массе, в равном эквиваленте ударной мощи для оснащения баллистической ракеты аналогичной германской Фау-2?

…возможно ли развёртывание подобной ракетной установки на корабельной платформе?.. Здесь, в рамках определённых допущений, усматривалась прямая угроза американскому континенту!

Глава Белого дома в этих прениях не участвовал, удовлетворившись выжимками, вызвав к себе из Ок-Риджа[180] начальника ядерного проекта генерала Лесли Гровса и ведущего учёного Роберта Оппенгеймера.

Франклин Делано Рузвельт не столь вникал в технические или научные детали (всего не охватишь), сколько, по своемý обыкновению, смотрел на приставленных к делу ответственных исполнителей.

Научный руководитель проекта Оппенгеймер… которого ищущие шпионов спецслужбы первым же и заподозрили, зацепившись за его прежние связи с левыми политическими организациями.

Умевший видеть людей Франклин не поверил предубеждениям офицеров из контрразведки. Явившийся на встречу физик, в досье которого отмечалось чрезмерное тщеславие, на цепкий взгляд президента легко читался, открыто излучая уязвлённое самолюбие учёного, обойдённого в первенстве открытий.

«Не стал бы он…»

Генерал Гровс… человек, вне сомнений, на своём месте, эталонный служака, по-военному прямой и жёсткий, не склонный рассуждать, а требовать исполнения.

«Что ж, ограниченность, характерная для узких специалистов, не избавляет от потребности их услуг», – подумает об обоих президент, в целом сумев из всего сделать правильные выводы.

От него ждали, и он, наконец, заговорит:

– Факты, как я понимаю ситуацию, тяготеют к тому, что русским, по всей очевидности, удалось создать своё ядерное устройство. Ядерное устройство достаточно мощного эквивалента. И достаточно компактное, если принять версию оснащённой боевой частью ракеты. Корабельного ли базирования?..

Увидев, как дёрнулся Гровс, Рузвельт качнёт головой:

– Нет, генерал, не думаю. Полагаю, удары русских были привязаны к какими-то именно базовым военным структурам. Иначе почему бы им не применить свои весомые аргументы ещё у Исландии, где, по заверениям наших добрых англичан, они их почти прижали?

Хотя здесь зреют иные странности: почему русские не применили супербомбы нигде более? На том же сухопутном фронте? И почему именно на море? Особенно если дважды? И едва ли не самое важное, джентльмены: сколькими зарядами они располагают ещё? Вообще? Если верить нашим учёным, процесс наработки активного материала дорогой и трудоёмкий. Не так ли?..

Дождавшись, пока все логические мыслительные процессы переиграют на лицах собеседников, президент, будто отмахнувшись, опустит:

– Всё это контекст, господа…

Подавшись телом вперёд, жалея, что не может встать со своего инвалидного кресла, чтобы подчеркнуть начальственную строгость:

– Главный на повестке вопрос, обращённый лично к вам: когда будет результат? Когда поспеют наши изделия[181]?

Позже днями…

Президент расслабленно сидел в кресле-каталке, с услужливо поданным стюардом чаем, поглядывая на держащих ровные спины военных. Присутствие на подобных совещаниях входило в круг его официальных обязанностей.

Справа строгий профиль генерала Маршалла, перекладывающего какие-то бумажки. За ним военный министр Стимсон, нетерпеливо поглаживающий кончиком пальцев свои усы. Кинг, почему-то явившийся в парадном мундире, сильно контрастируя с общим рабочим фоном флотских и армейских кителей. Его сверкающая белизной форма почти резала глаз, заставляя отводить взгляд.

«Может, это усталость?» – Франклин помассировал веки, осторожно придавливая глазные яблоки – отпустило. Скользнул взглядом по другим разного ранга офицерам, подумав:

«Да, список лиц, получивших допуск, наверное, к самому главному секрету Соединённых Штатов, Манхэттенскому проекту, теперь можно смело расширить».

Монополия на англосаксонскую тайну big bomb, вне сомнений, была утрачена. Более того, коммунисты их опередили. Сегодняшняя повестка комитета начальников штабов в контексте общих вопросов поневоле будет акцентироваться и на ядерной теме. В перспективах дальнейшего противостояния в этой сфере с русскими.

Рузвельт, силясь понять оппонента, вдруг увидел игру Сталина в другом, оригинальном свете. Удобная версия штабистов, что рейдовый поход советской эскадры ставил целью нарушить коммуникации в Атлантике, опровергался фактом наличия и применения ядерных средств.

«Не носила ли акция военно-морских сил СССР именно демонстрационно-диверсионный характер? Показать, что СССР обладает супероружием и способен задействовать его достаточно мобильным образом?

Здесь я снова возвращусь к вопросу: почему не использовали в Европе? Или это непременно о чём-то говорит, или мы столкнулись с каким-то непонятным фактом, для оценки которого у нас нет объяснений».

– Ну, почему же нет? Есть, – тихой догадкой пробормочет президент. – Радиация!

Догадка возникала не на пустом месте. Консультирующие президентский совет учёные-физики в свете английских фактов с моря явно пересмотрели уровень пагубных последствий продуктов ядерного распада. Но в отличие от своих военных советников, президент сразу понял гуманитарное и политическое значение последующих крайностей.

«Возможно, опасность радиоактивного яда гораздо существенней – дьявол должен был взять свою обязательную плату. И Сталин, наверняка уже осведомлённый об этих негативных последствиях, не захотел пачкать территории. Это что ж?..»

– Оу! – неожиданное озарение строилось на уровне тех политических тонкостей, которые Рузвельт сам порой любил проигрывать в своих абстрактных тренировках. Причём наделяя оппонирующую сторону равной искушённостью. И советский лидер тому соответствовал.

«Так это что – такое приглашение к переговорам? С неразыгранных козырей?»

Понимая, что предвзят и строит диалог за визави, исходя из своих умозаключений, идея ему в любом раскладе понравилась.

Вот за такими упражнениями для ума, перемежающимися текущими докладами по состоянию дел на европейском и тихоокеанском ТВД, очень вовремя пришло послание из Ок-Риджа.

Президент принял конверт – «от Гровса», – вскрыл, прочитал, просветлев улыбкой: «Вот это уже конкретика. Вот и конкретные даты». Помня…

Оппенгеймер тогда сказал: «До сего у нас были лишь теории, и где-то внутри таился трепет „Бог нам этого не позволит“, ныне же знание того, что у других это сработало, придаёт нужный стимул». Уходил физик уверенной походкой с решимостью на лице. И что бы там ни говорил и ни обещал генерал Гровс, называя дату, уже тогда Рузвельт был уверен – бомба у Соединённых Штатов появится раньше намеченных первоначально сроков.

Протянул письмо Маршаллу.

– Только, Джордж, это секретная информация.

– От кого секретность? – брови начальника штаба полезли вверх, метнувшись взглядом по присутствующим в кабинете – все свои.

– Я про нашего милейшего Черчилля. Нет у меня сейчас желания препираться с его доводами. Тем более, как сами видите, назначены только испытания и ожидать результаты следует лишь в ближайшие месяцы.

Дополнительных пояснений генералу не требовалось, но политика уже понесло:

– Черчилль в данном случае руководствуется эмоциями, премьер возмущён. Британии и Королевскому флоту нанесено оскорбление. Недаром они с таким упорством всякий раз оспаривают и подтверждают свой морской престиж. Даже уступив первенство. Хм, – улыбка напросилась, – не без наших уловок, подкинутых на благодатную почву английского обнищания, я говорю о морских соглашениях, начиная с Вашингтонского.

Беда в том, что эмоции здесь мало уместны. Англичане получили очень важную информацию, но только мы её правильно интерпретировали. И если сейчас Уинстон и его адмиралы узнают, что данный ресурс уже и у нас на подходе, боюсь, наворотят новых глупостей. Мистеру Черчиллю непременно надо вернуть Британии статус значимого игрока.

Подошёл ближайший советник президента Гарри Гопкинс, и разговор стал общим.

– Если только его вскоре не попросят с пьедестала парламентарии. Народ Британии устал… народы Европы в очередной раз устали от войны.

Рузвельт одобрительно кивнёт:

– Пеня Черчиллю будет только расти. Наш милый Уинстон теряет империю и теперь пыжится. А я, – в голове самокритично мелькнёт «старый больной дурак пошёл у него на поводу», – уж как я не хотел поддаваться на его безумный проект ударить по русским…

Лукавил немного Франклин Делано перед собой же. Тогда, поддавшись на уговоры своих же генералов, он увидел главный аргумент, почему его личный замысел – мягко притянуть СССР к благам плана Маршалла, прикормив как дополнительный рынок сбыта, – может сработать не так, как того бы хотелось. Победа в Великой войне даст советскому народу ту уверенность в своей правоте в деле построения справедливого общества на социалистических началах, что все расчёты свергнуть коммунистическую систему руками этого самого народа окажутся несостоятельными.

– Может быть, потом, – это мечтательное, вырвавшееся из уст президента… он даже не догадывался, что это «потом» всё же случится, но через 40–50 лет.

* * *

В тот же день Рузвельт, видимо, всё ещё пеняя себе, заговорит с Элеонорой, не отказав себе в удовольствии поораторствовать, ввернув и пару метафор.

– Развивающаяся структура предполагает экспансию. САСШ, – он специально по старинке обозвал Штаты, – молодое хищное государство. Быть хищником – на чистом инстинкте бить без предупреждения. Я увидел грядущую проблему – чрезмерно растущий авторитет коммунистов. Вот почему подписался под планами Черчилля, нарушив приличия и союзнические договоры с Россией.

– Даже хищники порой на угрозу производят рефлекторные предупреждения.

– Если видят равного или более сильного. Жертву, то бишь пищу – убивают безо всяких звериных реверансов. Такова и природа человека, пищевая цепочка природы делит нас по двум критериям: победители и побеждённые.

– Но как же Бог и… мы всё же разумный вид, – прозвучало, точно церковная проповедь.

– О, не стóит обольщаться. Разум – это лишь ещё один инструмент выживания. Так что, Бога ради.

* * *

Президент Соединённых Штатов не постесняется публично назвать последние события в Европе «глупой ошибкой и недоразумением», рассчитывая исправить положение, сев за стол переговоров.

Не зная, что исправлять, а скорей, пожинать плоды будут уже другие… Франклин Делано Рузвельт умрёт 12 апреля 1945 года.

Кремлёвские престолы

Память – это назидательный урок и въедливый укор.

Как с подачи разного толка историков рисуют фигуру Сталина, например, в репрессивный тридцать седьмой или в провальное 22 июня сорок первого, в целом известно. Однако мало чтоб кто-то рьяно хулил диктатора на пике триумфа Победы сорок пятого. Даже неизменно предвзятые либералы. Хотя некоторые опоздавшие к пирогу обличений сумели набрызгать дёгтем и там.

Итак, конец войны. Или правильней – под конец войны. Текущая (данного повествования) ситуация на европейском ТВД сохраняет подвисший – сугубо позиционный характер противостояния. За вынесенным фронтами кордоном границ скопления коалиционных войск – американцы, англичане, канадцы, немцы – остановленные, но не разбитые. Где-то на линии соприкосновений продолжаются перестрелки, где-то ещё добивают окружённые формирования.

Тогда как в советском оккупационном периметре уже занятые территории и целые страны, которые надо споро подмять по себя, формируя новые дружественные правительства, ориентируя их на социалистический путь развития.

Тогда как вот и здесь, сразу за кремлёвскими окнами, послевоенная разруха, разрушенные города и сёла, людское горе и горы проблем.

То есть у главного ответственного лица Кремля забот и дел более чем…

Свалившаяся на голову новость о каких-то там пришельцах-засланцах из будущего только добавила новую графу в приоритетах товарища Сталина (Иосифа Джугашвили) – правителя страны, который не просто привык рассматривать и держать такие вещи на личном контроле – иного здесь просто и не предусматривалось! Слишком всё экстраординарно и серьёзно.

Он не спешил. Возраст и груз обязательств сделали из некогда грабившего во имя великих идей банки импульсивного кавказца человека, тщательно взвешивающего свои решения, прежде чем принять что-либо опрометчивое.

Вот перед ним на столе подборка материалов оттуда, включая установленный проектор с фильмами…

И? Все эти документы, они систематизированы? Возможно. Открывать «дела» по порядку или всё же пробежаться вперёд по заголовкам? Ибо какое ж это искушение – заглянуть за дверь в завтра, где уже известны правильные ответы на задаваемые сейчас вопросы.

А то, что история чуть иная, так незначительно же. И характеры и характеристики людей неизменны. Некомпетентный дурак таковым и будет, предатель всегда останется предателем. И тогда почему бы и нет – очень так по-человечьи, по горячке вспылив, может и призвать на ковёр одного деятеля, пусть ещё ничего не содеявшего, спросив леденяще:

– Что ж ты, Никитка, змея?..

И далее… облечённый непомерной властью, как в равной мере и грузом ответственности человек в поношенном военном френче будет вышагивать по тому самому ковру, возможно, с чем-нибудь раскуренным, вновь присаживаясь за стол, открывая очередную папку, жадно: что тут выбрать очередным? Ибо и это важно, и это, а это так и вовсе «картаво архиважно»[182].

Прочитает: «Головной корабль проекта 1123 „Кондор“ ПКР „Москва“».

Новейшие образцы вооружений, их технические характеристики: управляемые ракеты, летательные аппараты. Супербомба?.. – это хорошо. Это к специалистам. Ему сейчас не до технических подробностей. Верховный главнокомандующий мыслил стратегическими критериями. Где размен шёл на танковые корпуса и даже армии. Решая судьбы народов. Его сейчас не так волновали всякие параллельные вселенные, «и это пока оставим, пусть учёные думают», у него целая страна в державе. Которая – всё как всегда и по-прежнему в кольце врагов.

Информация ближайшего будущего? Такого, да не такого. Тут факты отдельного сопоставления и анализа потребуют. На европейском театре тут всё уж точно по-другому. И в военном плане и в политическом. Здесь будут другие границы.

А вот – заинтересуется – по Дальнему Востоку. Зачитав, углубившись. Вот где всё можно будет осуществить как по писаному.

– Маньчжурская операция, товарищи. Месяц?! За месяц разбить миллионную Квантунскую армию! Американцы рассчитывают, что мы увязнем, а они потом по-тихому начнут нам пакостить, снабжая оружием недружественный Гоминьдан или недобитых японцев на континенте. А мы устроим им всем показательный урок на тему блицкрига!

Но пока спешить не будем. Пусть они сдэлают свой ход. А там, на волне бесчеловечных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки ми сможем прийти на японскую землю совсем в другом качестве. И здэсь, товарищи, ставки только вирастут в рамках стратегической предопределённости. У нас будут очень нэплохие шансы взять себе Хоккайдо.

Говорите, «больше попросишь… больше получишь»? Нэправильно ви формулируете, товарищ Малиновский, ми нэ просим, ми потрэбуем. А уж дальше по-вашему: получим, исходя от запроса.

* * *

И лишь потом (он не спешил), обстоятельно проработав материал, выслушав мнение задеревеневшего в присутствии Вождя адмирала:

– Что за люди эти гости из будущего? Ви, товарищ Левченко, насколько уверены…

Он не спешил (в эдаких традициях имперской выдержанности), промурыжив уже доставленную в Москву делегацию пришельцев четверо суток, наконец, соизволит:

– А ну-ка, ко мнэ их. Хочу поглядеть, пагавирить…

Как-то так и…

Может, следовало бы здесь и продолжить, но тогда пришлось бы вскрывать слишком большой пласт. А это уже целая история.

И потому отмотаем назад, к морям, к кораблям, добирая события.

За разговорами, за осмыслением…

Психологические амортизаторы

Листая жизнь как книгу, доходя до чистых, ещё не исписанных листов, понимаешь, что сам можешь накарябать лишь пожелания – в рамках предопределённости, – ибо генеральный текст пишется на небесах… в условном смысле.

И где-то там, спрямляющее траверзом Тромсё мимо северных и некогда ленд-лизовских маршрутов британское соединение. И адмирал Мур, засевший в своей каюте, вдруг неожиданно проникшийся тем, что пытается найти логически правильные и политически оправданные мотивы завязавшегося противостояния уже с бывшим союзником – Советской Россией.

– Иначе было нельзя, – скажет себе адмирал, вместе с тем с неохотой признавая какую-то неправильность того, что вот ещё вчера они сражались бок о бок против общего врага, а сегодня перегрызлись за послевоенное мироустройство.

Что любопытно, подобные мысли посещали и вице-адмирала Левченко, поделившегося по неосторожности с заместителем по политчасти:

– Не задаются ли сейчас английские моряки вопросом: ради чего, доставляя конвоями нам припасы и вооружения, они теряли корабли, суда и людей?

Обладающий правильной прокачкой в вопросах геополитики замполит, у которого за спиной стояла партийная идеология, только строго глянет:

– Британцы пошли на союз с нами не от хорошей жизни. Не прижми их Гитлер…

Гордей Иванович сразу сдаст назад:

– Да-да. Одно дело простые рабочие и матросы. Но вся эта английская офицерская белая кость – те ещё заносчивые сволочи! Что тут далеко ходить, когда мы принимали у них в Глазго корабли, хозяевá так и норовили подкинуть нам какую-нибудь пакость. Поселили наши команды на пароходе с названием «Императрица России», наверняка специально, чтобы носом ткнуть в царское прошлое. Переводчиков прислали – все сплошь белоэмигранты. Парторги извелись от бдительности. Не спорю, возможно, для принимающей стороны это было самое простое решение, но в совокупности…

Похожие темы, почему бы и нет, всплывали и в каютах крейсера «Москва», за тем же авторством безудержного капитана 1-го ранга Скопина:

– Англичанам не привыкать бить своих недавних союзников. Припомнить хотя бы учинённый вопреки всем международным канонам погром французскому флоту[183].

Да одни ли они. В конце войны венгры, финны и прочие румыны быстренько так переобулись, объявив войну уже Германии. Правда, там другая мотивация – становись на сторону сильного. Хотя, вру, венгры как раз таки были верны немцам и воевали до последнего.

– Говорите, «простые трудовые англичане»? Когда люди сходятся до личностных контактов, это одно – типа, выпили, нашли общие темы, поболтали. Но даже самый распоследний юнга на британском флоте, находясь в стаде соплеменников, накачан имперским превосходством до самого клотика. И неважно, кто там в противовес – лягушатники, макаронники, боши или азиаты-русские. Непричастных нет, каждый, от рядового гражданина до принимающего решение политика, в своей соответствующей доле. Нацистский рейх ещё более показателен: немецкие обыватели-фермеры, едва начался гитлеровский «Дранг нах Остен»[184], особо не менжевались – брали славян в рабы на свои фольварки. А в двадцатом, двадцать первом веке при политике мирового доминирования США обычные среднестатистические американцы, может, даже не задумываясь об этом, без проблем пользуются благами этого доминирования, хотя бы низкими ценами на галлон бензина.

Так что всем по заслугам.

* * *

Тогда, едва отстрелявшись «Вихрем», уходили полным возможным ходом, показав корму, – выдерживая курс на оптимальный разрыв дистанции с противником, полностью притихнув в радиоэлектронной среде, не подавая «высокое» на РЛС, не грея гетеродины радиопередатчиков.

Лишь когда угроза преследования, наконец, станет неочевидной, только тогда они довернут на румбы, скорректировав курс на соединение с эскадрой.

– Риски? Того, что нас по горячему следу настигнет быстроходный отряд эсминцев и крейсеров? Думаю, мы произвели на них должное впечатление 40-килотоннами, чтобы им там стало не до того.

К тому моменту их уже догнала новость, переданная лично Левченко: не вдаваясь, откуда данные, может, какой-нибудь незаметный «лунин»[185] подкрался, сумев проследить за британским соединением в перископ, но как минимум один потопленный британский линкор в актив можно было смело записывать. И, по всей видимости, потери одним не ограничивались.

«Теперь и на ПУ „Вихря“ намалюют чего-нибудь типа силуэта ЛК», – капитан 1-го ранга Скопин снисходительно улыбнётся. Ему уже стуканули, что кто-то из личного состава боевых расчётов ЗРК «Шторм» на направляющих пусковых установок, подражая лётчикам-истребителям, нарисовал рядком то ли звёздочки, то ли сбитые самолётики.

– Чем бы дитяти ни тешились.

– Что говорите?

– Да вот, не курится, – разминаемая сигарета рассыпалась табаком.

– Какая курица? – полковник КГБ шутил. Может, оттого, что настроение они себе немного подогрели – наконец-то всё шло к завершению. Кэп расщедрился на бутылку из своих запасов.

– Ничем мы не рисковали. Можно было бы и повторить, – Скопин взглянул на особиста даже с сожалением – «не догоняет?», пояснив: – Нас это не исчерпывало! Ничем мы не рисковали, имея в запасе ещё 40-килотонную БЧ. Смахнули бы весь догоняющий или будь там какой отряд скопом, только бы сунулись. Гулять, так гулять.

– Ещё бы, моральные табу сняты, бей ядером налево и направо, – вклинит на это далёкий от кровожадности Док, добавив с каким-то печальным трагизмом: – Испепеляющий триумф науки.

– Вспышка пожгла их при первом. Второй, подводный удар, был иного плана.

– Всё одно не позавидуешь. Им там, – рефлексировал научный работник, – даже не знаю, что лучше, что хуже: пройти через такое, в ужасе перед небывалым, или же быть в ужасе, зная, с чем именно пришлось столкнуться, осознавая ещё и последствия.

– Чего тут гадать? Сейчас они тут все ещё непуганые. Им только и останется, что оставаться в неведенье. Последствия? Какое-то время у них ещё останется несколько часов, может, чуть больше, пока лучевая болезнь будет протекать бессимптомно. А там уж…

Скопин пожал плечами. От этих разговоров – тоже мне моралисты – устойчиво потянуло дёрнуть, грамм так стописят. Дополнительно к тому, что уже…

«А что, имею право. В кабинетах Лубянки, чур меня чур, Берия не предложит».

– Говорите, какова была реальная необходимость и целесообразность, стóило ли оно того? И не правильно ли было бросить подбитый линкор, дружно унося ноги?

Ладно. На досуге оно и можно порассуждать о том, что линейные гиганты практически отжили свой век, и нужен ли будет подобный корабль Советскому Союзу с немалым бременем содержания, тем паче в период восстановления после военной разрухи.

Так вот, это предмет не нашего уровня. Не нам решать. Во всяком случае, после войны СССР зачем-то выкупил у финнов броненосец береговой обороны.

В наших силах было не дать британцам добить корабль, и поступили мы правильно! Поскольку это по-прежнему ценное боевое средство. И с политической точки зрения. Суперлинкор в известной мере несёт функцию демонстрации силы, притом наглядной – железяка грозная и функциональная в рамках своей специализации.

Ядерная бомба (а её стоимость-эффективность можно смело ставить вровень со здоровяком-дредноутом) здесь в очень похожем положении. Только в концепции обезьяны с гранатой – она одноразового действия. Но если у тебя есть вторая, очень полезно показать в действии первую. Иначе не поверят. Вот мы и показали. Поставили их раком перед факом… пардон, описка – перед фактом. Дали понять англосаксам, что СССР располагает специальными ядерными средствами.

Горло аж пересохло от нахлынувших эмоций. Хотел ещё добавить: «В конце концов, для нас это была военная необходимость, и средства оправдывались целями», – вместо этого вылезло (уже выпитый коньяк, гад, всё же давал своё):

– Как там у них?.. – «Империя, над которой не заходит солнце»? Ну, так и запихнули их туда, где не светит. Где раки зимуют. Убедительно и весомо!

По наземной цели оно, конечно, было бы более наглядно – там и зона поражения, и свидетелей поболее. Тут же – бабамс… и концы в воду. Хотя англичане теперь долго помнить будут.

Правда, некоторого рода свинью сомнительного первенства применения ядерной бомбы мы СССР, конечно, подложили. Знаю я грязную пасть политиков и журналюг – потом переврут всё, припишут, чего и не было.

…Махнув рукой, двинул к своему бару, извлекая ещё одну бутылку:

– Но ничего, честь удара по городам с массовой гибелью мирняка предоставим американцам. По русским армиям они теперь по понятным причинам побоятся, так что пусть на кошках… э-э-э, япошках и тренируются. Хиросима и Нагасаки. История, если её не насиловать, вряд ли изменит своему выбору. А уж то, что янки обязательно испробуют свои изделия вживую – к бабке не ходи. Да и просто – сейчас они все, от учёных до генералов даже не представляют всю пагубность ядерного распада, для военных это вообще всего лишь ещё какой-то новый вид оружия – мощного, аргументного. Так почему же не жахнуть? Опять же, Дядюшку Джо попугать, – тут каперанг позволил себе немного иронии…

Особист отреагировал, глядя с укором:

– Андрей Геннадьевич! Ушей и сейчас хватает, и всяких стукачей…

– Замполит наверняка там своё кропает…

– Я это точно знаю, – выделил полковник, – а когда встанем на рейд, когда сойдём на берег, уж там-то не вздумайте разглагольствовать в таком ключе. За такое…

– Знаю, подвесят за яйца.

– Расстреляют.

– О, ну так-то куда лучше, – не удержался от сарказма Геннадьич. Начав вроде бы как оправдываться: – Но я-то ведь как раз совсем не против, а вовсе даже очень за! Заслуги Сталина несомненны, верным путём шёл товарищ. Что бы там сей счёт ни навалили истерики-историки. Однако и не отнимешь: там, где можно было обойтись терапией, отец народов зачастую работал как хирург.

Да, возможно, иначе было нельзя. Или иначе не мог. Сколько было лет Джугашвили, когда он полноценно встал у руля страны, около полтинника? Личность уже со сложившимся самомнением. Что у него было? В плане образования и опыта правления государственной махиной? Только чутьё! Дикое, почти звериное, что тоже немало. И лишь погодя, занимаясь самообразованием, товарищ набирался знаний. И опыта. В том числе и на ошибках. Тут лишь снова повторюсь: большой человек – большие ошибки.

В общем, заслуг не умаляю, но… от встречи с ним, честно, малость мандражирую.

– Мне кажется, – аккуратно подвёл учёный, – если отринуть вашу претенциозность к личности Иосифа Виссариновича, а просто… уважать. Он это наверняка увидит, и всё будет адекватно. Всё-таки мы люди непростые, из будущего, и…

– Да понятно, – покорился командир, – понятно, что мы ему будем интересны не просто как носители знаний грядущего, которые из нас выкачают в конце концов. Самим фактом, как некий, уж не знаю, психологически-ментальный срез следующей эпохи, что ли…

Подумав: «А я так тем более. Если до того дело дойдёт».

* * *

Когда дойдём, когда вблизи советских берегов запричитают чайки…

…То ли мысли, то ли мысли вслух. То ли…

Дважды менять жизнь, да чего уж там, реальность. Не перебор ли? Когда вполне себе прижившись в восемьдесят пятом – потому что это годы детства и юности, и перевёрнутая страница его флотской биографии, когда вот только настроился (и разочаровался) нести «разумное, доброе, вечное», сиречь прогрессорство застойному Союзу… как на тебе – здравствуй, Кремль 1944 года.

С обречённостью в мыслях, что теперь придётся стать частью и этого мира. В этот раз окончательно и бесповоротно. И все прежние альтернативные годы сомнёт под собой година 44-45-го победного.

«Как только бы нам, модифицируя взаимосвязанность пращуров с потомками под новые реалии, не нарваться на неверную в корне оценку этого выдуманного прошлого».

Выдуманного, однако ж, существующего.

* * *

Долго агонизирующий день ничем особым не отметится, как и подкравшаяся утомлённая ночь.

Ещё до того, как за тёмным горизонтом займётся рассвет, зачётным календарным утром двадцать восьмого ноября 1944 года корабли войдут в широкий, обрамлённый жилистыми скалами зев Кольской губы. Становясь на рейде у назначенных банок, не спеша следовать дальше уходящим вглубь материка свободным фарватером.

Вице-адмирал Левченко, наверное, получив какие-то особые инструкции, распорядился по эскадре застопорить ход, бросив якоря.

Встречающая делегация почему-то опаздывала.

Серые силуэты кораблей Эскадры Открытого океана накроет тюль тумана, обволакивая… сначала по пояс ватерлинии, потом по «шею», переваливая за срезы палуб… самый отдалённый мателот уж тонул в этом покрове по самые макушки клотиков, только кончики мачт и торчали.

Спустя время, час-другой, чу… когда восток чуть засветлеет, и в открывшемся просвете коротко глянется поздороваться солнцем, загрохотав цепью, флагманский «Союз» снимется с якоря, оттрубив гудом тифона, медленно двинув, увившись вежливостью Левченко прощальными сигнальными флажками. Следом потянутся и «Кронштадт», и «Чапаев», уходя за поворот изгибающегося залива.

ПКР «Москва» (им было приказано) останется. Ждать. Завершивший океанский вояж корабль-приблуда из чужих миров. За кормой, в этом мире, согласно записям в вахтенном журнале, пробегом, осталось 1700 миль…

Командир корабля капитан 1-го ранга Скопин, услышав оповещение, отложит документацию, направляясь вниз, к поданному парадному трапу, встречать.

Уж оттуда примечая у прибывающих катером флотские погоны немалых рангов и васильково-краповые фуражки товарищей из óрганов.

«И что нам теперь? И что нам сейчас? Постоять, вытянувшись по струнке перед высоким начальством? Пройти таможню НКВД? Или как там их сейчас – НКГБ?

А затем? Что? Отведут в отстойник? Где будет, наконец, берег для команды. Наверняка обнесённый колючкой, с вышками и патрулями карантинной изоляции.

А когда уж удастся влезть в док, бог весть…»

Эпилогом некоего всё ещё позднеосеннего утра всё ещё некоего 1944 года

То, что зовётся снами,

То, что случится не с нами.

Точно та тьма, пришедшая со стороны востока…

Нет, у Булгакова как-то не так. Но то, что его накрыло вдруг каким-то схожим, так и просящимся на сравнение образом?.. Похоже.

Так бывает, когда проснёшься, и смутная ускользающая короткометражка последнего прокрученного сна тут же с первой явью улетучивается.

Не уходя навсегда, ещё хранясь где-то файлом в голове. Чтобы… так бывает, вдруг что-то зацепит, вдруг запуская цепной реакцией струнку, вытаскивая из глубин картинку за картинкой, казалось бы, совсем потерянного.

Вот и его накрыло: как будто и не сон то, как будто то другая жизнь, и он не он, но всё же он.

* * *

Там тоже начиналось с ýтра, разбудившего чем-то отдалённо, но не слабо громыхнувшим, так что запричитали автомобильные сигналки (потом выяснится, что оттуда, из сопредельной, из-за залива, пальнули дятлы точкой-У. Бестолково и неприцельно – упало в огород)[186].

– У нас две новости, плохая и… плохая. Первая: кот в ванне нагадил, скотина. Вторая – началась война с Украиной, – будто пытаясь свести к шутке, на сравнении. Дескать, вот проблема и вот тоже – выбирай, какая хуже: местная бытовая или та, масштабность которой ещё предстоит осознать. Жалкая попытка…

Проснувшаяся подруга отреагировала ровно. Они, женщины, утром спросонья вообще существа ещё мало думающие.

Реальность – война в прямом эфире с экшен-камер, печатью смерти – врывалась мельтешением, сумбуром, ускоренной фрагментарной перемоткой событий за событиями, как это и бывает во сне. Увлекая дальше, теперь уже на месяцы, минуя даты начала и… не предрекая тому конца.

Возникшее на первом гоне «вперёд, вперёд» чаяние, что зря переживал, и что всё закончится быстро…

Не закончится.

Завоевались с соседом по полной. Взатяжную.

Понимая всё свинство случившегося. Понимая, кто стоѝт за всем, умащивая «благодатную самостийную почву», потирая руки, подогревая очень к месту англосаксонской поговоркой: «зачем самому лаять, если собака есть». Им что? – умирают русские – только радуются. Погибают украинцы… да кто бы их там, в просвещённой да за океаном, тех славян считал.

Сам же, в глубокой досаде доводя себя до каления: суки, сволочи, всё-таки стравили нас! Тут же обратными вопросами: ну, а вы-то что? Власть предержащие. Куда смотрели? Как планировали? Неужели не было политических решений?

Анализом тщательным понимая: значит, не было.

Заводясь от неправильности этого очередного исторического выверта – очередной гражданской войны. Наперекор всему, всё ещё сохраняя убеждение, иллюзию, что мы всё ещё некогда единый, родом из СССР, жалея в кадрах хроники онлайн сломанные куклами фигурки солдат – как своих, наших, так и с той, другой стороны… люди ведь. До поры, пока ещё…

Пока не наберёт центробежными оборотами, накручиваясь новыми витками взаимной бойни. И какая-нибудь, вырванным из череды других фрагментом, злорадствующая, вещающая с ютюбов морда – пивная, наетая щёками-брылями, и ведь зрелая, лет за 50, повидавшая ещё ту, большую общую страну, а туда же… шлёпая губами на своём бездарном суржике: «Есть такой город в Рашке – Ейск, болотá…»

Мгновенно порождая приступ ответной ярости, едва ли не одним этим с ударением на последнем – болотá. «Про мой город? Про меня? А ты там где сидишь? В дерьме собственном! Чему радуешься? Чему злобствуешь?»

Вот так и становится нелепая и в чём-то смешная украинская мова ненавистной. И всё, что и было доброе, выметает на раз, наполнив ожесточением. Вот так и растёт, так и накручивается градус ненависти, из-за таких вот упырей, всё больше втягивая в безнадёжную воронку «око за око».

А кадры вымученного калейдоскопа из сна… из сна ли?.. подбрасывают новую, будто случайно вырванную из реальности картинку: набирающие в гипермаркете тележку ребята в камуфляже, загружающие припасы явно в свою же частную ВАЗ-«Гранту»… их голоса: «А водку взяли?», – спокойно так, сурово, с учётом того, куда они собираются. Задаваясь: контрактники, добровольцы?.. Глядя вслед с тоской за ребят, уезжающих на войну. Сразу же, примеряя на себя, колыхнув в голове: «А я? Они туда, „за речку“, а я тут», не оправдываясь, что уж за полтинник, и организм уж не тот, чтобы гонять с винтовкой наперевес. Как вдруг защемит предательской тоской, представив: сгинуть где-то там, в полях за другой стороной залива – лежать иссечённым свинцом безвольным кулем, уже ничего не чувствуя, уж никому не нужным…

Вновь ожесточаясь. Но уж вне сомнений – кто прав, кто прав не очень, кто там нападал, а кто подпадал… без разницы и осуждений: когда твоя страна воюет, значит, отбросив сомнения, до сроков, до времён – все разборы после, и кто бы сомневался – после победы.

Откуда это всё всплывёт? Из каких реальностей, из каких вероятностей? Которые… произойдут? Или уже произошли? Непонятно, когда и где. Где тоже, да как оно и всегда – есть ради чего жить, есть ради чего умереть. И ради кого воскреснуть.

Набежит волна каким-то предательским ощущением, что вся жизнь ненастоящая, и это всё тут ненастоящее, а настоящее осталось где-то там, откуда его вынесло непредвиденным и неконтролируемым ветром, течением, потоком… непонятно чего. Ощущение оторванности от своей настоящей сути просто давило. Нагнетаясь.

Будь проклят кто бы ты ни был, что бы там ни было, что протащило его по этим пространственно-временным альтернативным буеракам.

«Как же хочется домой!» – мысль осязаемо отдалась тоской в груди. Это сокрушающее чувство пустоты переполняло. Да, именно так – переполняющая пустота.

– Командир! Ты чего?

Очнулся, точно глаза разлепил. Всё ещё на корабле. Каюта. Сидим. Выпиваем.

«Вот чёрт. Что это было за наваждение? Что за жуткие картины? Что за… намёки. Уж не труба ли зовёт вновь куда-то – открыть новую страницу биографии? Фу, бл-ля…» – мат забористо, не вслух, отбарабанил в лучших традициях могучего и великого.

Поднял бокал. Махнув коньячину по-водочному. Выдохнув:

– Нет, здóрово, что мы их жахнули ядрён-батоном! И правильно. И поделом. Будут знать, суки. Вот, остепенюсь, всем назло женюсь, детей заведу, дочку Хиросимой назову.

Осклабился, мол, шутка. Со стуком бацнул стаканом о стол. Чуть не бацнув стеклянным крошевом. Пьяно распрямился, усмехнувшись на оторопелые лица.

И ушёл. Ответа ждать не стал. Подтянутый, всё ещё в новой парадке. Сказать бы, ушёл на мостик, сказать бы, в плёсе волн иль вообще в шуме океана…

Уйдёт по-своему странный человек.

Конец

Примечания

1

Флот открытого моря (нем.: Hochseeflotte) – основной военный флот германских кайзеровских ВМС в период Первой мировой войны.

2

Имеется в виду бой в проливе Суригао в октябре 1944 года.

3

Fleet in being (англ.: имеющийся в наличии флот). Смысл идиомы: флот только самим фактом наличия или присутствия в месте возможной эскалации влиял на любые военные планы потенциального противника.

4

Операция «Морской лев» (нем.: Seelöwe) – кодовое название планировавшейся Гитлером десантной операции по высадке на Британские острова.

5

14 августа 1941 г. американским президентом Ф. Рузвельтом и британским премьер-министром У. Черчиллем была подписана так называемая «Атлантическая хартия», где в третьем пункте напрямую декларировалось «право наций на выбор своей формы правления, восстановление суверенных прав и самоуправления тех народов, которые были лишены этого насильственным путём». Послевоенное переустройство мира в представлении Рузвельта обязывало покончить со сложившейся колониальной системой. А вместе с этим и с британской имперской системой. Вымпел мирового лидера переходил к США. Черчилль всё прекрасно понимал, но сделать ничего не мог, крайне нуждаясь в сильном американском союзнике против гитлеровской Германии.

6

Здесь можно сказать, «и в нашей истории тоже».

7

В сюжетных императивах «Вариант „Бис“» С. Анисимова наступление Красной армии было более победным. Полагаю, что именно быстрое продвижение русских на запад и сподвигло союзников к поспешному сепаратному договору с Германией, повлёкшему за собой все последующие события.

8

Анна Элеонора Рузвельт – супруга президента.

9

Ф. Рузвельту диагностировали полиомиелит, болезнь, помимо прочих симптомов, характерна параличом.

10

Генерал Эйзенхауэр – командующий войсками союзников в Европе. Генерал Паттон – один из генералов американской армии, принимавший участие в высадке в Нормандии и дальнейших боевых действиях.

11

Эрнест Кинг – адмирал флота, главнокомандующий военно-морскими силами США во время Второй мировой войны. Адмирал Честер Нимиц – главнокомандующий Тихоокеанским флотом США.

12

От автора: на мой взгляд, сомнительным мастером. Попробовал зачитать… не пошло: вычурно и тяготит. А вот сэру Уинстону, как афоризматору – тут, несомненно, честный респект.

13

Tramp – принятое название грузового судна, перевозящего любые массовые грузы по любым направлениям.

14

ТВД – театр военных действий.

15

Джон Руперт Колвилл, личный секретарь У. Черчилля во время его военного премьерства.

16

Сделаем вольное допущение к известному и весьма сомнительному апокрифу, приписываемому канцлеру Германии Отто фон Бисмарку: «Никогда не воюйте с русскими. На каждую вашу военную хитрость они ответят непредсказуемой глупостью».

17

«Для войны нужны три вещи: деньги, деньги и ещё раз деньги», – слова, ошибочно приписываемые Наполеону, однако принадлежат маршалу Джан-Джакопо Тривульцио.

18

Как и другие мысли и слова других известных исторических персонажей в данном художественном эксперименте… того же Рузвельта или Черчилля.

19

В нашей исторической реальности HMS Implacable на ноябрь-декабрь 1944 года продолжал действовать в районе Северной Норвегии, прикрывая минные постановки, нанося удары по прибрежному германскому судоходству. Здесь же, с замирением антисоветской коалиции с Германией, необходимость в боевых действиях с немцами отпала. Корабль планово ушёл на ремонт в Росайт.

20

По сути, полученный СССР в счёт итальянских репараций британский линкор «Ройял Соверен» являлся переданным во временное пользование.

21

Шерборнская школа – государственная школа-интернат для мальчиков в Дорсетшире.

22

«Бак» – слово, имеющее на флоте много значений в зависимости от контекста. В данном случае – стол для приёма пищи.

23

Имеется в виду пистолет Макарова.

24

Так часто моряки-черноморцы коротко именую Севастополь.

25

Случай возвращает к предыдущей книге серии, «Виражи эскалации», хотя этот эпизод там и не прописан.

26

ППДО – противоподводно-диверсионная оборона.

27

Реальный случай, но произошедший в прибрежных водах нигерийского Лагоса, куда ПКР «Москва» заходил в 1982 году. Правда, негр был явно случайный и, по словам моряков-очевидцев, «не свежий, уже распухший – жуть…»

28

ЭПР (эффективная площадь рассеяния) – условная величина, показывающая, насколько хорошо отражает объект радиоволны радара.

29

«Наломать дров» – принятое у лётчиков жаргонное выражение, означает покалечить самолёт.

30

У Анисимова в ситуации с разведывательным «Файрфлаем» пилоты почему-то опасаются заднего стрелкá, тогда как данный самолёт оборонительной точки не нёс, являясь двухместным истребителем палубного базирования. Второй член экипажа значился штурманом.

В нашем же случае уже упомянутый ликбез включал в себя обязательное освещение вероятности предстоящей встречи именно с данным самолётом-разведчиком. Другое дело, что опытные советские асы не позволяли себе расслабляться, британцы вполне могли выслать в дозор и «Эвенджер», у которого позади в верхней полусфере стояла турель с крупнокалиберным пулемётом калибра 12,7 мм.

31

Дополнительное топливо Як-9Д и тем более Як-9ДД, естественно, утяжелило истребители, снижая показатели на вертикалях. Тяжёлые баки в крыльях вдобавок ухудшили скорость манёвра по крену, при этом в бою оставаясь пожароопасными.

32

Степаненко, Иван Никифорович, к концу войны дважды Герой Советского Союза, 32 сбитых.

33

1600-фунтовая – 726 кг, 500-фунтовая – 227 кг.

34

Разумеется, передачу английского авианосца Victorious в аренду (с экипажем) на тихоокеанский театр боевых действий флоту США в 1942 году, где он, переоборудованный под американские «Эвенджеры» и «Уайлдкэты», до 1943 г. принимал участие в боевых операциях, Филип Вайен чисто в британский зачёт не ставил.

35

Основной воинской частью в британской авиации считалась эскадрилья (squadron), командовал ею скуадрон-лидер. Эскадрилья разбивалась на два звена – по-английски флайты (flight), насчитывающие 7 или 8 самолётов.

36

«Бочка» – фигура пилотажа – вращение летательного аппарата в продольной оси с сохранением общего направления полёта.

37

Doom в переводе с английского звучит, скорей, как «гибель».

38

Lt. Ivor Morgan, Seafire pilot of 894 squadron, HMS Indefatigable. От автора: в данном случае, как и в дальнейшем по тексту, подача в английской версии званий, имён и фамилий персонажей, отысканных в реальных исторических хрониках войны, даётся для попытки придать бóльшую реалистичность повествованию.

39

Здесь имеется в виду: «троечки» – Як-3, «девятые» – Як-9Д и Як-9ДД. Сам Пётр Афанасьевич Покрышев, после полученной им в 1943 году травмы, летал на специально для него подготовленном Як-9.

40

Командир авианосца.

41

«Собачья свалка» (англ.: dogfight) – ближний воздушный бой с участием большого числа самолётов.

42

2 Experte – именно так в люфтваффе называли наиболее опытных и удачливых пилотов.

43

3 Fleet Air Arm (FAA) – Военно-воздушные силы флота.

44

«Свечка» – крутой уход вверх.

45

1 Spray and pray (англ.: поливай и молись) – типа: попадёшь – не попадёшь…

46

2 «Обронив пару…» – тут Пётр Афанасьевич Покрышев не мог бы вот так прям уверенно гарантировать, но один «Сифайр» с разбитым капотом свалился вниз, второй задымил, клюнув носом, уходя с курса. Отслеживать судьбу ни того, ни другого попросту не было времени, да и опасно зазеваться.

47

«Иммельман» – фигура высшего пилотажа – вертикальная полупетля с «бочкой».

48

УБС – (сокр.: Универсальный Березина синхронный) – 12,7‐мм пулемёт оружейника М. Е. Березина.

49

ШВАК (Шпитального-Владимирова авиационная крупнокалиберная) – 20-мм авиационная пушка.

50

О. Н. Смирнов, к концу войны имел 18 личных побед.

51

Горшки – жаргонное название цилиндров в двигателях внутреннего сгорания.

52

Двигатель ВК-107А.

53

Английские «Сифайр» и «Файрфлай» снаряжались четырьмя 20-миллиметровыми пушками. Американские «Корсары», как правило, вооружались шестью 12,7-мм пулемётами, ну или так же четырьмя 20-мм.

54

Виктор Кирилюк, в свои 22 года был самым молодым истребителем-асом. Войну закончил, имея 29 подтверждённых личных побед.

55

Наверное, один из самых известных и легендарных советских асов времён Второй мировой, а по‐нашему – Великой Отечественной войны.

56

Третью звезду Героя Советского Союза А. И. Покрышкин получил 19.08.1944.

57

Признаться, не знаю, оперировал ли на тот момент тридцатилетний Пётр Афанасьевич Покрышев, окончивший школу ФЗУ (фабрично-заводского ученичества), затем уйдя в авиацию (предварительные курсы Осоавиахима и профессиональная Одесская школа пилотов), таким понятием, как «химия метаболизма». Так что авторское, авторское.

58

Гвардии капитан М. И. Гриб – морской лётчик-истребитель, Герой Советского Союза. В авиагруппе «Чапаева» был командиром шестой эскадрильи, разведывательной, летающей на Як-9ДД. Пятая эскадрилья – Як-9Д.

59

Советского аса Ивана Кожедуба, по-моему, и представлять не надо.

60

Mk-13-1A – стандартная морская авиационная торпеда, применяемая к концу войны на американских палубных самолётах. «Эвенджер», если не ошибаюсь, единственный одномоторный самолёт среди одноклассников тех лет, умещавший торпеду во внутреннем отсеке.

61

ВК – здесь имеется в виду всё тот же авиационный поршневой двигатель конструкции В. Я. Климова.

62

Владимир Лавриненков, 35 побед, Герой Советского Союза.

63

Пётр Коломиец, 13 личных побед. Герой Советского Союза.

64

Sub Lt. Bill Coster RNVR, pilot of Avenger 820 squadron, HMS Indefatigable.

65

Dogsbody переводится с английского как «работяга», но возможно, это и слэнговое прозвище-позывной – салага, новичок.

66

305 метров.

67

Aircraft carriers – авианосцы, battleships – линейные корабли.

68

Американские торпеды Mark 13 развивали всего 33 узла.

69

Протектированный бак (от латинского protector – защитник) – бак, имеющий специальную оболочку или слой резины, разбухающей под действием бензина, тем самым затягивающий отверстия при поражении. В свою очередь, негорючий (инертный) газ не способствует воспламенению топлива и его паров.

70

В Советском Союзе между авиационными КБ (конструкторскими бюро) существовала острая конкуренция, инициированная самим И. Сталиным. Однако в кулуарах поговаривали, что авиаконструктор А. Яковлев, являясь по совместительству заместителем наркома авиационной промышленности по новой технике, иногда играл нечестно, проталкивая свои машины.

71

Пистолет, разработанный советским конструктором Фёдором Васильевичем Токаревым – штатное личное оружие советских лётчиков.

72

«Не замкнулся контакт одного из предохранительных датчиков при поступлении ракеты на направляющую» – реальный случай, произошедший во время учебных стрельб на ПКР «Ленинград».

73

Командир ЗРД (зенитно-ракетный дивизион).

74

Известное и извечное раздолбайство в вооружённых силах – спирт уходит на внутреннее употребление распитием, а нормативная обработка тех же электрических или радиоконтактов шутейски именуется «сухой протиркой» – дескать, махнул сто грамм, дыхнул на пáру, протёр тряпочкой, и всё путём.

75

У военных специалистов ракеты класса РДХ означали «ракеты длительного хранения».

76

В поисковике тырнета высветился только один лётчик-истребитель Павел Степанович Кутахов. К 1943-м уже был гвардии майором. Но у С. Анисимова Кутахов – старший лейтенант, поэтому так и оставил.

77

Да простят меня за техническую вульгарность моряки-профессионалы…

78

На советский истребитель Як-9ДД устанавливались американские ленд-лизовские радиостанции SCR-274.

79

Target fixation (англ.: фиксация взгляда на цели) – феномен концентрации внимания на объекте, при которой человек уже не может от неё оторваться, доводя до столкновения.

80

Ветрянка – предохранительное устройство, расположенное в носу или в хвосте бомбы в виде крыльчатки на стержне. Раскручиваясь от набегающего потока воздуха, высвобождает детонатор.

81

А. П. Шѝпов, советский лётчик, ас истребительной военно-морской авиации. 11 побед.

82

«Каннибалить» в авиации – разбирать один самолёт, чтобы заменить неисправные детали на однотипном другом. Возможно, само слово «каннибалить» вошло в спецлексикон технарей несколько позже, уже после войны.

83

Климов П. Д., Северный флот, 10 побед.

84

А. А. Коваленко, 11 побед, Герой Советского Союза, на момент повествования гвардии майор.

85

Советский лётчик-ас Николай Скоморохов был воистину везунчиком. Согласитесь, что какое б там ни было мастерство пилотажа и боевой навык, всё это не могло предотвратить случайных и шальных неизбежностей. Тем не менее факт остаётся фактом – за годы войны Скоморохов не получил ни одного ранения, ни разу не был сбит или подбит, его самолёты не получили ни одного попадания. Удивительно. И сорок шесть личных побед к концу войны. Это должно было стать легендой! А у нас вот так на ура‐пропаганду выставлялись, считай, только Покрышкин и Кожедуб. Несправедливо.

86

СКП – стартовый командный пункт управления полётами летательных аппаратов.

87

«Золотой час» – термин, используемый реаниматологами, отводящий крайний промежуток времени для спасения критических пациентов, после которого может быть уже поздно.

88

Французская поговорка: A la guerre comme à la guerre – на войне как на войне. В русской транскрипции звучит как «аля-герр ком аля-герр».

89

ИАП – истребительный авиаполк.

90

В 1942 году в одном из боёв над Кольским заливом Владимир Покровский был сбит, выпрыгнул с парашютом и был подобран оказавшимся поблизости судном союзников.

91

Что, в общем-то, неудивительно, зная сложившиеся имперские традиции Альбиона, где на протяжении не одного столетия звучало «правь, Британия, морями». Флотская каста в Королевском флоте появление пришлых авиаторов в боевом составе восприняла как посягательство на свою территорию. В Royal Navy авианосцами командовали морские офицеры (в отличие от тех же американцев, где эту должность всегда занимал выходец из лётной школы), штурман-наблюдатель в экипажах самолётов также являлся представителем флота, причём на командирских ролях. Да что там, даже на бытовом уровне – в стеснённых условиях проживания на боевых кораблях пилоты, и особенно персонал технического обслуживания авиатехники буквально ютились, где придётся: в корабельных коридорах на матрасах, на временно подвешенных гамаках, всегда оставаясь на вторых ролях.

92

Мощный двигатель Vought F4U Corsair обладал сильным крутящим моментом винта, что особенно ощущалось нестабильностью самолёта при взлёте и посадке, его буквально болтало вправо и влево. Вплоть до того, что для противодействия данному эффекту производителем были внесены изменения – угол установки стабилизатора конструктивно был выправлен на два градуса влево (против вращения). Однако это новшество до англичан не дошло. Тем более что в нашем случае хвостовой киль оказался разбит и не смог бы нивелировать известные погрешности.

93

Большой звездообразный двигатель воздушного охлаждения на «Корсарах» ограничивал обзор, лётчики и при штатных посадках нередко предпочитали заходить на авианосец не по прямой, а на вираже, чтобы лучше видеть посадочную палубу.

94

Deck Landing Control Officer Lt P.G.W Roome.

95

Electrical Artificer Les Bancroft.

96

Tarpon – английское наименование поставленных по ленд-лизу американских Grumman TBF/TBM Avenger. В январе 1944 года им было возвращено оригинальное название, чтобы соответствовать системе обозначений, принятых в американских вооружённых силах, но инженер-электрик обозвал самолёт по старинке.

97

454 кг.

98

Captain Philip Ruck-Keene.

99

Ещё в Первую мировую среди мобилизованных в Европу австралийцев ходили разговоры: «Опять нас отправляют умирать в дурацкой войне лишь потому, что так захотелось англичанам».

Вторая мировая экспансией империалистической Японии на Тихоокеанском театре затронула уже непосредственно и сам Зелёный континент. Правительство Австралийских Штатов, защищая свои территории, полагало, что вправе считаться со своими приоритетами.

100

Сэр Джон Тови, адмирал флота. Именно под его руководством осуществляюсь преследование и уничтожение германского линкора «Бисмарк».

101

Frank – такое кодовое название дали советскому Як-9 американцы. Английские лётчики пока этой классификацией пользовались мало, но как-то, видимо, данный обиход всё же просочился.

102

ПЭЖ – пост энергетики и живучести.

103

ТНА – турбонаддувочный агрегат.

104

Сленговое флотское понятие «люксы» принято у подводников, и на надводных кораблях не в особом обиходе – так называет личный состав БЧ-5 все остальные боевые части, где по их представлению военная лямка легче – люксовая. К коим, разумеется, относятся и эртээсники – РТС (радиотехническая служба).

105

МКО – машинно-котельное отделение.

106

ГГ – гидроакустическая группа крейсера.

107

Севастопольский морской завод имени Серго Орджоникидзе.

108

Краснознамённым Северный флот СССР официально стал называться в 1965 году после награждения орденом Красного Знамени.

109

ЭМУ – электромеханическая установка.

110

Неудачная операция локального значения.

111

Именно Г. И. Левченко возглавлял подготовку экипажей, приёмку и перегон группы кораблей, полученных в Англии за счёт итальянских репараций.

112

Головко, Арсений Григорьевич, адмирал, командующий Северным флотом СССР.

113

В данном случае буфет в офицерской кают-компании.

114

Ruler-class – самый многочисленный тип авианосцев, находившихся на вооружении Королевского флота, построенных в США.

115

Оптимизируя под малые авианосцы с их короткой взлётной палубой и максимальным 18-узловым ходом, с истребителей Grumman Wildcat снимали пару пулемётов, впоследствии устанавливали и более мощный двигатель.

116

Ещё с 20-х годов советские коды, являвшие собой лишь усовершенствованную структуру кодирования царской России, вполне читались британскими шифровальщиками (в чём им немало помогли беглые офицеры-белогвардейцы). В том числе была взломана система обмена сообщений Коминтерна, зачастую используемая Москвой для связи со своими агентурными сетями. А уже перед самой войной «Правительственная школа кодекса и шифра» Великобритании успешно влезла в советские системы шифрования армии и флота.

С июня 1941 года всё изменилось, Черчилль приказал прекратить разведывательные операции против СССР. Однако уже через два года в Лондоне вновь была открыта небольшая секция декодирования русских шифров.

Здесь лишь остаётся предположить, что к интересуемому нас 1944 году Форин-офис наверняка обладал нужными ресурсами для проникновения в кодированные трафики Советов. Пусть в прямых источниках ничего об этом и не пишут, видимо, информация зависла в британских архивах под грифом «секретно» на очередные 50 лет.

117

Як-9ДД с его специализацией выпущено всего 399 машин.

118

Генерал-лейтенант Е. Н. Преображенский на ноябрь 1944 года исполнял обязанности командующего авиацией Северного флота.

119

GC&CS, от Government Code and Cypher School – уже упомянутое специальное секретное бюро Великобритании «Правительственная школа кодекса и шифра».

120

Осветительные бомбы, от слова flare (англ.) – вспышка.

121

Royal Air Force – Королевские военно-воздушные силы.

122

Bristol Beaufighter – британский двухмоторный бомбардировщик-торпедоносец. Avro 683 Lancaster – тяжёлый четырёхмоторный бомбардировщик.

123

Women’s Royal Naval Service – женская вспомогательная служба королевских военно-морских сил Великобритании.

124

Вообще-то, в руководстве по эксплуатации TBF-1 ограничение на посадочный вес указывалось примерно равное нормальному взлётному. То есть при нормальной эксплуатации конструкция самолёта позволяла посадку с торпедой. Вместе с тем для облегчения подъёма эскадрилий с коротких палуб тихоходных эскортных авианосцев по минимальному графику самолёты не то, что не вооружали ударными средствами, те же «Уайлдкеты» взлетали с неполными топливными баками.

125

Первый и довольно короткий опыт управления флотилией эскортных авианосцев Филип Вайен получил в сентябре 1943 года, обеспечивая воздушную поддержку при высадке союзных сил в Италии. После чего вновь вернулся к командованию лёгкими крейсерами. Ударные авианосцы в распоряжение он примет буквально накануне, к ноябрю 1944 года, в рамках готовящегося похода в Тихий океан.

126

Commander Flight.

127

Bristol Pegasus – британский девятицилиндровый однорядный звёздообразный двигатель.

128

ЗОС – зенитные огневые средства.

129

Цитата персонажа из фильма «Бриллиантовая рука».

130

«Головастиками» (жарг.) называли специалистов ракетно-технической базы вследствие их специфики по боевым головкам.

131

РПК-1 «Вихрь».

132

За минусом технических (небоевых) потерь в это утро в атаке участвовало: 63 «Эвенджера», сбалансированно распределённых на торпедоносцы, и бомбардировщики, к которым приписали и две «Барракуды» с 1600-фунтовыми бомбами; истребительный эскорт формировало 24 «Уайлдкета», пара «Файрфлаев» и пять «Корсаров». Последние всё же были нагружены в качестве ударных бомбами. Итого, если брать в счёт и два «Суордфиша», общим составом сборных эскадрилий в этом налёте британцы выставили 98 самолётов.

133

В том смысле, что истребители Grumman F4F Wildcat прикрывали ударные Grumman ТВМ Avenger.

134

Напомнить: по прозвищу германской ФАУ-1, buss bomb (англ.) – жужжащая бомба.

135

Последствия электромагнитного импульса.

136

БИУС – боевая информационно-управляющая система автоматизированного управления. Впервые была установлена в 1967 г. на ПКР «Москва». К 1985 г. она уже была слабовата (не успевала), но для 1945 года это несомненный «рояль».

137

ПУАО – прибор управления артиллерийским огнём.

138

Проблема была в приводах наведения 100-мм зенитных установок «Чапаева». К началу войны советским конструкторам не удалось добиться их удовлетворительной работы, и всю войну зенитные пушки данного калибра наводились вручную.

139

Сброс торпед с повышенными параметрами по высоте и скорости позволял снизить уязвимость самолётов от воздействия зенитного огня. Однако при этом имелись технические проблемы: рикошет торпеды от воды, или нырок на глубину, или уход на циркуляцию. Для улучшения параметров сброса торпеды оснащались стабилизаторами, а также дополнительными устройствами, гасящими часть кинетической энергии при входе в воду.

140

Противоторпедная защита.

141

Flying officer – офицерский чин в Королевских военно-воздушных силах, эквивалент – старший лейтенант.

142

Torbeau – неофициальное название «Бофайтера» в торпедоносном варианте.

143

Bell P-39 Airacobra.

144

Здесь имеется в виду принятое на флоте сокращение авианосца – АВ. Но Скопин глотанул аббревиатуру по-собачьи – ав.

145

Бомбардировочный авиационный полк.

146

Технико-эксплуатационная часть.

147

Речь идёт о А. Г. Больных, пометившего «Вариант „Бис“» в одной из своих книг – «Дуэли авианосцев». Я бы сказал – гаденько пометившего. И если С. Анисимов писал именно приключенческую альтернативу, в которой, особенно во флотской теме, он придерживался определённых заданных параметров «что, если?», да с совершенно естественным и правильным посылом «болеем за наших»… то А. Больных, претендующий в своих военно-исторических работах на фактологическую сторону вопроса, исключительно собственным экспертным мнением и язвительной манерой всякий раз навязчиво пытается изобразить, что де «все кругом дураки, один я умный». Причём Больных и сам там на своих страницах тужится альтернативными зарисовками, в которых, если честно, даже удивляет тот градус презрения и издёвки по отношению к советским людям, защищавшим свою страну в тяжелейшей войне. Защищали, как могли. Да, небезгрешно в плане ошибок. У него там, у Больных, Левченко дал в морду матросу, поступок для адмирала, согласитесь, за гранью. Хотя может, А. Больных знает что-то, чего не знаю я? Во всяком случае, из общедоступных источников. Ну да, собственно, и пёс с ним. Его «строго экспертное» суждение тоже имеет право на жизнь, хотя бы для контраста, в своеобразии добра и зла.

Простите, уважаемые читатели, но я не мог не выплеснуть своё эмоциональное мнение на самой доступной для меня платформе.

148

Некоторые исторические источники в сети тырнета рисуют именно такой портрет сэра Стюарта Bonham-Carter.

149

Jerry – сокращение от German.

150

Против радиоуправляемых ракет, при модернизации «Кинг Джорджей» планировалась и была частично произведена установка генераторов помех «тип 651».

151

В начале войны в охране конвоев британцы от безысходности использовали своего рода суррогаты авианосных кораблей – катапультные суда FCS (Fighter Catapult Ship), с которых стартовали колёсные истребители Фэйри «Фульмар» или «Харрикейн» без возможности сесть обратно. Выполнив задачу, оказавшись вдали от берега, пилоты выбрасывались с парашютом, чтобы быть подобранными кораблями эскорта.

152

Крейсеры «Тоне» и «Тикума», а в дальнейшем и «Могами».

153

Иногда так моряки обзывали антенны корабельных радаров.

154

Характерный вид высоких надстроек капитальных кораблей Императорского флота Японии в годы Второй мировой войны.

155

Линкоры типа «Севастополь» после советской модернизации: переименованные «Марат», «Парижская коммуна», «Октябрьская революция».

156

Для переоборудования под старт самолётов с катапульт в корме линкоров удалили орудийные башни, настелив 60-метровую полётную палубу, оборудовав ангар для хранения авиагруппы.

157

В период с 31 марта по 10 апреля 1942 года ударное авианосное соединение Императорского флота Японии совершило рейд в Индийский океан на британские коммуникации – разбомбив, потопив, уничтожив, разогнав. Далее командующий соединением вице-адмирала Тюити Нагумо мог выбирать себе любой маршрут, например, совершить ещё один немыслимый рейд, уже к Суэцу. Королевский флот в лице вице-адмирала Сомервилла на тот момент ничем не мог ему помешать.

158

«Разведывательная вылазка» – это тот самый вылет Як-39 с поддержкой. Скоростные качества реактивной машины англичане, скорее всего, попросту не успели осознать. Пилоты воздушного патруля не оценили из-за дальности контакта. Что же до операторов корабельных радаров: либо расчёт скорости объекта по доплеровскому сдвигу частоты не был сделан, выдав лишь основные параметры – дальность, высоту и азимут, либо о замеченной странности в неуверенности показаний не доложили.

159

Midshipman – переводится, как мичман, в британском флоте звание соответствует младшему лейтенанту.

160

Адмирал Брюс Фрэзер. Генри Мур служил под его началом в северных операциях британского флота.

161

Прозвище адмирала Эндрю Каннингэма в Королевском флоте по заглавным буквам его полного имени – Andrew Browne Cunningham.

162

Mk. 10 Hedgehog – британский многоствольный противолодочный бомбомёт.

163

Полночь… 00:00.

164

Считается, что СВВП в плане посадки на палубу в вертикальном режиме выигрывают у классических палубных самолётов, садящихся горизонтально с зацепом за аэрофинишёр, у которых действительно в тех же сложных метеоусловиях нередки заходы на второй круг и более.

165

БРЭО – бортовое радиоэлектронное оборудование.

166

Руководитель полётов.

167

Средний танк M4 Sherman американского производства, поставляемый по ленд-лизу и в СССР, и в Великобританию, разумеется, широко используемый и армией США на европейских полях второго фронта.

168

Советские эскадренные миноносцы проекта № 7.

169

Специальная боевая часть, ядерная.

170

И наверное, неудивительно. Те из лётчиков, кто мог бы описать мощный взрыв в воздухе, либо не пережили его, либо были мгновенно ослеплены. Те же, кого миновало, наблюдали уже остаточные явления: клубящееся облако, что-то похожее на атмосферный вихрь закрутившегося смерча с очень характерным всасывающим из моря отростком.

171

Опыт применения комплекса во время морских учений порой показывал поразительные результаты, в книге А. Лубянова «Противолодочный крейсер „Ленинград“» упоминается стрельба «Вихрем» на полигоне в Чёрном море по маневрирующей на глубине 60 метров подлодке. Ракета пролетела 19,5 километра, попав ей прямиком в корму.

172

Во время проводимых американцами тестовых ядерных испытаний на атолле Бикини, при подрыве объекта «Бэйкер» (40-килотонный ядерный заряд), по одной из версий дредноут USS «Арканзас», корабль водоизмещением 27 000 тонн, подбросило силой взрыва, поставив вертикально, точно свечку.

173

Возможно, на той удалённости от точки взрыва этого бы и не случилось, если бы винты не вращались, в совокупности с внешним скачкообразным турбулентным воздействием плотной среды подвергшись вибрации и дисбалансу.

174

Destroyers leader (англ.) – лидер эскадренных миноносцев.

175

Ограниченные стандартом Вашингтонской конференции 1922 года – не более 10 тысяч тонн водоизмещения, 203-мм калибр артиллерии – тяжёлые крейсера.

176

HMS Malaya назван в честь федеративных малайских государств, оплативших его постройку.

177

Grand Slam, масса бомбы 9980 кг, мощность взрыва в тротиловом эквиваленте 6,5 тонны.

178

Ну да, они ж не знали, что у нас в данной сфере тоже работали какие-то там чумазые семиты.

179

Лос-Аламосская национальная лаборатория, где под руководством Р. Оппенгеймера создавалась американская атомная бомба.

180

В Ок-Ридже, штат Теннесси, располагались штаб-квартира ядерной программы США, а также производственные мощности по обогащению урана.

181

Первое испытание технологии ядерного оружия произошло 16 июня 1945 года в штате Нью-Мексико (США) в рамках Манхэттенского проекта.

182

Отсылка к В. И. Ленину, который, грассируя, плохо выговаривал букву «р» и часто в своих резолюциях использовал слово «архиважно».

183

Серия операций Королевского флота под названием «Катапульта», приведшая к потоплению и повреждению нескольких французских кораблей, а также к гибели почти 1300 французских моряков. Цель – недопущение попадания французского флота под контроль нацистской Германии. Вместе с тем страхи англичан были предвзяты, то, что немцам удалось бы задействовать французские военные корабли даже в частичной мере и в необходимые сроки, выглядело несколько сомнительным.

184

Drang nach Osten (нем.) – стремление на восток.

185

Нарицая советского моряка-подводника Н. А. Лунина, известного своей атакой на «Тирпиц».

186

Ещё советской разработки оперативно-тактический ракетный комплекс «Точка-У», стреляющий ракетой с инерциальным наведением на дальность до 70 километров. Метили горе-метатели, наверное, в военный аэродром, а получилось «шоб былó» – упало на окраине другого конца города.

Content

Александр Владимирович Плетнев
«Бис»-исход

Скрытые слагаемые

С дальних берегов

В традициях Короны

Русский с акцентом

Неумолимая проза стихии

Бремя догоняющих

Они

…того не миновать

Точки соприкосновения

С крыла «птицы Кондор»…

Короноподданные

Этим же днём в остатке

Контуры обратной связи

Всё те же – к полуночи по местной долготе

И спустя восемь…

Двадцать шестое ноября по Гринвичу

Ещё неочевидное

Оттуда

Час-два…

«Простые» инструменты войны

Инерцией последствий

Замкнутые горизонты

К Мýру в море…

Не «если бы»

Непропорциональные решения

По высокому тарифу

Без предварительных ласк

Когда заканчивается стратегия

Непоспешными выводами

Бремя американской ответственности

Кремлёвские престолы

Психологические амортизаторы

Эпилогом некоего всё ещё позднеосеннего утра всё ещё некоего 1944 года

Примечания