Роман Злотников

Император и трубочист

Том 2. Дворянин

© Злотников Р.В., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Иллюстрация на переплете Андрея Клепакова

* * *

– Скачет… – зачарованно произнёс Рылеев. После чего резко развернулся к остальным.

– Господа – вот он! Наш шанс! Сии минуты решают, одержим ли мы победу либо окажемся повергнуты в кандалах к трону узурпатора… Сейчас есть шанс всё изменить! Достаточно лишь отринуть все сомнения и твёрдо исполнить свой долг, – он стремительно развернулся к Каховскому: – Пётр, наше будущее, будущее всей России – в твоих руках! Если ты исполнишь свой долг – над нашей многострадальной родиной ярко вспыхнет солнце Республики! И все мы будем помнить, что возжог его именно ты! Все мы и вся Россия…

Каховский, зябко кутавшийся в очень похожее на шинель пальто с пелериной, растерянно уставился на воодушевлённо вещавшего ему соратника по Северному тайному обществу, после чего перевёл испуганный взгляд на двух всадников, лёгким галопом приближавшихся к совместному каре лейб-гвардии Московского и Гренадёрского полков. В переднем всаднике можно было безошибочно узнать великого князя Николая Павловича, который, согласно объявленному сегодня в пять утра перед Сенатом манифесту, по завещанию своего брата – ныне почившего императора Александра I – должен был принять на своё чело корону Российского императора…

С восстанием всё пошло не так сразу же. Во-первых, князь Трубецкой, всеобщим решением избранный главой и диктатором восстания, вообще не явился к казармам, прислав слугу с сообщением, что он отказывается от своего поста. Что повергло большинство восставших в шок… Затем, едва только члены Северного тайного общества штабс-капитаны Александр и Михаил Бестужевы вместе с Дмитрием Щепин-Ростовским начали поднимать солдат лейб-гвардии Московского полка, как прибежавшие со стороны Екатерингофской лейтенант Арбузов и мичман Дивов срывающимися от волнения голосами сообщили, что Гвардейский флотский экипаж на Сенатскую не выйдет. Это буквально ввергло всех в ступор. Моряки всегда были самыми горячими сторонниками немедленного преобразования страны, всегда горячо поддерживая самые прогрессивные и передовые идеи, иной раз даже затмевая в этом самого Рылеева с его американо-республиканским задором, изрядно развившемся за время его службы в Русско-американской компании. Недаром он регулярно заявлял: «Во всём мире не существует хороших правительств, за исключением американского». И вот такой афронт…

– Как это?! Что случилось? – в ответ на посыпавшиеся вопросы Арбузов истерично всхлипнул, а Дивов зло ощерился и заговорил:

– Это всё вчерашние посиделки в кают-компании с Николаевым-Уэлсли… Он по вторникам регулярно появлялся у нас, в Гвардейском флотском экипаже и нередко участвовал в дискуссиях по самым разным вопросам. Если вы не знаете, то именно после подобных обсуждений и появились решения насчёт полного перехода военного кораблестроения на производство композитных кораблей. Или идея сокращения числа деков и пушек на линкорах и фрегатах в пользу перевооружения их куда более крупнокалиберными орудиями…

– А-а-а-а – «only big guns», – тут же встрял кто-то из офицеров, – как же, как же – помню. По этой глупой идее очень неплохо прошёлся господин…

– Заткнитесь, поручик, на эти воспоминания у нас нет времени! – несколько истерично рявкнул подбежавший Одоевский, который после отказа князя Трубецкого принял на себя командование восставшими, и коршуном развернулся к морякам. – Рассказывайте!

Лейтенант и мичман поёжились и переглянулись, после чего мичман нехотя продолжил:

– Так вот, нас вчера там не было, но нам передали… короче, как многие здесь слышали Николаев-Уэлсли всё время пытался увести дискуссию от будущего России ко всяким низменным вещам – металлургии, судостроению, производству паровозов и паровых машин в целом, либо, – тут мичман скривился, – вообще о каких-нибудь валенках или производстве молока и сахарной свёклы… как крестьянин какой-то!

– Да он и есть крестьянин, вернее – трубочист, – с возмущением прошипел кто-то. – Крепостной же бывший, – мичман запнулся и покосился, но Одоевский нетерпеливо дёрнул подбородком. Мол – продолжайте.

– Так вот, по рассказам, он вчера – как с цепи сорвался! Сначала просто язвил как не в себе, едва только речь заходила о том, что наступает удобный момент, дабы потребовать необходимых благих изменений в государственном устройстве, а затем разразился настоящей речью, в которой смешал в кучу всё – долг, честь, верность, финансовые трудности новообразованных государств… умудрился даже приплести сюда Северо-Американские Соединённые Штаты, припомнив их дефолт конца восемнадцатого века[1]. После чего покинул собрание. Но после его ухода в кают-компании развернулась очень жаркая дискуссия и-и-и… вот.

– То есть, милостивый государь, – Одоевский аж побелел от ярости, – вы мне что сейчас вещаете – одного разговора хватило, дабы господам морским офицерам отказаться от мечты о свободе?

– Да нет, – нехотя присоединился к разговору лейтенант, – так-то мы поднялись и стали вооружаться. Но сомнения после вчерашних выступлений этого николаевского выкормыша даже у меня возникли. Он же всё время говорил, что сам бывший крепостной и ехидно так вопрошал, сволочь, скольких собственных крестьян мы сами уже освободили?[2] После чего заявлял, что Николай-де, в своём уделе уже всем вольную дал, да пообещал, как корону примет – всем государственным крестьянам так же вольную выписать. А ещё ерничал – мол, какие же вы освободители, ежели даже от царской семьи в этом деле отстаёте…

– И вы повелись на слова прихлебателя узурпатора?! – гневно воскликнул Щепин-Ростовский.

– Да нет же… – гневно воскликнул Дивов, – я ж говорю – мы уже матросов подняли и вооружаться начали. А тут генерал Шипов откуда ни возьмись. Тут же повелел Николаю Александровичу шпагу сдать. И Вишневскому. А когда тот заартачился – натравил на него матросов.

– И они послушались?

Да он закричал, что новому государю императору уже Сенат и части гарнизона присягнули! Вот матросики и заколебались…

– А офицеры что?

– А офицеры в знак солидарности с Бестужевым и Вишневским так же своё оружие сдали и под арест пошли. И Мусин-Пушкин, и Кюхельбекер, и Окулов, и Бодиско… Так что из Гвардейского экипажа тут только мы с Антоном Петровичем.

Это была катастрофа! Гвардейский флотский экипаж обещался выставить не менее трёхсот-четырёхсот нижних чинов, а скорее – около тысячи. И теперь их можно было не ждать. А такое умаление рядов должно было очень сильно сказаться на основательности позиций восставших! Но, как выяснилось немного позднее, это было только начало неприятностей… Измайловский полк не пришёл вообще. Что там у них произошло – было неясно, но ни один солдат из казарм так и не вышел. Из лейб-гвардии Гренадёрского поручик Сутгоф сумел сагитировать и привести на площадь всего полуроту. Да и ряды основы восстания – лейб-гвардии Московского полка – за время, пока солдаты выдвигались по заснеженным улицам Санкт-Петербурга, изрядно поредели. Пара сотен человек точно подались в бега…

На самой Сенатской площади тоже всё пошло не слава богу. Из собравшейся толпы начали орать какие-то люди, обвиняя солдат в том, что «нынешний государь император за народ и правду стоит – школы открывает, крестьянам вольную даёт», что он «за народ и страну супротив Наполеошки-узурпатора кровь проливал» и «заместо всей армии один на поле Ватерловском со своими людишками грудью стоял», а вы-де – этакие предатели и изменники, супротив такого человека пошли! Отчего построившиеся в каре солдаты изрядно посмурнели лицом, а дезертирство заметно усилилось. К одиннадцати часам с площади начали убегать уже целыми плутонгами, а когда Оболенский попытался пресечь начавшееся бегство, выведя взвод и повелев стрелять по убегающим, – тот отказался стрелять и, в свою очередь, сам разбежался. Так что к полудню стало ясно, что восстание провалилось… И вот теперь у восставших появился шанс всё исправить. Один-единственный шанс!

Всадники подъехали вплотную к шеренгам восставших и остановили коней. Свежеиспечённый император приподнялся на стременах, явно собираясь обратиться к солдатам, и Рылеев снова жарко зашептал Каховскому в ухо:

– Ну же, Пётр Григорьевич – вся Россия смотрит на вас! Да что там Россия – весь цивилизованный мир! Решайтесь!!

Каховский судорожно сглотнул, сделал шаг вперёд и начал медленно поднимать свой целевой «Ле Паж»…

Часть I

Урал – опорный край державы

1

– И всё это за последние три года! – самодовольно заявил Николай, после чего, довольно осклабившись, ухватил зубами кусочек шашлыка и резким движением головы сдёрнул его с шампура.

– Солидно! – кивнул Даниил, аккуратно переворачивая шампуры на монструозном клёпаном мангале, выстроенном прямо в зимней беседке.

– Солидно?! И это всё, что ты можешь сказать? – рассердился великий князь. – Да ты понимаешь, что это в два раза больше, чем за предыдущие десять лет!

– Ну-у-у… в предыдущие годы как бы война была. А сейчас уже давно мир. Благодаря государю императору мы эвон даже в греческие события не особо ввязываемся. Больше французы с англичанами там рулят. Хотя Турция-то у нас под боком, а не у них… Так что можно было и поболе денег в казне отыскать на такое благое дело.

Николай вздохнул:

– Нет денег в казне. Совсем. Брат сказал – до сих пор от войны отойти не можем. Без бюджета живём. Дай бог всего несколько раз за девятнадцать лет его правления смогли оный хотя бы принять, а свести и вообще ни разу, то есть как деньги в казну приходят, так тут же улетают на неотложные нужды. Я уже с ним и про новые железные дороги говорил – бесполезно. Гатчинскую построили – и на этом всё… Да и ту, сам знаешь, в большей мере за твой счёт.

– Наш.

– Ну так-то – да, – согласился Николай. – Но мы с Мишкой к твоим заводам только номинальное отношение имеем. Хотя и числимся главными владельцами. А так ты сам здесь всем управляешь.

Даниил про себя довольно усмехнулся. Получилось у него в мозги Николая и Михаила правильные мысли заронить. Потому как подобное заявление – ну совсем не типичное для нынешней аристократии.

– Ну так вы самое важное сделали – позволили мне всей прибылью распоряжаться.

– Так ты же её и создаёшь, – усмехнулся Николай. – Да и вообще, опыт показал, что твои действия к её приумножению приводят. Эвон как с паровозами дело застопорилось – так ты быстренько производство перестроил и много чего выпускать начал: судовые машины, паровые краны, копры, землечерпалки… да и железная дорога ныне тоже весьма прибыльна, хотя затраты всё ещё не отбились. Так что у нас с Мишкой есть тайный коварный план – как только прибыль совсем уж неприличной станет, вот тогда-то мы её и отберём. А пока давай, раб на галерах, – паши на нашу пользу! – и они оба расхохотались.

Посиделки с шашлыками Данька по старой памяти начал устраивать с прошлой зимы. Вот как-то накатила на него в феврале ностальгия, ну он и решил отпраздновать День Советской армии и Военно-морского флота как раньше… то есть позже… короче, как в прошлой жизни. Велел склепать на заводе мангал, замариновал мясо в луке и специях, достал из погребка несколько бутылочек красного бургундского, которое здесь и сейчас было куда более доступно, нежели какое-нибудь грузинское, и устроил посиделки с руководством завода. Очень тогда мужики подивились тому, как самый близкий к ним из хозяев преподобного Моисея Белозерского и преподобную Горгонию, сестру святого Иоанна Богослова, странно чествует. Их именины аккурат на двадцать третье февраля пришлись… Но в целом мероприятие всем понравилось. Да так, что слухи про него начали как круги по воде расходиться. Ну дык никогда местный люд ничего подобного шашлыку не едал. Да и сам антураж – мангал, мясо на вертелах, но кусочками, а не тушкой, печиво из овощей… Так что в конце концов они дошли и до Михаила с Николаем. Отчего те тут же потребовали и им устроить необычное угощение. Так что пришлось на преподобных Иеремию и Пафнутия Боровского и великомучеников Афонских Евфимия, Игнатия и Акакия, что на первое мая выпали, устраивать посиделки уже с великими князьями. Причём они так же сильно удивлялись странному выбору даты.

С тех пор так и пошло – по памятным в этом времени только ему датам. Двадцать третье февраля, первое и девятое мая, ну и седьмое ноября. День, так сказать, Великой Октябрьской социалистической революции… Нет, шашлыки он делал не только в эти дни. Уж больно подобные посиделки обоим младшим великим князьям по душе пришлись. Но все другие разы – исключительно по заказу. А вот эти четыре даты стали обязательными. Хотя ни Николай, ни Михаил так и не поняли, почему он к этим вполне себе обычным дням привязался…

В этом году девятое мая выпало на Вознесение Господне, но на шашлыки смог приехать только Николай. А Михаил с сожалением сообщил, что у него никак не получится. Потому как именно на этот день у него с Кутайсовым и Засядько назначены очередные пробные стрельбы нового орудия, которое как раз по идеям, каковые Даниил в той записке по артиллерии изложил, и сделали. Стрельбы эти, насколько Данька знал, были уже шестыми, причём все предыдущие ничем хорошим не закончились. Слава богу, в той самой записке бывший майор изложил (ну, насколько помнил) регламент испытаний со всеми требуемыми мерами безопасности. Так что взрывы и разрушения орудий к жертвам среди расчёта и испытателей не привели… По идее, после стольких неудач стоило бы и бросить, но у Мишки доверие к Даниилу было почти абсолютным. Поэтому он упрямо продолжал и продолжал неудачные эксперименты с новыми пушками.

– Значит, со школами дело сдвинулось.

– Вот только что и сказать можно, что сдвинулось, – вздохнул Николай. – Нам не то что тысячи – десятки тысяч школ нужны, а где на них не то что денег, хотя бы учителей взять – непонятно.

– А чего непонятного-то – учить. Создавать новые учительские институты и…

– Не на что. Я ж тебе говорил – денег в казне нет. И так три четверти новых школ открыты на деньги благотворителей и собранные по подписке. Maman расстаралась. Сами бы хрен столько собрали… Слава богу хотя бы набор в Главный педагогический институт удалось расширить более чем в три раза – с тридцати до ста человек в год. Но на этом – всё. Дмитрий Александрович категорически заявил, что денег на новые «эксперименты» в области образования более нет.

– То есть и твоя мечта о новом университете так же побоку?

Николай хмыкнул:

– Э, не-ет… с ним не всё так однозначно. В Екатеринбурге, как ты предлагал, никак его открыть не получается. Уж больно мало там народу живёт. Даже до двадцати тысяч население не дотягивает… Так что мне предложили Гельсингфорс или Варшаву.

– Да ну на хрен! – выпучил глаза бывший майор.

– А чего не так? – удивился Николай. – Князь Голицын настоятельно рекомендует открыть университет в каком-нибудь из этих городов. Чтобы вовлечь инородцев в научную и культурную жизнь империи и усилить государственный аппарат в Царстве Польском или Великом княжестве лояльным чиновничеством.

– Да с какой стати оно будет лояльным-то? – вскинулся Даниил.

– Ну-у-у… у Алексея Николаевича целый проект подготовлен. Я смотрел. Во-первых, преподавание планируется вести на родном языке – польском или финском…

Бывший майор с размаху хлопнул себя по лицу:

– Да твою ж мать! Николай, у вас там совсем народ голову не использует?!

Великий князь тут же вскинулся:

– Даниил, ты, конечно, мой друг и тебе многое позволено, но я бы попросил…

– То есть для школ, в которых преподавание ведётся на русском языке, – у него денег нет, а для университета, где преподавание будет вестись на польском и чухонском, – найдёт? Он хоть понимает, какую бомбу под империю закладывает?

– В смысле? – не понял Николай. – Это же обычная практика – учить студентов на языке, на котором говорят люди в той местности, в которой расположен университет. В Дерптском, например, преподавание ведётся на немецком, а в Виленском – на польском и латыни…

– Ну если вы хотите, чтоб империя распалась, – то так и продолжайте. Потому что массовое высшее образование на национальном языке формирует и расширяет именно национальную элиту. Которая при первой же возможности начнёт строить своё национальное государство, оттяпав от империи не только свои национальные земли, но вообще все, какие только будет возможно. До которых руки дотянутся.

– Формирует? – усмехнулся Николай. – То есть ты хочешь сказать, что пока университета не было – не было и элиты?

– Ну нет, конечно, – слегка смутился Даниил, но затем упрямо вскинул голову. – Была, но-о-о… знаешь, можно сказать так – университет повышает качество старой элиты и резко умножает число новой. Пусть и низовой – тех самых чиновников, таможенников, учителей, полицейских. Кому на самом деле они будут верны, выучившись на национальном языке и проникнувшись национальной историей и культурой? И не будут ли они воспринимать нашу империю как захватчика, растоптавшего их пусть и маленькое, но, несомненно, развитое, достойное и уютное национальное государство… или как минимум саму возможность его создать? России действительно нужно, чтобы на её недавно присоединённых окраинах происходило именно это?

Николай задумался:

– Хм-м… с такой стороны я на это не смотрел. Всегда считалось, что достаточно получить верность аристократии, а остальной народ последует за ней.

– Ну да – аристократия всё зарешает, – фыркнул Даниил. – После французов с их революцией не смешно так думать-то?

Молодой великий князь ожёг его злым взглядом:

– Данька – не забывайся!

– Да молчу уже, – сдал назад бывший майор, но всё-таки не удержался и добавил: – А я бы всё-таки послал в эти ваши Виленский и Дерптский университеты какого ловкого человечка, чтобы тот разузнал, как оно там всё на месте обстоит. Точно лишним не будет…

Николай молча покачал головой:

– Вот всё время так – пока я к тебе ехал, думал вместе порадуемся, а с тобой поговорил – так вся радость прошла напрочь. И что теперь делать прикажешь?

– Да что делать понятно – нужно русские школы и университеты открывать, а не к разным инородцам подлизываться, – пробурчал Даниил. – Но если тебе неприятно, когда я свои мысли высказываю, – так скажи. Буду молчать, шашлыки жарить да кофе заваривать… как раньше.

– Будто ты раньше когда-нибудь молчал, – пробурчал Николай. – Хотя, надо признаться, уважения от тебя, до того как ты дворянином стал да железную дорогу построил, куда больше чувствовалось. А ныне совсем распоясался, – он вздохнул. – Ладно, я вот ещё о чём с тобой поговорить хотел. Ты Николая Никитича Демидова помнишь? От которого к тебе приезжали эти… как их…

– Отец и сын Черепановы?

– Да, точно! Так вот, ты же знаешь, что они на вас с англичанином насмотревшись, затеяли большую заводскую дорогу от Нижнего Тагила и до Верхнесалдинского завода…

– Ну да, старший Черепанов мне об этом писал. Они, помнится, думали ещё парочку затеять – до Невьянска и Кушвы.

Николай вздохнул и поморщился:

– Об этом уже речи не идёт. У них и на первой что-то не то творится. Построить-то они её в основном построили, но вот работает она как-то не так. Всё время какие-то проблемы… Уже три крупных крушения случилось. Действительно крупных – и народу побило, и пути разрушились. Вот он мне и написал, попросив отпустить тебя на Урал, дабы ты разобрался там, что они не так делают. Ты как, сможешь дела наших заводов на кого-нибудь оставить и съездить посмотреть, в чём там проблемы?

Даниил задумался. В принципе, никаких особенных препятствий к этому не было. Завод… работал. И приносил прибыль. Вот только, смешно сказать, – паровозо- и вагоностроительный завод зарабатывал на всём чём угодно, кроме как на паровозах и вагонах. Потому что на них нынче заказ был только от Демидовых, причём цену ему пришлось выставить практически по себестоимости. Чтобы вообще получить этот заказ. У Демидовых-то на Урале и свои заводы были – о-го-го, да и Черепановы много чего нахватались за те несколько месяцев, пока у него гостили. Так что и паровоз, и уж тем более вагоны они могли и сами сварганить… Да, похуже, возможно, даже заметно хуже – приблизительно такие же, какие делали все остальные, кто занимался их производством… ну кроме Тревитика, но сделали бы. И поэтому цену пришлось снижать. Не ниже себестоимости, конечно, но где-то очень близко к ней… А основные деньги зарабатывали в основном на мелочовке – на производстве писчих металлических перьев, керосиновых ламп, готовален, линеек, угольников, транспортиров и всём таком прочем. Нет, более крупные заказы тоже исполнялись – те же паровые копры и краны, паровые машины для привода станков и для речных судов и буксиров, которые строились на заводе Берда, но подобных заказов пока был мизер. Новых же заказов на паровозы и вагоны не было вообще. Так что после выполнения заказа Демидовых эти цеха просто остановятся. Да и не факт, что всё заказанное будет востребовано. Ну, учитывая, что планы по постройке дорог на Невьянск и Кушву отложены… Потому что никаких новых железных дорог в стране не строилось – у государства денег на это не было, частные же лица, несмотря на все усилия увеселительной железной дороги, которая продолжала с успехом гастролировать по городам и весям России, вкладываться в столь незнакомое дело пока не рисковали. Так что делать ему на заводе было по большому счёту нечего. С текущими задачами справится помощник управляющего. Ветка от Финского залива до небольшого порта в устье Мги так же не была сильно востребованной, хотя кое-кто успел оценить удобство перевалки грузов паровыми кранами сразу на поданные платформы и доставки на устье Мги, где тут же всё теми же паровыми кранами их перегружали на речные барки. Но по большей части народ пока предпочитал пользоваться привычными причалами в Санкт-Петербургском порту. Керосиновый заводик и цех керосиновых ламп также пока работали ни шатко ни валко. Ну да народ здесь был по большей части привержен старине и весьма насторожен к новому. Так что слоган «новый, улучшенный» здесь, скорее, привёл бы не к росту продаж, а к сокрушительному провалу рекламной кампании… Нет, какую-то часть рынка средств освещения они себе получили, но пока не очень большую. Здесь, скорее, более коммерчески успешным стало бы производство свечей, например тех же парафиновых… но, в отличие от керосиновых ламп, про их «конструкцию» или, скорее уж, технологию производства бывший майор не знал ничего, кроме самого этого слова. Впрочем, он попытался что-то сделать… ну как – сказал Карлу, что он слышал, что где-то есть такие «парафиновые свечи», после чего тот запустил серию исследований, но пока ни к какому внятному результату это не привело.

А вот со спичками дела шли всё лучше и лучше. Дошло до того, что он на каком-то этапе закончил с расширением собственной спичечной фабрики и сосредоточился только на изготовлении состава для спичечных головок и тёрок, распродавая их всем желающим за весьма приятную цену. Пока это было возможно в первую очередь потому, что некоторые технологические примочки изготовления этого состава всё ещё не были известны никому, кроме самого Даниила и ещё пяти человек, которые работали на него. Нет, сам состав уже раскусили, но вот как его изготавливать, причём по цене ниже, нежели он сам его продавал, – пока оставалось загадкой… Сколько это продлится, никто сказать не мог, но Данька рассчитывал ещё минимум на год полной тайны, а затем ещё не менее полугода на разворачивание производства и вывод на рынок продукции конкурентов. И за это время он собирался снять с рынка всю возможную маржу… Да и потом, какая-то часть клиентов может не захотеть, так сказать, «менять шило на мыло» и предпочтёт и дальше использовать знакомую продукцию с понятным графиком поставок и удобным сбытом. Хотя цену тогда, понятное дело, придётся сбросить.

Ещё неплохо себя чувствовала мастерская по валянию валенок. Управляющий даже предложил расширить её, но бывший майор поступил иначе. Сделал ещё три мастерские в своих деревеньках. Так что теперь было куда и девать шерсть с овец, которые держали крестьяне, и чем занять мужиков зимой.

Что же касается училища – то с учебным процессом там всё было в порядке. Старичок Кулибин перетянул на себя большую часть забот по училищу, на что Даниил пошёл с огромным облегчением. Он никогда не отличался особыми педагогическими талантами – ну ни к чему они ни охотнику, ни завсклада, ни даже начальнику сектора хранения… Поэтому, как только появился человек, на которого можно было скинуть подобную ношу, – бывший майор тут же это сделал. Так что училище тоже можно было оставить со спокойной душой… Ну относительно. Всё-таки Кулибину было уже, страшно сказать – восемьдесят пять. По нынешним временам цифра не то что солидная, а как бы и вообще непостижимая! И у Даньки маячило что-то в голове насчёт того, что в иной истории Иван Петрович прожил заметно меньше. Но точно он в этом уверен не был. Поскольку совсем не помнил, ни когда тот родился, ни когда помер. Но основания для этого вывода у него были. Потому что, когда Кулибин впервые появился у него в Сусарах – он выглядел куда более плохо. А вот когда обжился и включился в процессы – заметно оживел и воспрял. Да так, что теперь, почитай, тащил на себе весь учебный процесс… Хотя училище пока работало, считай, вхолостую. Имеющаяся железная дорога к настоящему моменту была полностью укомплектована персоналом, да и на заводе все вакансии под имеющиеся задачи так же были заполнены под завязку – так что делать с выпускниками этого года, Данька не представлял. Прошлый-то год с трудом распихали, и то только потому, что он придумал резко увеличить штаты лабораторий. Вот в качестве лаборантов выпускников и пристроили… ну за исключением пятёрки лучших. Те опять отправились за границу – в европейские университеты. Он подобную практику считал необходимой соблюдать неукоснительно… ну пока к этому была возможность. Так что к настоящему моменту в Европе учились уже более двух десятков выпускников железнодорожного училища. Причём первая, самая многочисленная партия, в будущем году уже должна была заканчивать обучение. И куда их девать – тоже надо было придумывать. Бывший майор ведь считал, что строительство железных дорог год за годом будет бурно развиваться, да так, что дефицит кадров станет главной проблемой, а оно вон как оказалось…

– Да почему нет? С удовольствием съезжу погляжу, – кивнул он, заодно подумав, что это вполне себе неплохой вариант пристроить выпускников железнодорожного училища. Вполне возможно, проблемы на Урале связаны как раз с недостатком грамотных эксплуатационников. Ибо, несмотря на то что, когда Черепановы были в Петербурге, они умудрились облазить и сунуть свой нос буквально во всё – с темой эксплуатации действующей железной дороги они не были знакомы никак. Потому как уехали раньше, чем дорогу смогли запустить хотя бы в ограниченную эксплуатацию. А уж в штатную… Максимум, что они смогли увидеть воочию, – это транспортировку балласта, так же шпал и рельсов на платформах с использованием лошадиной тяги… Что же касается отправленных туда же по просьбе всё того же Николая Никитича выпускников железнодорожного училища, то в тот момент его программа так же была больше заточена именно под производство, а не под эксплуатацию. Это сейчас в программе обучения предусмотрены обширные стажировки на самой дороге, а в те времена учеников в первую очередь отправляли в цеха.

– …а то как-то всё у нас тут застопорилось. Ну и выпускников с собой возьму. Может, там всё дело в недостатке квалифицированного персонала.

– Ну вот и отлично! – удовлетворённо кивнул Николай и вновь вцепился зубами в кусочек шашлыка. Ему почему-то очень понравилось есть его именно так. Сам же Данька предпочитал снять кусочки с шампура на тарелку и лопать уже оттуда.

– Я гляжу, Николай Никитич увлёкся железными дорогами, – заметил Даниил, когда они покончили с шашлыком.

– Да это не он, – усмехнувшись, махнул рукой Николай, – там больше сынок его – Анатоль. Мальчишке восемь лет всего. Так-то он в Италии родился и прижился там. По слухам, ранее даже скандалил, когда его «в холод» привозили. А как на нашу дорогу во время моей свадьбы насмотрелся – так прям заболел. И Италия ему теперь не мила, потому как там такого чуда нет. Так что как эти твои… как их… а-а-а – Черепановы на Урале дорогу строить начали – так он упросил отца в Тагил поехать. А там чуть ли не каждый день на стройку бегал, а потом на паровозах кататься начал… Сейчас-то, после всех этих крушений, ему отец это строго-настрого запретил, так что там сейчас такие трагедии.

– Ну-у-у… поправим всё – не волнуйся, – усмехнулся Даниил. – Завтра же разберусь, как там дела с их заказом обстоят – с паровозами и вагонами, потом сформируем судовой караван и двинем. Через неделю, думаю, управимся…

– Ты не торопись особо, – хмыкнул в ответ Николай. – Неизвестно ещё, как сегодняшние стрельбы у Михаила пройдут. Ежели опять ствол разорвёт – он снова к тебе прискачет, обсуждать, что на этот раз у них не получилось. И пока не удовлетворится – хрен ты куда поедешь.

Бывший майор вздохнул. Вот ведь незадача… Ну не знал он, как сделать новое артиллерийское орудие, не знал! А всё, что знал, – уже рассказал. Он вообще куда больше знал про устройство какой-нибудь МТ-12 или Д-30, нежели чего-то более старого… Но ни МТ-12, ни Д-30 на нынешнем технологическом уровне повторить невозможно. Никак. А вот что-то типа той же лёгкой полевой пушки крупповской разработки, которая стала первой стальной пушкой, принятой на вооружение русской армии (и первой нарезной казнозарядной, кстати), – может быть, и можно. Или, скажем, станет можно не сейчас, а лет через десять. Или двадцать… Но вот её устройства он как раз совсем не знал. Видел её – да. Не раз. В артиллерийском музее в Питере. Когда с внуком туда ходил. Да и то без затвора. Потому что тот отсутствовал напрочь. На том месте, где он должен быть, – была дырка… Ну и почитал про неё тоже. В интернете. Всякое научно-популярное. Чтобы внуку на его всякие «почему» да «отчего» было что отвечать… Но и только. Он даже в той записке Мишке про неё писать не стал. Ограничился только советами развивать ракеты, которые здесь уже вовсю делали, да экспериментировать с нарезами и материалом пушек. То есть начать потихоньку внедрять сталь. Но, как видно, с этим были какие-то свои подводные камни, потому что, несмотря на вроде как куда большую прочность стали, сделанные из неё пушки всё время выходили из строя.

Выехать удалось только двадцать второго мая. Но не столько потому, что у генерал-фельдцейхмейстера русской армии снова не получилось с пушкой, сколько потому, что как раз к двадцатому мая на заводе закончили выделку ещё одного паровоза для Демидовых и двух очередных платформ. Плюс они с Бердом обсудили сложившуюся ситуацию и решили устроить из этой экспедиции настоящую рекламную кампанию для совместной продукции обоих заводов. Так далеко в глубине России никто пока ещё пароходов в глаза не видывал и их возможности не представлял – вот пусть теперь посмотрят и задумаются.

Впрочем, с пушкой тоже всё случилось не слава богу. Хотя испытательные стрельбы этого образца закончились немного получше, нежели предыдущих. Последний образец орудия только раздуло, причём не сразу, а на сороковом выстреле. Но великий князь Михаил был весьма воодушевлён подобными результатами. Отчего уже десятого примчался в Сусары, чтобы их обсудить.

– У нас почти получилось! – восторженно орал он. – Ты понимаешь, Данька, почти получилось! При весе новой пушки в шестьдесят пять пудов, то есть всего на четыре пуда тяжелее нынешней шестифунтовой, она бьёт одиннадцатифутовой удлинённой гранатой со свинцовой юбкой почти на три версты. Причём очень точно бьёт. На версту восемь из десяти снарядов попадают в бревенчатый рубленый щит размером полторы на три сажени. А если учитывать, что и пороха этот удлинённый снаряд несёт даже больше, чем двенадцатифунтовая бомба, то… – короче, он с небывалым воодушевлением снова начал засыпать бывшего начальника секции хранения артиллерийского вооружения и боеприпасов вопросами… ответов на которые тот не знал. Да он эту новую пушку даже ни разу не видел! Они сами там что-то с Кутайсовым и Засядько себе напридумывали – а ему теперь мучайся. Ну и что, что на основе его записок. Он же ведь и там ничего внятного не написал. Потому что, опять же, не знал…

Как бы там ни было – от Мишки удалось как-то отбиться. После чего в железнодорожном училище произвели ускоренный выпуск, на котором он сообщил выпускникам, что они едут на Урал. Затем он навёл порядок в своём имении. Несмотря на то что большую часть времени и сил Даниил отдавал заводам, делами имения он тоже занимался. Причём выдача вольных крестьянам оказалась далеко не на первом месте. Сначала пришлось заняться, так сказать, повышением товарности хозяйства. Потому что, как выяснилось, от этого напрямую зависел уровень жизни этих самых крестьян… Так что пришлось нанимать агронома и коренным образом менять всю структуру посадок. Так что за три года, прошедшие с момента жалования его этим поместьем, удалось избавиться от крайне низкоурожайных посадок ржи, засеяв поля техническими культурами – коноплёй и льном, что тут же позволило обеспечить крестьянам зимнюю подработку. Мужики занялись производством верёвок и канатов, а женщины – плетением кружев. Пока простеньких… но и хорошо. Дорогое кружево всё было исключительно брабантским, на что-то другое обеспеченные модницы и смотреть не хотели, а вот кто победнее – заинтересовались. И потихоньку создали устойчивый спрос. Кроме того, были развёрнуты ещё несколько пасек, а также открыта большая пекарня. После появления железной дороги с доставкой свежей выпечки в Санкт-Петербург проблем не было. Потому как большая часть паровозов, обеспечивающих движение по Гатчинской железной дороге, на ночь обычно отгонялась на завод, где их осматривали и проводили мелкий ремонт… так что поутру, когда они отправлялись на отправные станции, им не составляло труда забросить в Петербург и Гатчину продукцию ночной работы пекарни.

Ещё одним приработком для крестьянских женщин стало шитьё рабочей одежды. Плюс были резко расширены огороды, на которых, кроме того, прописались новые виды овощей – топинамбур и стручковый перец. То есть сначала Даниил попытался внедрить помидоры, но полиэтиленовой плёнки для теплиц пока не существовало в природе, стекло пока ещё было слишком дорогим, а без теплиц плодоносность у них оказалась крайне ограниченной – увы, Европа пока только-только начала выходить из малого ледникового периода. Чуть больше десяти лет назад русские войска пешком по льду перешли из Финляндии до Швеции через Балтийское море и вышли к окраинам Стокгольма, чем и закончилась последняя Русско-шведская война. Впрочем, пока ещё никто не знал, что она последняя… Короче, за три года в его имении развернулось настоящее многопрофильное хозяйство, в котором и в страшном сне не могли бы придумать ситуации, при которой его работники будут голодать! И только после этого Даниил приказал выдать всем работникам вольные… выдача каковых стала настоящим курьёзом. Попробовав сытой жизни, крестьяне напрочь отказывались получать вольную – прятались, уходили в окрестные леса, падали на колени перед барином, слёзно умоляя его «пожалеть детушек не брать грех на душу и не выгонять христианские души на смерть и поругание»! Так что грамоты о вольности приходилось раздавать чуть ли не насильно, с уверением о том, что ничего от этого не изменится и что даже после получения этой грамотки все могут оставаться жить в своём доме, вести своё хозяйство и работать на тех же промыслах, на которых и работали. Крестьяне всё равно брали грамотки очень неохотно, бурча себе под нос, что коль ничего не изменится – так чего ж было с грамотками менять. И что лучше бы было, ежели бы всё оставалось совсем как ранее «по старине», будто забыв, что такой сытой «старине» всего три года от роду…

С выделкой паровоза и вагонов закончили двадцатого к вечеру. На следующий день их своим ходом перегнали в порт в устье Мги, а там с помощью парового крана загрузили на баржи. Так что с утра двадцать второго новенький пароход завода Берда, шлёпая плицами колёс, отошёл от причала и, приняв с барж буксировочные концы, потянул небольшой караван по Неве в сторону Ладоги.

В саму Ладогу выходить не планировалось – слишком непредсказуемой была погода на самом большом озере Европы, а опыта у экипажа парохода в буксировке барж, в случае если бы начался шторм, не было никакого. Его вообще у «паровых» моряков… ну, или, скорее, речников было с гулькин фиг. Потому как за прошедшие несколько лет с момента первого своего парохода – «Елизавета», спущенного на воду в тысяча восемьсот пятнадцатом, Берд построил всего около двух десятков пароходов. Причём на первые пять из них он ставил ещё свои, крайне убогие машины мощностью всего четыре-пять лошадиных сил, которые не столько помогали в маневрировании, сколько отъедали у пароходов грузоподъёмность. Так что опытных капитанов, как и экипажей для пароходов, здесь ещё в природе не существовало… Вследствие чего, сразу после того как караван достигнет Невского истока, – он должен был повернуть направо и «занырнуть» в Ладожский канал, построенный ещё Минихом, после чего начать долгий путь по каналам, рекам и озёрам.

Даниил с двумя десятками учеников выпускного класса железнодорожного училища в этот момент стоял на палубе, провожая взглядом удаляющийся берег. Верного Прошку пришлось оставить. Перед самым отъездом он подхватил сильную простуду, и Даниил приказал ему оставаться и лечиться. Ещё подхватит воспаление лёгких, а по нынешним временам это, считай, смерть… А откладывать отправление ещё хотя б на неделю бывший майор не захотел. Его ждал Урал. Место, где он прожил большую часть своей прошлой жизни…

2

– А чем восполняется неизбежный при таком варианте многополья недостаток продуктов? – задал вопрос князь Гагарин.

– Ну-у-у… полностью сбалансированное питание в северных и северо-западных регионах на местных ресурсах всё равно создать сложно, так что что-то всё-таки закупать так и так придётся. Даже если бы мы и сократили посевы льна и конопли, вернув рожь… Так что мы просто упорядочили закупки – например, мука у нас закупается оптом, а капуста, свёкла, топинамбур и картофель – выращиваются на огородах. Их размеры пришлось увеличить минимум в два раза.

– Как вы сказали – сбалансированное? Очень интересный термин! – воодушевлённо воскликнул Сергей Иванович. И все присутствующие одобрительно загомонили. Было видно, что, несмотря на то что директором Московского общества сельского хозяйства был Иоганн Готгельф Фишер фон Вальдгейм, в России переименованный в Григория Ивановича, князь Гагарин явно пользовался среди соратников ничуть не меньшим авторитетом. Да разве и могло ли быть иначе, ежели Сергей Иванович был главным инициатором создания общества.

Князь Гагарин встретил его в Твери. Лично примчался… и долго восхищался тому, как быстро караван барж, влекомый пароходом, добрался до этого города из Санкт-Петербурга. Даниил аж засмущался. Но, с другой стороны, обычный суточный перегон бечевой, всё равно, кто бы ни тянул баржу – люди или лошади, составлял от двадцати до сорока вёрст. В зависимости от численности артели, загруженности баржи и силы противодействующего течения. При сплаве вниз по течению никто бурлаков не нанимал – купцы ещё не сошли с ума платить деньги за то, что река и сама сделает… Пароход же тянул караван со скоростью от пяти до десяти вёрст в час, то есть, если считать по-моряцкому, – от трёх до шести узлов. Так что даже с остановками на ночь, потому как идти ночью при местных примитивных бакенах, представлявших собой в лучшем случае плотики с колодами, а в некоторых местах и просто пучки прутьев с торчащими из них шестами с какими-то тряпками, было слишком опасно, караван делал минимум по шестьдесят вёрст в сутки. А чаще всего и больше. Ночи-то в конце мая короткие… Так что в первый день они, например, прошли до заката около ста сорока вёрст, шестнадцать из которых по Неве и около ста десяти по Ладожскому каналу до устья Волхова, остановившись на ночлег уже у Старой Ладоги. Правда, швартоваться пришлось уже в темноте… Так что до Твери они добрались всего за четверо суток. Да и то только потому, что пришлось постоять в очереди на шлюзах Вышневолоцкой водной системы. Немыслимо быстро по местным меркам… И бывший майор надеялся, что подобная скорость заставит заинтересоваться пароходами и местное, и особенно московское купечество. Так что он заранее запланировал сойти с каравана где-нибудь в Мокшино и отправиться в Москву дней на пять, дабы пообщаться с наиболее богатыми и авторитетными купчинами. После чего присоединиться к каравану уже в Нижнем. За это время он надеялся раскрутить местное купечество на заказы пароходов. Раз уж пока не получается с паровозами – будем строить паровые машины для пароходов. А то рабочие так совсем квалификацию потеряют…

Но всё обернулось куда как удачнее. Потому что лучшего рекламного агента, нежели князь Гагарин, и желать было нельзя. Особенно учитывая то, что тот прибыл в Тверь с просьбой сделать доклад на заседании свежеорганизованного Московского общества сельского хозяйства, причём заседании открытом, под которое Губернское дворянское собрание согласилось выделить свою бальную залу. Потому что кроме купечества оказалось возможным «зацепить» и деятельную часть дворянства. Потому как в общество записались именно таковые…

В Москве Гагарин предложил ему остановиться в его доме. И весь вечер пытал Даниила расспросами. Причём не только по сельскохозяйственным вопросам. Пришлось рассказывать и про паровозы, и про пароходы и даже про сражение при Ватерлоо… Но тут Данька постарался выдвинуть на первый план Николая, себя в рассказах представив этаким «мальчиком на побегушках». Впрочем, судя по хитрому взгляду хозяина дома, тот про последнюю битву Наполеона уже многое знал, и это знание представляло Даньку не совсем так, как он стремился это преподнести. Но бывшему майору было всё равно.

А вот бальная зала Губернского собрания преподнесла сюрприз. Когда он только вошёл в неё, у него появилось ощущение, что где-то он её уже видел. Причём не в этой, а в прошлой жизни. И лишь перед самым началом доклада до него дошло, что это тот самый «Колонный зал Дома союзов», в котором проходили «прощания» со всем советским руководством, начиная от Сталина и заканчивая Ворошиловым с Будённым и Андроповым с Черненко. А также концерты Шульженко с Зыкиной да Кобзона с Магомаевым… Сам он в этом зале, естественно, никогда не бывал, но по телевизору и церемонии прощания, и концерты наблюдал не раз и не два… Декор, конечно, заметно отличался, но знаменитые колонны с балюстрадой были вполне узнаваемы.

Народу в зал набилось – несколько сотен. Бывший майор даже немного занервничал. Перед подобным числом весьма заинтересованных людей ему раньше никогда выступать не приходилось. Ну если не считать их с великими князьями детские концерты. Но там он был не на первых ролях… Зато реклама пароходов должна получиться – лучше не придумаешь. Этим себя и успокоил. Ну насколько смог.

Доклад он начал именно с пароходов. А чтобы как-то привязать их к сельскому хозяйству, расписал выгоду от быстрой и куда более лёгкой доставки выращенного урожая к местам оптовой торговли зерном, заодно прорекламировав и свои собственные механизированные причалы в устье Мги и в Финском заливе. Так что вопросы, касающиеся непосредственно сельского хозяйства, поначалу оказались несколько отодвинуты. Народ сильно заинтересовался возможностью торговли напрямую с иностранцами… Потому что раньше задачу вывоза урожая из имений и доставки его к портам брали на себя купцы, вследствие чего зерно приходилось продавать куда дешевле. Так что вопросов по поводу пароходов ему назадавали море. И только вот сейчас, почти через час после начала доклада, присутствующие перешли непосредственно к сельскому хозяйству.

– И что вы подразумеваете под этим термином? – всё так же живо поинтересовался князь.

– Ну-у-у… – Даниил замер в некотором ступоре. Про витамины здесь никто пока не слышал, про белки жиры и углеводы, скорее всего, – тоже. Во всяком случае, сам бывший майор с подобной терминологией пока не сталкивался. Что, естественно, ни о чём не говорило. Поскольку все эти понятия вполне себе могли уже существовать хотя бы исключительно как научные термины. Например, в биологии. А с биологией он пока никак не контактировал… И как рассказывать о сбалансированном питании без всего этого?

– Кхм… ну я тут недавно вычитал, что человеку для здоровья требуется правильное сочетание животной и растительной пищи…

– Очень интересно! – оживился какой-то солидный господин, сидевший во втором ряду. – Не подскажете что за автор?

– Эм-м… нет, этого не подскажу. Давно читал… То есть не так чтобы очень, но дела с заводами… – следующие двадцать минут Даниил настолько жалко изворачивался, что его в конце концов пожалели и перешли к следующим вопросам.

– А какую вы установили арендную плату за пользование вашей землёй? И чем берёте – ассигнациями или серебром?

– Я обхожусь без денег, – с облегчением выдохнул Данька. – Дело в том, что на территории моего имения расположен мой же паровозо- и вагоностроительный завод, а ещё несколько – керосиновая фабрика и оба порта располагаются в часе езды по железной дороге. И на всех этих предприятиях у меня предусмотрены горячие обеды. Так что арендную плату я забираю долей урожая.

– И какие же культуры ещё выращиваются?

– А расскажите про ваш рамочный улей?

– Как вы решаете вопрос с недоимками?

– А где можно приобрести конную косилку и остальные механизмы, которыми вы пользуетесь?

– Где вы обучали крестьянок искусству плетения кружев?

– Сколько запросите за мастера по валянию валенок?

– А правда ли, что вы создали общество любителей блюд из картофеля?..

Короче, выяснилось, что именно в сельском хозяйстве Даниилу могут дать фору почти все присутствующие. Ну дык как раз сельским хозяйством он занимался постольку-поскольку, скинув эту сферу на выписанного из Голландии агронома, которому он… да даже не ставил задачи, а больше высказывал идеи, основанные на опыте его старого вовсе даже не товарного, а почти исключительно приусадебного хозяйства. Большого – да, но именно приусадебного. Да ещё и во многом «заточенного» под производство не столько продуктов, сколько шкурок и изделий из них… Ну а тот кое-что из его идей доводил до реального воплощения. Но как именно и насколько – Даниил не особенно интересовался. Процесс идёт, выход продуктов и доходы растут – и ладно. И, как теперь выяснилось, – зря.

Как бы там ни было, несмотря на все его «косяки», доклад был оценён весьма благосклонно. Хотя бывшему майору показалось, что в основном из-за явно высказанного благоволения князя Гагарина. Кроме того, общество приняло решение в ближайшее время выслать весьма представительную делегацию в Сусары, где предметно ознакомиться с хозяйством «уважаемого докладчика», а также с продукцией завода Берда, которую этот самый докладчик так активно рекламировал. После чего Даниил мысленно перекрестился. Слава богу он в это время будет на Урале. И вообще ему уже пора-пора. А делегация… Так там Прошка есть – примет, разместит, обслужит!

Следующие два дня Даниил «наносил визиты» и «принимал гостей», среди которых оказался сам военный губернатор Москвы генерал и светлейший князь Голицын. То есть он не сам в гости пришёл, а пригласил Даньку с князем Гагариным к себе на обед. Где снова разговор вертелся вокруг битвы при Ватерлоо. Но поскольку в разговоре на этот раз принимал активное участие Сергей Иванович, представить своё участие как незначительное бывшему майору не удалось. Как выяснилось, князь Гагарин знал о бое на ферме Угумон куда больше того, чем демонстрировал при первой встрече. И в его словах Данька предстал истинным героем и верным соратником «былинного богатыря» Николая Павловича, своею рукой повергнувшего самого брата Наполеона… Так что обе юные дочки князя Голицына к концу обеда поглядывали на Даниила с весьма большим интересом, а старший из двух сыновей князя так и вообще чуть ли не с восторгом. Так что Данька даже порадовался тому, что назавтра уезжает. А то чёрт бы его знает, до чего всё могло бы дойти…

Так что на следующий день он ступил на палубу быстроходной десятивёсельной гички с огромным облегчением. Его ждал Нижний Новгород. Пароход с баржами уже должен добраться до него, и сейчас ему должны делать профилактику машин, поэтому его остановка в Москве к такой уж сильной задержке не привела. К тому же в Нижнем планировались достаточно большие закупки. Несмотря на то что Макарьевская ярмарка после большого пожара тысяча восемьсот шестнадцатого года и переноса её от Макарьевского монастыря на Стрелку пока не заработала в полном объёме – что и у кого купить в Нижнем было.

До Казани караван добрался к середине июня. Самый простой участок пути был позади. Теперь предстояло подняться по Каме до Перми и далее до села Камасино, после которого караван должен был войти в Чусовую и подняться по ней до староверского села Уткинское, от которого паровозы, вагоны и иной скарб нужно было перетянуть за сорок вёрст до Верхнего Тагила. Дорога там была, потому как в Староуткинском ещё в начале XVIII века Демидовыми был построен железоделательный завод, чугун для которого первое время поставлялся именно с Верхнетагильских заводов, и с тех пор трафик между реками Чусовая и Тагил только увеличился. Несмотря на то что на Уткинском заводе уже были свои домны. Некоторую трудность составляло то, что к моменту их прибытия большая вода на Чусовой и Тагиле уже должна была сойти, но и пароход, и баржи специально подобрали с максимально низкой осадкой, так что, по всем прикидкам, караван должен был пройти. Ну а если в каком месте будет совсем мелко… что ж – на сибирских реках разгрузка и перетаскивание севших на мель судов были делом привычным. К тому же на пароходе имелся паровой привод брашпиля, а ещё в рамках подготовки к походу на него была загружена довольно длинная и прочная цепь. Так что в случае чего перетаскивать его или разгруженные баржи через мели вручную не придётся. Впрочем, эти проблемы бывшего майора уже как бы не касались. Потому что в Перми его должны были встретить старший Черепанов с управляющим Нижнетагильскими заводами Даниловым, которые за время плавания по Чусовой собирались лично ввести Даниила в курс дела.

В Казани задержались на трое суток. В Нижнем Данька решил провести небольшой эксперимент и приказал загрузить на пароход уголь… Ещё со времён учёбы в железнодорожном техникуме бывший майор помнил, что первые паровозы использовали в качестве топлива почти исключительно дрова. Да что там первые – Усман утверждал, что даже паровозы Николаевской железной дороги, связавшей Санкт-Петербург и Москву, также довольно долгое время ходили на дровах. Да и Тревитик проектировал свой «Tsar» именно под дрова… Но за прошедшее время конструкция котла и топки была изрядно доработана и усилена (чему очень помогла активная эксплуатация паровозов на Гатчинской железной дороге – наличие завода под боком при любой аварии позволяло сразу же проводить дефектовку и не только производить ремонт, но и вносить изменения в конструкцию), а уголь, даже низкокачественный, обладал куда большей теплотворной способностью, нежели любые дрова, вследствие чего при переходе на него можно было без дополнительных затрат заметно увеличить пробеги между бункеровками. Так что он решил попробовать – выдержит ли топка и котёл переход на уголь. Тем более что в Питере перед столь дальним маршрутом на пароход был загружен изрядный запас запчастей, а в совсем уж крайнем случае можно было «расканнибалить» один из двух загруженных на баржи паровозов. Так что особой опасности в подобном эксперименте бывший майор не видел. А вот его положительный исход открывал очень интересные перспективы. Уголь-то ведь много где имелся, даже здесь, в Поволжье, его было немало, а махом увеличить пробег на одной бункеровке с шестидесяти до где-то восьмидесяти вёрст для будущего развития железных дорог было очень неплохо. Ну а не получится – что ж, починимся и будем думать над новой конструкцией котла и топки.

Пробег до Казани на угле пароход по всем внешним признакам выдержал нормально – следов прогара или потери геометрии трубок нигде не наблюдалось. Но перед уходом из более-менее обжитых мест Даниил решил провести ревизию всех механизмов. Для чего были затушены котлы. После чего он не поленился и сам залез в топку с керосиновым фонарём… Впрочем, долго ему лазать по внутренностям парохода не дали, потому как примчался нарочный с письмом от казанского губернатора. Пришлось вылезать, мыться, одеваться и ехать в губернское присутствие.

Встреча с губернатором принесла двойственное впечатление. С одной стороны, губернатор Нилов явственно демонстрировал либеральные манеры, широту взглядов и приверженность прогрессу, но с другой… не то чтобы это было специально, но прорывалось нечто, показывающее, что вчерашний крепостной потомственному тамбовскому помещику – не ровня. Впрочем, пользу данный визит всё-таки принёс. И не одну. Потому что после того, как они с губернатором пообщались в его кабинете, тот снизошёл до приглашения «столичного гостя» к себе на обед. И там бывший майор неожиданно для себя познакомился с одной легендарной личностью – деканом физико-математического факультета Казанского университета Лобачевским. Да-да, тем самым – создателем неевклидовой геометрии… Сейчас это был ещё относительно молодой человек двадцати семи лет от роду, который вёл себя за столом довольно зажато. Впрочем, насколько Даниил понял из разговоров, он здесь был не сам по себе, а в числе сопровождающих некоего Михаила Магницкого – попечителя Казанского учебного округа, который ему вроде как благоволил. Фамилия попечителя у бывшего майора ассоциировалась только с каким-то очень старым учебником математики, который упоминали их с Николаем и Михаилом преподаватели, но после аккуратных расспросов выяснилось, что этот Магницкий является правнуком того, который написал учебник, и сам никаких учебников не писал. Причём он как раз никаких либеральных манер и широты взглядов не демонстрировал.

Слава богу, на этот раз никто особенно про Ватерлоо не вспоминал, а вот пароходом заинтересовались многие из присутствующих. Так что вопросов по нему было множество. Особенно сильно всех интересовал один – способен ли данный пароход тянуть подобный караван барж вверх по Волге. А то, по мнению собравшихся, артели бурлаков начали настолько беспардонно задирать цены, что купцы скоро по миру пойдут, а бурлаки начнут с серебра есть… На что Даниил предложил всем заинтересованным лицам подняться с ним на пароходе до Перми и убедиться во всём собственными глазами.

Предложение вызвало некоторый ажиотаж, который продлился и весь следующий день. Так что Даньке пришлось отодвинуть в сторону все дела и почти беспрерывно «принимать визиты». На пароходе для сего места не было, вследствие чего пришлось снимать «нумера» в ближайшем к пристани трактире. Но дело того стоило. По прикидкам бывшего майора, им с Бердом только по итогам переговоров в Казани светили контракты минимум на шесть, а если всё сложится, то как бы и не на одиннадцать пароходов. А если к этому прибавить ещё и тот интерес к пароходам, который был продемонстрирован в Нижнем и Москве, его завод и завод Берда должны были получить загрузку заказами минимум на ближайшие лет пять. Причём это с учётом расширения производства и разворачивания дополнительных мощностей. По большому счёту это путешествие уже окупилось…

До Перми караван добрался в начале июля. Неожиданным итогом путешествия «тёплой компании» интересантов стали предварительные договорённости не просто о закупке пароходов, а создании целой Волжско-Камской пароходной компании, в которой Даниилу предложили весьма солидную долю. Взамен он должен был озаботиться, чтобы заявки на пароходы для компании были бы удовлетворены в первую очередь… Впрочем, совсем уж кидаться в крайности никто не стал. Сроком поставки первой пары пароходов определили май – июнь следующего года. А до сего момента компания должна была обустроить пристани и организовать заготовку и складирование дров для пароходных машин. Причём Даниил настоял на непременном засаживании вырубленных делянок новым лесом. Впрочем, особенно против подобного никто из компаньонов не возражал – деревенские мальчишки за гривенник на любой вырубке сколько надо шишек закопают.

Управляющий Тагильскими заводами Демидовых Павел Данилов со старшим Черепановым встретили Даньку в Перми. Как оно и планировалось ещё на этапе организации экспедиции. Николай ещё из Питера отправил ему письмо императорской фельдъегерской почтой с просьбой встретить его в Перми, вследствие чего оно достигло Тагила довольно быстро. Так что время добраться до Перми у них было достаточно… Однако сразу же заняться делами у них не получилось. Потому что и на сей раз не обошлось без визита. Но «пермский немец», как здесь именовали губернатора, на вкус бывшего майора оказался самым толковым и энергичным из встреченных им чиновников. Более того, он состоял в переписке с членами Московского общества сельского хозяйства и на обеде активно интересовался московским докладом Даниила, о котором ему написал один из его «корреспондентов» из числа членов этого общества. Причём, к удивлению Даниила, губернатор оказался осведомлён ещё и о поездке членов общества в Сусары, что ввело Даниила в некоторый ступор. Он, вообще-то, считал, что его скорость передвижения была беспрецедентной для нынешнего времени. Несмотря на любые задержки… И как его смогли обогнать обычные письма? Но из последующего разговора выяснилось, что Антон Карлович, как губернатор, вполне себе спокойно использовал для личной переписки возможности всё той же фельдъегерской службы, поэтому письма до него и от него доходили куда как быстрее, нежели он отправлял бы их обычной почтой. Впрочем, на фоне большинства других «государевых людей» подобное использование государственного ресурса в личных целях выглядело невинной шалостью…

Из-за неподдельного интереса губернатора в Перми пришлось задержаться на четыре дня. За это время Криденер умудрился облазить весь пароход… а также очень быстро сбить из местных купцов и промышленников инициативную группу, которая начала активные переговоры с компаньонами Волжско-Камской пароходной компании на предмет получения доли в оном. Отчего общий объём заказа пароходов для неё округлился до пятнадцати штук. Пермское отделение компании собиралось активно окучивать верховья Камы и маршруты по Чусовой и другим притокам… И Данька понял, что одним заводом и одной верфью им не обойтись. Нужно писать письмо Берду на предмет устройства новой верфи где-нибудь на Волге. В Нижнем. В том же Сормове, например… Волга и Кама оказались готовы к пароходам. Более того – они просто жаждали их! И отчего они с Бердом не отправили подобный караван ранее?

Но наконец все вопросы оказались разрешены. И едва только караван отошёл от причалов Пермского речного порта, как бывший майор, Ефим Черепанов и управляющий Тагильскими заводами засели в каюте и начали разбираться с проблемами, преследующими первую железную дорогу Урала.

Кое-что удалось обнаружить сразу. А именно – крайне недостаточное количество разъездов… то есть раньше на рудничных и заводских рельсовых путях таковых вообще не было, потому что по ним, как правило, гоняли всего одну «плеть» вагонеток, для смены направления движения просто перепрягая лошадей с одного конца «плети» на другой. Но те дороги были куда короче и почти всегда имели всего два конца «рудник – завод», «рудник – причал» или «завод – углежогня». Так что разъездов и не требовалось. А вот на новой дороге без них было не обойтись. Потому что для почти пятидесятивёрстной дороги, которая проходила через несколько деревень и два заводских посёлка – Верхняя и Нижняя Салда, – одного состава было явно недостаточно. И двух. И трёх… Так что без разъездов тут было никак не обойтись. И это тут же на порядок усложнило организацию логистики! Методы же её обеспечения остались прежними: никакого расписания, никаких графиков движения – как загрузили, так и двинулись, на что наложилось полное отсутствие какой-либо сигнализации. Даже самых примитивных семафоров. Так что крушения были практически неизбежными… Второе – уклоны. Судя по тому, как выглядела дорога на карте-схеме при её строительстве, старший Черепанов вообще не заморочился уклонами и клал дорогу максимально напрямую, не особенно выбирая маршрут. Это, конечно, сокращало её длину и вроде как затраты на само строительство, но чудовищно усложняло эксплуатацию… Так что, когда Даниил осторожно поинтересовался средней высотой насыпей и обустройством выемок – старший Черепанов смущённо отвёл глаза. А бывший выпускник железнодорожного техникума только вздохнул… Ну а когда выяснилось, что один из участков дороги проложили напрямую через брод, а чтобы тормозить на крутых спусках в последние вагоны сажали мужиков, которые осуществляли торможение, упирая в землю лаги из брёвен, каковое действие попутно приводило к разрушению уложенных шпал, – майору всё стало ясно.

До села Уткинского Данька с караваном не доплыл. Они с управляющим и Ефимом сошли на пристани в Верхней Ослянке, откуда до Нижнего Тагила было всего около семидесяти вёрст вполне наезженной дороги. По ней даже телеги ходили… Но они решили двинуться верхами, ибо так выходило быстрее. В карету же, которая в Ослянке дожидалась возвращения управляющего, загрузили шестерых наиболее толковых выпускников железнодорожного училища, которых Данька на первом этапе решил использовать как инспекторов и свой штаб. Судя по тому, что он увидел на схеме и узнал из рассказов, всю ветку предстояло не просто перестроить, но и ещё предварительно перепроектировать. Впрочем, бывший выпускник железнодорожного техникума надеялся, что с этим удастся справиться относительно быстро. И ещё до зимы что-то сделать с самыми проблемными местами. Потому что на ту дорогу, которая была, запускать паровозы было категорически невозможно. Впрочем, местные и сами об этом догадались – после первой же катастрофы паровозы были убраны с линии и просто ржавели в… м-да, депо это место тоже назвать было нельзя.

В Тагиле его встретил лично сам Николай Никитич Демидов. В весьма сумрачном настроении. Ну дык он же для поездки сюда бросил не только свою любимую Италию, но и обширные имения в Новороссии, в которые собирался активно вкладываться. Потому как рассчитывал, что в случае успеха первой частной заводской железной дороги на паровой тяге его авторитет как заводчика и сторонника промышленного прогресса державы немедленно взлетит на небывалую высоту. А тут такой афронт… Впрочем, вполне возможно, сумрачное настроение представителя легендарной фамилии уральских заводчиков, чья слава продолжала греметь на Урале и в XXI веке, случилось и из-за чего-то более приземлённого, чем мечты о первенстве в области железнодорожного строительства. Например, из-за резко увеличившихся вследствие всех навалившихся проблем убытков. Последняя авария, в которой погибло «осьмнадцать человек мастеровых», направленных из Тагила на Верхнесалдинский завод для запуска новой домны, и потери перевозимого этим же составом оборудования, обошлась в копеечку.

Так что разговор с представителем самой известной промышленной династии Урала вышел нервным и скомканным. Зато его сынишка, примчавшийся в отведённую Даньке комнату едва только до него дошли слухи о том, что приехал «тот самый Даниил Николаев-Уэлсли, который Гатчинску железну дорогу построил» вперился в него обожающим взглядом и весь вечер ходил за бывший майором натуральным хвостиком. И заваливал вопросами. Правда, наполовину на итальянском, которого Данька не знал. А русские слова мальчик вспоминал с большим трудом.

Следующая неделя прошла в делах. Ситуация на дороге оказалась ещё хуже, нежели Даньке представлялось, когда они разбирали ситуацию, сидя в маленькой каюте парохода. Кроме всего того, что удалось вычислить во время того «мозгового штурма», добавилась ещё катастрофическая ситуация с пропиткой шпал, которую либо не делали вовсе, отчего шпалы должны были прийти в негодность всего за год-два, либо просто размазывали пропитку по поверхности шпал кистью из мочалы. Ни о каких автоклавах и речи не шло… Плюс, как выяснилось, гужевые составы шли с почти постоянным перегрузом. Мало того что вопросы загрузки платформ и вагонов никто не контролировал, так ещё и погонщики устроили себе приработок, позволяя местным за денежку малую подгружать на платформы свой товар – доски, брёвна, бочки с воском и дубильными веществами, связки шкурок, коровьи и свиные полутуши и всё такое прочее. Кроме того, что в заводских и рудничных городках и посёлках и у самих рабочих и крестьян из приписанных к заводам деревень непременно имелось и своё хозяйство, так ещё и всякой мелкой торговой шушеры вокруг вилось достаточно – коробейников, мелких оптовиков, скупавших шкурки и всякие поделки от ложек и игрушек и до дранки, пиломатериалов, вязаных рам и рубленых дверей… Но мало того – поскольку упряжки лошадей перегруженные вагоны на спусках и особенно подъёмах не тянули от слова совсем, вместе со своим товаром на платформы усаживались ещё и его владельцы, на крутых подъёмах выступающие в качестве дополнительной тягловой силы. Зато на спусках они с платформ не спрыгивали, предпочитая тормозить всё теми же лагами из брёвнышек – упирая их в землю и шпалы и наваливаясь всем телом… Результатом чего стало коробление рельсов, изготовленных из не очень хорошего железа, и расшатывание крепежа. Причём происходило это, как правило, на наиболее нагруженных спусках. Так что можно было не сомневаться, что если бы не приезд Даниила с выпускниками – новое крушение точно было не за горами. Поэтому пришлось срочно останавливать движение и заниматься ремонтом и перекладкой пути. Что Демидову-старшему очень не понравилось. Но после довольно нервной беседы с Даниилом он нехотя согласился с его аргументами.

Весь август, сентябрь и большую часть октября они переделывали дорогу. Пришлось построить два моста и три эстакады, причём мосты собрали по временной схеме. После того как реки, через которые они были перекинуты, встанут и промёрзнут до дна, планировалось вырубить колодцы во льду, вбить сваи и выстроить каменные либо кирпичные «быки». А на заводах развернулось строительство новых арочных клёпаных пролётов.

В мостостроительстве бывший майор не понимал ничего, но на железнодорожные мосты за время своей жизни насмотрелся. Да и в техникуме они кое-что про мосты когда-то учили. Однако, для того чтобы рассчитать мост, его знаний было совершенно недостаточно. Вот он и мучился ночами, пытаясь изобразить что-то вроде привычного арочного пролёта с ездой понизу. Самое тяжёлое было – рассчитать нагрузку. Он в своё время учил и сопромат, и основы расчётов, но вот совсем ничего из этого не помнил. Плюс характеристики металла, из которого планировалось строить пролёты, – очень заметно плавали. Так что толщину металла балок брали на глазок и с очень большим запасом…

Двадцатого октября паровоз впервые протянул полностью загруженный состав от Нижнего Тагила до Верхней Салды. И это был успех… а на следующий день Демидов с сыном совершили поездку по тому же маршруту на паровозе вместе с Даниилом, разъехавшись со встречным составом на разъезде Покровское.

Поездка со всеми остановками заняла полтора часа, и хотя Николай Никитич провёл её стоя на ногах в будке паровоза, а не на мягких подушках кареты, такая скорость передвижения ему понравилась. Ещё бы – на лошадях поездка в один конец занимала не менее дня…

– Мгм… Даниил, а если присоединить к паровозу какой-нибудь из тех вагонов для пассажиров, которые вы построили к свадьбе великого князя Николая? – поинтересовался он по возвращении обратно в Нижний Тагил.

– Нет никаких проблем, ваша светлость, – пожал плечами Данька. – Но я бы не советовал. Те вагоны – летние, облегчённые, их главным предназначением было создать красивую картинку и обеспечить удобство при поездке в хорошую погоду. Для здешних же мест нужно что-то намного более основательное и желательно с печкой. – Данька сделал короткую пазу и закинул удочку. – Особенно если вы не собираетесь останавливаться на этой ветке и захотите продолжить железнодорожное строительство. – Он сделал короткую пазу и задумчиво произнёс: – Могу спроектировать для вас полноценный штабной вагон со спальней, столовой, которую можно использовать в качестве комнаты для совещаний или гостиной, купе для помощников и туалетной комнатой. В нём можно путешествовать по всем вашим владениям вполне комфортно… если вы, конечно, собираетесь проложить между ними железную дорогу.

Сидевший рядом Толенька, который всё путешествие разрывался между завораживающими чудесами паровозной будки со всеми этими рычагами, штурвалами и задвижками, а также пылающей топкой… и ошеломляющим видом из окна паровоза, иногда разгонявшегося до немыслимой скорости в тридцать пять вёрст в час. Так что когда поезд проходил по бревенчатой эстакаде очень похожей на те, которые бывший майор когда-то видел на старых фотографиях, демонстрируемых им Усманом, воодушевлённо вещающим про американские железные дороги конца XIX века, у мальчика чуть сердце из груди не выскакивало… И аж взвизгнул от восторга и громко закричал:

– Papa! Si! Si-si-si! Я так мечтать об этом!

– Anatoly, comportati bene! – строго одёрнул его Демидов-старший. Но задумался. А когда они уже подъехали к дому Даниила, спросил у него:

– Как вы думаете, если нам удастся построить дорогу до Перми, за сколько времени состав из Нижнего Тагила доберётся до этого города?

Подобные прикидки Данька уже делал – точное расстояние по железной, да и по автомобильной дороге между Пермью и Нижним Тагилом он не помнил, но вряд ли оно больше четырёхсот километров, паровоз «Tsar» требуется заправлять водой и загружать дровами каждые шестьдесят, а с уральским рельефом как бы и не пятьдесят вёрст. То есть на маршруте потребуется иметь минимум девять станций – две отправные и семь промежуточных. Одна заправка/загрузка – это где-то от получаса до часа. Плюс средняя скорость с учётом разгонов и торможений вряд ли составит больше двадцати пяти, а то и двадцати вёрст в час…

– От Тагила до Перми – день, много полтора, – убеждённо произнёс бывший выпускник железнодорожного техникума.

Демидов удивлённо воззрился на него – ну ещё бы, это было немыслимое время! Доставка грузов до Перми с демидовских заводов, расположенных в десятках уральских городков и заводских посёлков – Верхней и Нижней Туре, Кушве, Верхней и Нижней Салде, обоих Тагилах, Невьянске и множестве других, – занимала недели и месяцы и требовала немалых затрат и сотен людей, а тут – максимум полтора дня… Так что в дом Демидов входил о-о-очень задумчивым.

3

– Ы-ыть! – тяжёлая дубина, запущенная мозолистой рукой, вращаясь, летела Даньке в лоб, негромко гудя рассекаемым воздухом.

– ДА-ДАХ! – Данька, пригнулся и отпрыгнул в сторону, на ходу морщась. Выстрел из верхнего ствола, выхваченного из правой кобуры пистоля, прошёл мимо. Но у него ещё остался нижний: – ДА-ДАХ!

Дюжий мужик в рваном армяке, несущийся на него с огромной дубиной наперевес, поймав пулю, вздрогнул всем телом, после чего его ноги подогнулись, и он плашмя грохнулся на землю. Второй же, который и метнул дубину, на мгновение резко притормозил, но затем снова прянул вперёд, размахивая ветхим засапожным ножом с источенным едва ли не до толщины шила лезвием. Но бывший майор быстро сунул разряженный пистолет в правую поясную кобуру и выхватил другой, из левой, одним движением взведя курки и перебросив его в правую, ведущую руку. Он же не в голливудском вестерне – это там палят с двух стволов и все в цель. В жизни же и с одного не всегда попадаешь. Да и патроны у них там, по ходу, бесконечные. А у него на два пистолета всего четыре выстрела…

– ДА-ДАХ! – громко бахнуло над ухом. Бывший майор ошарашенно отпрыгнул в другую сторону и покосился налево. Рослый старшина команды рудничной стражи из числа бывших солдат, которую наказал отправить с ним Демидов ещё до своего отъезда в Санкт-Петербург, привычно бросил приклад нарезной «винтовки» к обрезу сапога и ловким жестом выудил из патронной сумки новый бумажный патрон.

– Аа-а-аа-а… – сквозь клубы белого дыма показалась несущаяся на них фигура следующего нападающего.

– ДА-ДАХ! – Данька разрядил верхний ствол второго пистолета, буквально расплескав массивной удлинённой пулей полудюймового калибра башку нападающего. Бывший солдат, продолжая привычно шурудить шомполом, загоняя в ствол расширительную пулю, одобрительно кивнул.

– Ой ловко, барин, ты со своей пистолей управляешься! Да и энто ружжо винтовальное – тоже доброе! Не в пример обычного штуцера…

– ДА-ДАХ! ДА-ДАХ! ДА-ДАХ! – остальные участники экспедиции наконец опомнились и открыли по нападающим дружный огонь. И, поскольку шестеро из них, из числа выпускников железнодорожного училища, были вооружены точно такими же пистолетами, как и у Даниила, а кроме того, свой огнестрел имелся и у охраны – пальба разразилась знатная. Вследствие чего положение нападавших, на первый взгляд очень ловко выбравших момент нападения и имевших солидное численное превосходство, которое и должно было обеспечить им непременную победу, довольно быстро стало совсем тухлым. Так что спустя несколько мгновений выжившие и получившие не слишком тяжкие ранения налётчики развернулись и припустили обратно в лес.

– ДА-ДАХ! – Данька проводил их последним, оставшимся у него выстрелом, после чего деловито вытащил шомпол из кобуры и занялся перезарядкой. В любом бою при первой же возможности следует перезарядиться. Даже если он вроде как уже закончился… Командир стражников пристально наблюдал за его действиями.

– И где ж, ваша милость, такую пистолю прикупить можно?

– Что, заинтересовала? – усмехнулся Данька.

– Добрая вещь, – степенно кивнул стражник. – И бьёт точно. Хучь на охоту с ней ходи. Хотя… он вскинул Данилову «винтовку», с которой не расставался уже две недели, с того момента как их экспедиция вышла из Нижнего Тагила в сторону Кушвы. – На охоту лучше с энтим. На лося самое то. А случится чего-нито – так и с медведем справится.

Данька хмыкнул, накинул колпачки капсюлей на брандтрубки обоих стволов и сунул правый пистоль в кобуру, параллельно вытаскивая левый. К этому моменту последние оставшиеся в живых и относительно целые нападающие успели взобраться по крутому склону оврага, с которого они и ринулись в атаку, и скрыться в лесу. Так что бой, можно считать, закончился. Потому как преследовать их никто не собирался. Бывший майор окинул взглядом поле скоротечного боя. Да уж… огневую подготовку следует срочно подтянуть. Надо же – всегда считал, что умеет стрелять навскидку, а первым выстрелом позорно промазал!

– Так – осмотреться и посчитаться! – коротко бросил он. – Аграфён, – обернулся он к старшему команды рудничной стражи, – пробегись, посмотри. Может, кто из нападавших живой остался. Поспрошаем – кто это такой борзый? И чем мы ему так не понравились?

– Сделаем, – степенно кивнул тот и, вскинув винтовку на плечо, двинулся вперёд.

До строительства полноценной Уральской горнозаводской железной дороги, которая в том варианте истории, в котором бывший майор прожил свою прошлую жизнь, была построена только в самом конце текущего века, Николай Никитич Демидов дозрел к Рождеству. Хотя «посчитал» Данька ему дорогу по его просьбе ещё ко дню Великой Октябрьской социалистической революции – то есть к седьмому ноября, причём очень близко к, так сказать, «классическому» её варианту. Пусть он совершенно об этом не догадывался… Ну как посчитал – очень прикидочно, конечно. По аналогии с Салдинской. А точно без трассировки трассы и не просчитаешь. Как понять, какой длины мосты и эстакады строить, где и какие выемки делать, какой высоты насыпи? Так что это и не расчёты были, а прикидки. Очень приблизительные. Но по ним уже можно было что-то думать. И Демидов, получив эти расчёты, подошёл к делу серьёзно. Вызвал по зимнику всех управляющих – из Кушвы, Невьянска и остальных городков и заводских да рудничных посёлков, сел с ними, прикинул… после чего пришёл к Даниилу и честно признался, что дорогу он очень хочет, но в одиночку её не потянет. Особенно учитывая, что по уму её следует протянуть минимум до Екатеринбурга, а то и до Челябинска. Иначе она не окупится. Ну а если ещё делать её в соответствии с теми требованиями, которые выкатил Даниил для обеспечения её безопасной эксплуатации – ну, там, выдерживание нужных уклонов, то есть выемки, насыпи, мосты, эстакады, обходчики, – то и вообще… Вследствие чего ему сейчас следует немедленно, зимним трактом, выдвигаться в Санкт-Петербург, где провести переговоры со Строгановыми, Голицыными и Берг-коллегией… то есть этим, как его нынче зовут – Горным департаментом на предмет организации «кумпанства» (он именно так и произнёс, по старинному – «кумпанство», а не «компания»), которое наймёт Даниила для прокладки дороги. Потому что кто его знает – когда ещё получится заманить Даниила сюда, на Урал. А кому ещё можно доверить строительство такой дороги? Ведь понятно же, что именно Данька построил Гатчинскую железную дорогу, что бы там кто ни говорил про англичанина Тревитика. Да и сам Николай Никитич за прошедшее время вполне себе успел убедиться в его компетенции. Сколько проблем было с дорогой до Верхней Салды – катастрофа за катастрофой, а нынче четыре состава в сутки по ней ходят – и всё нормально… Так что нужно пользоваться моментом! Поэтому он почти не сомневается, что «кумпанство» они составят. Плюс его управляющие спишутся с местным купечеством, которое так же должно проявить большой интерес к возможности быстрой доставки товаров как в Центральную Россию, так и из неё. А уж те, кто с англичанами или шведами с голландцами торгует, – так и вовсе… Он же просит Даньку сразу, как появится возможность, начать трассировку маршрута и подготовку строительства. Для чего готов предоставить ему, как это говорят французы, carte blanche. После чего убыл в столицу. Ну а Даниил с воодушевлением принялся за дело.

Первую трассировку сделали ещё по зиме. Данька нанял проводников, взял шестёрку своих выпускников и «пробежался» на лыжах до Кушвы. По первым прикидкам до неё вышло почти пятьдесят вёрст. Причём трасса получилась на удивление простой… Ну не то чтобы совсем, но по сравнению с Салдинской – небо и земля. Там-то пришлось в двух местах городить целые эстакады в духе тех, что строили американцы в XIX веке, здесь же даже мосты через большинство рек можно было бросать в один пролёт.

Самая большая трудность была с людьми – выемки копать и насыпи делать придётся много где, а рабочих рук на Урале не хватает испокон века. Так что Данька начал потихоньку варганить на базе одного из паровозов паровой экскаватор. Он над ним уже давно думал. Да и кое-какой опыт подобного рода у него здесь тоже уже был – ну, когда делали землечерпалку. Хотя там, естественно, изрядно помог Берд. Да и сухопутная конструкция должна была заметно отличаться. Но Данька был практически уверен, что справится. Естественно, должен был получиться жуткий эрзац, но вряд ли кто-то где-то в мире сейчас способен был сделать что-то круче.

Понятно, что провести полную трассировку по глубокому снегу было невозможно – под снегом ведь не видно, какие где грунты, так что вполне может случиться, что там, где намечено сделать выемку, – на глубине штыка лопаты вылезет скала, а на месте, где планируется опора моста, – окажется песчаный плывун. Так что на окончательную трассировку было запланировано выдвинуться где-то в начале мая.

Ну а до того занялись активной подготовкой – пилили по зиме лес на шпалы и временные эстакады, клепали автоклавы, наладили пропитку шпал и бруса для эстакад, прокатку «коробов» для сборки мостовых балок, из которых где-то в марте, ещё до ледохода, должны были начать собирать капитальные мосты на Салдинской дороге. Дело шло туго, но лиха беда начало. Бывший майор, подумав, спроектировал нечто вроде «стандартного» пролёта, который хоть и получился по длине куда меньше привычного ему, зато собирался всего из трёх типоразмеров балок, которые можно было склепать прямо на заводе и доставлять на платформах к месту монтажа. С нынешними технологиями легче было поставить лишнюю опору, нежели добавить пролёту пару дополнительных саженей. Даже учитывая несопоставимые трудозатраты… Поработали и над рельсокатальными станами, изготовив более крупные, тяжёлые и прочные ролики и добавив науглероживание головки рельса угольным порошком. Особенно многого не достигли, но новый вариант рельс вышел заметно тяжелее и крепче старого. Как бы не полноценные Р24 получились… Так что работа кипела. Оттого до мая время пролетело незаметно…

– Убитых нет, пострадавших трое, тяжело – один. Одному рабочему ключицу выбило ударом дубины – лежит стонет, у остальных – синяки да ссадины, – коротко доложил Дормидонт, старший среди шестёрки его выпускников, ставших ему настоящим штабом. Остальных он распределил на завод, мастерские, химический участок и уже построенную дорогу. Движение и меры безопасности они на ней, конечно, наладили, плюс гужевая тяга с коногонами, которые организовали себе «приработок», приведший как минимум к одной катастрофе, так же с дороги ушла, но ухо всё равно надо было держать востро. Местные-то, которые наладили себе такой удобный канал транспортировки, никуда не делись. Так что попытки раскрутить теперь уже паровозные бригады на «порадеть родному человечку» предпринимались с завидной регулярностью… А вот эту шестёрку он всюду таскал за собой. Они били шурфы, описывали керны, помогали ему с трассировкой маршрута, возились с ним над паровым экскаватором, а в начале марта он забрал их с собой на сборку пролёта первого капитального моста, где каждый из них освоил ремесло клепальщика. Данька очень надеялся, что одной дорогой здесь, на Урале, дело не ограничится и после постройки нынешней образуются, как это говорил Демидов «кумпанства», которые захотят тянуть дорогу и дальше – на восток, до Тюмени, а то и до Омска, и на юг – до Уфы и горы Магнитной. Может, не сразу, возможно, даже до конечных указанных пунктов и не при его жизни, но появятся… Наверное, с точки зрения бизнеса для получения максимальных доходов лучше было бы держать монополию, но ну его к чёрту. Ему на жизнь и того, что он там заработает, хватит. А вот то, что в стране железнодорожная сеть начнёт развиваться из ещё одного центра, – это по любым меркам хорошо. Ну и с бизнесом тоже не всё так однозначно. Ведь по-любому паровозы и вагоны его конструкции точно всегда будут на голову выше всего, что тут смогут сделать Демидовы. Ну, когда они наладят их производство… в том, что наладят, у Даниила никакого сомнения не было. Потому что для этого у Демидова было всё – металл, рабочие и мастера достаточной квалификации и, едва ли не самое главное – рынок сбыта. Так что точно наладят – и к бабушке не ходи! Но их качество и эффективность точно будут хуже, чем у него. А значит, они всё равно будут покупать его продукцию. Никак не обойдутся только своими.

– Хорошо, понял, – кивнул бывший майор. – Помощь оказали?

– Оказываем. Ссадины обработали. Трифон и Никодим лубок ладят. Остальные трупы обыскивают.

– Оборудование всё цело?

– Один бур погнули, – слегка помрачнел Дормидонт. – Один тятюк прямо на ящики со склона оврага сиганул, ну и… – он скривился. Данька же хмыкнул и махнул рукой. До Кушвы оставался всего день работы – так что справятся. А потом прям в Кушве на заводе всё и поправим.

– Плотогоны это, – сообщил, вернувшись, старший команды стражников. – У них слух прошёл, что твоя дорога их работы лишит, вот они и сбились в ватажку, чтобы с этой бедой покончить. Три десятка человек набралось. Думали – этого с лихвой хватит. А теперь половина здесь лежит. Да и из тех, кто сбежал, сколько-нито ранетые. Их скоро тоже Антонов огонь пожрёт.

– О как! – удивился Данька. – Плотогоны?! И как это дорога их заденет? Кому придёт в голову дерево по железной дороге в Пермь возить-то?

– Отчего только дерево-то? – удивился стражник. – У нас, считай, половина того, что делаем, на плотах по Чусовой сплавляется. Нормально-то по ней только по большой воде сплавляться можно – а она не более недели держится. Да и то не хватает. Прудами воду поднимают. Сначала на Ревдинском шлюзы открывают, потом Шайтанский, затем Уткинский, Билимбаевский и так далее. В апреле такие караваны барок по Чусовой идут – что твои утки… А вот в остальное время, почитай, токмо плоты.

И тут бывший майор вспомнил песню Митяева:

А как на речке, что за лесом

Промашка вышла, да зазря.

Мы потопили плот с железом,

А на железе – соболя.

И хоть речь в песне шла о более давних временах – Пугачёвском восстании, но, как видно, с тех пор ничего по большому счёту не изменилось.

– Вот оно ка-ак, – задумчиво протянул он. То есть выходит, им с Тревитиком рельсы тоже плотами доставляли… Теперь понятно, почему Демидов так заинтересовался дорогой. Тут речь уже не об удобстве идёт, а как бы не о банальном выживании. Потому что как может выжить крупный промышленный район, имеющий возможность нормально доставлять продукцию своих предприятий к месту реализации всего неделю в году… Впрочем, как-то он в том мире, который ныне остался только в памяти бывшего майора, выжил же? Да не просто выжил, а стал одним из самых развитых промышленных районов не только России, но и мира. Так что не всё так однозначно. Похоже, и на плотах можно вполне себе нормально доставлять к российским городам и портам уральский металл в нужном объёме… Но железной дорогой однозначно лучше!

– То есть они так боятся, что у них работы не будет?

– Так плотогоны – это ж самая пьянь и рвань, – пояснил бывший солдат. – У них же нет ничего – ни своей барки, хучь бы и на паях, ни работы нормальной. Плот до Перми доведут, а потом пешком вдоль Чусовой обратно топают. Редко у кого получается в бурлацкую ватагу на обратную дорогу пристроиться. Вниз-то груза куда более идёт, нежели вверх… И так раза три-четыре за лето. И деньгу зарабатывают токмо-токмо зиму пережить… Так что им ежели хоть на рейс меньше за лето будет – так ложись да и помирай! Тут, чай, Урал, а не Россия – «кусочничать» не пойдёшь…

Данька вздохнул. Да уж – ситуация. Вот вроде доброе дело затеял, железные дороги строить, промышленность в стране поднимать… а тут выясняется, что, если у него всё удастся, целая толпа народа с голоду помрёт! И ведь на железную дорогу таких не устроишь. Ему грамотные нужны, обученные, иначе такое начнётся – проблемы на Салдинской дороге цветочками покажутся. Нежными.

– Надоть капитану-исправнику доложить, – боязливо пробормотал старший среди разнорабочих, – эвон сколько православных жизни лишили.

– То не православные, а самые что ни на есть тати, – хмуро произнёс старший стражник. – И докладывать надобно не в Кушве, а послать гонца в Тагил.

– Это почему это? – удивился бывший майор. До Кушвы им оставалось дай бог три версты – максимум ещё сутки работы, а до Нижнего Тагила – больше сорока.

– Так мы – Демидовские, а в Кушве хозяева – казённый Гороблагодатский округ. Им нам какую подляну устроить – за счастье будет, – зло пробурчал бывший солдат. Даниил удивлённо покачал головой.

– И как мы тогда дорогу строить будем?

– Ежели Николай Никитич с Горным департаментом все вопросы порешает – нормально будем, – вздохнул стражник, – а нет – так и не будем.

Данька нервно облизал губы. Вот ведь блин… он ещё со времен до попадания считал, что Демидовы на Урале – главные хозяева, а оно вон как получается… Впрочем, шанс на то, что Николай Никитич сумеет решить все вопросы, был неплохой. Бывший майор с ним ещё и письмо Николаю передал с просьбой посодействовать. И к весне уже от него ответ пришёл, в котором великий князь сообщал, что вроде как дело продвигается неплохо. Вследствие чего его царственный брат даже разрешил им с Михаилом войти в образуемую компанию представителями от августейшего семейства. И как с такой поддержкой можно не договориться с Горным департаментом?

Гонца в Тагил с описанием случившегося решили отправить немедленно. А вот в Кушву – поутру. А вечером к нему подсел страж.

– Барин, а нам непременно надобно до самой Кушвы идти?

– Ну, как бы – да. Надобно все грунты проверить, шурфы пробить, да и трассировку закончить надо, – оптического нивелира у него, конечно, не было, но примитивный с обычным диоптром он себе изготовил, ещё когда трассировал Гатчинскую дорогу. А на Урал он взял таковых пять штук. И три были при нём. – А что?

– Да вот думаю, что плотогоны не сами напали. Натравил их кто-то… подпоил, накрутил, голову задурил – вот они и налетели. Точно ведь не готовились. У них же и оружия толком никакого не было – с дубьём да ножами побежали.

– Похоже, так… – задумчиво произнёс бывший майор.

– Так вот я думаю, что тот, кто их так накрутил, – это в Кушве сделал. Недаром они так близко от неё напали. Так что вполне может быть, что он там и живёт. И человек он там точно не последний… Так вот я думаю – зачем ему, чтобы даже хотя бы формальное расследование кто-то проводил.

– Оба-на! А как?

Стражник пожал плечами:

– Ну так парма вокруг. Места, может, и не совсем глухие, а всё ж… Была кспедиция – и нет. То ли отравились чем, то ли медведь-шатун вышел, то ли волчья стая мимо не прошла. Кто узнает?

– Ага, медведь на полторы дюжины людей с огнестрелом, которые вот только половину разбойничьей ватаги в три десятка нападавших положили? И как с тем докладом быть, что мы уже в Тагил отправили?

– Ну он-то про это не знает, – пожал плечами стражник. – Но решать вам. А я на эту ночь двойную стражу поставлю.

Однако ночь вопреки опасениям стражника прошла спокойно. И следующий день тоже. А когда они добрались до Кушвы, выяснилось, что управляющему Гороблагодатским округом как раз вчера пришло письмо из Горного департамента с требованием «оказать Управляющему строительством Уральской горнозаводской железной дороги их благородию господину Николаеву-Уэлсли всю и всяческую помощь». Так что к заявлению о разбойном нападении отнеслись со всей серьёзностью. На место нападения был послан капитан-исправник, а кроме того, был произведён по кабакам розыск людей с огнестрельными ранениями… Впрочем, разыскные мероприятия, как обычно, ничего не дали. Схватить сумели всего пару человек, которые валялись при смерти, после чего они так и отошли, ничего никому не рассказав…

Окончательный маршрут дороги Даниил утвердил к концу мая. Когда закончили изучение всех кернов. По сравнению с зимними замерами трассу пришлось подправлять только в двух местах. В одном они по зимнему времени наметили трассу через угол замёрзшего болота, так что пришлось делать небольшой обход, а в другом не имелось никакой возможности сделать выемку – сплошная скала… а выемка для спрямления уклона там была совершенно необходима. И бывший майор очередной раз сильно пожалел, что у него, кроме чёрного пороха, никакой приличной взрывчатки не имеется. Хотя бы динамита, про аммонит с аммоналом и говорить нечего. Особенно про последний. Потому как алюминий сейчас был просто неизвестен…

Дорогу начали строить сразу с двух сторон. Причём со стороны Нижнего Тагила он сразу вывел сляпанный, считай на коленке, прототип парового экскаватора. Или, как это называли заводские мастера, помогавшие ему в работе, – «паровую лопату». Ну Данька и не спорил – лопата так лопата… Несмотря на то что на паровозы местный люд за зиму вроде как уже насмотрелся, посмотреть на экскаватор выбежало как бы ни полгорода. Паровоз в получившейся конструкции угадывался слабо. И дело было не только в установленной впереди дополнительно к будке кабине… то есть, если уж быть точным, открытому всем ветрам посту управления, защитой которому служил только небольшой деревянный навес – сама конструкция, включающая в себя установленную на поворотном кругу стрелу с рукоятью и ковшом, была собрана над паровозным котлом. А топочная труба была выведена вбок. Причём она была сделана шарнирной, вследствие чего её можно было по необходимости перебрасывать влево или вправо. В зависимости от того, с какой стороны шла работа. Плюс экскаватор не имел тендера. Потому что Даниил предусмотрел возможность выгрузки грунта на подогнанную сзади платформу, а тендер этому мешал… но бывший выпускник железнодорожного техникума посчитал, что проще будет добавить к экипажу экскаватора бригаду лесорубов, и они, не отходя, так сказать, от кассы, обеспечат его топливом прямо на месте работы. Воду же можно доставлять в баках на тех же платформах для отвоза грунта. Ну или тоже добывать на месте, если это место будет поблизости от какой-нибудь речки или ручья.

Возможность самоходного движения Данька «паровой лопате» оставил, но максимальная скорость по соображениям безопасности была ограничена пятью верстами в час. Уж больно неустойчивой получилась конструкция… Да и выглядела она, на взгляд выпускника железнодорожного техникума, чудовищно. Но местных получившаяся «кракозябля» просто очаровала. Впрочем, не всех. Когда она только появилась из заводских ворот, какой-то монах в донельзя оборванной рясе внезапно выметнулся из толпы и помчался навстречу «паровой лопате», что-то вопя и вздымая навстречу «кракозябле» здоровенный наперстный медный крест… Столь массивную, да ещё и не слишком устойчивую конструкцию резко остановить было невозможно, так что «батюшка», непоколебимо вставший на пути «антихристовой твари», получил по морде здоровенным ковшом, уронив внутрь оного свой крест, больше похожий на оружие дробящего типа, нежели на предмет культа, и улетел от удара под откос с разбитой в кровь харей… У Даньки при виде всего произошедшего аж дыхание спёрло от ожидания непременных неприятностей. К религии в это время относились куда как серьёзно, так что ожидать можно было всего – от епархиального запрета на пользование «паровой лопатой» и до немедленного бунта, ага-ага, того самого «бессмысленного и беспощадного» с разнесением «кракозябли» на мелкие кусочки… Так что когда из толпы послышался насмешливый голос:

– Эк, как Никодимку-то по роже приложило! Ну да ничего – ему не впервой… – после чего послышались редкие смешки, довольно быстро, в течение полминуты, перешедшие в громовой хохот, его ноги едва не подкосились от облегчения. Чесслово – еле устоял.

Как выяснилось, «батюшка» оказался вовсе даже не батюшкой, а неким местным дурачком, изгнанным из Верхотурского Святониколаевского монастыря «за дурь и гордыню», так что за «духовное лицо» его принимали только обитатели местной нищей окраины, которым он помогал с требами, кои им в официальном храме были не по карману. В основном с крестинами и отпеванием. Жениться обитатели тех мест предпочитали по факту, безо всяких обрядов… Причём, судя по словам настоятеля местного храма, оказавшегося здесь, поскольку он проводил освящение «кракозябли» на заводской территории, то есть ещё до выхода из ворот (а как без этого-то, в покинутом будущем даже космические ракеты освящали), требы он творил непотребные. Молитвы знал плохо, путался, в процессе мог рявкнуть или махнуть стакан-другой… короче, вместо благого таинства творил всякую непотребщину. То есть особенным авторитетом в местном обществе не пользовался. Вот, похоже, он и решил подобным образом этот самый авторитет и повысить… ага-ага, остановив «крестом да молитвой» паровой экскаватор. Видно, горячо веровал… ну или «горячительное» поспособствовало. Потому как, когда «батюшку» достали из кювета, сивухой от него несло, как из трактирного отхожего места. Так что ни к каким проблемам этот инцидент, слава богу, не привёл. И спустя полчаса «паровая лопата», добравшись до места, начала ретиво махать ковшом, на глазах формируя насыпь, ведущую в сторону небольшой деревеньки Лая, на что обалдело пялились столпившиеся мужики.

– Эдак он погреб или омшанник за час спроворить сможет?!

– Куда там час – четверть часа бери, не больше… Эвон как шибко загребает!

– Ага, как же – сперва ету рельсу к погребу положить надобно…

– Это – да-а-а…

Демидов вернулся в середине июля. И не один. Кроме каравана барж, привёзшего новые вагоны и паровозы, вместе с Николаем Никитичем прибыла целая толпа, которая включала в себя очередной выпуск железнодорожного училища, а также представителей дворянских родов, которые владели уральскими заводами, например князя Сергея Михайловича Голицына, который через жену – урождённую Строганову, владел Архангело-Пашийским заводом, и добрый десяток купцов и заводчиков из простых, плюс ещё тучу разного народа, среди которого, к удивлению Даниила, обнаружилось даже полдюжины стипендиатов Петербургской академии художеств. Эти-то куда припёрлись?! Впрочем, всё выяснилось из письма Николая, которое передал ему Демидов.

Денег на железнодорожное строительство в российской казне действительно не было. Но у частных лиц они были. Правда, извлечь их из их «закромов» под такое дело, как железная дорога, было довольно трудно. Поскольку дело было новое, не особенно знаемое и потому ненадёжное. Нужно было как-то подвигнуть частный капитал к тому, чтобы он начал в это вкладываться. И когда Николай Никитич приехал к Николаю, они решили далее действовать вместе. Как оно всё происходило, Демидов с улыбкой рассказывал бывшему майору целый вечер… изрядно повеселив и слегка напугав. Потому что на эту дорогу было поставлено очень и очень многое. По существу, от того, как скоро и насколько хорошо будет выстроена эта дорога, зависит будущее железных дорог России. Потому что строить железные дороги в России в ближайшие лет десять, а то и двадцать мог только частный капитал. Всё. И чтобы как можно сильнее заинтересовать этот самый частный капитал, Николай решил использовать все доступные средства, отправив на Урал не только купцов и заводчиков, но и газетчиков, писателей, художников и даже парочку музыкантов и композиторов. Среди которых оказался достаточно уже известный Александр Алябьев. Бывший майор помнил его фамилию по романсу «Соловей», который очень любила учительница пения в школе. Как, кстати, и «Попутную песню» Глинки. Да-да, ту самую, про паровозы. Она вообще считала, что в Ворошиловграде, городе, в котором строились паровозы, её просто неприлично не знать. И деятельно претворяла эту свою идею в жизни. Так что на её уроках стриженые младшеклашки старательно выводили:

И быстрее, шибче воли

Поезд мчится в чистом поле!

Поезд мчи-ится! В чистом по-оле!

Вряд ли здесь на ум композитору… ну или поэту, с которым он будет сотрудничать, придут подобные строки – здесь всё-таки Урал, а не среднерусская равнина или петербургские болота. Так что с полями, да ещё и «чистыми», тут куда как хуже, зато гор и лесов достаточно. Впрочем, с лесами сейчас по всей России хорошо… Читая письмо, Данька улыбался и приговаривал про себя: «Ай да Николай – моя школа!»

На следующий день бывший майор разбирался с художниками, составив им целую программу, согласно которой они сначала проведут несколько дней, делая зарисовки на заводе, на который как раз приползла на обслуживание «кракозябля», затем, когда её обслуживание закончится, вместе с ней вернутся на стройку и сделают зарисовки там, выбирая, естественно, наиболее живописные места, а после этого – отправятся на Салдинскую дорогу и уже на ней будут рисовать нормально действующую дорогу с капитальными мостами и кое-где оставшимися весьма живописными временными эстакадами, а так же паровозами, тянущими длинные грузовые составы. Плюс он раскрутил их на то, что в советском изобразительном искусстве именовалось: «Портреты людей труда».

Поначалу художники отреагировали на его идею весьма прохладно. Они вообще были слегка раздражены этой поездкой. Стипендиатов Академии художеств обычно отправляли учиться живописи в солнечную Италию, а вот их группе не повезло – их откомандировали в эту ужасную российскую глушь. На Урал. Так что «Портреты людей труда» у них особенного энтузиазма не вызвали… Но когда Даниил пообещал, что через Николая выбьет из академии заказ на большую академическую картину «Строительство Уральской горнозаводской дороги» размером где-то с пока ещё не написанное «Явление Христа народу» – всё резко поменялось. Потому что такие полотна считались вершиной художественной карьеры. И возможность получить подобное сейчас, практически на её старте, дорогого стоило. А когда он наконец развязался с художниками, к нему подошёл немного полный господин гражданского вида.

– Добрый день! Разрешите представиться – штаб-ротмистр в отставке 3-го Сумского гусарского полка и служащий Министерства иностранных дел по Азиатскому департаменту Павел Львович Шиллинг.

Данька недоуменно воззрился на него.

– М-м-м… чему могу помочь? Ах да – Даниил Николаев-Уэлсли, управляющий строительством Уральской горнозаводской железной дороги.

– Да-да, я знаю, – торопливо кивнул тот. – Что же касается помощи, то-о-о… я обратился к его высочеству великому князю Николаю с просьбой о протекции, – и он протянул Даньке письмо. – Дело в том, что его высочество сейчас занят организацией на базе лейб-гвардии Сапёрного батальона – лейб-гвардии Железнодорожного батальона. А я ранее вместе с Сапёрным, шефом коего он является, проводил опыты по дальнезажиганию, – тут он понял, что Даниилу это слово ничего не говорит и пояснил: – Ну это когда пороховые мины подрываются по проводам с помощью электричества… Так вот, его высочество предложил мне вернуться на службу и вступить в его новый батальон. Но я ничего не понимаю в железнодорожном строительстве. Однако его высочество упомянул при мне, что у вас есть некоторые идеи насчёт создания вдоль железной дороги специального электрического телеграфа. Для упрощения организации движения… А у меня мысли об электрическом телеграфе бродят ещё с восемьсот двенадцатого года. Ну со времён тех самых опытов по дальнезажиганию. Я, знаете ли, очень интересуюсь электричеством… Вот я и напросился приехать сюда, дабы поговорить с вами и…

А Данька слегка завис. Ну да, он писал Николаю, как сложно разгребать всё, что тут творится без надёжной связи, в сердцах упомянув «хотя бы телеграф»… и вроде как в его описании этого самого телеграфа проскакивало прилагательное – электрический. Но это ж так, к слову. Поскольку бывший майор точно помнил, что электрический телеграф придумал немец Сименс и гораздо позже. А тут какой-то Шиллинг. Впрочем… а почему бы и нет? Тоже ведь немец. Ну а если серьёзно – хрен знает, что получится, но если есть под рукой вот такой энтузиаст – чего бы не попробовать. В конце концов с любителем всё пробовать на язык – Карлом у них уже многое получилось. Сейчас тот вообще над попыткой создать нитроглицерин мучается уже год с лишним. Уж больно тяжко без нормальной взрывчатки.

– Э-эм… Павел Львович, очень рад. Я как бы сейчас несколько занят, но давайте уговоримся на завтрашний вечер. Жду вас у себя дома. Поговорим…

4

– Здорово! А вот, скажем, «фита»?

Шиллинг снова взялся за громоздкий, раза в три с лишним больше, чем те, что встречал бывший майор в своей прошлой жизни, телеграфный ключ и выбил короткую «морзянку». То есть, вернее, «шиллинговку». Потому что очень вероятно – Морзе здесь теперь ничего не светит. Зачем кому-то может понадобиться «Азбука Морзе», если уже есть очень удобная и простая «Азбука Шиллинга»? Насколько она совпадает с изначальной азбукой Морзе – бывший майор не знал, поскольку сам ею не владел. Так что от Морзе был взят только принцип: кодирование букв и цифр с помощью всего двух знаков – точки и тире. Поэтому, насколько «Азбука Шиллинга» совпадает с «Азбукой Морзе», можно было только догадываться.

Дорогу до Кушвы достроили к концу сентября. Ну как достроили – пока как времянку… Вместо мостов – эстакады, которые, как и на Салдинской дороге, были собраны частью из пропитанных креозотом брусьев, а частью из неошкуренных брёвен. Брёвна были использованы там, где эстакадам было стоять только до ледохода… Но рядом с ними торопливо возводили опоры для будущих капитальных мостов, пролёты для которых должны были собрать до весны из уже ставших привычными железных балок. Причём в значительной части прямо на заводе. И там же, на заводе, их должны были первый раз покрасить суриком. Следующая покраска должна была быть произведена после установки, а третья – финишная, после окончания полной сборки моста. Ну да – у них уже потихоньку начали складываться технологические карты возведения всяких конструкций и сооружений… Часть насыпей была не закончена, часть выемок ещё предстоит потихоньку углублять, часть нижнего строения пути ещё ожидала засыпки щебнем, водонапорная башня в Кушве ещё достраивалась, а станционное здание – вообще пока только в проекте… но первый поезд из Нижнего Тагила до Кушвы прошёл двадцать шестого сентября одна тысяча восемьсот двадцать первого года. Причём кроме грузовых платформ и вагонов к нему был прицеплен ещё один вагон – пассажирский, самым счастливым пассажиром которого был Толенька Демидов!

И, кстати, только этой веткой дело не ограничилось. Благодаря ли «кракозябле» или той толпе управляющих и купцов, приехавших с Николаем Никитичем… ну и, естественно, явно выраженному августейшему одобрению – на работы удалось нанять довольно значительно число артелей. Так что кроме ветки до Кушвы удалось пройти ещё по паре вёрст, как от Кушвы в сторону Верхней Туры, так и в направлении деревни Павлуши, расположенной в пятнадцати верстах от Нижнего Тагила в сторону Екатеринбурга. Это означало, что продлению дороги до Екатеринбурга – быть.

– Значит азбука полностью готова?

– Ну-у-у… почти, – задумчиво произнёс Шиллинг.

– А что так?

– Понимаешь, я тут подумал, что электрический телеграф – изобретение всемирного масштаба! И значит, его будут использовать все народы мира. Так что мою азбуку стоит немного подработать, поменяв символы, дабы буквы, не используемые в русском языке, но распространённые в немецком, английском или французском получили бы чуть более простую кодировку. Ну с меньшим числом знаков.

– А почему ты считаешь, что наше изобретение – всемирного масштаба?

Шиллинг удивлённо воззрился на меня:

– Даниил, ты меня проверяешь, что ли? Как очень быстрая и очень дешёвая связь может не быть изобретением всемирного масштаба?

– Дешёвая?

– Ну да. Ты знаешь, сколько стоит построить одну башню оптического телеграфа братьев Chappe? А ведь их нужно ставить на расстоянии около десяти вёрст друг от друга. А кое-где и чаще. Здесь же мы только на той аппаратуре, что сделали, как ты это говоришь – на коленке, можем по проволоке передать сообщение от Нижнего Тагила до Кушвы. А если собрать более сильные вольтовы столбы и более мощную аппаратуру – так и далее. Я не буду удивлён, если с другим аппаратом мы сможем отправлять сообщения напрямую в Пермь… конечно, после того, как проложим до туда провод, – чуть сбавил голос Павел Львович. – И эта линия связи совершенно точно обойдётся в десятки, а то и в сотни раз дешевле, чем если бы мы строили оптическую систему Chappe… – Шиллинг аж задохнулся от восторга и закончил пафосным тоном: – Я вообще считаю, что это изобретение – самое великое, что вы создали в этой жизни, Даниил!

– У-у-у-у… – Данька вскинул руки, – вот только меня к этом приплетать не надо. Это вы, Павел, сделали это изобретение.

– Но как же… – вскинулся молодой учёный. В конце концов, ему всего через месяц – шестнадцатого апреля должно было исполнится тридцать шесть лет. Впрочем, по нынешним временам это вполне себе солидный возраст. Как бы даже и не пожилой… Данька смутно припоминал, что средняя продолжительность жизни в XIX веке составляла где-то около тридцати лет. Конечно, на эту цифру оказывала сильное влияние чудовищная младенческая и детская смертность – о чём тут говорить, если даже в семье императора одна из дочерей умерла в двухлетнем возрасте… но и взрослые жили по большей части не так чтобы долго.

– А вот так. Всё это сделал ты, лично! Ну, может, с небольшой помощью Порфирия и Акакия, – это были ребята из последнего выпуска Железнодорожного училища, который привёз Демидов, которых Данька отдал в помощь Шиллингу.

– Но, Даниил…

– Нет-нет-нет! Меня – не упоминать!

Павел покраснел:

– Я так не могу! Именно ваша идея о кодировании всех букв и цифр с помощью всего двух знаков – точки и тире привела к тому, что изначальная конструкция, которую я придумывал в своей голове, кардинально упростилась. И именно вы придумали вот это, – Шиллинг сердито ткнул рукой в сторону телеграфного ключа. Плюс…

– Паша! Всё – успокойтесь. Вот вы только что сами подтвердили, что основную конструкцию электрического телеграфа вы придумали в своей голове ещё до встречи со мной. Так что всё, что я сделал, – это придумал пару вещей, позволивших её упростить… Стойте! Не надо больше ничего говорить. Я НЕ ЖЕЛАЮ, чтобы моё имя употреблялось в связи с изобретением электрического телеграфа. Мне достаточно славы поэта и строителя железных дорог. Более ничего не требуется… А вот деньги за это изобретение я получать желаю. И требую от вас меня ими обеспечить!

– Что? – Шиллинг удивлённо воззрился на Даньку. Тот потихоньку облегчённо выдохнул. Получилось переключить внимание…

– А вы что думали – сделаете изобретение, объявите о нём благодарному человечеству – и всё? С вас взятки-гладки? Как бы не так! С чего это мы должны позволить зарабатывать на нашем изобретении каким-нибудь англичанам или пруссакам? Мы сами будем на нём зарабатывать! Так что сначала мы с вами должны построить мастерскую по сборке телеграфных аппаратов, обучить телеграфистов, попутно отработав методику их обучения, построить тестовую линию… тут, думаю, я смогу помочь с финансированием – включим телеграфную линию в список необходимых сооружений дороги. После чего годик-два потестируем, что у нас и как получилось, и начнём строить завод телеграфной аппаратуры. А может, и проволочную фабрику. Кстати, нужно провести эксперименты насчёт того, как изменяется качество связи в зависимости от проволоки – её состава, сечения, наличия или отсутствия изоляции… ну и так далее.

Шиллинг ошеломлённо уставился на него.

– Даниил, но я… я – учёный, а не заводчик. Какой завод? Нет, я согласен провести все те эксперименты, которые вы тут упоминали, но создавать мастерскую, а потом завод – это точно не ко мне.

Данька расстроено всплеснул руками.

– Ну вот почему так всегда? Почему Попов придумывает, а все сливки снимает Маркони? Павел, вы на меня посмотрите? Я, конечно, не изобретал ни паровоза, ни железной дороги, но вполне себе спокойно построил завод по производству паровозов, вагонов и всяких других паровых машин. И зарабатываю на нём большие деньги! Я, по-вашему, только заводчик? Тогда что вы мне тут вещали по поводу моего участия в изобретении электрического телеграфа? Или всё это была ложь и вы мне отказываете даже в праве называться хотя бы инженером?

– Нет, что вы, Даниил, – смутился Павел Львович, – я бы никогда…

– Ну тогда в чём дело? – бесцеремонно перебил его бывший майор. Его всегда бесили все эти истории про открытия и изобретения отечественных учёных и инженеров, плодами которых, как правило, быстренько начинали пользоваться оборотистые зарубежные дельцы. Так что вот это мямлянье Шиллинга его завело.

– Павел, вы изобрели работоспособный и приемлемый по цене электрический телеграф. Именно вы лучше всего разбираетесь в том, как именно он работает. То есть именно вы сможете быстрее и легче устранить выявленные в процессе его эксплуатации недостатки и недоработки, что приведёт к куда более быстрому появлению намного более совершенного прибора. А мастерская позволит вам сделать это ещё быстрее и лучше. Что вас смущает в этих рассуждениях?

– Но-о-о… вы же говорите – строить линию. Здесь. На Урале. И мастерская тоже будет здесь…

– Ну да. А что вас смущает?

– Ну-у-у… я хотел вернуться в Петербург. Сделать доклад. Опубликовать статью… возможно, даже в Германии и Англии.

– …лять! – ёмко выразился бывший майор. – Павел, вам деньги лишние?

– Нет, но…

– Тогда надо делать, как я говорю. Доклад – подождёт. Сначала наладка производства, создание системы, опробование её. Внесение изменений в конструкцию… И только когда всё это будет отработано, вы выедете в Петербург… для чего?

– Сделать доклад?

– Нет – строить завод по производству телеграфных аппаратов. И открывать школу по подготовке телеграфистов. Здесь, на Урале, пока, и ещё довольно надолго, хватит и мастерской. А вот там перед нами откроется поле непаханое. Причём не только в России, но и во многих других странах. Даже в самых развитых типа Англии и Франции. Представляете размах? Во-от, для этого нам и нужен завод… И только когда всё это будет на финишной прямой – только тогда вы будете делать доклад и публиковать статьи. Не раньше!

– Но научный приоритет…

– Пошёл он в задницу! – рявкнул Данька. – Вам что важнее – некая эфемерная слава или возможность проводить новые эксперименты ни у кого не выпрашивая денег? Да плюс к этому дать стране продукт, за который будут платить деньги ей, а не как сейчас – когда она сама платит дикие деньги другим странам, покупая у них продукты научного труда? Вам не будет стыдно, если окажется, что нашей стране придётся покупать ваше изобретение у иностранцев только потому, что они окажутся более разворотливыми заводчиками? А? К тому же если здесь будет построена первая в мире линия электрического телеграфа – наш научный приоритет никто не сможет оспорить! А вот если мы ограничимся только докладом и парочкой статей в журнальчиках – тут же набежит толпа всяких разных и начнёт доказывать, что они вот тоже делали доклад про электрический телеграф на заседании какого-нибудь спиритического кружка, да ещё и на две недели раньше вас, а вы, негодяй такой, с помощью силы спиритизма его украли и выдали за свой. Вы можете быть уверены, что этого не будет?

Шиллинг насупился:

– Этика в научных кругах…

– Точно уверены?!

Павел замолчал, потом пожевал губами, затем нехотя произнёс:

– Полностью быть уверенным, конечно, нельзя, но я думаю…

– А если мы построим действующую линию?

Шиллинг вздохнул:

– Да, тут наши позиции действительно будут куда более прочными… Хорошо – я согласен.

– Вот и отлично! – обрадовался Данька.

– Только… не могли бы вы сказать, кто были те люди, которых вы упоминали?

– В смысле? – не понял бывший майор.

– Ну, вы упомянули фамилии Попов и Маркони. Кто это?

– А-а-а-а… – Даниил смутился. – Не обращайте внимания – это-о-о… одни мои знакомые… и я упомянул так, к слову… Значит, вы завтра же начинаете отбор людей для мастерской и на телеграфистов.

– Но я хотел… – вскинулся было Шиллинг, но затем вздохнул и кивнул. – Понял. Начну. Но-о… я бы попросил вас полностью не отстраняться от совместной работы. Я понимаю, что после того, как окончательно сойдёт снег, вы снова с головой погрузитесь в строительство дороги, но всё же… ваши советы чрезвычайно ценны, и, несмотря на вашу невероятную скромность, я утверждаю, что без вас мы бы никогда не достигли подобных успехов!

– Это я вам обещаю, – согласно кивнул Данька…

Снег в этом году сошёл довольно рано, так что к работам приступили уже в первой половине мая. Причём за зиму Даньке с помощниками удалось на базе одного из привезённых прошлогодним караваном Демидова паровозов сляпать ещё одну «кракозяблю». Так что «паровые лопаты» теперь запустили в работу на обоих направлениях. Вследствие чего он не сомневался, что ветки до Екатеринбурга и до деревеньки Тёплой, расположенной у одноимённой горы в семидесяти верстах от Кушвы, на том самом месте, где была расположена хорошо ему известная станция Тёплая гора, они к осени сделают. Но это было ещё не всё.

Волжско-Камская пароходная компания, получившая в прошлом году несколько пароходов, два из которых, как и было договорено, начали работу в мае прошлого года, в этом году ждало большое пополнение – в её состав должны были быть включены ещё четыре парохода… вот только сначала они должны были доставить караванами баржей до Перми полный состав как Его Императорского Величества лейб-гвардии Сапёрного, так и свежесформированного Его Императорского Величества лейб-гвардии Железнодорожного батальона. Николай под предлогом того, что хоть Железнодорожный батальон и сформирован – опыта в деятельности, для которой он был сформирован, пока никакого не имеет, выбил у брата разрешение отправить эти два батальона на Урал. Там ведь как раз строится железная дорога! И где ещё этот опыт приобретать, как не на её строительстве? Что же касается Сапёрного – так ему тоже было бы очень полезно научиться чему-то новому. Особенно такому, как железнодорожное строительство…

Причём по две роты Сапёрного и Железнодорожного батальонов должны были отправиться сюда – в Кушву и Нижний Тагил, где принять участие в возведении веток до Екатеринбурга и деревеньки Тёплой, а остальные – начать бить дорогу от Перми до Чусовского городка.

Чтобы разбавить неопытных лейб-гвардейских сапёров и железнодорожников хоть чему-то уже научившимися работниками, в Пермь из Нижнего Тагила и Кушвы была отправлена часть артелей, отработавших на строительстве дороги всё прошлое лето… А кроме того, Даниил и сам собирался в ближайшее время выдвинуться в сторону Перми. Ну чтобы там всё лично организовать. А то начальники батальонов начнут всё под себя подгребать – как же, они ж все из себя дворяне и лейб-гвардейцы… да и запорют дело. А с Даниилом такой номер шиш пройдёт! Он вам не хухры-мухры, а сам Николаев-Уэлсли – компаньон и личный друг великих князей Николая и Михаила… Хм, интересно, как там дела у младшенького из великих князей? Несмотря на то что за зиму от Николая пришло аж три письма, об успехах Михаила он практически не писал. Сообщил мельком, что тот всё продолжает возиться с новой пушкой – и всё… Здесь же, в Тагиле и Кушве, подстраховать ситуацию обещал Демидов, оставшийся зимовать в своём поместье в Нижнем Тагиле. В первую очередь, естественно, под влиянием Толеньки. Тот буквально дневал и ночевал на заводе и в свежепостроенном депо, а также уже раз двадцать скатался на паровозе из Тагила в Кушву и обратно. Уж очень ему это дело нравилось. К удивлению Даниила… А с другой стороны – был в истории Российской империи такой министр путей сообщения как князь Хилков. Реально князь. Из природных Рюриковичей. Так вот он в молодые годы уехал в Америку, где поступил на работу в американскую железнодорожную компанию, пройдя в ней путь от простого рабочего до какого-то там начальника. А когда началась Русско-японская война, для ускорения перевозок повелел проложить рельсы прямо по льду Байкала и лично повёл по ним первый поезд. Им Усман про него буквально взахлёб рассказывал… Так что очарованию железных дорог все сословия подвержены. Даже самые высшие!

С выездом в Пермь Данька подзадержался. Из-за весьма неприятного дела.

Дело в том, что из шести художников, прибывших в прошлом году, четверо уехали обратно сразу после запуска ветки до Кушвы, а двое остались – им отчего-то непременно потребовалось нарисовать с натуры поезд зимой. В снегах. И они остались «ждать натуры». Ну а когда снега повалили – ехать куда-то стало уже опасно – грянула зима, причём уральская. К тому же в эти времена они, на взгляд бывшего майора, были куда более снежными и холодными. Ну ему так казалось… Но довольно быстро выяснилось, что застрявшим художникам это пошло только на пользу. Потому что местное купечество как с цепи сорвалось – насев на них с просьбами непременно нарисовать им «портрету» (или как они это ещё называли – «парсуну»). Причём одной многие не ограничивались. То есть сначала, естественно, шла собственная, так сказать, парадная… затем, как правило, заказывали семейный портрет, потом отдельные жены и детей, а под конец могли пойти и всякие тёти, дяди, свояченицы, любимая лошадь, собака и так далее. А поскольку платили купцы, впервые дорвавшиеся до «самих» стипендиатов настоящей Петербургской академии художеств, не скупясь, да ещё и хвастаясь друг перед другом, кто сколько за собственный портрет отвалил – деньги в карманы заезжих столичных «мастеров» просто валились потоком… Да и сами художники, по собственной глупости, так же не сильно скрывали свои доходы и, регулярно подвыпив в трактире, громогласно смеялись над своими однокашниками, которые «удрали в Петербург», потому как они упустили такие доходы, что оставшиеся теперь «сами стажировку в Италии себе оплатить могут». Так что немудрено, что, когда они перед самым отъездом решили напоследок гульнуть в трактире по полной, в дом, который они снимали, влезли воры и обчистили их до последней ассигнации… После чего незадачливые «творческие люди», мучаясь с похмелья, приползли к Даньке и, рухнув на колени, слёзно попросили помочь «вернуть заработанное».

Бывший майор ещё с прошлой жизни очень настороженно относился к людям так называемых творческих профессий, уж слишком много среди них подвизалось всяких бестолочей и алкоголиков, прикрывающих собственную никчёмность «поисками себя» и «люди ещё не доросли до того, чтобы понимать глубокий смысл, заложенный в моих произведениях», да и таланты частенько разменивали жизнь на гудёж и кутёж – но здесь деваться было некуда. Пришлось впрягаться. В конце концов, эти два алкаша появились здесь, на Урале, именно в рамках задачи, направленной на развитие железнодорожного дела в России. Так что пришлось «учинять сыск» и выворачивать наизнанку местные притоны и «малины».

Виновные отыскались через четыре дня. И не в Тагиле. Как выяснилось, они сразу после налёта на дом «горе-творцов» побежали на железную дорогу и, зацепившись за вагон, уехали в Кушву (эк, как шустро местный криминалитет освоился с возможностями новых технологий). Так что поиски виновников в Нижнем Тагиле ничего не дали… Слава богу, прибыв «быстро и с комфортом» в соседний город, воры расслабились и также начали гулеванить и хвастаться. А поскольку денег у них по их меркам было просто немерено – загул довольно быстро вышел за все разумные пределы… Вследствие чего едва только до Кушвинского капитана-исправника дошла информация о том, что в соседнем Тагиле произошло крупное ограбление, он тут же принял меры.

Впрочем, больше половины украденного воры успели потратить – ну так гулеванили-то с размахом, но Демидов, узнав о беде, приключившейся с художниками, подарил каждому по двести рублей, что, конечно, не возместило полностью их потери, но всё равно подняло им настроение. Так что на борт парохода, который должен был отвезти его и артели, которым выпало бить дорогу от Перми, Даниил поднялся на неделю позже, чем собирался.

У трапа его встретили два капитана. Потому что кроме штатного на борту парохода присутствовал и так называемый капитан-наставник. И им оказался тот самый капитан, с которым они два года назад в первый раз прошли весь маршрут.

– Добрый день, Иван Карлович, рад встрече. Обучаете местных?

Число пароходов Волжско-Камской пароходной компании быстро росло. А вот с экипажами на них были большие проблемы. Ну не то чтобы совсем – палубных матросов вполне можно было набрать, кочегаров тоже, а вот всех остальных – от капитанов до рулевых – нужно было учить. Отчего и появились «наставники» – капитан, механик, рулевой, которые должны были за одну навигацию «натаскать» местных настолько, чтобы на следующую навигацию те смогли бы сами справиться со своими обязанностями. Что было вполне выполнимо, потому что кандидаты на место главных специалистов экипажей пароходов отбирались из наиболее опытных местных. Нужно только показать им, как изменится их работа при использовании паровой машины, а дальше они по большей части справлялись сами.

– Взаимно Даниил Николаевич, – как именно звали батюшку этого тела ни сам бывший майор, ни кто другой из его бывшего, дворцового окружения не знали, поэтому решил он взять отчество по другу и покровителю. Что тот оценил. Хотя иногда по этому поводу над Данькой и подшучивал. – Обучаю – а куда деваться? Людей, умеющих управляться с судами, оснащёнными паровой машиной, пока в нашем богоспасаемом отечестве чрезвычайно мало. Поэтому такие, как я, – буквально нарасхват, – он усмехнулся. – Мне тут местные купцы такие деньги сулили, ежели я к ним работать перейду, – дом купить хватит и на приданое двоим старшеньким моим останется.

– И не согласились? – усмехнулся бывший майор.

– Я – человек верный, ваша милость. Слово дал – слово держу, – с достоинством ответил капитан. – Тем более что и вы своё слово держите. Всё, что вы мне обещали, – исполнили. И я не сомневаюсь, что и далее так же будет. Примеры сего на ваших заводах любой увидеть может…

Данька польщённо крякнул, бросив быстрый взгляд на стоящего рядом капитана из местных.

– Ну, они – не мои, точнее не только… там бо́льшая доля у великих князей Николая и Михаила.

– Это всем известно, – спокойно ответил капитан. Они несколько мгновений помолчали, после чего бывший майор решил перевести тему:

– Ну а как вам здешние реки?

Капитан-наставник снова улыбнулся.

– Сложные, но ничего необычного. Эта модель парохода специально для подобной навигации и проектировалась: малая осадка – не более аршина в полном грузу; гребные колёса и, соответственно, машины расположены в корме – так что нос приподнят, что даёт возможность подходить вплотную к необорудованному берегу; опять же откидная носовая аппарель… – начал перечислять Иван Карлович. Даниил молча кивал. Завод Берда выпускал четыре типа речных пароходов, различающихся числом машин и расположением колёс. Возможно, он и хотел бы увеличить их число, но всё ограничивала паровая машина. Бывший майор был ярым сторонником унификации и категорически отказывался проектировать новые котлы и машины до полной отработки конструкции и максимального «вылизывания» производственных цепочек текущего образца. Он считал, что на данном этапе главное – научиться строить хорошие механизмы максимально дёшево. В конце концов, первый пароход, который построил Берд, – «Елизавета», имел паровую машину мощностью всего в четыре лошадиные силы. Так что нынешнего агрегата мощностью около семидесяти лошадиных сил – должно было хватить очень надолго. Потому что в той истории, которую здесь знал только он, даже во времена Крымской войны англичане и французы ещё вовсю использовали линкоры водоизмещением под и даже за три тысячи тонн с паровыми машинами мощностью от ста до четырёх с лишним сотен лошадиных сил. А это, между нами, уже начало второй половины текущего века… Здесь же весь караван барж вместе с пароходом редко когда дотягивал водоизмещением до ста тысяч пудов, то есть немногим более полутора тысяч тонн.

– А вам как – нравится? – Данька развернулся к местному капитану.

– Доброе судно, – степенно кивнул тот.

– Тимофей Егорыч – капитан опытный, – согласно кивнул Иван Карлович, – последний рейс с ним иду.

– Ну тогда я спокоен, – улыбнулся Данька…

В Перми Даньку встретил Дормидонт. И по его унылому виду Данька понял, что лейб-гвардейцы уже прибыли. Впрочем, это стало ясно, когда он, ещё на подходе, разглядел два других парохода и несколько загруженных барж, стоящих у пирсов.

– Ну что – докладывай. Что тут у нас плохого случилось?

– Полковник Несвижский приказал изменить маршрут, – уныло произнёс Дормидонт.

– Кто?

– Командир Его Императорского Величества Железнодорожного батальона, – пояснил тот. – Он, вообще-то, из сапёров. Но не из лейб-гвардейского батальона, а из польских. Так что, когда он увидел проложенный маршрут, – заявил, что мы какую-то глупость сотворили. И что маршрут можно провести гораздо проще… мол, он лучше знает – не раз дороги строил. И все эти наши насыпи – чушь и блажь. Мол, там, где телега пройдёт – паровоз вагоны уж точно протащит.

– Вот, значит, как… – задумчиво произнёс Данька. – Это он сам так решил. А командир Сапёрного, что ж?

– А их ещё нет. Они только дней через пять-десять появятся. Там что-то с машиной у парохода не заладилось – пришлось вставать на ремонт, и командир Сапёрного батальона решил задержаться и идти всем батальоном одним караваном. Так что они ещё в пути.

– Вот как? Ладно – посмотрим… – после чего сделал шаг вперёд и хлопнул по плечу стоящего рядом с Дормидонтом Прошку.

– Добрался, орёл?

– А то как же, ваша милость! Как вы тут без меня-то? Вижу – исхудали совсем.

Дело в том, что по возвращении делегации Московского общества сельского хозяйства, которая провела в его поместье почти два месяца, выяснилось, что по итогам этой поездки общество приняло решение организовать несколько опытовых хозяйств, в которых опробовать все те новинки, которые устроил Данька в своём поместье, – от рамочного улья и новых крестьянских подворий с печами Подгородникова и до конных косилок, многополья с техническими культурами и новых экономических отношений с крестьянами, освобождёнными от крепости. Аж восемь членов Московского общества решили выделить по деревеньке из своих поместий, на полях которых и организовать подобные опытовые хозяйства. Причём поместья эти располагались не только в московском регионе, но и под Ярославлем, и в Нижегородской губернии, и под Самарой, и под Воронежем. Бывшему же майору отправили письмо с просьбой организовать в его поместье приём и ознакомление с хозяйством будущих управляющих этих опытовых хозяйств. Так что поездку Прошки к своему «барину» пришлось снова отложить – надо же было кому-то обиходить прибывающих управляющих. Ну не агроному-голландцу же этим всем заниматься? И вот наконец, спустя два года после отъезда Даниила, он до него добрался.

– Ладно, – он вновь повернулся к Дормидонту. – Дом мне хоть арендовал?

Тот снова смущённо потупился.

– То есть нет?! – изумился Данька. До сего дня парень очень точно и аккуратно исполнял все его поручения и уж настолько накосячить точно был не способен.

– Да я арендовал! – с тоской воскликнул Дормидонт. – Самый лучший в городе! Но господин полковник… – и он в сердцах махнул головой.

Бывший майор с удивлением покачал головой.

– Да он что – бессмертным себя считает?

– Так это… – робко подал голос Прошка. Даниил перевёл на него взгляд и тот поспешно продолжил:

– Денщик у него – Якуб, дюже горькую любит… И мы с ним – того, – он смущённо потупился, – сошлися, значить… Так что он мне хвастался, что его господина в начальники над батальоном сам великий князь протолкнул. Но не наш… ой, то есть не его сиятельство Николай Павлович, а совсем даже наоборот! То есть Константин Павлович.

– Во-от оно ка-ак, – протянул бывший майор и задумался. Да, подобная протекция объясняла всю борзоту, демонстрируемую этим непонятным полковником.

– А сам он откуда? Из какого рода?

И Прошка торопливо заговорил, вываливая всё, что успел узнать за время пьянок с денщиком «начальника над Его Императорского Величества лейб-гвардии Железнодорожным батальоном». И чем дольше бывший майор его слушал, тем больше приходил в оторопь…

Короче, после того разговора с Николаем, когда он в сердцах порекомендовал ему отправить комиссию в Дерптский и Виленский университеты, тот подумал-подумал, да и сделал это. Сам ли, либо на кого-то надавил в Синоде и министерстве – но сделал. И если в Дерпте ничего особо крамольного обнаружить не удалось, то вот в Вильно… там крамола цвела и пахла. Даже воняла. Виленский университет оказался весь опутан сетью тайных обществ, ставящих своей целью возрождение Речи Посполитой путем восстания против Российской империи – «филоматы», «филареты», «лучезарные» вели активную пропаганду среди студентов, а многие преподаватели их горячо поддерживали. Причём, несмотря на все страстные и горячие речи о свободе, «прекрасная Отчизна» предусматривалась к восстановлению в её классическом виде. То есть всё с тем же закрепощением «подлого сословия» в самом классическом «польском» варианте, который был куда как жёстче и тяжелей российского. То есть со всеми откровенными средневековыми европейскими заморочками вроде «права первой ночи» и «конной травли зверей и крестьян».

Разразился крупный скандал. В университет была послана куда более представительная комиссия… но тут в Питер примчался почти полновластный «наместник Польши» и старший брат Николая – великий князь Константин, который закатил целую истерику насчёт того, что в его любимой Польше кто-то что-то делает, не ставя его в известность… Конечно, ни денщик полковника Несвижского, ни уж тем более сам Прошка не могли точно рассказать, что там творилось «в верхах», но судя по тому, что рассказал личный слуга Даниила, братья «закусились», и Константин решил во что бы то ни стало «поставить младшенького на место». Причём одним из инструментов этого он избрал наглое вмешательство в формирование вновь образованной лейб-гвардейской части… Отменить указ императора о её образовании Константин не смог, но в сам процесс формирования грубо встрял, вследствие чего сумел протолкнуть на должность «начальника над батальоном» своего ставленника. Не из ближнего круга, конечно, – командовать какими-то «железнодорожными строителями», несмотря на их гвардейский статус, никому из близких прихлебателей великого князя не захотелось (особенно учитывая, куда этот батальон должен отправиться)… но всё равно достаточно близкого себе. Судя по тому, что Прошке рассказал этот самый Якуб, Несвижский был из мелкой литовской шляхты, и единственным его достоинством была собачья преданность Константину, коей он, кстати, сильно гордился. Денщик рассказывал, что полковник, напившись, частенько провозглашал, что он, мол, за его высочество, любому глотку перегрызёт! И гордо заявлял, что считает за честь быть «верным псом великого князя Константина»!

Всё изложенное заставило Даниила оценить действия Несвижского совсем под другим углом. А ну как это не простое самодурство, а действие по разработанному плану, целью которого является вообще похерить эту дорогу. Не дать её достроить! А что – вполне себе вариант… Строительство железных дорог в стране в настоящий момент накрепко связано с именем великого князя Николая. И все те проекты, которые он в этой области начинал, до сего момента оборачивались полным успехом… Да, в первую очередь благодаря Даньке – ну так и что? Он ведь тоже человек Николая! И по-другому его никто не воспринимает. А у Николая с Константином сейчас контры. Так почему бы не подложить ему такую свинью как провальный проект? Причём крупный, затронувший десятки не самых последних фамилий в стране… Тем более что и делать-то ничего особенно не надо – всего лишь затянуть строительство на пару-тройку лет, пока «кумпанство», ведущее строительство, не обанкротится. Ведь пока дорога не построена и не начала работу – она не приносит прибыли. Зато деньги тянет что твой насос – строителей ведь надо содержать, снабжать, железо, раскатанное в рельсы, и мостовые балки лежат мёртвым грузом, вместо того чтобы быть проданным в Англии или Нидерландах… да хотя бы и в России, паровозы, привезённые в Тагил, тоже требуют содержания и ремонта, а их бригады – оплаты, а задействуются на недостроенной дороге дай бог на десятую часть от своих возможностей. Короче, куда ни плюнь – везде расходы, а доходов-то и нет…

– Хм, интересно… – пробормотал бывший майор, почёсывая бороду, которую отпустил, потому как с цирюльниками при его здешнем образе жизни было как-то не очень-то и хорошо. – А скажи-ка мне Прошка – этот твой денщик по поводу других офицеров батальона что рассказывал? Как они – господина полковника поддерживают ли? Вместе ли с ним в батальон пришли и кто?

– Совсем уж точно сказать не могу, ваша милость, – развёл руками Прошка, – но Якуб как-то по пьяни хвастал, что господин полковник, мол, пока плыли – весь батальон в бараний рог свернул. И что все, кто супротив него выступал, – нонича заткнулись. Потому как за ним сам цесаревич, а не «сопля последышная»…

– О как! – поразился Данька. – А вот это уже интере-есно… – и зло усмехнулся.

5

– Благодарю вас за уделённое время, господин Николаев-Уэлсли, – прокурор вежливо наклонил голову, после чего повернулся к Николаю, который сидел здесь же, в комнате, и сообщил: – На сём, ваше высочество, я заканчиваю. Позвольте откланяться, – с этими словами прокурор встал и, несколько картинно поклонившись Николаю, кивнул писарям, сразу после его слов принявшимся торопливо собирать свои принадлежности, а затем вышел из комнаты. Великий князь проводил его взглядом и, развернувшись к Даниилу в очередной раз вздохнул. А после того как писари, подхватив бумаги, шустро выскочили за дверь, боднул бывшего майора взглядом.

– Ну что, понял теперь, насколько вляпался? Что б с тобой было – если бы я не приехал! – ну да, вот такой «подарочек» он ему устроил, заявившись лично на Урал летом тысяча восемьсот двадцать четвёртого года.

– Со мной было бы плохо, – усмехнулся Данька. – Но я-то ладно. Ты представляешь, что было бы с дорогой? А также со всеми, кто решил в неё вложиться.

Николай удивлённо уставился на него:

– То есть? Что ты имеешь в виду?

Ну да, Даниил не стал излагать свою оценку ситуации и получившиеся выводы в письмах, которые отправлял Николаю, он вырос в те времена, когда вполне себе обычной была фраза «это не телефонный разговор», а уж про перлюстрацию почты не слышал только ленивый. Так что хотя все претензии, которые мог бы предъявить ему Николай, в его собственных глазах выглядевшие вполне обоснованно, на самом деле были не слишком значимыми, а вот то, что могло случиться, не устрой Данька то, из-за чего по его душу прибыл целый прокурор…

В тот день он не стал ничего предпринимать, а вернулся на пароход и остался там на ночь. Следовало обдумать, что делать дальше. Причём делать это лучше всего было на пароходе. У его врага, а после всего рассказанного Прошкой он не мог воспринимать этого полковника Несвижского никак иначе, под рукой был целый батальон – восемьсот с лишком солдат. И кто его знает, что ему придёт в голову? Особенно учитывая стоящие перед ним задачи. Ну, если Данька действительно правильно их определил… На корабле же в случае чего обороняться куда сподручнее. Особенно учитывая, что вместе с ним прибыла та самая команда рудничной стражи, с которой он всегда выходил на трассировку маршрута. Демидов старался беречь ключевой компонент своих инвестиций, так что эта команда сопровождала Даньку при любом выезде за пределы Нижнего Тагила.

Следующие три дня бывший майор потратил на сбор информации. Она оказалась… противоречивой. С одной стороны, Несвижский достал всех – губернатора, с которым у бывшего майора сложились отличные отношения (не в последнюю очередь потому, что они оба были значимыми акционерами «Волжско-Камской пароходной компании»), местное дворянское собрание, офицеров собственного батальона, большую часть которых всё-таки отбирал вовсе не он и уж тем более не великий князь Константин, а с другой – за прошедшее время он успел задавить или запугать своими связями и возможностями почти всех, на чью помощь Данька мог бы рассчитывать, а так же собрать вокруг себя этакую «группу поддержки». По большей части она, конечно, состояла из маргиналов – изгоев-дворян, не принятых собранием за совсем уж одиозные поступки, мутных купчишек, собирающихся погреть руки на левых подрядах, которые Несвижский ничтоже сумняшеся начал заключать налево и направо, всяких непонятых батюшек или не менее длинноволосых интеллигентов, радеющих о «народном благе» или, наоборот, о «божественном благолепии», либо распространении «шляхетских вольностей», отличающих его от всякого «быдла», на Урал и далеко за Урал, и всяком таком прочем, но при этом всё равно давала полковнику кое-какую опору. Особенно учитывая, что существенная часть местных заняла позицию невмешательства – мол, разбирайтесь сами… а мы присоединимся к победителю. К тому же время шло, и дорога всё дальше уходила от оптимального маршрута, расходуя при этом ресурсы, подготовленные для её строительства, – подготовленные шпалы, накопленный за зиму и весну песок и щебень, рельсы, завезённые из Нижнего Тагила. Потому что рельсокатальные станы пока имелись только на Тагильских заводах… Вследствие чего действовать в привычной ему манере – точечно, конкретно против главного фигуранта и не лично, а выводя его в фокус внимания более высокопоставленных персон, Данька позволить себе не мог. Во-первых, ближайшие высокопоставленные персоны, способные решить вопрос быстро и эффективно, находились на расстоянии не менее тысячи вёрст от Перми, и, во-вторых, у него просто не было времени. Каждый потерянный день и каждый уложенный на неправильном маршруте рельс заметно уменьшали вероятность того, что план строительства участка «Пермь – Чусовой городок» на этот год не получится выполнить. А это означало затягивание строительства дороги, причём как бы не на год. Так что прекращать самоуправство Несвижского требовалось как можно быстрее. Особенно учитывая, что он совершенно не представлял, на чью сторону встанет командир уже скоро прибывающего Сапёрного батальона. А ну как решит поддержать новоиспечённого собрата и объединится вместе с Несвижским против «гражданского шпака»? Но для начала следовало кое-что подготовить.

Первое, что сделал Даниил, когда закончился этап сбора сведений о происходящем, это прибыл на стройку. Стройка шла… ну можно сказать ни шатко ни валко. За прошедшую неделю было уложено всего около полутора вёрст пути, что, учитывая то, что этот участок был проложен совершенно не туда, скорее, радовало. Плюс само качество дороги было вообще ни в какие ворота – шпалы просто бросались на землю без какой бы то ни было насыпи или хотя бы песчаной подушки и ничем не засыпались. Да и расстояния между шпалами превышали нормативные в два, а то и в три раза, что при первом же проходе по уложенному пути даже одного паровоза должно было неминуемо провести к перелому рельсов… о чём Даниил и составил специальный акт, заверенный на месте им самим, Аграфёном, чиновником администрации губернатора, и командиром железнодорожной роты, работавшей на данном участке. Тот сделал это совершенно спокойно, подтвердив информацию о том, что в среде офицеров батальона полковник Несвижский особенным авторитетом не пользуется… С таким же каменным лицом он принял на руки и предписание за личной подписью управляющего строительством железной дороги, которое требовало немедленно прекратить работы и разобрать всё уже построенное.

Вернувшись на корабль, Данька тут же накатал официальные письма в канцелярию императора и Министерство путей сообщения. После чего отправил их губернатору с просьбой немедленно отправить оные в Петербург фельдъегерской почтой.

Реакция Несвижского последовала этим же вечером. Он прискакал на причал в сопровождении целой кавалькады, среди которой виднелось всего два или три офицерских мундира и, под выстрелы в воздух, потребовал, чтобы Даниил немедленно сошёл с корабля и-и-и… немедленно выпил с ним! Короче полковник явно «косплеил» полноправного ясновельможного пана в своей «маетности», в окружении вассалов и гайдуков… Даниил не вышел. Вышел старший команды рудничной стражи, который заявил, что «господин управляющий» работал целый день, устал и потому сейчас спит. И никакие выстрелы в воздух или пьяные возгласы на протяжении следующего часа так и не заставили господина управляющего проснуться.

На следующий день Данька с самого раннего утра снова поехал на стройку, где с сожалением констатировал, что его предписание не было выполнено. А командир роты любезно сообщил ему, что командир батальона категорически повелел не прекращать работ, а ежели опять появится «этот управляющий» – отправлять его к нему… И, кстати, командир на этот раз был новый. И из разговора с ним выяснились причины, по которым прокладка трассы шла так неторопливо. Оказывается, на строительстве дороги работала всего одна рота из четырёх. Остальные же частью отдыхали, а частью – сдавались «в аренду» дружкам и собутыльникам Несвижского, с которыми он пьянствовал в том самом поместье, которое Дормидонт изначально снял под Даниила. Нет, сам факт работы «на стороне» для нынешней армии, как знал бывший майор, вовсе не был чем-то из ряда вон выходящим. Скорее, наоборот – это была вполне себе сложившаяся практика. Официально весь получаемый «приработок» шёл в полковой котёл, реально же было по-разному. Всё зависело от ситуации и состояния совести полковых командиров… Хотя даже на фоне этой самой «практики» самоуправство Несвижского всё равно выглядело вызывающе. Одно дело, если солдаты находятся в пункте постоянной дислокации и не задействованы ни в работах на благо полка, ни в боевой учёбе… которой, кстати, по меркам хотя бы той же Советской армии, в нынешней царской было критически мало. В подобном случае работы «на стороне» вполне допустимы. И совершенно другое – когда воинская часть прибыла сюда именно для производства определённого вида работ, а вместо них большая часть личного состава занимается чёрт знает чем!

Как бы там ни было – для плана Даниила подобная ситуация была только в тему. Поэтому он потребовал от командира роты объяснительную, каковую тот написал, причём с точно таким же каменным лицом, как и вчерашний, после чего Данька снова выдал ему точно такое же предписание о прекращении работ и разборке уже построенного. А затем развернулся и двинулся в усадьбу, занимаемую Несвижским. Да-да, ту самую, которую арендовал для него Дормидонт и которую полковник нагло отжал для себя.

Когда он вошёл в главную залу, Несвижский, сидевший во главе стола, пьяно уставился на Даниила. Бывший майор удивлённо хмыкнул. Он что, со вчерашнего ещё не протрезвел или уже с утра накидался? Интере-есные у них там порядки в Литовском отдельном корпусе…

– О-о-о! Посмотрите, кто к нам пришёл! – восторженно взревел Несвижский. – Матка боска, дорогой друг, как я рад тебя видеть! Эй, кто там – а ну-ка налейте вина господину управляющему! Может быть, если он выпьет, то перестанет тревожить достойных шляхтичей всякими мелкими глупостями… Садись мой друг! Рядом садись. – Он повернулся вправо и, пусть и с трудом, но сфокусировал взгляд на своём соседе, после чего брезгливо искривил губы и зло толкнул его в плечо. Отчего тот с испуганным вскриком рухнул на пол.

– Вот! Садись по мою правую руку. Выпьем!

– Должен вам сообщить, уважаемый господин полковник, – негромко начал бывший майор, – что сейчас только два часа пополудни. И для пьянства ещё очень рано. Сейчас время для работы.

– А кто пьянствует? – картинно удивился полковник. – Мы с друзьями просто сели пообедать и решили немного промочить горло. Ну чтобы не жевать обед всухомятку… Так ты присоединишься к нам?

– Нет, – сухо отрезал Даниил. – Ибо хотел услышать несколько объяснений. Во-первых, почему строительство дороги производится с грубейшими нарушениями утверждённого компанией маршрута. Во-вторых, почему на строительстве дороги задействована всего одна рота отданного вам под начало батальона, в то время как другие…

– А вам какое дело до того, что происходит в МОЁМ батальоне? – тут же окрысился Несвижский. – Какого чёрта вы суёте свой поганый нос в дела, которые вас совершенно не касаются?

– Меня касается всё, что относится к строительству дороги, – возвысив голос, ответил Данька. – И я жду вашего ответа хотя бы на два уже заданных вопроса…

– Что-о? – Несвижский вскочил на ноги. – От меня?! Потомственного шляхтича, который ведёт свой род от самого Адама Несвижа! Да кто ты такой, брудна бестия, чтоб сметь что-то требовать от меня?!

Так что их первая встреча закончилась грандиозным скандалом… каковой итог полностью удовлетворил обоих. Несвижский гордился тем, как прилюдно «поставил на место возомнившее о себе быдло», а бывший майор… тем же вечером написал и отправил очередные письма, в которых сообщил о «предумышленном саботаже строительства», осуществляемом «начальником над Железнодорожным батальоном полковником Несвижским».

И это было последнее, что он успел сделать из того, что было им предварительно запланировано. Потому что на следующий день в Пермь прибыл караван с Его Императорского Величества лейб-гвардии Сапёрным батальоном.

Встреча с командиром этого батальона, которой Даниил несколько опасался, прошла просто замечательно. Во-первых, полковник Александр Клавдиевич Геруа оказался стопроцентно человеком великого князя Николая. Командование над Сапёрным батальоном полковник Геруа принял перед самым отплытием. Как выяснилось из беседы, состоявшейся немедленно по прибытии Даниила на пароход, на котором прибыл штаб батальона, изначально Николай планировал поставить его на Железнодорожный – опыт у Геруа был богатый, и задача формирования новой гвардейской части ему точно была по плечу. Полковник успел поучаствовать в Отечественной войне, принимал участие в сражениях при Якубове и Головчице, за что был награждён Владимиром 4-й степени с бантом, строил под пулями мосты при Клястицах и Полоцком, дрался под Лютценом, за Баутцен произведён в подполковники, а за Битву народов получил Анну 2-й степени. Ну а с тысяча восемьсот шестнадцатого получил под командование Третий, потом переименованный в Пятый пионерный батальон… а с восемнадцатого года взят Николаем в адъютанты. Немудрено, что тот планировал отдать под его начало новообразованный батальон. И, естественно, то, что вместо него поставили Несвижского, Александру Клавдиевичу очень не понравилось. Причём не только сам факт, но ещё и то, как всё это было проделано… Так что опасения Даниила насчёт «защиты чести мундира», слава богу, оказались несостоятельны. А уж когда бывший майор рассказал Геруа о том, что творилось здесь со стройкой дороги и свои соображения насчёт того, почему всё это делается, полковник немедленно заявил, что передаёт свой батальон в полное распоряжение «господина управляющего строительством».

– А с командованием двумя батальонами справитесь, Александр Клавдиевич?

– Основную часть офицеров нового батальона отбирал я, – после короткого размышления ответил полковник Геруа. – Ну, когда ещё в процесс его формирования не вмешался великий князь Константин… Эти люди служили со мной в пионерских батальонах, либо я хорошо узнал их, когда был адъютантом великого князя Николая. Так что можете не сомневаться – справлюсь…

Когда взвод сапёров при полном вооружении ворвался в усадьбу, снятую Несвижским, там, как обычно, вовсю шла гулянка. Причём так или иначе в ней принимали участие все, находящиеся на её территории. В том числе и слуги. Нет, не за столом вместе с хозяином и его гостями, конечно… но с «залитыми глазами» оказались все – от конюхов до охранников. Так что оказать сопротивление сапёрам оказалось просто некому. Солдаты быстро разоружили несколько «гайдуков», оказавшихся «при хозяйстве» этого «ясновельможного шляхтича», хотя откуда они здесь появились – было совершенно непонятно. До бывшей Речи Посполитой отсюда было почти две с половиной тысячи вёрст, а вот подишь ты – карабелы на поясе, кунтуши, магерки… откуда только взял? Похоже, с собой привёз. Наверное, с детства мечтал почувствовать себя этакими Радзивиллом-Сироткой, потому и таскал в сундуке всё вот это вот… и когда наконец-то решил, что может творить всё что захочет, – тут же реализовал свою детскую мечту!

– Ну что, входим? – уточнил Александр Клавдиевич, когда Даниил вместе с ним и полудюжиной офицеров, двое из которых оказались представителями Железнодорожного батальона, встретившиеся им на улице, которым полковник Геруа повелел следовать за собой, подошли к неплотно запертым двустворчатым дверям, ведущим в главную залу, из-за которых доносились странные заунывные звуки.

– Конечно, – кивнул Данька и, повернувшись к офицерам, напомнил: – Только ещё раз повторю – говорю и действую только я. У вас и ваших офицеров одна задача – засвидетельствовать, что и как произошло между мной и Несвижским.

– Не волнуйтесь, Даниил Николаевич – мы всё помним, – успокоил его Александр Клавдиевич.

В зале был полный бардак и свинарник. Даже воняло здесь точно так же… Сам полковник Несвижский, как обычно, сидел во главе стола, причём одетый не в мундир российского офицера, а опять же в какие-то польские либо литовские одежды, и заунывно тянул какую-то песню. На литовском. Или польском. Бывший майор не знал ни первого, ни второго, поэтому точно определить не мог. Но выглядело это несколько сюрреалистично – в горнице практически классического русского помещичьего дома за накрытым столом, в столице славного Пермского края абсолютно по-хозяйски сидит какой-то хрен в кунтуше и поёт на польском… Так что Даниил даже слегка притормозил! Полковник же расплылся в пьяной улыбке:

– О-о-о, мои улюбиени прзияцели… эй, кто там? Вина! Быстро!

Но на его призыв никто не отреагировал. Данька окинул взглядом всю до изумления упившуюся шоблу, собравшуюся за этим усыпанном объедками и обгрызенными костями столом, и двинулся к Несвижскому, по пути переступив через какого-то толстого купчишку, напившегося до такого состояния, что он рухнул с лавки и заснул так, как упал – с задранными на лавку ногами.

– Несвижский, ты совсем охамел? Тебя сюда прислали дорогу строить, а ты чем занялся? Пьёшь беспробудно, солдат на работы собутыльникам распродал… – Бывший майор старательно и громко перечислил все прегрешения командира новоиспечённого лейб-гвардии Железнодорожного батальона, отчего тот начал стремительно багроветь и наливаться злобой. А затем, не дослушав, вскочил и заорал:

– Пся крев! Да как смеешь ты – быдло подле, что-то предъявлять мне, урождённому Несвижскому, ясновельможному пану, офицеру гвардии и личному другу…

– Офицеру? – грубо оборвал его Даниил. – Что-то я тут никаких офицеров не вижу. Один скоморох в карнавальном костюме! Только что-то я никаких объявлений о начале карнавала не слыхивал. Зато, как управляющий строительством, точно знаю, что в настоящий момент идёт стройка… должна идти. И командир Железнодорожного батальона точно имеет предписание заниматься именно ей, а не пьянствовать и изображать из себя мелкую подшляхетную сволочь в нищих прадедовых тряпках!

– Быдло! – Голос Несвижского сорвался на визг, а от его рожи, казалось, можно было уже прикуривать. – Я тебя… – и он трясущимися то ли от выпитого, то ли от ярости руками, потянул из ножен точно такую же карабелу, что у никак не защитивших его ряженых гайдуков… Но Данька не дал ему ни единого шанса. Он изначально подошёл с его левого бока и встал так, чтобы контролировать оружие Несвижского.

– Хлесь! – толстый хлыст, который он обоснованно (ну естественно – на лошадях же к усадьбе прискакали) держал в правой руке, с размаху ожёг правую руку полковника, заставив того тонко взвизгнуть и выпустить из пальцев рукоять сабли. – Хлесь! – следующий удар ожёг щеку. – Хлесь! – затем шею.

– Пьянь! Скотина! Блевотина свиная! Лепёха коровья! – приговаривал Даниил, лупцуя оборзевшего шляхтича. – С самого приезда не просыхал! Русских солдат в рабов превратил, продавая своим собутыльникам направо и налево! Хлесь!

Несвижский рухнул обратно на своё место и уже не пытаясь достать свою карабелу и лишь заслоняясь ладонями и рукавами от охаживающего его хлыста.

– Свинья! Да у меня крепостные в разы лучше работают на славу отечества, чем такое чмо, как ты! Да я тебя прямо здесь вот этим хлыстом насмерть забью…

– Дуэль! – взвизгнул Несвисжкий. – Требую дуэль!

– Дуэль? – бывший майор сдержал руку. – С тобой?! Да кто ты такой, чтобы я с тобой стрелялся? Пьяная свинья, у которой ни чести, ни совести отродясь не бывало!

– Ты-ы-ы… не сметь! – не выдержал Несвижский. – У меня восемь поколений подтверждённых благородных предков! Не то что у-у-у… – тут рука Даниила, сжимавшая занесённый хлыст дрогнула, и полковник осёкся.

– Ах ты ж, чмо собачье… – Данька картинно раздул ноздри после чего громко выдохнул. – Да твои предки в гробу сейчас вертятся, глядя на то, что у них в роду выросло! У них-то, может быть, честь и была, а вот у тебя, свинья, один гонор… – Он сделал паузу, покачал головой, после чего медленно опустил хлыст. – Хорошо, из уважения к твоим предкам, я соглашусь. Завтра. В полдень. На своих пистолетах. С двадцати шагов. До смерти или невозможности продолжать дуэль. Может, успеешь проспаться к тому моменту… – бывший майор развернулся к стоявшему у дверей Геруа.

– Александр Клавдиевич, могу я просить вас о чести быть моим секундантом?

– Вне всякого сомнения, Даниил Николаевич, – коротко отозвался тот.

Когда они с Геруа уже неспешным шагом ехали от усадьбы к пристани, полковник наклонился к Даниилу и негромко спросил:

– Даниил Николаевич, прошу покорнейше простить, но не удовлетворите ли моё любопытство – а кто такой «чмо»?

На следующий день за полчаса до полудня Данька с сопровождающими приехали на уговорённое место – на вершину горы, которая в покинутом майором будущем называлась Вышка. В те времена здесь располагался мемориал пермским революционерам, к которому вела длинная лестница. Сейчас, естественно, ничего этого не было, да и сама гора выглядела не так – она вся была испещрена какими-то узкими пещерками…

Несвижский был трезв, сумрачен и одет в мундир гвардейского полковника. Его сопровождали трое офицеров Железнодорожного батальона, державшихся достаточно отчуждённо, и небольшая кучка его прихлебателей. Совсем небольшая, раза в три меньшая, нежели компания у него за столом… И очень показательным было то, что обязанности секунданта исполнял не кто-то из офицеров батальона, а нервного вида тип из числа его собутыльников. Похоже, вчерашние события опустили авторитет господина полковника ниже плинтуса.

Двое секундантов отмерили двадцать шагов, после чего встретились в центре и коротко переговорили. После чего полковник Геруа махнул рукой, подзывая дуэлянтов.

– Господа, прошу предъявить оружие!

Несвижский махнул рукой, подзывая денщика, и тот, подскочив рысью к своему господину, раскрыл массивную лакированную коробку, в которой на бархатном ложе лежал красивый кремнёвый пистолет.

– Настоящий «Ле Паж»! – благоговейно прошептал кто-то.

Даниил молча вырвал из кобуры свой двуствольный.

– М-м-м… Даниил Николаевич, – мягко обратился к нему Геруа, – я, конечно, помню, что вы выставили условия – на своих пистолетах, но ваш – двуствольный, так что…

Бывший майор молча воздел стволы вверх и нажал на один из спусковых крючков, выстрелом, разряжая верхний ствол.

– ДА-ДАХ!

– Ещё замечания есть? – спокойно поинтересовался он, уставя ледяной взгляд не на Александра Клавдиевича, а на сильно побледневшего секунданта Несвижского, который до сего момента не произнёс вообще ни слова.

– Н-нет… – сипло прошептал тот.

– Тогда позвольте выдвинуться на позицию, – холодно произнёс Данька и, резко развернувшись, мерным шагом двинулся к отмеченному месту, на ходу небрежно засунув пистолет в открытую кобуру. С момента нападения плотогонов он успел расстрелять почти восемь сотен зарядов, изрядно подняв своё мастерство обращения со своим стволом, причём последние три сотни раз тренировал, так сказать, «стрельбу по-ковбойски». То есть с выхватыванием пистолета из открытой кобуры и выстрелом от бедра. И последние полсотни выстрелов на пятнадцать шагов вполне надёжно поражали грудную мишень… Так что он не волновался, что противник его опередит. Ну, если он, конечно, будет стрелять, как здесь принято, – вытянув руку и жмуря левый глаз. А он будет стрелять именно так. Потому что за те три дня, пока шёл сбор информации, он специально озадачил своих агентов, главным из которых был Прошка, на то, чтобы разузнать о стрелковых талантах соперника. Поскольку изначально собирался выйти на дуэль. Потому как любые другие варианты обязательно тянули за собой непременные «палки в колёса». Снять Несвижского с командования батальоном ему никто не позволит, а если он останется – непременно будет мстить и гадить… Так вот, судя по собранной информации, никакими стрелковыми талантами шляхтич не обладал. Дуэлировал помаленьку – это да, но сейчас все так делают. Несмотря на имеющиеся запреты. Ну дык Пушкина куда позже на дуэли грохнули, а Лермонтова и вообще чуть ли не в середине века. На Кавказе, правда, а не в столице, как Пушкина. Но и отсюда до Питера ничуть не ближе, чем с Кавказа…

– Господа, приготовились! – громко произнёс Геруа. Несвижский, скинувший мундир и оставшийся в белой нательной рубахе и щегольски ушитых до состояния лосин форменных брюках, несколько картинно развернулся и встал к Даниилу правым боком, согнув руку и воздев пистолет со взведённым курком стволом вверх. Данька же остался стоять прямо, да ещё и сложив руки на груди.

– Даниил Николаевич, вы можете взять пистолет в руку, – обратился к нему Александр Клавдиевич.

– Нет необходимости, – небрежно отмахнулся бывший майор. Полковник Геруа неодобрительно покачал головой, окинул взглядом всех присутствующих, после чего демонстративно пожал плечами и поднял руку с зажатым в пальцах платком.

– Начинайте…

– ДА-ДАХ!

Данька картинным жестом сдул со ствола дымок, затем невозмутимо вытащил из кобуры шомпол и начал неторопливо заряжать стволы своего пистолета. Оружие всегда должно быть заряжено! Все остальные не отрываясь пялились на валяющуюся на траве грузную фигуру Несвижского, уставившегося мёртвыми глазами на низкие тучи. А потом кто-то из зрителей прошептал:

– Он даже не успел опустить руку…

Все эти картины прошлого промелькнули перед мысленном взором Даньки, когда он развернулся к Николаю и эдак вкрадчиво спросил:

– Как вы думаете, ваше высочество, чтобы случилось с вами и вашим авторитетом, если бы эта дорога не была построена.

– А почему она должна была быть не построенной? – удивился Николай.

– Ну, например, потому что командир Его Императорского Величества лейб-гвардии Железнодорожного батальона вместо того, чтобы заняться прокладкой дороги по установленному и согласованному…

– Да читал я твои докладные, читал, – досадливо махнул рукой молодой великий князь, – и губернаторские тоже. И не вижу больших проблем. Ну прошёл бы маршрут чуть по-другому – подумаешь…

– Ага-ага, – усмехнулся бывший майор, – вместо Чусового городка к Пчелиной заимке, что в семидесяти верстах от упомянутого.

– М-м-м… куда?

– Там пасека, речные ловы и солеварни у купца Бакулятьева, одного из собутыльников Несвижского. Вот он и придумал провести дорогу к себе на заимку. Ну чтобы товар удобнее было оттуда вывозить. А дорога до Тагила… да кому она нужна?

– Вот как? – Николай пожевал губами и нахмурился. – А ещё такие имеются?

– Трое. Причём даже если бы успели проложить до них всего треть пути – все рельсы и шпалы, заготовленные для этого сезона, были бы израсходованы… Скажу более – Несвижский хвастался перед офицерами своего батальона, что не собирается отправлять роты своего батальона в Нижний Тагил, как это было согласовано, а, наоборот, потребует перебросить в его подчинение дополнительные артели и ещё материалов. А ежели этого не было бы сделано… вернее, когда, потому что я не собирался этого делать… так вот – он планировал накатать огромную жалобу с требованием полной приостановки работ и назначения большой ревизии. Понимаешь зачем?

Николай побагровел и натужно выдавил:

– Ну-ка поведай-ка…

– А затем, что он собирался сделать так, чтобы проект Уральской горнозаводской железной дороги окончился полным крахом, разорив всех своих пайщиков. Можешь себе представить, как бы ты после этого выглядел в глазах тех, кто рискнул довериться тебе и Николаю Никитичу? Да и не только в них. Кто бы после этого рискнул бы поддержать хоть какое-то твоё начинание? И что бы в этом случае стало с твоим авторитетом?

Николай зло рванул застёжку воротника:

– Я всё это в таком виде не рассматривал… почему ты мне об этом не написал?

– Потому что любое письмо могут прочитать далеко не только те люди, которым оно написано.

– Я – великий князь и сын императора…

– А Константин? – Николай замер, потом медленно выдохнул. А Данька закончил: – Насколько я помню, он кроме всего этого ещё и цесаревич.

Николай вздрогнул, потом покосился на Даньку, пару мгновений поколебался, но затем всё-таки выдавил из себя:

– Нет.

– Что?

– Более он не цесаревич. Александр в марте вызвал меня в Зимний где сообщил, что Константин уже который раз категорически отказался принимать корону, и объявил, что делает цесаревичем меня…[3]

Часть II

Переломный год

1

– Ыэх… ДЗОН! ДЗОН! Д-ДЗОН! – Даниил последний раз ловко саданул молотком на длинной ручке по головке болта и кивнул Николаю.

– Всё, ваше высочество, можно отпускать.

Взмокший Николай расслабил руки, разжимая клещевидный захват, которым удерживал «золотое звено», а стоявший наготове Демидов передал ему не менее золотую гайку. То есть гайка-то, естественно, была сделана из пудлингового железа на Верхнесалдинском заводе, но вот сверху покрыта настоящим сусальным золотом. Ну не было ещё здесь иной технологии «покраски» предметов и поверхностей в золотой цвет…

Великий князь и Хозяин Урала, как частенько именовали Николая Никитича льстецы, ищущие его милостей, довольно сноровисто накрутили гайки каждый на свой болт, время от времени бросая исподтишка опасливые взгляды на стрелы «паровых лопат», соединённые над их головами в этакую футуристическую арку, а Данька несколькими движениями накидного ключа с не менее длинной ручкой, нежели чем у молотка, накрепко затянул их. И сразу после этого в небо взлетел фейерверк!

– Ш-ш-ш-ш-тыхс! Ш-шш-ш… ш-ш-шш… шш-штыхс! – ну как фейерверк… что-то типа… наверное… То есть сам бывший майор считать это за фейерверк не стал бы. Так – пороховые петарды с цветными дымами. Но, увы, никого, кто смог бы сделать настоящий фейерверк, – Даниил здесь не нашёл. Хотя китайцев ему отыскали. Человек семь. Но никого умеющего делать фейерверки среди них не оказалось. Так что на все его вопросы китайцы либо недоумённо хлопали глазами, либо восторженно цокали языками, заявляя, что это «великое искусство» и что владеют им только, так сказать, «особы, приближённые к императору».

А сразу после фейерверка оркестр грянул кантату «Железная дорога», которую написал Алябьев… Ну да, Николай помимо прокурора, долженствующего расследовать «убийство на дуэли начальника над Его Императорского Величества лейб-гвардии Железнодорожным батальоном полковника Несвижского» привёз с собой едва ли не большую толпу, нежели была та, которая приезжала с Демидовым два года назад, – военный оркестр, репортёров и литераторов, опять же художников и музыкантов, собственный конвой, чиновников Русско-Американской компании, купцов, торгующих с Китаем и Монголией, а так же тучу неясно какого народа, непонятного вида и назначения. И все они сегодня были здесь, у моста… ну то есть, вернее, пока ещё собранной из брёвен эстакады через речушку Ломовка, в трёх с половиной верстах от Архангело-Пашийского завода.

Когда музыка наконец закончилась и выстроенный рядом с оркестром караул из состава конвоя великого князя Николая троекратно проревел «Ура!!!», Данька сделал шаг назад и махнул рукой. Пару мгновений ничего не происходило, а затем обе «кракозябли» взревели своими паровозными гудками и принялись медленно опускать и разводить в стороны свои визуально сцепленные ковши. Со стороны выстроившихся в линию художников нервно зашелестела бумага. Стремившиеся непременно запечатлеть все столь впечатляющие детали этого воистину исторического момента мастера и подмастерья карандаша и кисти торопливо сбрасывали прямо на траву свои предыдущие эскизы и наброски и с напряжённо искажёнными лицами принимались за новые… Данька же только досадливо сморщился – эх, чёрт, как же не хватает нормальной фотографии. Но с какого бока к ней подступиться, он со всем своим опытом фотографа-любителя даже не представлял. Вроде как там использовались какие-то соединения серебра, но какие? Да и людей катастрофически не хватало…

Уральская горнозаводская железная дорога открылась для сквозного движения двенадцатого сентября одна тысяча восемьсот двадцать четвёртого года. Более чем на пятьдесят лет ранее, чем в прошлой жизни бывшего майора. Правда, никто, даже он сам, об этом не догадывались… Да он вообще не слышал, что такая дорога когда-то существовала. Потому как в самом конце XIX века она прекратила своё существование, став частью общей сети железных дорог Российской империи. И даже такой фанат железных дорог, каким был Николай Азарович Усман, о ней своим студентам ничего не рассказывал. В истории российских железных дорог были куда более интересные проекты, начиная от самой первой полноценной железной дороги, связавшей две столицы, – Николаевской, и заканчивая всякими Транссибами с Турксибами. Нет, интересные и значимые проекты случались и позже – тот же БАМ вспомнить… вот только БАМ начал основательно строиться только через десять лет после того, как бывший майор окончил железнодорожный техникум. Так что Усман ему про БАМ ничего рассказать не мог.

Впрочем, только запуском дороги запланированное действо не ограничилось. Когда Николай с Даниилом и Демидовым поднялись в штабной вагон, который был изготовлен по чертежам бывшего майора на Тагильском заводе для Демидова ещё в прошлом году, первым, кого они там увидели, оказался, вытянувшийся перед ними худенький паренёк с белым от волнения лицом, рядом с которым стоял не менее взволнованный Шиллинг.

– Вот, знакомьтесь, ваше высочество, – начал Даниил, – это – Федька Шашмурник, наш самый умелый телеграфист.

– Шашмурник? – удивился Николай.

– Ну да, – усмехнулся бывший майор. – Он из Усть-Гарёвского. У них село старообрядческое, так что все бабы в шашмурах ходят. Поэтому их так и зовут.

– Хм-м… занятно, – хмыкнул великий князь. – Ну тогда давай, Федька, показывай своё хозяйство.

– Дык это… – начал тот и осёкся, отчаянным взглядом уставившись на стоящего рядом Шиллинга. Тот ободряюще улыбнулся, хотя было видно, что и сам нервничает, но затем сделал шаг вперёд:

– Давайте всё-таки лучше я, ваше высочество. Вот смотрите, пред вами телеграфный аппарат системы Шиллинга – Николаева-Уэлсли, способный…

Через полчаса сообщение о том, что Уральская горнозаводская железная дорога введена в эксплуатацию ушло в Петербург. И сделано это было по первой в мире магистральной линии электрического телеграфа… Ну как в Петербург – линия была пока проложена только между Екатеринбургом и Пермью. Так что на самом деле оно ушло в Пермь, откуда сообщение должно было уже пойти обычной фельдъегерской почтой. Но лиха беда начало.

После окончания церемонии установки «золотого звена» весь «бомонд» загрузился в вагоны, и поезд тронулся в Екатеринбург. Маршрут от Перми до будущей столицы Урала должен был занимать двое суток, потому как средняя скорость движения поезда с регулярными остановками каждые пятьдесят-шестьдесят вёрст на заправку тендера водой и загрузку дровами составляла не более пятнадцати вёрст в час. Хотя на отдельных участках получалось разгоняться до тридцати… Однако по местным меркам это было сродни телепортации. Два дня от Перми до Екатеринбурга – уму непостижимо!

Впрочем, на этот раз дорога до будущей столицы центрального Урала заняла куда больше времени. И не потому, что поезд шёл как-то медленнее. Просто сначала они на два дня заехали в Нижний Тагил, где на следующий день после прибытия Демидов в честь столь занимательного события устроил торжественный обед и бал. На обеде Даньке от лица акционеров компании, отлично осознававших, от каких проблем он их избавил своим противостоянием с гвардейским полковником, был торжественно вручён «премий», представляющий собой пухлый конверт с ассигнациями. Хотя официально было объявлено, что это премия за успешное окончание строительства. А так же выплачен последний оклад и добавлено несколько процентов к его личному паю… Так что бывший майор после обеда подозвал к себе старшин артелей, которые участвовали в строительстве, а также ещё несколько человек, среди которых были и оба Черепановых, после чего щедрой рукой отделил половину того, что было в конверте, и вручил им.

– Вот! Как разделить – решайте сами. Все хорошо поработали… но дел ещё много – мосты, эстакады, кое-где ещё водокачки закончить надо, а то эвон даже поезд с великим князем в некоторых местах вёдрами заправляли. Опять же, отправные и путевые станции по большей части ещё до конца не закончены. Так что работы вам здесь ещё года на два.

– Барин, а дальше-то дорогу строить будут али как? – подал голос один из старшин.

– Не знаю, – пожал плечами Данька. Хотя сам на это очень надеялся. Потому и обе «кракозябли» здесь оставлял, надеясь, что наличие под рукой подобной техники не позволит хозяйственным пайщикам дороги оставить её гнить на заднем дворе. Тем более что куда строить дальше, было понятно – Челяба, Тюмень, ветку до Кизеловского угольного месторождения тоже проложить надо бы – уголь чем дальше, тем больше будет востребован… Оно бы даже и от Перми на Казань тоже бы неплохо было, но, увы, пока всё тормозили мосты. Здесь, на Урале, пока не было технологий, которые позволяли бы построить капитальный мост необходимой грузоподъёмности через достаточно широкую реку типа той же Камы. Да даже и заметно поуже – далеко не всегда… Потому и дорогу частенько требовалось вести очень «кружаво», выводя к узостям. Но бывший майор был уверен, что всё это довольно скоро изменится. Лет через десять-пятнадцать… Но это было нормально. В той-то истории, которую он когда-то учил, в России через те самые «десять-пятнадцать лет» только-только появилась первая в России Царскосельская железная дорога – убогая ниточка, длиной два с половиной десятка вёрст между Петербургом и Царским Селом. И потребовалась ещё пара лет, чтобы продлить её до Павловска. А следующая железная дорога страны, Варшавско-Венская, была построена ещё через десять лет после Царскосельской. Но и она уступала по протяжённости той, что они вот только что запустили[4].

– Думаю – будут. Но когда и как быстро – сказать не могу.

Несмотря на то что дорога была закончена в срок, Даниил знал, что её акционеры изрядно поиздержались. Да и её экономическая эффективность пока была под вопросом. Так что хватит ли её доходов на строительство новых веток либо только на доведение до ума уже построенного – никто сказать не мог. Да и даже если и хватит – никто не мог знать, на что акционеры будут тратить эти самые доходы. А ну как решат пока не торопиться и восстановить потраченный жирок… к тому же он слышал, что кое-кому из акционеров пришлось взять крупные займы. Такие уж точно пока долги не отдадут – не будут в новое вкладываться.

– Эт хорошо! – загомонили артельные. – Это славно.

Ну да – Данька требовал от работников аккуратности и тщательности, но платил по местным меркам не то что достойно, а и вполне щедро. Так что хватало не только на еду на зиму, как плотогонам. Поэтому терять столь денежную работу никому не хотелось.

В Екатеринбург они прибыли на следующий день, с двухчасовой остановкой на заправку тендера и обед в Невьянске. Увы, вагонов-ресторанов тут пока не было. Да даже проводников со стандартным «железнодорожным» чаем в вагонах ещё не имелось. Так что вся еда, включая даже скромные перекусы, – исключительно на станциях. Или с собой… А восемнадцатого, в субботу, в доме Екатеринбургского горного начальника в честь столь знаменательного события был дан бал, на котором Данька познакомился с одним очень интересным человеком. Это был только-только вступивший в должность управляющего Златоустовской оружейной фабрики Павел Петрович Аносов.

Данька поначалу даже удивился, каким это ветром его занесло в Екатеринбург. От Златоуста до будущей столицы Урала почитай триста вёрст – то есть в лучшем случае неделя пути. Даже налегке верхами. По местным-то дорожкам… Но из разговора выяснилось, что ничего необычного в его приезде нет. Когда информация о прибытии на Урал великого князя разошлась – очень и очень многие заводчики, купцы и помещики рванули в Екатеринбург, дабы засвидетельствовать члену императорской фамилии своё почтение и уверить его в совершеннейшем к нему и его семье уважении. Так уж повелось на Руси от века… Ну а чиновникам, в том числе и управляющим казёнными предприятиями, сделать это сам бог велел. Впрочем, как выяснилось, Аносов, похоже, несмотря на то что он и был управляющим казённым оружейным заводом, прибыл в Екатеринбург не только для этого.

– Даниил Николаевич, – уважительно, но взволнованно начал он, едва только их представили друг другу, – я слышал, что вы в последние два года проводите массу экспериментов с целью создать дешёвую технологию производства стали?

Это – да. Они с Черепановым-младшим за прошедшие два года немало поломали голову в этом направлении. Старший-то был больше механиком, а младший в настоящий момент как губка впитывал всё, до чего мог дотянуться, и пока не определился с тем, что ему наиболее интересно. И когда Данька во время одной из встреч заикнулся, что по уму бы рельсы стоит делать не из кричного и даже не из пудлингового железа, а из стали (или хотя бы их головки), для чего надо бы придумать технологию её массового и дешёвого производства, – тут же загорелся этой идеей. И буквально изнасиловал бывшего майора на предмет того, в какую сторону следует двигаться!

Идей у выпускника железнодорожного техникума в этом направлении было не особенно много. Ну не изучал он никогда металлургию… так, кое-чего по верхам нахватался, потому как вырос всё-таки на Донбассе – крае шахт и металлургических заводов, а не где-то ещё. Так что знал, что сталь лучше всего производить в мартеновских печах. Сам в детстве песню с ребятами орал:

Когда на улице Заречной

В домах погашены огни.

Горят мартеновские печи,

И день и ночь горят они…

Но вот как они устроены, выпускник железнодорожного техникума практически не представлял. А про их изобретателя знал только то, что это был французский инженер Мартен. И всё. Ни год, когда они были изобретены, ни где именно во Франции впервые были построены эти печи – ему не были известны. Так что с мартеновскими печами оказался полный пролёт… Ещё по этому направлению он знал о том, что даже ещё до Мартена сталь производилась в конверторах путём продувки воздуха сквозь расплавленный чугун. Причём технологий, то есть процессов, вроде как, было два – Бессемеровский и Томасовский. Чем они различаются – бывший майор представлял весьма смутно. Вроде как один из них позволял перерабатывать руду, более загрязнённую фосфором и серой… но какой из них – он не помнил от слова совсем. Да и вообще ничего об этом не помнил, кроме того, что в процессе как-то участвует футеровка ковша конвертера… Вот это он Черепанову-младшему и рассказал. Ну как некие слухи о том, что так плавят сталь то ли в Англии, то ли в Испании, о чём он случайно узнал. И Мирон загорелся идеей повторить этот процесс. Мол, раз это было сделано, значит, это можно повторить… но пока никаких положительных результатов добиться не удалось. Пробный конвертер на полдесятка пудов чугуна регулярно прогорал. А если нет – то получившаяся плавка просто-напросто шла на выкид… Вот об этом он Аносову и поведал… под итальянское винишко, выставленное от щедрот Николаем Никитичем Демидовым. Тем более что его по итогам удачного окончания сего весьма сложного проекта император наградил Владимиром I степени, каковую награду ему Николай вручил два дня назад, на обеде, который Демидов устроил у себя в Нижнем Тагиле. И, похоже, этим во многом и объяснялось то, что Николай Никитич до сих пор не прекратил эти неудачные эксперименты Черепанова-младшего. Но сколько ещё продлится подобное отношение – никто сказать не мог.

– Это очень интересно! – восторженно воскликнул Павел. Он попросил называть его именно так. Потому что выяснилось, что они с Данькой ровесники. – Я и сам с детства мечтаю раскрыть тайну индийского булата. Так что всё, что связано с металлом, меня очень интересует. Вы позволите мне ознакомиться с результатами ваших экспериментов?

– Ну, моего там почти ничего и нет, – пожал плечами Даниил.

– Вот именно поэтому у вашего сотрудника ничего и не получается. – Аносов окинул его обожающим взглядом. – Вы – человек множества талантов, Даниил Николаевич. Я вижу в вас второго Ломоносова… или русского Леонардо да Винчи! Мои дети растут на ваших Николкиных и Мишуткиных сказках, ваши гимны кавалергардов, пехоты и артиллерии – просто великолепны! А ваши успехи на ниве сельского хозяйства?! Я аккуратно выписываю «Вестник Московского сельскохозяйственного общества» – так там о нововведениях, которые вы устроили на своих землях, неизменно пишут в самой превосходной степени… А железные дороги, которые вы строите, настоящее чудо! Ничего подобного ни у кого даже и близко нет! Даже в самых цивилизованных странах!

Бывший майор почувствовал, что у него засосало под ложечкой. Блин, он-то знал, что он сам не изобрёл и не придумал НИ-ЧЕ-ГО! Всё то, что ему приписывают, на самом деле сделали другие люди. А он лишь повторил… Даже паровоз, вагоны, паровой копр, кран, землечерпалка, или экскаватор, – всего лишь перепевы чужих конструкций. Причём, надо признаться, – крайне неуклюжие. Да ту же «кракозяблю» взять – не зря же он её так назвал. Чудовищная конструкция! И гораздо более низким технологическим уровнем тут не оправдаться. Потому что можно было сделать лучше, можно… сам не захотел – тяп-ляп, работает, и ладно! Да, время поджимало – чем быстрее он вывел бы паровой экскаватор на стройку, тем быстрее она бы пошла, но и в этом случае всё равно можно было сделать лучше. Он даже тогда знал как. А уж теперь-то, после трёх лет активной эксплуатации…

– М-м-м, Павел Петрович, ну что вы право…

– Ну я же просил – просто Павел! – укоризненно перебил его Аносов. И с жаром продолжил: – Люди ваших талантов рождаются чрезвычайно редко…

Короче, засмущал он его по полной. Так что Даниил был даже рад избавиться от столь внезапно появившегося у него обожателя, написав тому рекомендательные письма к управляющему заводами Данилову и обоим Черепановым. К тому же это выглядело разумно – в конце концов они с Черепановыми ни разу не учёные-металлурги, а вот Аносов именно он и есть. Причём склонный к системной работе. Целый научный труд «Систематическое описание горного и заводского производства Златоустовского завода» написал. Причём ещё будучи практикантом. Усовершенствованную конструкцию цилиндрических воздуходувных мехов предложил, за что получил благодарность от Департамента горных и соляных дел… Может, именно такого человека им с Мироном и не хватает, чтобы дело с места сдвинулось.

Следующие несколько дней Данька утрясал свои дела и собирался. Дорога была построена и запущена, а оставшиеся недоделки устранят без него. Для этого на Урале теперь было всё – и обученные люди, и освоенные технологии, и деньги, которые дорога наконец-то начала генерировать. Ему же настало время возвращаться домой. Тем более что вроде как в обеих столицах пошли разговоры о необходимости построения между ними железной дороги.

Несмотря на то что в той истории, которую нынче помнил только он один, второй построенной дорогой в Российской империи была Варшавско-Венская, в настоящий момент никаких предпосылок для её строительства не имелось. В тот-то раз эта дорога строилась в сороковые годы, когда в Пруссии и Австрии уже появились свои железнодорожные сети, так что она была нужна для соединения с ними и облегчения международной торговли с этими государствами. А сейчас этих сетей нет. И канцлер Меттерних вкупе с речными перевозчиками Рейна, Мозеля, Эльбы и Одера пока остервенело сопротивляются тому, чтобы они появились… Впрочем, совсем не исключено, что успехи России в железнодорожном строительстве смогут как-то повлиять на то, что в Пруссии и Австрии строительство железных дорог начнётся раньше, нежели в изначальном варианте истории. Но в любом случае пока этого не произошло. И у бывшего майора появилась надежда, что до того, как это произойдёт, дорога между двумя российскими столицами будет уже построена. А Москва всегда была главным центром железнодорожной сети страны. Так что после того, как в старой столице появится железнодорожная инфраструктура, за будущее железных дорог страны можно будет совершенно не опасаться. То есть рынок сбыта для завода Даниила начнёт расширяться чуть ли не со скоростью разбегания Галактик! Да и сама страна рванёт вперёд с ускорением курьерского поезда. Потому как железные дороги весь XIX век и как минимум первую половину XX века были одними из основных локомотивов промышленного и экономического развития.

Так что, когда перед самым отъездом его пригласил к себе Демидов и, после недолгого прощупывания, заявил, что хочет построить у себя в Тагиле или Невьянске собственный паровозо- и вагоностроительный завод, бывший майор ответил согласием.

– Николай Никитич, я так понимаю, вы хотите видеть меня в качестве акционера? И мой пай будет обеспечиваться патентом на паровоз и вагоны?

– Ну-у-у… не только ваш. Вы же не один владеете вашими заводами, – завуалированно сообщил о желании видеть в составе пайщиков особу куда более высокопоставленную, чем Данька, хозяин Урала. – Но да – я собираюсь производить именно ваши паровозы и вагоны. А также и многое другое из того, что вы производите на ваших заводах… Так что надеюсь на долгое и плодотворное сотрудничество.

– А иначе и начинать не стоит, – согласно кивнул бывший майор. – Насчёт участия других акционеров наших заводов – я готов переговорить с ними. И даже поддержать эту идею. Но-о… Николай Никитич, вы же понимаете, что в этом случае вам нужно кратно увеличивать производство металла и разворачивать прокатные мощности.

– Да уж понимаю, – усмехнулся Демидов. – Потому и не прекратил все эти ваши неудачные опыты с Черепановым-младшим.

– Эм… там у нас ещё один человек выразил желание присоединиться – учёный-металлург.

– Кто таков?

– Управляющий Златоустовским оружейным заводом Павел Петрович Аносов.

– Из чиновников? – Голос Николая Никитича похолоднел.

– Из учёных-металлургов, – настойчиво повторил Данька.

Демидов ненадолго задумался:

– Хорошо, я не против. Он будет вкладываться?

– Скорее всего, да – у него же завод в руках, и ему совершенно точно не помешает дешёвая сталь. К тому же он мне признался, что с детства мечтает разгадать тайны булата… но вряд ли слишком сильно. Всё-таки у его завода другие задачи – не столько производство металла, сколько изделий из него. Но, как мне кажется, это сотрудничество будет полезным для обеих сторон…

Выйдя от Демидова, Данька оглянулся по сторонам и кликнул одного из дворовых.

– Эй, любезный, Аграфёна знаешь?

– Здрасти, ваша милость. Это который управляющий зачинным столом в Невьянске? – уточнил тот.

– Нет, это который старший команды рудничной стражи.

– А-а-а… Аграфён Фомич! Как же, как же… – тут же залебезил дворовый. Как не знать?

– Где он сейчас?

– Да кто ж его знает? – простодушно ответил тот. – Можа, отдыхает, а можа, хозяин с поручением каким услал. Два дни уже не видывал.

– Как появится – передай ему, что я его искал.

– Всенепременно! – угодливо закивал тот. После чего Данька вышел на улицу и остановился, думая, а чем ему теперь заниматься. Ощущение было необычным. С самого прибытия на Урал четыре года назад он всё время был загружен по полной – что-то делал, куда-то мчался, с кем-то срался и цапался – эвон, с Несвижским аж до дуэли дошло… кого-то подгонял, толкал, орал… даже зимой, когда стройка вроде как останавливалась, – дел всё равно было до хрена: зимой катался запас рельс, зимой активно пилили лес на шпалы, вовсю работали пропиточные участки, зимой же продолжали возводиться опоры и «быки» для мостов и собирались балки для них же, шёл ремонт паровозов и вагонов, делали первую, а затем вторую «кракозяблю»… да мало ли было забот? И тут раз – и на тебе. Середина белого дня – а он не знает, чем заняться… Непривычно.

– Ваша милость, дозвольте обратиться?

Данька резко развернулся. К нему с заискивающим лицом подходил… подходило… эм-м-м… нет, на него надвигалась глыба. Или даже скала. Короче, нечто большое. И злобно скалящееся.

Бывший майор рефлекторно отпрыгнул назад, на ходу вырвав пистолет из кобуры. Скала замерла. Затем с лица убрался угрожающий оскал. Потом скала сглотнула и, тоже похоже рефлекторно, вытерла выступивший пот с огромного лба смятой шапкой.

– Дык… ваша милость… я это… прошу покорно… – голос у скалы был под стать размерам. Этакий гулкий, как из ущелья или, там, глубокой пещеры. Данька нервно огляделся, после чего воткнул в скалу напряжённый взгляд. Он и сам в обеих жизнях был немалых размеров, но на фоне этого откровенно терялся. Валуева видели? Так вот, перед Даниилом стояло как бы не два. Полтора так уж точно…

– Кто таков?

– Жабин я. Купец с Ижевска.

– Откуда? – удивился Данька. Это что же – даже из Ижевска в Екатеринбург народ приехал на великого князя посмотреть?! Вот неугомонные-то! Это ж сколько они добирались? Две недели? Или больше? Ну, конечно, если не воспользовались железной дорогой… Нет, пока никаких пассажирских перевозок по ней пока не осуществлялось, ну кроме, так сказать, «литерных», то есть поездов вне расписания типа, того, на котором они приехали сюда, в Екатеринбург от Архангело-Пашийского завода, но это ж Россия! Дал «барашка в бумажке» или ещё как сговорился – и опа! То, чего нет, конкретно для тебя здесь и сейчас уже есть. Тем более что подобное путешествие даже в паровозной будке может оказаться куда комфортнее, чем в самой комфортабельной карете. Во-первых – быстрее, во-вторых, трясёт куда меньше, в-третьих, не душно – ветерок задувает, ну и интересно… И хотя существует строгая инструкция, которую Данька писал лично, запрещающая пускать в будку паровоза посторонних, он прекрасно понимал, что добиться абсолютного её исполнения невозможно. Эвон она на российских железных дорогах и в конце XIX – начале XX века вполне себе имелась – и что? Те же революционеры вовсю с паровозными бригадами катались и в ус не дули. Он прекрасно помнил картинку в учебнике истории – Ленин на паровозе. И даже не одну. На одной он внутри будки кочегару с машинистом мешается, а на другой сам, как машинист, выглядывает из окна паровозной будки. Да и паровоз, на котором он ехал и вроде как даже по пути зашвырнул несколько лопат в его топку, притворяясь кочегаром, до сих пор на Финляндском вокзале стоит в стеклянном павильончике…

Однако из последующего разговора выяснилось, что этот человек-скала приехал не на великого князя полюбоваться либо даже испросить у него аудиенцию по какой-нибудь своей надобности, а вовсе даже напрямую к Даниилу. Он делал свою денежку, закупая у окрестных охотников шкурки и копчёное да вяленое мясо и попутно снабжая их всяким охотничьим припасом. А интерес к Даньке у него возник потому, что он был свояком того самого старшины рудничной стражи Аграфёна, которого Данька и искал и каковой в самых восторженных словах описал ему Данькино «винтовальное ружьё». Сам-то Даниил во всех своих «выездах» обходился пистолетами, потому как ему свободные руки нужны были, но ружьё своё всё равно неизменно брал с собой… Да-да, ту самую винтовку Бейкера под расширительный патрон, с которой он дрался при Ватерлоо. То есть одну из, потому как при Ватерлоо у него их было аж под два десятка… Ну купцу и пришла в голову идея – а ну как начать продавать нечто подобное. Он же с охотниками контачил – знал их нужды, вот и додумался. А когда свояк после осторожных расспросов Даниила сообщил ему, что дело сие довольно сложное – винтовки «аглицкие», пулелейки у них индивидуальные… загорелся идеей взять да и начать выпускать. А чёб не выпускать-то? Оружейный завод у него в Ижевске под боком, к тому же после окончания наполеоновских войн с заказами у оного – худо. Больше стоит, нежели работает… Так что стволы можно заказать там, другие комплектующие – частью там же, а частью у кого другого. А то и свою мастерскую поставить. Тем более что замок у «винтовки» так даже и попроще, чем кремнёвый выходит – ни тёрку, ни державку для кремня, ни полку делать не надо… Так чего бы не собирать этакие «игрушки» под заказ для обеспеченных охотников? Так-то массовым охотникам огнестрел не особенно нужен был – большую часть добычи те через ловушки да капканы добывают, но человек-глыба давно уже хотел влезть в более, так сказать, высокие сферы. Выйти на уровень наиболее обеспеченных клиентов. Только нужно было найти товар, который бы их заинтересовал. Так отчего бы таким товаром не стать «винтовальным ружьям»? Одна засада – капсюли. Никто их в стране, кроме Даниила, не делал. А то, что делала его мастерская, практически полностью расходилось в обеих столицах… Вот он и приехал на переговоры с Даниилом.

Выслушав купца, Данька задумался. Аграфёна он искал как раз для того, чтобы подарить ему «винтовку»… ну одну из. Как раз для этого он о нём и спрашивал на дворе у Демидова. Но купец назвался его свояком. Значит, сам бог велел тому «вступить в дело». Плюс Аграфён среди рудничной стражи был одним из самых доверенных людей Демидова. Недаром тот отправил его сопровождать самого Даниила – ключевую фигуру всего проекта Уральской горнозаводской железной дороги, в которую Николай Никитич влез даже не по локоть, а по плечи… То есть Аграфён вполне мог поспособствовать, чтобы рудничная стража закупила для себя эту винтовку. Конечно, не в дорогом её варианте, как планировал этот человек-скала, но тут уж они со свояком договорятся. То есть рыночные перспективы у подобного дела просматривались неплохие… Осталось решить, нужно ли это ему самому.

– Ладно, помогу вам с этим делом, – сообщил он купцу после короткого раздумья. – Аграфён от меня в подарок получит такую винтовку. Ещё одну передам вам. Для образца. Можете её мастерам отдать, чтобы разобрали и сняли размеры. И капсюли поставлять согласен. Как там дела с их производством и есть ли излишки – пока не знаю, но даже если и нет – на начало торговли что-нибудь да найдём, а так и производство увеличить недолго… Но в вашем деле положите мне долю, – Данька строго взглянул на купца. Тот обрадованно закивал. По нынешним временам доля в деле – гарантия добросовестности партнёра. А Данька с капсюлями для купца лет на пять минимум партнёр ключевой.

– Как украшать ружья будете для богатых клиентов?

– То не беспокойтесь. У меня резчики есть по дереву и моржовому зубу – закачаешься. И запасец оного имеется. Всё в лучшем виде будет!

– А по металлу есть гравёры или инкрустаторы?

– Этого нет… – пригорюнился купец.

– С этим тоже помогу. У меня в знакомцах управляющий Златоустовского оружейного завода Павел Петрович Аносов – так он до своего назначения управляющим в этом году несколько лет работал начальником украшенного отдела этого завода. Напишу ему письмецо.

– Вот за это премного благодарен, – воодушевился человек-глыба.

А бывший майор строго продолжил:

– Но нужно, чтобы ружья ни в чём не уступали самым наилучшим немецким и английским образцам. Я свою долю поначалу буду забирать ружьями и дарить их очень высокопоставленным персонам. Так что смотрите не опозорьте меня…

Короче, за три оставшихся до отъезда дня всё утрясли. Так что когда ранним утром четвёртого Даниил взошёл по ступеням на площадку пассажирского вагона, поданного для великого князя Николая, с платформы ему вослед махал худенький двенадцатилетний мальчик – Толенька Демидов. Они оба даже не подозревали, что в этом варианте истории этот мальчик не станет князем Сан-Донато, не женится на Матильде Бонапарт, которая вообще здесь не родится, поскольку совсем ещё юный великий князь Николай убил её отца у фермы Угумон задолго до её рождения, зато он всю жизнь будет не покладая рук трудиться над воплощением своей детской мечты – провести железную дорогу до самого Тихого океана…

2

– Да как вы смеете?!

– А что? – небрежно усмехнулся Даниил. – Какие проблемы-то? Вы облили мне рубашку вином, я – ответил вам тем же? Чего ещё вам надо? Идите проспитесь и впредь так не напивайтесь… – бывший майор картинно пожал плечами и равнодушно отвернулся.

– Дуэль! Немедленно! Сейчас же!

Данька резко развернулся и уставился на побагровевшего корнета.

– Вы что, совсем болван? С какой стати я буду с вами дуэлировать? Кто вы в конце концов такой, милостивый государь, чтобы мне вдруг стало не лениво напрягаться и вас убивать? Потасканный офицер с заплетающимися ногами и трясущимися руками?

– Но моя честь…

– О какой такой чести вы вообще говорите? Ваша честь состоит в том, чтобы шляться по балам и обливать вином незнакомых вам дворян? – Даниил возвысил голос так, чтобы его было слышно по всей бальной зале, в которой сейчас утихали все посторонние звуки. – Честь дворянина ведёт его в бой, заставляет взойти на качающуюся палубу корабля, покоряющего дальние океаны, она в мозолях рук, прокладывающих каналы и дороги, в белозубой улыбке на загорелом лице, с которой он осматривает дальний форпост на седом Байкале… Что изо всего этого есть у вас? Как давно вы прибыли с Кавказа? Закончили кругосветку? Построили форпост империи в дальних землях? Что вообще вы сделали, чтобы поддержать честь своих предков? Научились волочиться за дамами и обливать вином достойных людей?

– Да как вы смеете?!

– Смею! – взревел Даниил. – Именно я и смею. Я умножаю славу империи и раздвигаю её границы и возможности. Поэтому я и есть дворянин. А вот кто вы – я знать не знаю. И далее так же не хочу знать, господин ужравшаяся пьянь… – после чего демонстративно отвернулся, продемонстрировав своему неожиданному vis-a-vis, собственную широкую спину.

– Нет уж позвольте! – взревел в ответ тот…

В Санкт-Петербург Данька вернулся к Рождеству. Счастливо избежав катастрофического ноябрьского наводнения в столице. У бывшего майора-то никакой собственности в Питере не было, только в Сусарах, так что наводнение ему ничем особенным не грозило, а вот многие сильно пострадали – большинство лишились имущества, тысячи людей – жилья. Да и погибших оказалось немало – несколько сотен! Так что их возвращение на фоне этой катастрофы прошло не очень заметно.

А так путешествие оказалось весьма познавательным. «Поезд» великого князя следовал до столицы весьма неспешно. Нет, не тот, который на паровой тяге. До Перми они, как и ожидалось, долетели всего за два дня, и это несмотря на то, что на двух станциях ещё не были закончены водокачки и заправлять тендеры пришлось вручную, вёдрами… а вся толпа людей, следовавшая с великим князем. До Казани так же добрались быстро. По Волге и Каме ходило уже шестнадцать пароходов, а кроме «Волжско-Камской» было зарегистрировано ещё две пароходные компании. Правда, с заказом пароходов у них пока было не очень хорошо. Несмотря на то что Берд за это время сумел нехило развернуться, выпускать более двенадцати пароходов в год он пока был не способен. Данька знал это из его писем. И большая часть его выпуска расходилась по окрестностям Петербурга и отходила речному трафику между двумя столицами, так что Волге доставались остатки… Но вскоре это должно было измениться. Данька в очередном письме посоветовал шотландцу построить новую верфь на Волге, убедив его, что спрос на столь большой реке будет точно не меньше, чем в окрестностях Питера, так что он уже начал её строительство неподалёку от Нижнего Новгорода, в селе Сормово. Причём место строительства шотландец выбрал сам, без его советов. Похоже, было в этом месте что-то, что и в его истории заставило поставить там судостроительный завод – да-да, то самое знаменитое «Красное Сормово», строившее от пароходов до подводных лодок и паровозов с танками. Правда, в истории бывшего майора оно было построено куда позже… А ещё Берд вот уже год бомбардировал Даньку просьбами на предмет того, чтобы тот где-нибудь поблизости от его новой верфи построил и завод паровых машин. Уж очень ему понравилось работать с ним, хотя производство собственных паровых машин полностью он тоже не прекратил. Но те, что строил он, шли в основном на паровые катера и баркасы… Так что «Волжско-Камская пароходная компания» в настоящий момент снимала все сливки на Волге и Каме, взвинтив тарифы на перевозки и буксировку барж до совсем неприличных величин. Отчего волжское купечество дружно стонало, однако отказаться не могло. С пароходной тягой получалось «обернуться» с товаром лишних два, а то и три раза за навигацию, и дополнительная прибыль покрывала любые увеличившиеся расходы. Так что высокие тарифы лишь добавляли желающих вложиться в столь прибыльное дело. Чем и было вызвано появление новых пароходных компаний.

В Казани провели неделю. Ну а как же – обеды, приёмы, балы… как же ж великого князя отпустить без подобного? Чай таковые персоны в нашу-то глушь далеко не каждый год заезжают. И даже не каждое десятилетие! Так что гуляем по полной! Затем были Чебоксары, Козьмодемьянск, Нижний, Кострома, Ярославль… Везде жаждали лицезреть великого князя и выказать самое глубочайшее уважение к императорской фамилии. Да-да, всё теми же обедами, приёмами и балами, на которые Николай неизменно таскал за собой Даниила. Что ему откровенно не нравилось. Но Николай только посмеивался и приговаривал, что Даньке нужно привыкать к дворянским манерам. А то как-то однобоко получается – на дуэлях уже драться научился, а светскую болтовню на приёмах и танцы на балах ещё не освоил.

В Москве они так же задержались на неделю, но, в отличие от Казани с Чебоксарами и Нижнего с Костромой, считать это время потерянным Даниил не мог. Поскольку время в Москве он провёл с пользой – на второй день по прибытии бывшего майора снова взяли в оборот Гагарин с фон Вальдгеймом. Заявившись в Кремль, в котором до сих пор ещё шли работы по восстановлению после пребывания в этом сакральном для каждого русского месте «цивилизованных европейцев»[5], они с порога начали уговаривать его сделать доклад о построенной железной дороге, и Данька, памятуя, что в Московском обществе сельского хозяйства представлена если даже не вся наиболее обеспеченная часть семей Москвы и ближайших окрестностей, то как минимум самая активно развивающаяся, – расстарался по полной. Потому как они точно являлись потенциальными инвесторами проекта железной дороги, соединяющей обе столицы… Так что он тут же мобилизовал художников, вытребовав у них наиболее интересные и законченные эскизы, из которых организовал целую выставку, а также закупил в книжной лавке несколько карт разного масштаба, на которых «поднял» маршрут новопостроенной дороги, проложив рядом прежде используемые маршруты с указанием, за какое время осуществлялась перевозка груза по старым маршрутам, а за какое – по новой дороге. Ну и с очень жирным намёком вычертил маршрут предполагаемой железной дороги между Москвой и Санкт-Петербургом с такими же данными. Причём провёл его не так, как была проложена Николаевская железная дорога – то есть почти напрямую, а между городами. То есть через Великий Новгород, Вышний Волочок, Торжок и далее через привычные Тверь и Клин. Очень наглядно вышло. И очень возбудило слушателей. А уж когда выпрошенный у Николая военный оркестр исполнил кантату «Железная дорога» под руководством самого композитора…

В отличие от прошлого раза, доклад прошёл блестяще. Ну так в этой теме Данька не только полностью разбирался, но был лучшим специалистом в мире. А после окончания доклада и ответов на вопросы фон Вальдгейм сделал ему очень неожиданный подарок.

По окончании доклада планировался «товарищеский ужин» персон на семьдесят, но сразу после доклада Даньку буквально окружили, забрасывая вопросами, так что начало ужина подзадержалось. И князю Гагарину пришлось прямо-таки спасать бывшего майора, буквально выдернув его из тесного круга любопытствующих, укорив их тем, что они буквально замучили докладчика, и сообщив им, что пора бы оного и покормить. А то он запомнит столь «несостоятельное гостеприимство» и более в Москву не приедет… Но по пути их с Сергеем Ивановичем перехватил Александр Григорьевич с каким-то смущённо улыбающимся мужчиной весьма грузинистого вида.

– Вот, Даниил Николаевич, знакомьтесь – Егор Герасимович Челиев, гвардейский поручик в отставке, директор чертёжной при Комиссии строений в нашем городе.

– Очень приятно… – несколько недоумённо пробормотал Даниил, вежливо представившись, – он действительно очень устал и проголодался. Так что вместо новых знакомств он бы с удовольствием сожрал хороший кусок мяса. Но фон Вальдгейм оказался настойчив:

– Вы вот сетовали, что при строительстве железных дорог одной из самых больших проблем являются мосты нужной грузоподъёмности, так вот я хочу вам предложить возможное решение. Дело в том, что Егор Герасимович изобрёл искусственный камень по типу римского caemtntum, но, в отличие от него, изобретённый им состав не теряет своих свойств от воды.

– Вот как? – Данька аж забыл про голод и усталость. Это что же – этот грузин изобрёл портландцемент? Раньше англичан?! Или тот уже появился, просто бывший майор за время своего «сидения» на Урале отстал от новостей… Цемент и, соответственно, бетон – были его самой большой мечтой с того момента, как он деятельно начал заниматься железнодорожным строительством. Ну или, вернее, возможно не самой, но точно где-то сразу после динамита… Но до момента его отъезда на Урал ни о каком портландцементе никто не слыхивал.

– Отлично! Это ваша собственная разработка?

– Кхм… я, конечно, основывался на работах других, – несколько стеснительно начал Челиев, – но и сам провёл множество экспериментов. А сейчас пишу полное наставление, как приготовить дешёвый и лучший мертель или цемент, весьма прочный для подводных строений, как-то: каналов, мостов, бассейнов, плотин, подвалов, погребов и штукатурки каменных и деревянных строений. У меня с ним военно-рабочие бригады уже несколько лет работают.

– Хм-м-м… – Данька обернулся к князю. – Сергей Иванович, а можно мы с Егором Герасимовичем на ужине сядем вместе. Уж больно у меня свербит его поподробнее расспросить…

Короче, Москву Данька покидал просто в великолепном настроении. Перед ним открывались такие перспективы, что у него просто зудело поскорее добраться до Сусар. Но по приезде в Питер началось…

– Нет! – зло рыкнул в ответ корнету бывший майор. – Не позволю! Подите прочь, сударь, и сначала достигните хоть чего-то, за что вас можно будет уважать помимо факта рождения в семье, чей предок когда-то совершил подвиг или иное благое деяние, за что и дал своим потомкам право именоваться дворянами. То есть для начала докажите, что вы достойны своего предка и сами чего-то стоите. Вот тогда и поговорим… – И он развернулся спиной к побагровевшему корнету. Достали!

С самого возвращения в Петербург местные бретёры словно с цепи сорвались. За две прошедшие недели он получил четыре вызова на дуэль. Причём совсем не из-за того, что действительно что-то сделал, а-а-а… да хрен его знает из-за чего. Данька грешил на великого князя Константина. Всё-таки он грохнул его протеже – Несвижского. Вот тот и мог как-то, в близком кругу, высказать желание наказать зарвавшегося бывшего крепостного. Ну или просто намекнуть. Потому что среди тех, кто увивается рядом с такими людьми, всегда хватает всяких прихлебателей, которым достаточно лишь намёка, чтобы броситься истово воплощать желание намекнувшего. И то, что Константин почти безвылазно торчит в Польше, ничего не меняло. Во-первых, он бывает наездами в Питере, и, во-вторых, здесь, в Петербурге, хренова туча поляков – как офицеров, так и гражданских. Тот же Чарторыйский не только министром иностранных дел успел побывать, но и вроде как императрицу огулял… но об этом – тсс, говорить низзя! Так что поляков в столице, как говорится, хоть жопой жуй. И все они, естественно, имеют связи со своими родственниками, оставшимися на родине. Так что узнать, что столь благоволящий полякам Константин желает, чтобы кто-нибудь приструнил вызвавшего его раздражение «бывшего холопа», никакого труда не составит. А если уж он ещё и что-то за это пообещал… Подтверждением сей идее служило то, что трое из четверых, вызвавших его, были «природными шляхтичами», то есть поляками и литовцами.

Три дуэли уже состоялись. Двоих, из числа тех самых «природных шляхтичей», он со спокойной душой упокоил. По его ещё в прошлой жизни сложившемуся мнению польское и литовское дворянство всегда было и будет врагом России, в какой бы она ипостаси ни выступала – царской, имперской или СССР с Российской Федерацией. Так что туда им и дорога. А вот русского – поручика Гончарова, кавалергарда – пожалел. Ранил. В мякоть ноги… Ну а какие проблемы-то? Ведь вызывали его, так что именно он выбирал оружие. Ну он и выбирал, как и в Перми, – «на своих пистолетах». А своими-то пистолетами он владел если не на уровне киношных ганфайтеров, то где-то близко. Впрочем, двое из дуэлянтов – кавалергард и один из «природных шляхтичей» – в качестве оружия так же избрали пистолеты его конструкции.

После третьей дуэли о нём заговорили. Как раз из-за его манеры начинать дуэль с пистолетом в кобуре и сразу после сигнала выхватывать его и стрелять от бедра. Причём убийственно метко. Ну почти… Потому что ранение кавалергарда посчитали промахом.

А затем его вызвал к себе Николай и публично наорал, категорически запретив участвовать в каких бы то ни было дуэлях. Причём из этого ора попутно выяснилось, что дуэли в России были запрещены ещё во времена Петра I, аж в тысяча семьсот четвёртом году. А в указе тысяча семьсот пятнадцатого года за участие в дуэли полагалась смертная казнь! И только «Манифест о дуэлях», выпущенный уже Екатериной II, слегка смягчил ситуацию, ограничив наказание за участие в дуэли всего лишь ссылкой в Сибирь… Для бывшего майора это оказалось абсолютной новостью – до получения дворянства он этим вопросом не особенно интересовался, да и потом у него тоже было, чем забивать голову помимо дуэлей. К тому же после получения дворянства и до самого отъезда на Урал он по большей части сидел у себя в Сусарах, почти не отсвечивая и занимаясь только заводом и железной дорогой. Так что вызывать его на дуэль было негде, некогда и некому… Но, с другой стороны, он точно помнил, что дуэли в эти времена в России имели место быть. Например, нынешний адъютант Мишки… то есть великого князя Михаила – Сашка Пушкин в той истории точно на дуэли погиб. Как и его собрат по перу – Лермонтов. Причём заметно позже нынешнего времени. И как это понимать? Неужто позже наказывать за дуэли перестали? Да не может такого быть!

Николай, подостыв, разъяснил. Мол, императорский запрет-то есть, да только дворяне чихать на него хотели с высокой колокольни. Ну не то чтобы совсем – так-то стараются осторожничать, дуэлируют не прям посреди Петербурга, а куда на окраины отъезжают, берегутся от полиции, потому как если той о дуэли становится известно – так она даже участников заарестовать может… но по большому счёту всё бесполезно. Дрались, дерутся и будут драться… А вот ему самому он, великий князь Николай, лично запрещает в дуэлях участвовать. Категорически!

– На тебя, Даниил, столько всего важного и, прямо скажем, ключевого нынче завязано, что если ты по своей дурости в какой-нибудь дуэли голову сложишь – большинство моих проектов просто в стенку упрётся, понимаешь?

– И что делать, если вызовут?

– А вот сам придумай, – снова взвился Николай. – Я и так тебя из очень неприятной ситуации в связи с дуэлью с Несвижским вытащил. Причём с трудом. Но то в Перми было. А ты, дурак такой, уже здесь, в Санкт-Петербурге, умудрился двоих насмерть завалить и одного ранить! Тебе что, слава Американца глаза застит? Тоже на цыганке жениться решишь? Так у него дети один за другим либо вообще мёртвыми рождаются, либо помирают в младенчестве. И он сам считает, что это кара Господня за его грехи смертоубийства. То есть за то, что он одиннадцать человек на дуэлях убил…

Бывший майор удивлённо воззрился на Николая.

– Чья слава?

– А-ай! – раздражённо махнул рукой великий князь. – Я всё сказал! Чтоб больше никаких дуэлей – иначе моментом в Сибирь поедешь. Дорогу до Тобольска строить. Причём исключительно за свой счёт…

Так что с тех пор Даньке приходилось вертеться как ужу на сковородке, дабы не вляпаться в очередную дуэль. Потому как по выражению лица Николая понял, что по поводу дуэлей тот настроен серьёзно. Достаточно сказать, что после того, как Даньку через пару дней едва снова не вызвали на дуэль, тот прислал ему в охрану трёх здоровенных лбов из числа унтеров лейб-гвардии Сапёрного батальона. Для того чтобы они вставали стеной и просто не допускали «к телу» никаких желающих подуэлиться. Но толку с них было немного. Вызовы-то по большей части происходили на чисто дворянских тусовках – приёмах, балах, обедах, куда простолюдины, пусть даже и в мундирах, не допускались. А Николай, вот ведь гад такой, повелел ему непременно не менее чем на паре таковых в неделю присутствовать. Мол, хватит тебе сидеть сычом в своих Сусарах – пора в общество. Мне ведь тебя ещё женить надобно. От подобной мысли Данька аж взвыл… Но Николай посуровел и коротко повелел:

– Два раза в неделю – непременно. Лично буду контролировать!

Сегодня как раз был второй такой «зачётный» на неделе. Данька специально выбирал самые скромные обеды и приёмы у наименее знатных и бедных дворян, надеясь, что здесь желающих вызвать его не окажется – как-то не тот контингент в подобных местах собирался. И вот на тебе…

Развернувшись спиной к раскипятившемуся корнету, Даниил напрягся. Ну вот точно же на этом не закончится. Он, конечно, придумал неплохой ход с отказом от дуэли под маркой невместности ему, такому умному, красивому и успешному, драться «с кем попало», но в эффективности оного пока сильно сомневался. Потому как по стандартным меркам – древности и знатности рода, родственным связям в среде дворянства и всему такому прочему подавляющего большинства столичного дворянства – «кем попало» был именно он. Потому бывший майор и напирал в первую очередь на личные заслуги… Впрочем, поначалу это сработало. Причём настолько, что его словесные «наезды» попервости даже не оскорбляли, а, скорее, вводили в оторопь. Слава богу, кроме подобных «словесных кружев» на его стороне были ещё и достаточно убедительные результаты четырёх уже состоявшихся дуэлей, считая и ту, первую, с Несвижским, три из которых закончились мгновенной смертью противников. Так что трусом, побоявшимся стреляться, обозвать его было никак нельзя, а вот здравое опасение в отношении него, наоборот, у многих появилось. И, похоже, только это его и спасало. Ну и ещё иногда три здоровенных сапёра… которые в данный момент торчали где-то в людской или на кухне. И потому помочь ему ничем не могли. Да и никто не мог. Тем более что судя по тому, каким образом этот туповатый корнет попытался поначалу вытянуть его на то, чтобы он сам вызвал его на дуэль, право выбора оружия ему более предоставлять не хотели. Похоже, начали опасаться его уровня обращения с пистолетами. Ну ясно же, что после перформанса с «душем» из бокала красного вина, которым его окатил корнет, тот ожидал немедленного вызова, после которого право на выбор оружия получал уже он… А вместо этого получил такой же бокал в морду. Вот и растерялся, привычно возопив: «Дуэль, дуэль!» Ну тупенький… Вот только Даньке от этого было ничуть не легче. И как ему теперь от этого корнета отвязаться?

– Данька! Вот ты где, чёрт! Чего до сих пор ко мне не заехал? – Даниил резко развернулся и расплылся в улыбке. К нему, раскинув руки, приближался самый младший из великих князей – Михаил. Оп-па! А это шанс.

– Ваше высочество, – покаянно склонил голову бывший майор. – Прошу простить покорно. Даже не знал, что вы вернулись. По приезде мне сообщили, что вы отбыли в Финляндское княжество, вот я и…

– Ой, ладно – брось! – рассмеялся великий князь, крепко обнимая Даньку и сим жестом сразу же выводя его в число личных ближников. Нет, о том, что он близок с великим князем Николаем, в обществе знали. Но как именно и насколько – были разночтения. Многие считали, что никакой близости и нет, а есть только некая полезность. Мол, строит и управляет – это да, но и только… Подобный же жест не только подтверждал достаточно серьёзную близость, но и показывал, что она имеется не только с Николаем, но и с Михаилом. Так что даже настырный корнет после подобного сумел сделать правильные выводы и, бочком-бочком, потихоньку сдристнул. А Данька незаметно облегчённо выдохнул.

– Доложили мне, что ты заезжал. Так что эт я так – чтоб не зазнавался.

– Да как можно! – делано возмутился Данька, замечая, как плотно обступила их прибывшая с Михаилом свита, будто предупреждая другие попытки к нему прицепиться. И каким ветром его сюда занесло? Ну совершенно не его уровня приём-то – по местным меркам его сущая беднота и шелупонь устраивала… Михаил чуть скосил глаза, провожая взглядом стушевавшегося корнета, быстро затерявшегося среди других участников приёма, после чего усмехнулся.

– Что, совсем достали? – понизив голос на два тона заговорщицки поинтересовался он у Даниила.

– Да, – вздохнул Даниил. – Ещё и запрет этот… Я ж сам никого не цепляю. Думал, грохну человек десять – отстанут. А тут… – И он махнул рукой.

– Человек десять? – усмехнулся Михаил. – В этом случае тебя от Сибири ни я, ни Николай, ни даже сам брат наш государь император не отмазали бы. Потому как нет и не может быть в нашей богоспасаемой державе никого неприкасаемого помимо одного государя, – тут он вздохнул и слегка пригорюнился. – Да и с ним тоже, как все могли убедиться на примере нашего бедного отца, – не всё так однозначно… Так что Николай прав. Ты нам с ним здесь нужен, а не в Сибири.

– Ну-у-у… может быть, и так, – вздохнул в ответ Данька. – Только вот что с этими петухами настырными делать – я не знаю.

– Да ты просто как-то сильно резко реагируешь, – усмехнулся Михаил. – Вызвали, хлоп – и сразу насмерть, – он кивнул в сторону зала, благоговейно уставившегося на него. Ну а как иначе-то? Приём у не шибко богатого провинциального барона, а тут на тебе, откуда ни возьмись – лицо императорской фамилии!

– Вон, Сашку, приятеля твоего, – он кивнул в сторону стоящего рядом Пушкина. – Уже раз десять вызывали. Да и он сам, считай, столько же. Только он пока ни разу не дрался – то он не может, то тот, с кем ему драться надобно. Дела, служба, болезнь, пост… а там, глядишь – и помирят. Друзья, родственники, вышестоящие начальники… Из всех дуэлей до реальной стрельбы или саблемахания дай бог в одной из десяти доходит. А не как у тебя, раз – и труп!

Данька недоверчиво хмыкнул. Михаил в ответ лишь покачал головой.

– Ладно – об этом мы ещё поговорим. Я ж к тебе по делу. Специально разузнал, где тебя нынче в Питере найти можно, и приехал. А то дело, считай, срочное. Дело в том, что Николай рассказал мне, что вы там, на Урале, новый электрический телеграф изобрели? Который чуть ли не в десять раз дешевле, чем тот, что сейчас существует. А мне братец поручил построить линию оптического телеграфа между Зимним дворцом и Кронштадтом. Вот я и подумал – почему бы этот ваш электрический не попробовать?

– С Кронштадтом… – Данька задумался. Так-то – хорошо. Кронштадт – близко, аппаратура уже отработана… Одна закавыка – Кронштадт расположен на острове. В воду проволоку просто так не бросишь. Наверно… Значит нужно делать кабель. А чем изолировать? Резины вроде как ещё нет. А чистый каучук вода в конце концов растворит или размоет. Или нет? Чёрт – ни хрена ж не помню! Да что там не помню – не знаю и никогда не знал. И как быть? Какие ещё есть варианты – гуттаперча? Смола с тканью? Лак?

– Тут думать надо, эксперименты проводить…

– Какие?

Бывший майор пояснил. Михаил задумался.

– А если получится, насколько дороже выйдет?

– Ну-у… раза в два, наверное. Но тут вопрос даже не в цене. На эксперименты ведь время надо, а ты сказал – дело срочное.

– А на эксперименты тебе сколько времени потребуется?

– Вот этого не знаю. Там вообще не я изобретатель, я только деньгами поучаствовал да пару советов дал. Главный там – Шиллинг. К нему надо ехать…

– Куда знаешь?

– Конечно!

– Тогда… ты здесь сколько ещё оставаться думаешь?

– Да уже думал уходить.

– Тогда – поехали!

Но сразу уехать не удалось, потому как хозяевам дома наконец-то доложили, что к ним прибыло столь высокопоставленное лицо, и они поспешили под его светлые очи. Хозяев было шестеро. Престарелый отец семейства с если только чуть более молодой супругой, оба в мундире и платье времён, как это пока ещё не написал молодой Грибоедов «Очакова и покоренья Крыма» (ну бедные они были, бедные), его сын с женой, ещё один сын помладше, покамест, похоже, холостой, и дочь, в честь «вхождения в возраст» которой, кстати, приём и устраивался… Так что Михаилу пришлось задержаться и выслушать славословия в свой адрес от «благородного отца семейства», после чего облобызать ручки супруге и сделать комплимент дочери хозяина, а также (что многих шокировало), подарить виновнице торжества один танец. Что Даньке понравилось. Потому как он считал подобное отношение к людям, даже столь, по меркам императорской фамилии, бедным и незначительным, своей заслугой. Поскольку из года в год пытался планомерно вбивать в голову младшим великим князьям мысль, что все люди если и не равны – всё-таки подобная мысль для императорского семейства в абсолютистском государстве была слишком уж новаторской и необычной, – то как минимум ценны, и потому относиться к ним следует безо всяких аристократических и сословных предубеждений. Совсем уж избавиться от сословных предрассудков не удалось, но отношение к людям у старших братьев (в первую очередь у Константина) и у младших – Николая и Михаила – отличалось разительно…

Когда они уже сели в карету, Саша Пушкин не выдержал и, наклонившись к Даньке, спросил:

– Даниил, позвольте один вопрос?

– Да, конечно, Александр.

– А почему вы бросили писать стихи?

Бывший майор замер. И что отвечать? Потому что уже выдал всё, что помнил? Ну из того, что можно было напечатать в этом времени и не попасть в скандал, а то и вообще под надзор полиции. Несмотря на всю его связь с Николаем…

– М-м-м… знаете, Александр, я нашёл поэзию в том, чем сейчас занимаюсь.

Пушкин замер, потом медленно кивнул.

– Я вас понял… Знаете, а это удивительная мысль! Я видел выставку в Академии художеств – это действительно невероятно! Величественные леса, реки, скалы, и посреди них идёт проложенная волей людей железная дорога, по которой стремительно несётся созданный разумом людей паровоз… а эти могучие «паровые лопаты», – Пушкин зачарованно замер, уставя взгляд куда-то ввысь. – Всё-таки вы и великий князь Николай – очень мужественные люди. Я бы никогда не согласился войти под столь массивные ковши, нависающие прямо над головой – они же способны при падении размозжить человека в мокрую лепёшку… – И он зябко повёл плечами. После чего снова замер и зашевелил губами – похоже, впал в поэтический транс. А бывший майор повернулся к сидящему рядом Михаилу.

– А что, выставка уже открылась?

– Да, третьего дня, – усмехнулся тот. – А ты что, ещё не был?

– Третьего дня? Нет. Я убегал огородами от очередной дуэли, – мрачно отозвался Даниил. Михаил изумлённо распахнул глаза, а потом захохотал, прервав транс Александра.

– Весёлая у тебя жизнь… – констатировал он, отсмеявшись.

– А куда деваться? – вздохнул бывший майор.

– Ладно – я поговорю с Николаем и постараюсь избавить тебя от этой обязанности. Лучше мы с ним будем брать тебя с собой на те приёмы, на которые ходим сами… А ты чего про мою новую пушку не спрашиваешь?

– Да мне его высочество Николай всё уже рассказал вроде бы…

– Да что он тебе мог рассказать-то? – усмехнулся Михаил.

– Ну, что пушку на вооружение так и не приняли.

– А почему?

Даниил молча пожал плечами.

– Просто она у нас очень дорогая вышла, – вздохнув, произнёс Михаил. – А денег в стране нет. Не то что на ваши железные дороги, недаром же вы с Николаем в частный капитал вцепились… а даже на армию. Брат с Аракчеевым недаром так за военные поселения ратует – очень надеются с их помощью военные расходы снизить… а тут пушка получилась по цене как три обычные, а снаряды для неё стоят как пять ядер каждый!

– А-а-а… – понимающе протянул Даниил, потом минуту подумал и осторожно спросил: – А можно мне на неё глянуть. А то ты мне про неё так много рассказывал, а я её пока что ни разу не видел.

– Ты серьёзно? – удивился Михаил. – Я же тебе давно уже это предлагал – а ты всё отказывался.

– Ну, раньше это был ещё полуфабрикат, – солидно пояснил Данька, – а сейчас уже – готовый продукт. Так чего бы и не посмотреть?

– Тогда… – Великий князь привстал с дивана, похоже, собираясь отдать кучеру приказ, но тут спереди послышалось:

– Тпруу! Стой залётныя! – после чего дверца кареты распахнулась, и один из свитских громко проорал:

– Приехали, ваше высочество!

Михаил замер, а затем махнул рукой:

– Ладно, пошли к Шиллингу. После него уже поедем…

3

– Всё, хватит – доставай! – махнул рукой Даниил и отошёл подальше. Кузьма молча кивнул и, быстрым движением обмотав лицо влажной тряпкой, подскочил к раскалённым воротцам, после чего поддел железным штырём могучий засов и откинул его в сторону.

– Оберегись! – взревел подсобный и, ухватив крюком на длинной рукоятке петлю рамы, потянул ту из печи наружу. Кузьма отскочил на пару шагов и впился напряжённым взглядом в три массивные конструкции, закреплённые на мощном подвесе, которые, покачиваясь, поползли из обжигной печи.

– Нормально! Нигде не вспучилось, – довольно доложил он, когда подвес оттащили от печи и развернули.

– Погоди пока хвастать, – сердито пробурчал Данька. – Чуть остынут – внутри посмотрим.

– Ништо, – мотнул головой Кузьма. – Прошлый раз трещины и вспучивания токмо по верхнему кольцу шли, потому как в том месте жар больно ломкий. А всё остальное нормально было. И сейчас нормально будет, барин. Вот увидишь. Мы ведь с тех разов печь переделали.

– Ну, может быть… – с сомнением произнёс бывший майор. В конце концов, к настоящему моменту Кузьма точно набрал гораздо больше опыта в этом техпроцессе.

Зиму он промучился. А всё эти дурацкие балы и приёмы. Эх, как хорошо было, покамест он был простым слугой – никто его ни на какие балы не тянул, но при этом дворянки его вполне себе обхаживали. А он их в ответ охаживал. Причём со всем жаром молодого тела. И все были довольны! Ну на хрена ему сдалась эта женитьба?! Тем более у него представления о правильной семье очень сильно отличались от тех порядков, которые царили при дворе и в высшем свете в целом. Для него всю его прошлую жизнь муж и жена были – одна сатана. Друг за дружку до последнего вздоха. Здесь же… короче, все спали со всеми. Мужья с чужими жёнами, с актрисками, с цыганками, жёны с чужими мужьями, с холостыми кавалергардами и другими гвардейцами, а кто и с дворовыми мужиками, и с крепостными кузнецами. Правда, последнее как бы считалось зазорным, поэтому если такое случалось, то, так сказать, «вслух», об этом не говорили. Да и когда говорили, речи о какой-то там любви и страсти при этом не шло. Скорее, все эти «мужики и кузнецы» выполняли функцию некоего «живого дилдо»… ну если судить по тем нескольким репликам, которые он случайно услышал. То есть обсуждались чисто технические характеристики – длина, толщина, время «работы», каков на вкус, на ощупь, форма и доступные «режимы»… Нет, были и примеры верности, но отношение к таким парам в свете было в лучшем случае снисходительным. Именно в лучшем. В худшем подобные пары становились объектом насмешек, а их прекрасные половины объектом атак самых записных ловеласов. Пари заключались на «сколько она продержится» и «кто первым добьётся успеха». Ну если, конечно, «объект атаки» выглядел хотя бы немного привлекательно. Страшненьких мымр не преследовали. И куда тут, на хрен жениться?! Особенно учитывая, что дуэли ему запретили… Да и вообще – обязанность регулярно присутствовать на всех этих балах и приёмах сильно отвлекала. У него ж дел – по макушку. Тем более что проект железной дороги между двумя столицами сдвинулся-таки с места. К Пасхе ожидалось одобрение императором устава новой компании, носившей название «Александровской железной дороги». Название, кстати, предложил именно бывший майор. Ну чтобы потрафить действующему императору. А кроме того, было ещё и строительство завода паровых машин в Нижнем Новгороде, поставка оборудования для вагоно- и паровозостроительного завода в Нижнем Тагиле (да-да – Уралвагонзавод здесь появится на сто с лишним лет раньше), а тут ещё Мишка напомнил ему о старом долге – о ватерклозете и душе. Ну и какие тут, на хрен, балы и приёмы?! Голова и так кругом от всего навалившегося… А любой приём – это потеря минимум одного, а то и нескольких дней. И это ещё слава богу железная дорога есть. Почти от любой окраины на левом берегу Невы до отправной станции железной дороги на пролётке можно было добраться всего за двадцать минут, а там полчаса на поднятие паров у дежурящего по такому случаю паровоза (ну да – пришлось беззастенчиво пользоваться служебным положением), и ещё через двадцать минут он дома… А если б её не было? Но деваться было некуда. Это ещё слава богу Мишка договорился-таки с Николаем, и тот согласился отменить непременную норму в два приёма в неделю. А то бы совсем труба была. Но и так к марту Данька уже был на грани того, чтобы рухнуть в ноги Александру I с просьбой освободить его на хрен от этого клятого дворянства! Совсем сил и нервов не осталось. Тем более что по столице в какой-то момент прошёл слух, что великий князь личным распоряжением запретил ему участвовать в дуэлях, вследствие чего некая часть местной светской тусовки отчего-то решила, что теперь его можно безнаказанно «нагибать». Впрочем, ненадолго. После трёх сломанных челюстей, двух вывернутых рук и одного напрочь выбитого колена, сотворённых под рефрен: «Дуэлировать-то мне запретили, а просто морду бить – нет», – от него вроде как отстали окончательно. И – да, Данька наконец разобрался, что это за Американец, с которым его давеча сравнивал Николай. Забавный оказался тип. И безбашенный. А прозвище получил, потому как действительно побывал в Америке. Правда, в Русской, то есть на Аляске. Это случилось во время первой русской кругосветной экспедиции под руководством Крузенштерна, в которую Толстой, опять же, попал неизвестно как. Потому что в момент отправления этой экспедиции в августе тысяча восемьсот третьего года ни к экипажам отправлявшихся кораблей, ни даже к флоту в целом никакого отношения не имел. Вроде как он в неё попал потому, что достал в Питере уж больно много людей, среди которых были и весьма высокопоставленные особы, вследствие чего ему пришлось банально бежать куда-нибудь как можно дальше от столицы. Впрочем, в экспедиции он продолжал чудить, да так, что за буйный нрав и склонность к подлым шуткам его высадили на Камчатке. Причём вместе с обезьяной, которую он купил на одном из островов Тихого океана, на который корабли экспедиции зашли для пополнения запасов воды и припасов. А уж потом он как-то добрался до Аляски, где несколько месяцев жил среди местных индейцев – тлинкитов. И ходили упорные слухи, что на Камчатке Американец свою обезьяну то ли трахал, то ли вообще съел. Ну, или сначала одно, а потом другое… Сейчас он жил в Москве и слыл знатным картёжником. И – да, он был женат на цыганке, которая регулярно рожала ему детей, и они так же регулярно умирали.

– Тогда, значит, для дворца великого князя Михаила мы теперь имеем полный комплект. И даже один унитаз запасной?

– Точно так, – солидно кивнул Кузьма, большую часть жизни прослуживший канониром на семидесяти восьми пушечном линейном корабле «Иезекииль». После списания на берег он прикупил небольшую кузню за Нарвской заставой (уж на что денег хватило), из которой бывший майор его и сманил. Потому что бывший канонир так и не сумел прилично раскрутиться – так и перебивался с хлеба на воду. Так что военно-морские замашки у него уже в кровь въелись. Данька поначалу поставил его рядовым работником, но бывший канонир оказался весьма сметливым и способным быстро осваивать новое. Так что довольно быстро набрал в коллективе немалый авторитет. И выпускники железнодорожного училища, и молодые работники, набранные в соседних деревнях и на питерских окраинах, заворожённо слушали его морские байки и послушно следовали его советам. Так он и стал старшим.

– Ну тогда, как остынут – вызывай ломовика и грузите всё на платформу. Сегодня же отправим в город.

Первым в очереди на обустройство в своём дворце канализации и водоснабжения стал Михаил. По двум причинам – во-первых, он этого страстно желал ещё с тех времён, когда впервые попробовал всё это в доме Даньки, построенном им в Сусарах, и, во-вторых, потому что его дворец всё ещё строился. То есть сейчас там вовсю шла отделка, но он пока ещё не был заселён. Так что монтаж систем водоснабжения и канализации там никому особенных неприятностей не доставил бы – самое то, что надо для освоения нового ремесла. Ну да – совершенно нового. А вы что думали? Нигде в мире таких больших зданий, оборудованных канализацией и водоснабжением, не было. И никто пока не знал – как это сделать. Ну чтобы всё хорошо работало и роскошный дворец однажды не был затоплен всплывшими из унитазов фекалиями. Или не захлебнулся в несмытых… Нет, кое-что бывший майор в этой области знал и умел – и в своём дому канализацию с водоснабжением обустраивал и ремонтировал, и в доме сына так же руки приложил… да и вся система, которая была устроена в его доме, в Сусарах так же была спроектирована и смонтирована им самим. Но даже самый большой дом из этих трёх – нынешний, который в Сусарах, имел площадь где-то в пятьсот квадратных метров. Мишкин дворец же был минимум в двадцать раз больше. Или даже в двадцать пять… Так что над проектом системы водоснабжения и канализации пришлось немало поломать голову. И не одному, а с архитекторами. В их «головоломках» даже сам Карл Иванович Росси поучаствовал, не говоря уж о толпе народа чином поменьше. Мишка же желал, чтобы в его новом дворце всё было по высшему разряду!

Ситуацию немного облегчало то, что в Мишкином дворце Данька бывал. И не раз. Причём не сейчас, а в будущем. Потому что именно в этом дворце в будущем разместился Русский музей… но бывал именно что очень немного. Так что всё пришлось делать практически едва ли не на ощупь. И на живую нитку. Причём совсем всё! Потому что в наличии не было ничего – ни сифонов, ни кранов, ни унитазов, ни сливных бачков, ни даже водопроводных труб. То есть всё это требовалось изготавливать. Ну как он делал это, когда оснащал ватерклозетами и душевыми свой собственный особняк в Сусарах. Но при этом – лучше. Потому что систему в особняке уже дважды приходилось ремонтировать. Так что просто масштабировать её было нельзя. Ибо ладно частный особняк в пятьсот квадратов, а вот если потечёт во дворце площадью в двадцать тысяч, да ещё во время какого-нибудь приёма или бала… нет, такой хоккей, то есть реклама, – нам не нужен. Поэтому на сей раз бывший майор подошёл к делу куда основательнее. Потому как ему было понятно, что сразу после того, как широкие массы аристократии ознакомятся со столь удобной вещью, как тёплые ватерклозеты и умывальные комнаты с приточной водой, – они тут же «восхощат» такое же и себе. Так что первое, с чего он начал, – это построил у себя на заводе новый цех. Состав оборудования пока ещё просматривался смутно – но это дело наживное. Один-то дворец они вполне могли бы оснастить и тем, что будет изготовлено в других цехах, а вот когда пойдёт поток заказов – придётся оборачиваться быстро. И вот тогда специализированный цех точно очень пригодиться. Ну чтобы снять все «сливки» до того момента, пока не раскрутятся другие. А там, глядишь, вместо цеха удастся и целый завод поставить. Со спичками и металлическими перьями ведь получилось и снять сливки, и до сих пор сохранять значимую долю рынка – почему с сантехникой должно быть по-другому?

С царствовавшей в этой отрасли в будущем керамикой ничего не срослось. Совсем. Так что после десятка провальных попыток сделать приличный санфаянс Данька плюнул на это дело и вернулся к тому, что делать у него на заводе худо-бедно научились, – литью и ковке. А ещё он нацелил Карла на разработку долговечной эмали, способной противостоять воде и всяким агрессивным средам. Умеренно агрессивным – типа растворов мочи и кала… Поскольку спрос ожидался большим – сразу же приступили к разработке кокилей, для чего конструкцию унитаза пришлось основательно переработать. Потому как то, что получалось сделать по выплавляемым восковым моделям, – в кокиле не получалось никак.

Так что всё шло своим чередом… пока жизнь очередной раз не показала, что пословица: «Человек предполагает, а Бог располагает» – является самой что ни на есть жизненной правдой.

Всё началось с того, что пришло письмо из Нижнего, в котором отправленный туда наблюдать за строительством завода паровых машин выпускник железнодорожного училища, отучившийся четыре года в Эдинбургском университете, которого Данька планировал на должность управляющего этого завода, сообщил о том, что со строительством начались какие-то непонятки. То есть уже заключенные договоры на поставку стройматериалов не соблюдаются, ударившие по рукам строительные артели – отказываются от работы и, до кучи, какие-то гады начали отжимать у него приехавших вместе с ним работников.

Нет, в принципе ничего необычного не происходило. В Российской империи как раз начинался период первоначального накопления капитала, а что творится в такие времена, бывший майор имел возможность прекрасно наблюдать в прошлой жизни в «святые девяностые»… Ситуация в Нижнем Новгороде усугублялась ещё и тем, что, несмотря на то что сегодняшний Нижний Новгород был известен в первую очередь благодаря своей ярмарке – наследнице легендарной Макарьевской, как город торговый, заводское производство там тоже начало развиваться достаточно бурно. Но подготовленных кадров для новых производств, в отличие от столиц, взять было неоткуда. А тут на тебе, в город приезжает несколько десятков подготовленных квалифицированных мастеров и рабочих… Так что кто-то из местных, похоже, решил утолить свой кадровый голод за счёт людей Даниила. И ладно бы людей пытались перекупать – так нет, в ход шли самые гнусные формы принуждения. Судя по письму, работников Даньки просто избивали, похищали, навешивали на них мнимые долги, а попытки назначенного бывшим майором управляющего отыскать правду у губернатора привели к тому, что управляющий оказался в больнице со сломанной рукой и сотрясением мозга.

Взбеленившись, Даниил буквально ворвался к Николаю и вытребовал у него прокурора, команду полицейских и роту солдат, потому как… ну не могли же местные не знать, кто именно строит в Нижнем новый завод и в каких отношениях он состоит с императорской фамилией. И чем тогда можно объяснить подобный беспредел?! Как бы не прямой изменой? После чего кинулся в Нижний. Слава богу, в этот момент вовсю шёл Великий пост, так что требование Николая по поводу присутствия на балах и приёмах оказалось снято. Впрочем, если бы даже это было и не так – он бы просто наплевал на его указания. Его люди – его ответственность. Иначе ничего толкового не построить.

До Нижнего он добрался всего за десять дней. Появление господина Николаева-Уэлсли в Нижнем Новгороде в столь «тяжких силах» произвело эффект разорвавшейся бомбы. Так что никакого расследования проводить не пришлось – тут же набежали доброхоты и всё рассказали.

Оказывается, основными инициаторами всего случившегося стали старообрядцы. Как выяснилось, две наиболее влиятельные общины староверов воспылали желанием построить на паях завод паровых машин. Чему бывший майор сильно удивился. В его представлении старообрядцы, наоборот, были ярыми ревнителями старины, то есть чем-то типа амишей, фильм про которых он как-то посмотрел ещё в покинутом им будущем, после чего и на какое-то время заинтересовался этими странными людьми, напрочь отвергающими технический прогресс… Так что они, по его мнению, скорее должны были заклеймить паровые машины как «дьявольские исчадия» и навеки проклясть, а не строить завод по их производству. Но вот подишь ты… Может, насмотрелись на доходы «Волжско-Камской пароходной компании» и решили застолбить за собой бурно растущий рынок? А что – такое тоже было. Насколько он помнил популярные статьи в интернете, в конце XIX – начале XX века страообрядцы подгребли под себя всю волжскую торговлю. Да и среди заводчиков их тоже было немало. Взять того же знаменитого Савву Морозова, текстильного магната, владельца множества заводов, который финансировал революционера Баумана. Или создателя крупнейшего стекольного производства России в Гусь-Хрустальном Мальцова. Либо владельца крупнейшего фарфорового завода России Кузнецова. «Кузнецовский фарфор» слышали? Это его. Ну а здесь – начали пораньше, потому как вследствие именно его активности промышленное развитие России оказалось немножко пришпорено… Как бы там ни было – появление в окрестностях города конкурентов старши́не этих общин категорически не понравилось. Плюс они жестоко страдали от недостатка кадров. Вот кому-то из этих «мудрых старцев» и пришла в голову мысль решить обе эти проблемы одним махом. А от информации, что хозяин завода близок к императорской семье, просто отмахнулись. Мол, до Бога высоко, а до царя далеко… и вообще – всем умным людям давно известно, что Бог-то за нас, а не за этих Никонианских нехристей. Ну а когда откуда-то стало известно, что Данька – бывший крепостной, всех «предостерегальщиков» и вовсе подняли на смех.

С оборзевшими «старцами» разобрались довольно быстро и показательно жестоко. Нет, никаких костров или чего-то подобного – просто вся верхушка замешанных в беспределе общин пошла на каторгу. Плюс прошерстили и местную власть – от губернатора и до рядовых полицейских. Вследствие чего попутно выявили крупные хищения в губернской казне, совершённые неким Поповым. Что, вкупе со всем остальным, стоило должности местному губернатору – действительному статскому советнику Крюкову. Который до сего момента был вполне себе на хорошем счету.

Итог нижегородского вояжа вышел неоднозначным. С одной стороны, по всем полям и весям страны среди чиновного люда разнеслась весь, что с неким Николаевым-Уэлсли следует дружить и препоны ему чинить опасно, а с другой… Николай снова поругался с братом императором. Тот был сторонником веротерпимости, а тут две немаленькие общины старообрядцев были показательно растерзаны государством. И что с того, что они сами преступили закон? Это ж политика – тут надо терпимее…

Впрочем, Даньке этот скандал пошёл только на пользу. Потому что по возвращении в Сусары Николай велел ему сидеть на своём заводе и Питере не появляться. Дабы «не дразнить гусей». Так что требование регулярно появляться на разных дворянских «тусовках» тихо умерло…

Поскольку поездки в Питер теперь оказались под запретом, Даниил по возвращении погрузился в создание фактически новой отрасли промышленности – сантехнической, для чего устроил внеочередной выпуск железнодорожного училища, загнав выпускников скопом в новый цех. А где ещё было брать людей-то? В смысле таких, которые способны были освоить что-то помимо принеси-подай… Нет, кое-кого пришлось привлекать со стороны. Например, если трубы для канализации вполне себе можно было отливать из чугуна, то для водоснабжения пришлось делать медные паянные. Что было весьма дорого… Так-то он ещё со времён своей прошлой жизни помнил, что технологию производства бесшовных труб изобрели в Германии – некто Маннесман, но когда это произошло и как выглядит сама технология, бывший майор представлял очень смутно. Вроде как там использовались некие ролики, которые раскатывали слиток металла в трубу, но что за ролики и какой для этого нужен металл – он не знал. По пластиковым трубам, из которых была сделана водопроводная арматура в доме сына – у него вообще никаких знаний не было. Тем более что, если на свой дом ему пришлось трубы доставать, в процессе чего пришлось довольно плотно общаться с профессионалами, отбирать, контролировать, помогать, – пластиковые просто купили… Так что, изрядно помучившись и проведя несколько экспериментов, окончившихся неудачей, решили остановиться на меди. Только так удалось обеспечить приемлемую длину и не слишком частные соединения. А то, что металл куда более мягок, так тут не оружейный ствол, требования к выдерживаемому давлению намного меньше. Но трубы получились реально дорогими. Однако пока заказчиками будет самая обеспеченная группа населения – императорская семья, самые богатые сановники и наиболее обеспеченная часть остальной элиты, – это не смертельно. Ну а потом даст бог кто-нибудь что-нибудь придумает. Не всё ж Даньке голову ломать.

Так что остаток зимы и половина весны прошли достаточно спокойно. Нет, пахать пришлось как «папам Карлам», но зато никто не отвлекал, не наскакивал с дуэлями, не грозил карами… И вот сегодня наконец можно было сказать, что они вышли на серийное производство. Не совсем-совсем, конечно, для серийного производства требовалось ещё построить полноценную обжиговую печь, а не эту «маломерку», в которой хватало места только на три унитаза, вытяжка и пайка труб тоже пока велись по, так сказать, «обходным технологиям», а также предстояло сделать ещё много другого всякого, но все ключевые технологии были уже практически отработаны.

Данька вышел из цеха и присел на лавочке, вытирая потное лицо. Начало мая в этом году выдалось жарким, а в цеху вообще была душегубка. И это у него ещё более-менее, а на уральских заводах вообще мрак творится – люди сознание теряют при печах. Ну вот такие нынче технологии…

Спустя минут десять в воротах показалась ломовая телега, запряжённая двумя здоровенными битюгами. Вот интересно, бывший майор всегда считал, что «битюг» – это такое жаргонное слово, ну типа как рукастых мужиков называют «Кулибинами» или дохляков «Шварценеггерами шушеными» – ан нет. Оказывается, в это время вполне себе существует порода лошадей, которая разводится в Воронежской губернии, в сёлах, что стоят как раз по берегам речки Битюг.

Даниил поднялся и зашёл в цех, решив проследить за погрузкой. Надо, пожалуй, выбрать время и потихоньку, не светясь, съездить в Питер, посмотреть, как там дела у Мишки во дворце. Как сформированная бригада справляется с монтажом. Ну чтобы не опозориться во время его новоселья… Нет, таковое здесь особо не праздновали, но понятно же, что первый приём во дворце Михаила после заселения будет чем-то вроде такового. Но додумать мысль до конца он не успел. Потому что в цех влетел Прошка.

– Барин! Барин!

– Что случилось?

– Так это – гости к вам!

– Кто?

– Этот, анютант великого князя, – слегка коверкая непонятное слово, торопливо заговорил слуга, – стихотворец который… ну которого вы всегда особо привечаете. И с ним ещё двое.

– Пушкин, что ли? А сам князь?

– Ну да, он самый… то есть князя нету. Токмо Пушкин со товарищи!

– Хм, интересно…

До своего особняка Данька добрался через полчаса. Тут было недалеко, так что посылать человека за коляской или с повелением прислать ему лошадь было бессмысленно: пока посыльной добежит, пока коляска приедет – так на так выйдет. Поэтому он решил пройтись. Ну и заодно окинуть, так сказать, хозяйским взглядом свои владения. А то как-то он закопался в задачах…

Заводской посёлок по нынешним временам выглядел шикарно. Приблизительно как усадьба богатого колхоза где-нибудь в пятидесятые годы XX века. Ну почти. Всё портило отсутствие асфальта. А так – центральная площадь, замощённая булыжником (ну да – разорился на это), почти треть которой занимал танцевальный помост, густо окружённый лавками. Вечерами сюда стекались молодые – попеть, поплясать, просто себя показать… Кадриль пока считалась дворянским и, более того, бальным танцем, но и мастеровые уже потихоньку её осваивали, да и другими плясками могли зажечь. А ещё здесь, чутка в сторонке, были устроены несколько качелей – от простой скамеечки на пеньковых канатцах, до монументального сооружения в виде подвешенного на чугунной цепи массивного деревянного бруса, на который могла взобраться и раскачиваться чуть ли не дюжина человек… Одну сторону площади занимали церковь, заводская контора и Дворец Культуры, который назывался именно так – все слова с большой буквы. Напротив них шёл заводской забор, посредине которого была выстроена настоящая заводская проходная, представлявшая собой очень красивый павильон в русском стиле. Вещь в этом времени пока невиданная… но уж больно много желающих было влезть и посмотреть на то, что происходит внутри заводских цехов. Он, кстати, ради ограждения от подобных настырных интересантов и заводскую контору выстроил снаружи заводской ограды, а не внутри.

Сбоку площадь переходила в уютный сквер с извилистыми дорожками, засыпанными шлаком, и несколькими скамейками, на которые сбегали напевшиеся и наплясавшиеся парочки, которым приспичило уединиться. Там и пара небольших беседок была, для совсем уж стеснительных… Ну а последнюю сторону площади занимал комплекс зданий железнодорожного училища – само училище, общежитие при нём, начальная школа для поселковых детей… и могила Кулибина с памятником. Бывший майор напрочь не помнил, где и в каком году Иван Петрович ушёл из жизни в истории, которая ныне осталась только в его памяти, а здесь он умер зимой тысяча восемьсот двадцать четвертого. Одиннадцатого февраля. Во сне. Данька проводить его в последний путь не смог – заканчивал дорогу на Урале… Но память о великом механике и не менее великом учителе повелел сохранить, заказав красивый памятник. Исполнил оный пансионер Академии художеств Самуил Гальберг, прибывший из Италии в Петербург, где он находился с тысяча восемьсот восемнадцатого года, на открытие академической картины «Первый поезд на Урале», которую наконец-то закончили художники, прибывшие в Тагил ещё с Демидовым. Остзеец оказался достаточно талантливым, хотя и несколько академичным, и сделанный им памятник всем понравился.

От площади на юг, север и восток отходили четыре улицы, две из которых были совсем короткими, обрамляя квартал… ну, в будущем это называли таунхаусами, в которых селился технический персонал и всякие управленцы. То есть те, кто не особо жаждал заниматься крестьянским хозяйством. Хотя огороды были и у них… А вдоль двух других сплошняком шли крестьянские подворья обычных работников, которые от обычных крестьян отличались разве только тем, что не выращивали зерновых. А всё остальное – обширные посадки капусты, репы, лука, новомодного картофеля, хлев с коровёнкой, а то и парой, свинарник, птичник, а кое у кого и овчарня – было как у всех. Ну то есть не у всех, конечно, а самых зажиточных… И это приносило свои плоды. Как минимум, как только на заводе начинался набор новых рабочих, у проходной разворачивались настоящие бои кандидатов в оные.

– Привет, Саша!

– Здравствуй, Даниил! – Они обнялись с Пушкиным, после чего тот развернулся к своим сопровождающим и произнёс: – Позволь тебе представить – это мои друзья: мой однокашник по лицею Вильгельм Кюхельбекер и поэт, человек искренне радеющий за счастие Отчизны, Кондратий Рылеев…

А бывший майор замер. Или даже окаменел. За всеми своими делами и проблемами он напрочь забыл, какой сейчас год, но тут его будто прострелило – тысяча восемьсот двадцать пятый. Декабристы!!!

4

– Мы должны преобразовать наше государство в соответствии с примером цивилизованных наций, в частности – англичан. Всем понятно, что Великобритания сейчас самая развитая страна мира – великая империя, над которой никогда не заходит солнце. И лучшее, что мы можем сделать с нашей страной, – это взять всё самое лучшее и передовое от этих учителей всего мира и бережно воплотить на нашей многострадальной земле… – высокий, худой молодой человек подкрепил своё утверждение патетично воздетым пальцем. Даниил скривился и сделал большой глоток. Как же ему всё это надоело! И на кой хрен он согласился сюда прийти?

Нет, на первую встречу он шёл с огромным интересом. Всё ж таки ещё со школьных времён у него сохранялся пиетет перед теми самыми декабристами, которые, как писал Ленин, «разбудили Герцена», а уж он «развернул революционную агитацию». А как красиво поступили их жёны?! Все как одна поехали за мужьями на каторгу в Сибирь – ведь так было показано в фильме «Звезда пленительного счастья», из которого он и стянул «Гимн кавалергардов»… Нет, бывший майор, конечно, не был «юношей бледным со взором горящим» – жизнь повидал и понимал, что кино – это одно, а реальная жизнь – совершенно другое, но Данька даже представить себе не мог, насколько действительность отличается от сохранившейся у него в мозгу картинки.

Уже на третьих «посиделках» с теми, кто считал себя «лучшими людьми России», у него появилось стойкое чувство deja vu. Во-первых – речи. Нет, цели они перед собой ставили весьма благородные – всеобщее счастье, достаток, просвещение народа… что там ещё? Каждой бабе по мужику, каждому мужику по бутылке водки? Ну, где-то так… Хотя как раз о мужике никто особенно не беспокоился. Нет, о нём и его судьбинушке много говорили – все сходились в том, что надобно срочно что-то делать с крепостным правом, с малоземельем, с низкой урожайностью в крестьянских хозяйствах, но решать все эти вопросы планировалось… просвещением. Причём когда-то потом, позже, когда будут решены некие неотложные вопросы. В первую очередь с властью. Потому как при нынешней власти никакие подобные вопросы решены быть не могут по определению. Ну вот никак! Потому что нет конституции, нет «просвещённого парламентаризма», то есть отсутствует возможность у «лучших людей страны» принимать нужные решения. Кому нужные – оставалось за кадром. Когда Данька, не выдержав, заикнулся о том, что как же нет-то: вот пожалуйста, он сам – лучший пример того, как даже сейчас можно влиять. Считайте сами – крепостных в своём поместье освободил, школу и железнодорожное училище открыл, две железные дороги уже построил, второй завод паровых машин строит… то есть, вернее, третий, ежели за второй – тот, который Демидов у себя на Урале строит, считать. И если все здесь присутствующие займутся чем-то таким в своих собственных поместьях – так не надо будет никакой смены власти. Россия сама так рванёт вверх, что любой крестьянин будет на серебре есть и на перине спать! Но на него тут же ополчились. Мол, всё это частный случай и результат близких личных отношений с великим князем, а у кого таких отношений нет, тем на роду написано прозябать в невозможности что-то сделать… Хотя как на освобождение личных крестьян могла повлиять близость с великим князем – было непонятно. Но этот вопрос Даниил уже задавать не стал, побоявшись того, что его совсем заклюют… Во-вторых – отношения друг к другу и к остальным. Все собравшиеся считали именно себя лучшими людьми страны. Главными, а то и единственными радетелями за её светлое будущее! То есть этакими «людьми со светлыми лицами». Все же остальные для них были либо заблудшими душами, которых надо просвещать и которыми надо руководить и направлять ласковой, но твёрдой рукой, либо упёртыми ретроградами, по которым плачет гильотина. Всё, других вариантов не просматривалось. И это так напомнило ему оставленную в будущем «либеральную оппозицию», несколько роликов выступлений известных деятелей которой ему как-то подсунул «Яндекс», что аж оторопь взяла! Вот, значит, с каких времён это всё тянется… Кроме того, он припомнил пресловутые съезды народных депутатов восемьдесят девятого года, и как у них на складах вся работа останавливалась, когда из динамиков радиотрансляции рекой лились бурные речи депутатов Гдляна, Попова, Сахарова или Собчака. Как они говорили! Как яростно и безжалостно громили «партноменклатуру» и её немыслимые привилегии, заключавшиеся в персональных автомобилях, государственных дачах и особом номенклатурном снабжении. Как клеймили «навсегда отставшее» советское образование, убогую культуру и крайне неэффективную экономику… И как им можно было не верить? Ведь умнейшие же люди были – академики, доктора наук, следователи по особо важным делам Генеральной прокуратуры СССР! Да и жизнь вокруг подтверждала то, что в стране всё плохо и с каждым днём становится всё хуже и хуже – рост цен, стремительно пустеющие полки магазинов, расцветающий бандитизм. А эти умнейшие люди категорично утверждали, что всё это – следствие построенного в стране социализма. И стоит только от него отказаться, как сразу же наступит всеобщее изобилие и достойная жизнь. Потому что «рыночек всё порешает». Так что призывы к немедленным изменениям ложились на благодатную почву. А потом пришли девяностые…

Так что после третьей встречи он немного заскучал. И задумался. Пиетет перед декабристами потихоньку развеивался, уступая место недовольству, а то и раздражению. Нет бы о чём полезном поговорить – то же просвещение обсудить, скажем. У многих ведь родовые поместья с тысячами крестьян! Хочешь изменений: создай основу для них – освободи крестьян, найми для них агрономов, закупи в Англии или Голландии эффективные семена, найми учителей, открой школу, учреди стипендию для обучения в университете паре-тройке наиболее талантливых выпускников… так нет – скучно. «Нам бы шашку да коня, да на линию огня!» – как писал Филатов. То есть непременно вылезти куда-нибудь на Сенатскую, Манежную или Майдан и радостно орать: «Мы здесь власть!»

К тому же после третьей встречи, когда, так сказать, «ухо притерпелось» и он уже начал узнавать различных «товарищей» по их речам, потому что большинство будущих декабристов были очарованы своими собственными концепциями и вели себя как тетерева на току, слушая и слыша только себя и сходясь вместе только в одном – необходимости вооружённого восстания, ему начали «резать глаз» некоторые товарищи, часть из которых была очень активна, а часть… ну так, не очень. Но зато они постоянно поддерживали своих активных соратников. Причём частью открыто, а частью так – исподтишка. То дюжину шампанского закажут в нужный момент, то громко завопят какой-нибудь тост, сбивая выступление оппонента, то вообще оного подпоят. Именно эта группа наиболее активно продвигала идею вооружённого восстания в его крайней форме, то есть с убийством членов императорской семьи, немедленным введением самых жёстких революционных законов и не менее жёстких революционных трибуналов. Ну, чтобы обеспечить их соблюдение. Причём не стеснялась приводить в пример Францию. Мол, посмотрите: Франция после своей вон как выстрелила – всю Европу захватила, гегемоном стала… а теперь представьте, чего сможет добиться Россия? Мы ж даже с косным и отсталым абсолютизмом такую могучую Францию забороли, а если устроим революцию – то ух! И у него, слегка так, засосало под ложечкой. Уж больно эта группа ему кое-кого напоминала…

Как бы там ни было, он чем дальше, тем больше начал приходить к выводу, что с декабристами ему не по пути. Одно то, что в случае успеха восстания – Николая в лучшем случае не допустят до власти, а в худшем и вообще убьют, что сразу же резко уменьшало его собственные возможности дальнейшего развития, уже было веским поводом не желать этому восстанию успеха. Не говоря уж о том, что в охваченной революцией стране возможности воплощения крупных инфраструктурных проектов вообще стремятся к нулю… Но и полностью рвать отношения он посчитал опасным.

В настоящий момент Даниил в среде будущих декабристов являлся этаким ходячим символом того, чего может достигнуть бывший крепостной с помощью просвещения. Мол, видите – просветили представителя подлого сословия, и он уже владелец заводов, газет, пароходов… и никто даже не догадывался, что дело совсем не в просвещении. Впрочем, в эти времена просвещение всем казалось неким универсальным способом решения всех проблем. Ну как «демократия» и «рыночная экономика» в девяностые. Мол, достаточно всё это разрешить – и все проблемы решатся сами собой. Однако бывший майор прекрасно помнил подобные упования на «невидимую руку рынка», а также к чему они в конце концов привели – резкое обнищание людей, развал промышленности, образования, медицины, засилье иностранных товаров, продуктов и концернов, беззастенчиво подгребающих под себя все самые лакомые куски российских недр и самые перспективные сектора внутреннего рынка… Так вот, пока он был, так сказать, «живым примером» – ему можно было чувствовать себя относительно спокойно, но стоит ему начать говорить что-то совсем уж сильно против – как все тут же забудут и освобождение его поместных крестьян, и создание им железнодорожного училища, и построенные железные дороги, зато немедленно припомнят близость к Николаю с Михаилом и, вполне возможно, объявят предателем и агентом абсолютизма… А с другой стороны – бежать к Николаю и «стучать» тоже было нельзя. Потому как это нечестно! То есть не соответствует понятиям чести. И потому подобный поступок практически неизбежно уничтожит его репутацию. Да и не факт, что Николай ему поверит. Ну о чём бывший майор может ему рассказать? О том, что в Санкт-Петербурге есть круг людей, обсуждающих будущее России? Так это ни разу не преступление. О том, что здесь веют республиканские идеи? Так они веют не только по России, но и по всей Европе. И особенно сильно после французской революции тысяча семьсот восемьдесят девятого года. Настолько уж сильно она взбаламутила континент… О том, что обсуждается идея вооружённого восстания? Ну так она только обсуждается, а никаких реальных телодвижений в эту сторону пока не идёт. Ну вот совсем. То есть пока это идея как идея. Даже сами декабристы ещё не представляют, когда они будут выходить на Сенатскую площадь. Потому как лето ещё – и Александр I пока вполне себе жив и здоров… Так что максимум, что за подобное может грозить – это высылка из столицы в своё поместье… Нет, вероятно, за это можно как-то уцепиться – но тогда придётся засветиться по полной. То есть дать показания и выступить в суде. Ну или поучаствовать в каком-нибудь публичном расследовании, если его решат открыть. И чем это для него кончится? Да тем, что ему после этого никто руки не подаст. Вследствие чего на любых его проектах можно будет поставить крест. Потому что из любого проекта, в котором он будет присутствовать даже хотя бы номинально, остальные инвесторы будут разбегаться как тараканы из-под тапки. Просто потому, что категорически не захотят, чтобы их фамилии упоминались вместе.

Так что резко рвать с будущими декабристами он не решился. И потому пришёл на четвёртые «посиделки». На которых сейчас и скучал.

– Ну как тебе? – подскочил к нему Сашка Пушкин. Его глаза сверкали от восторга. Ему очень нравилось всё, что происходило на этих вечерах. А у Даньки засосало под ложечкой. Вот и ещё один момент, который он испортил… В прошлой истории «солнце русской поэзии» не вляпался в восстание декабристов, потому что во время оного торчал где-то за пределами столицы – то ли в Болдино, то ли в Михайловском… где точно, бывший майор не помнил. И потому восстание пролетело мимо него. Зато сейчас он точно вляпается! И виноват в этом именно Данька. Потому что именно из-за него судьба Пушкина изменилась настолько, что он сейчас находился здесь, среди тех, кто в декабре этого года выйдет на Сенатскую площадь…

– Скучно, – хмыкнул он, попытавшись показаться равнодушным.

– Скучно? – Саша аж взвился, полоснув по нему горячим взглядом и перейдя на холодное «вы». – Вот от кого, от кого, а от вас, Даниил, я ничего подобного не ожидал. Вы же – лучший пример, как может расцвести страна, ежели мы сможем изменить эти косные и устаревшие…

– Ну мне же ведь эти косные и устаревшие не помешали стать этим примером, – саркастически усмехнулся Данька, – так что, может, и не надо их менять. Работает же! А один из главных принципов, которые я исповедую, как инженер, звучит так: «Работает – не трогай, ибо попытка улучшения может всё обрушить!» И новые – правильные и прогрессивные законы могут привести к тому, что запылают города и сёла, а страна захлебнётся в крови. Стишок хочешь?

– Ч-что? – Брови Пушкина изумлённо взлетели вверх. После столь злой речи пообещать «стишок»?

– Мы в мир принесём красоту и гармонию… – негромко начал бывший майор. На этот стишок он наткнулся в интернете, причём произошло это в начале две тысячи четырнадцатого, когда в Киеве вовсю бушевал Евромайдан, а его лидеры со всех экранов обещали своим согражданам немыслимые блага – европейские зарплаты и пенсии, свободные поездки в Венскую оперу и фантастический венский кофе, немыслимый взлёт уровня жизни, новые дороги, пятьдесят современных аэропортов и даже «гиперлуп» – да он и вспомнить уже не мог, что там украинцам обещали… И очень ему тогда тот стишок врезался в память. Потому что оказался как-то очень в тему.

…Он будет купаться у нас в доброте.

Тут женщины пляшут, там бегают кони,

Поверьте – мы знаем дорогу к мечте!

Всё будет проделано быстро и слаженно…

– Так – ЭТО НЕ ТРОГАЙТЕ! Это – заряжено! – Сашка нервно отшатнулся, но тут же взял себя в руки и, укоризненно покачав головой, развернулся и ушёл.

– Эк вы резко! – Данька развернулся и уставился на возникшего у его плеча офицера в морском мундире.

– Подслушивали? – досадливо скривился Даниил.

– Ну так вы не очень-то и скрывались, – изящно обошёл наезд моряк. – Позвольте представиться – Николай Бестужев, капитан-лейтенант восьмого флотского экипажа, член Вольного общества любителей русской словесности, писатель, критик, с двадцать второго года пишу историю русского флота.

– Весьма рад знакомству, – с некоторым удивлением отозвался бывший майор, пожимая руку. Бестужев… Бестужев – вроде как среди декабристов был какой-то Бестужев… Нет, тот вроде как был Бестужев-Рюмин. Эх, чёрт, как плохо, что он так слабо знает этот период. Более-менее что-то существенное он помнил только из периода Наполеоновских войн. Ещё подавление восстания венгров в сорок восьмом, после которого Николая и обозвали «жандармом Европы»… в первую очередь именно из-за этого прозвища. Не будь его – точно бы забыл! Ну и Крымскую. Но и ту больше по художественным произведениям – тем же «Севастопольским рассказам» Толстого, «Малахову кургану» и «Матросу Кошке» Григорьева. А всё остальное – о-очень смутно. Ну, кроме железных дорог. Но это благодаря энтузиазму Усмана и Питерскому музею железных дорог, который так любил внук… А вот подробности восстания декабристов у него из головы за столько лет в основной своей части выветрились. Он даже дату вспомнить не мог. Да и месяц помнил только по названию – декабристы же.

– Чем могу быть полезен?

– Непременно можете, – обезоруживающе улыбнулся моряк. И пояснил.

Дело в том, что бурный рост пароходного движения в столичном и Волго-Камском регионах не мог пройти мимо внимания военных моряков. Тем более что и из-за границы приходило много новостей по этому вопросу. И не только новостей. Санкт-Петербург даже посетил американский пароход «Саванна», первым в мире из паровых судов пересекший океан… Так что ещё в двадцать третьем году Адмиралтейство обратилось к заводу Берда с просьбой разработать проект «вооружённого парохода», в процессе разработки которого выяснилось, что паровые машины производства заводов бывшего майора не слишком подходят для морских судов. В первую очередь потому, что Данька в угоду унификации и удешевлению конструкции предложил шотландцу свою обычную паровую машину открытого типа, которая использовалась на паровозах, с минимумом переделок. Для речных судов, ходящих по пресной воде, решение было вполне обоснованным, а вот для морских не подходило никак. Ну если вы, конечно, собирались эксплуатировать паровую машину дольше одной навигации… Но их с Бердом на тот момент это совершенно устраивало. Потому что тогда практически все заказываемые пароходы предназначались именно для внутренних водных путей. А несколько единиц, предназначенных для ближнего каботажа, в первую очередь между Петербургом и Кронштадтом, Берд просто дополнительно оснастил примитивным циркуляционным холодильником испарительного типа, оказавшимся весьма капризным и недостаточно мощным. Так что котельную воду всё равно приходилось постоянно подливать. Но для короткого маршрута длиной менее сорока вёрст это вообще не было проблемой, а вот когда на подобном судне рискнули дойти до Выборга – вылезли проблемы… Так что военным морякам нужна была новая паровая машина. У самого же Берда на заводе производство паровых машин фактически заглохло – необходимости не было. Практически все его потребности, кроме самых маломощных, покрывал завод Даньки в Сусарах.

Но Данька в тот момент был на Урале. Причём не только сам лично, но и с наиболее подготовленной частью своих людей, которых он забрал с собой строить Уральскую горнозаводскую железную дорогу. Те, кто остался на заводе, были скорее технологами, а не конструкторами. Так что помочь Берду с проектированием оказалось просто некому. И ему пришлось, так сказать, тряхнуть стариной и взяться за дело самому… что привело к не очень хорошему результату. Спроектированная Бердом паровая машина имела только одно преимущество – у неё был намного меньший расход котельной воды, то есть она требовала куда менее регулярного долива. Всё остальное – надёжность работы, а также вес, габариты, расход топлива на лошадиную силу в единицу времени – оказалось куда хуже, нежели у «пресноводных» пароходов. Так что после возвращения бывшего майора в Петербург часть морских офицеров вышла на Адмиралтейство с предложением обратиться к «господину Николаеву-Уэлсли» с просьбой спроектировать новую паровую машину с лучшими характеристиками. Но понимая не встретила. Из Адмиралтейства пришёл ответ, что спроектированная Бердом машина «вполне удовлетворяет запросу» и что «даже в Англии» на корабли ставятся машины с куда более скромными характеристиками…

– То есть вы хотите, чтобы я спроектировал вам корабельную паровую машину?

– Идеально бы да, – согласно закивал Бестужев. – Однако здесь без Адмиралтейства не обойтись. Но там такие ретрограды сидят… – и моряк расстроенно покачал головой. – А без Адмиралтейства единственное, что можно сделать, – это внести какие-нибудь возможные усовершенствования.

– Ну для этого мне нужно хотя бы ознакомиться с машиной. А так же с конструкцией самого корабля и-и-и… с мыслями по поводу того, как вы планируете его использовать, тут бывший майор слегка запнулся, размышляя, как сформулировать мысль, дабы это не выглядело совсем уж чуждо. – Наиболее предпочтительный облик механизма очень часто является результатом осознания его предназначения.

– Как интересно вы это сформулировали, – с уважением посмотрел на него Николай. – Что же касается мыслей – нет ничего легче. Мы по вторникам собираемся в кают-компании Гвардейского флотского экипажа. Будем рады видеть вас у себя в гостях…

Так Даньке удалось плавно переместиться с главных посиделок на флотские, где, конечно, так же регулярно спорили о «несносном настоящем» и «светлом будущем», но после некоторых усилий бывшему майору удалось плавно перевести фокус с социального на технический. Во многом потому, что в техническом он, несмотря на то что сам когда-то вёл политподготовку среди подчинённых срочников, сверхсрочников и прапорщиков, понимал куда больше. Те занятия, по существу, были просто формальностью – из политотдела присылали ссылку на статью в журнале «Коммунист Вооружённых сил», которую он старательно переписывал в конспект (ну или, когда выбился в начальники, – ставил задачу переписать бойцу), после чего казённым голосом задиктовывал позёвывающему личном составу, который тоже что-то там записывал уже в свои конспекты. Всё.

В кают-компании Гвардейского флотского экипажа было достаточно уютно. И Данька с удовольствием отметил, что освещённость в ней обеспечивают керосиновые лампы его завода. Их на данный момент выпускалось четыре варианта – от самой дешёвой «бабушкиной трёхлинейки» и до двенадцатилинейной «летучей мыши», в точности повторяющей те, которые обеспечивали аварийное освещение на складах бывшего майора. Но самыми продаваемыми были два, так сказать, средних варианта – универсальный, который можно было использовать и как настольный, и как подвесной, и, так сказать, рамный. То есть чисто горелка с резервуаром, которую можно было облечь в любую внешнюю «одежку» – фарфор, малахит, резное дерево, серебряный или даже золотой корпус. Их закупали и артели, и ювелиры, и архитекторы.

Переход на обсуждение технических вопросов произошёл после того, как Даниил, во многом неожиданно для себя, выдвинул оригинальную концепцию, которая буквально взорвала мозг наиболее интеллектуальной части собравшихся. А таковых среди моряков было куда больше, чем между армейцев.

– То есть вы утверждаете, – задумчиво произнёс Торсон, – что возможности развития и достижения достатка обществом зависят исключительно от уровня достигнутых технологий, а не от социальной организации общества?

– Ну не так категорично, конечно, – покачал головой слегка разгорячённый Даниил, – но я считаю, что уровень развития технологий непременно важен. Сами посудите, что во времена, скажем, Василия III, что во времена Алексея Михайловича социальное устройство общества было практически одинаковым – и там, и там вполне себе обычное средневековое Московское царство, но во время Алексея Михайловича крестьянство переселилось из полуземлянок в избы, в стране появились мануфактуры, была открыта Славяно-греко-латинская академия, страна перестала закупать железо, а начала им вовсю торговать, причём не только им, а изделиями из него – пушками, ядрами, даже англичане у нас их с удовольствием покупали, появились первые солдатские полки нового строя… Разве это не развитие?

– Ну, если быть точным – Славяно-греко-латинская была открыта чуть позже, – вступил в разговор Бестужев. – Но я понял вашу мысль. Почему бы не двигать технологии, не трогая социальное.

– Ну не то чтобы совсем не трогая – это просто не получится! Но я считаю, что будет куда лучше, если технологическое будет тянуть за собой социальное, а не наоборот… как нас убеждают многие наши соратники. При таком подходе гораздо меньше рисков, что socium пойдёт вразнос и рухнет в пучину бунтов и войны всех со всеми, похоронив при этом многолетние результаты технологического развития. Так что получившееся по итогам социального эксперимента общество, возможно, и будет лучше того, что сломали, но после огромных потерь, случившихся во времена потрясений, оно сначала будет десятки лет восстанавливаться, а потом, опять с кровью и потерями, догонять ушедший далеко вперёд цивилизованный мир. А что-то, возможно, будет утрачено вообще навсегда, – тут Данька сделал паузу, после чего осторожно продолжил: – Я тут недавно переписывался с мсье Тенаром – мы с ним знакомы с того времени, когда мы с великими князьями были в Париже: он тогда прочитал им пару лекций по химии… так вот, профессор вскользь упомянул, что общался с каким-то учёным-антропологом и тот сообщил, что за время наполеоновских войн французская нация понесла невосполнимые утраты. Средний рост новобранцев сильно упал, многие деревни брошены, заметное количество эксплуатировавшихся многие десятилетия и даже столетия небольших шахт и рудников, дававших возможность для выживания сёлам и небольшим городкам, – до сих пор так и стоят заброшенными, что же касается детей – довольно большое их количество, особенно в восточных и северных регионах, несут на себе антропологические признаки совершенно не характерные для французской нации. И он сильно опасается того, что если страна в ближайшие пару десятков лет снова ввяжется в нечто подобное революции – французы, как народ, вполне могут исчезнуть… Разве это можно считать достойным итогом социального эксперимента, поставленного во Франции в конце восемнадцатого века? – Бывший майор замолчал. Его слушатели так же молчали, похоже ошарашенные его словами… На самом деле ничего подобного ему Тенар не писал, хотя в переписке с ним Данька состоял. Не слишком активной, тот же Карл общался с французом куда более часто и развёрнуто… но Карл изначально вступил в переписку с Тенаром именно через Даньку. Так что и письмами они время от времени обмениваться продолжали. Что же касается того, что он сейчас озвучил, то его выступление базировалось на информации, которую он в будущем выудил из интернета. Не специально, нет – антропология французов после наполеоновских войн была ему не слишком интересна, но интернет же регулярно подкидывает ссылки, а контекстная реклама – такая контекстная… Вот ему регулярно интернет и подсовывал то статьи о законах царя Хаммурапи, то про раскопки Трои Шлиманом, то про обнаружение могилы Тутанхамона лордом Карнарвоном. Вот и статейка по антропологии французов после наполеоновских войн была из этой же оперы. А здесь уже припомнилась.

– Но если общество без изменений просто не способно двигаться дальше? – горячо заговорил ещё один участник их благородного собрания. – Вы посмотрите, что твориться во флоте! Ранее, при Петре Великом, был принят адмиралтейский регламент, при котором вся принадлежность и снаряжение к кораблю должны были изготавливаться одновременно с началом его строительства. А что творится при Траверсе? Корабли строятся, отводятся в Кронштадт и гниют там у причалов почти неоснащённые, не сделав ни единого плавания. Из всего Балтийского флота нельзя вывести в море более четырёх-пяти кораблей, ибо у большинства кораблей нет даже нормальных мачт! Так что при необходимости их просто переставляют с одного корабля на другой! А когда государь собрался в Кронштадт – начальник Главного морского штаба прислал строгое повеление немедленно выкрасить корабли, но не полностью, а только лишь те бока, которые обращены наружу и могут оказаться перед взором государя. И всё!

– И чем поможет здесь внедрение Конституции? – с кривой усмешкой уточнил бывший майор. Ой сколько подобных он повидал на своём веку в куда более развитых в социальном отношении обществах, нежели Российская империя времён одна тысяча восемьсот двадцать пятого года. Причём не только в России, о которой ещё Гоголь писал… то есть напишет, когда его попросили охарактеризовать положение дел в стране одним словом – «воруют», но и во многих других странах. В тех же США, в Германии, многими в России почитавшейся как образец порядка, во Франции, в Китае, в котором коррупционеров вообще принято расстреливать, – нигде не справились. Ни Конституция не помогла, ни диктатура пролетариата, ни рыночная экономика, ни демократия. Последняя даже как бы не наоборот – опыт показал, что при ней ворьё вообще берега теряет. Недаром после разгула девяностых в России стал популярен новый термин – дерьмократ…

– Ну как же, – вскинулся Торнстон, – это же Основной закон, обязанный к соблюдению всеми без исключения гражданами…

– А ныне обязана к соблюдению всеми без исключения воля государя. И как – она исполняется в точности? Ну хотя бы упомянутый вам регламент Петра I? Почему же вы считаете, что эта ваша Конституция будет исполняться лучше, а не хуже? В конце концов государь у нас может и кулаком по столу ударить, и в Сибирь сослать, а у Конституции как с этим делом – хотя бы кулаки имеются? – Морячок стушевался…

После этого вечера в общении Даньки с моряками стали больше преобладать именно технические вопросы. Но не только. Как-то потихоньку речь зашла и о тактике, и о конструкции новых кораблей. Вот, скажем, одним из ключевых вопросов в тактике парусных флотов является «занятие ветра». Если твоя эскадра или даже отдельный корабль сумели отжать противника от ветра – ты захватил инициативу. А это уже едва ли не половина победы… Но для парового корабля или эскадры, состоящей из оных, этот момент уже куда менее важен. А что важно для таких кораблей? И каковы должны быть характеристики машины? Какой ход она должна обеспечивать? И что случится, ежели в разгар битвы паровая машина будет повреждена? Да и вообще – как можно избавиться от такого ключевого недостатка паровых кораблей, как гребное колесо, которое не только весьма уязвимо, но ещё и отбирает огромное пространство у бортовой батареи? Настолько большое, что численность орудий у паровых кораблей в два-три раза меньше, чем у чисто парусных схожего водоизмещения. Причём решение последней проблемы – винт, предложил не Даниил, а кто-то из присутствующих. Поскольку винт уже был вполне известен. Но его распространению мешали несколько факторов. Во-первых, наиболее распространённые современные технологии – литьё и ковка – не могли обеспечить достаточного точного соответствия размеров и веса лопастей, вследствие чего при работе винтов почти всегда начиналось биение приводного вала, передававшееся кораблю. Иногда небольшое, но чаще всего очень заметное. Настолько, что оно даже оказывало влияние на меткость артиллерийского огня. Во-вторых – ремонтопригодность. Если гребные колёса можно было в большинстве случаев отремонтировать относительно легко, просто поменяв плицы, то отремонтировать винт было невозможно. Совсем. Напрочь. Даже на заводе. Только замена! Причём насколько бывший майор мог смутно припомнить – эту проблему не решили даже в будущем. Там тоже при любом повреждении винта необходима была именно замена… Нет, только этими двумя проблемами дело не ограничилось – имелись и другие, но они, по первым прикидкам Даньки, были вполне решаемыми. Ну если ими заняться… чего он, если честно, делать как-то не хотел. Своих проблем хватало. Но с моряками общался с удовольствием.

Через какое-то время на их «посиделках» начали появляться не только моряки. Пару раз Данька встречал Сашу Пушкина, один раз того его однокашника, с которым он приезжал к Даниилу в Сусары, – Вилю Кюхельбекера. А некоторые из числа моряков, наоборот, внезапно пропали. Не то чтобы насовсем – но на тех встречах, на которые выбирался бывший майор, они чаще отсутствовали, нежели присутствовали. А потом лафа кончилась, и Даньку вызвал к себе Николай.

– Ты, Данька что-то совсем от рук отбился, – попенял он ему. – Я следить перестал – так снова про балы забыл? Великий пост когда кончился? Вот то-то!

– Да тут это… – Даниил лихорадочно начал придумывать себе оправдания. – Дел много. Дорогу размечать, вагоны с паровозами новые Демидов заказал.

– Он же вроде как свой завод собирался строить? – удивился Николай.

– Писал – пока не тянет, – пояснил бывший майор. – Все финансы на дорогу уходят. Они же уже до Челябы путь протянули и на восток до Пышмы в этом году дойдут… Плюс морячки попросили машину, что для них Берд сконструировал, посмотреть и до ума довести.

– Так ты поэтому так в Гвардейский флотский экипаж зачастил?

– Ну да…

– Ладно, морякам помоги, конечно, но всё равно давай – опять начинай по приёмам ездить. Присматривай уже себе невесту. А то я сам этим займусь. Ну раз уж ты у нас не только сирота, но ещё и Николаевич, – ухмыльнулся он. – В следующую субботу Мишка первый бал в своём дворце даёт. Тебе, естественно, быть обязательно. Понял меня?

5

Данька махнул рукой, и сверху протяжно заорали:

– Навались!

После чего массивный маховик сдвинулся и провернулся на четверть оборота. Данька вновь взмахнул рукой, в ответ на что сверху тут же заорали:

– Одерживай!

Бывший майор двумя ударами молота с короткой ручкой забил фиксатор-костыль, после чего по пояс нырнул во вскрытый цилиндр. Несколько движений гаечного ключа, шпилька… и он с облегчённым вздохом вынырнул обратно.

– Всё, закрывайте крышку.

– Будет сделано, ваша милость, – прогудел стоявший рядом «дед», то есть главный механик первого русского боевого парохода Балтийского флота… впрочем, насколько Данька мог знать, этой терминологии на флоте пока ещё не было. Наоборот, к главному механику матросы, да и офицеры, пока ещё относились с этаким пиететом. Наверное, так же как их далёкие языческие пращуры относились к кузнецам.

– Когда можно будет устроить испытательный пробег? – уточнил подошедший капитан парохода, лейтенант Корязьев 2-й.

Данька задумался:

– Ну-у-у… сначала надо поднять пары, осмотреть, нет ли где прорывов, пройтись по Неве…

– Да это мы сегодня сделаем!

– Ну тогда давайте завтра. Я сам с вами схожу. На всякий случай. В принципе, изменения в машине небольшие, да и в значительной части направлены как раз на повышение её надёжности, так что, скорее всего, всё должно пройти нормально – но ну его от лукавого. Лучше побережёмся. Куда сходить думаете?

– До Выборга, если вы не против.

– Отчего ж против-то?

– Ну дак это же два, а то и три дни займёт.

– Ничего, ради такого – остальные дела отодвину. Почитай стандартную флотскую паровую машину испытывать будем. Флот же такие потом лет двадцать мне заказывать будет, не так ли?

– Это уж как под шпицем решат, – вздохнул капитан. – Но мы надеемся.

Осень прошла хорошо. Шиллинг закончил монтаж телеграфной линии из Зимнего дворца до Кронштадта и получил солидный заказ на монтаж ещё одной – уже до Гельсингфорса. Причём впереди явственно маячил ещё один, гораздо более жирный – до Москвы. Потому как Данька не собирался строить дорогу без телеграфной линии – с Урала пришли известия, что только лишь наличие телеграфной связи помогло предотвратить новую крупную аварию на железной дороге. Похоже, у них так и не навели полный порядок с эксплуатацией железной дороги… Так что Павел Львович окончательно уволился из своего Азиатского департамента Министерства иностранных дел и посвятил себя своему заводу по производству телеграфных аппаратов. А также кабельному. Данька вместе с великими князьями и там, и там имели долю в двадцать пять процентов, хотя конкретно к кабельному даже бывший майор никакого отношения не имел. Ну, кроме того, что как-то вспомнил про битумную изоляцию и рассказал о ней Шиллингу. Плюс битум в окрестностях Питера был только у него. Как отход керосинового заводика, который, кстати, уже давно был не только керосиновым. Там потихоньку начали производить куда более широкую номенклатуру продукции, например те же смазочные масла. Полный примитив, конечно, – что-то вроде солидола или тавота, причём явно хуже их, но на фоне того, что здесь в качестве смазки использовалось обычное сало, подобные масла точно можно было считать высокотехнологичным продуктом. А также немного асфальта. Он пока почти никак не использовался, но мысли по его поводу у Даньки уже были.

Приём у Мишки во дворце так же прошёл замечательно. Причём, как и ожидалось, основной шок произвели ватерклозеты… Нет, за портьерами, как во времена оны во французском Версале, во дворцах уже давно никто не гадил, но Данька расстарался и обустроил общественные туалеты по лекалам будущего. То есть с разделением на мужские и женские, отдельными кабинками, рукомойниками, а в мужском даже обустроил писсуар на всю ширину стены. Последний, кстати, и вызвал наибольшие разногласия. Кто-то пришёл в восторг, а кому-то подобное «публичное испражнение» совсем не понравилось… Вместо кафельной плитки были использованы изразцы, а лежащие рядом с рукомойниками туго свёрнутыми в небольших изящных корзинках «одноразовые» холщовые полотенца, которые сразу после использования надобно было бросать в большую корзину, установленную под раковинами, – вообще произвели фурор. Мишка сиял, потому как почти две недели по всему Петербургу только разговоров было как о его бале. Ну не совсем о бале, конечно, но…

Кстати, на том балу Даниил познакомился с одной юной леди, которая его зацепила. Хотя по всем показателям – это было совсем не то, что ему требовалось.

Дело в том, что когда стало ясно, что Николай с женитьбой с него не слезет, бывший майор выработал для себя некий набор требований к будущей супруге, которым кандидатки должны были соответствовать. Во-первых, она должна быть некрасивой. Нет, красотки, конечно, глаз радуют, но при здешних порядках, при которых адюльтер был не просто возможен, а почти обязателен – ну его на хрен иметь в жёнах красотку. Точно ведь начнёт прыгать из постели в постель. Хотя бы чтобы утереть нос подругам. Бабы – они вечно друг перед другом выпендриваются… А у него к шлюхам совсем другое отношение. Он этого терпеть в семье не намерен. Его отношение к семейной жизни сформировалось так давно, что пытаться менять его уже бесполезно! Во-вторых, в жены себе он хотел только и исключительно русскую. И как можно менее знатную. Ну его на хрен получить в родственники родовитую семейку, даже если они и согласятся с зятем – бывшим крепостным, то всё равно всю жизнь шипеть будут. Ну или если не они, так про них… Лучше всего бы было жениться на какой-нибудь купеческой дочке – это и в бизнесе точно на пользу пошло бы, вот только Николай недвусмысленно дал понять, что видит в качестве его жены только дворянку. Были ещё и в-третьих, а также и в-четвёртых, и в-пятых – он к этой задаче пошёл основательно и добросовестно… так вот Ева Аврора Шарлотта Шернваль фон Валлен не соответствовала ни одному из этих требований. Вообще. Во-первых, к своим семнадцати годам она была признанной красоткой. Ей даже посвятил одно из стихотворений Баратынский. Ага-ага – тот самый, который «Не искушай меня без нужды»… Так что на любом балу за ней непременно волочился огромный хвост воздыхателей. Во-вторых, она была шведкой. Не по месту проживания – её семья проживала в Выборге, поскольку её отец – барон Шернваль, исполнял должность Выборгского губернатора, а её отчим – Карл Йохан фон Валлен был выборгским сенатором, а по крови. Потому как у шведа-отца и шведки-мамы никто, кроме шведки-дочки, родиться не может (кроме, естественно, шведа-сына, но братик у Евы Авроры тоже был)… Ну и до кучи – она была родовитейшей аристократкой. Её мать и отец происходили из семей, считающихся достаточно влиятельными не только в Российской империи, но и в королевстве Швеция… Так что, когда их представили друг другу, Даниил, сначала отнёсся к ней без особенно интереса. Ну чем его могла заинтересовать семнадцатилетняя дурочка, хотя бы и «упакованная» в роскошную внешность и волочащийся за ней хвост знатнейших предков, но при этом не отвечавшая ни единому из выработанных им самим для себя критериев? Так что он вежливо улыбнулся юной красавице и равнодушно отвернулся, считая, что представлением всё и закончится. Но это оказалось не так. Юная красавица крепко ухватила его за рукав и, взмахнув ресницами, спросила нежным голоском:

– Скажите, это же ведь вы написали «Николкины сказки»?

– Эм… что? – Данька слегка удивился. Подобного вопроса ему не задавали уже очень давно, потому что всем в свете про эти сказки давным-давно всё было известно. Официально автора ни у «Николкиных сказок», ни у «Мишуткиных» не было, но неофициально считалось, что автором «Николкиных сказок» был великий князь Николай. Откуда он их взял и от кого услышал – спрашивать было не принято. От нянь, например. Они ему в детстве их рассказывали, а он запомнил и, как повзрослел, записал… Нет, о том, что, кроме самого Николая, в записи сказок принимала участие юный великий князь Михаил и великая княжна Анна, тоже было известно. Но у Михаила как бы были свои сказки – «Мишуткины», Анна же после шестнадцатого года постоянно пребывала в Нидерландах. Ну почти… потому что в прошлом году она с мужем приехала в Петербург и прожила здесь почти год, убыв обратно в Амстердам только этим летом, но про её участие в записи «Николкиных сказок» к этому моменту успели почти забыть. А вот о том, что кроме двух великих князей и одной княжны в этом процессе принимал участие ещё один человек – знали очень ограниченное число людей. Очень-очень ограниченное. Только те, кто по какой-то причине был очень близок к этой части императорской семьи. Откуда это могла узнать юная девочка из Выборга – было непонятно.

– М-м-м… почему вы так думаете?

Ева Аврора обворожительно улыбнулась:

– Я не думаю, я знаю. Мне об этом рассказал его высочество Николай. Эти сказки – мои любимые. Мне с братом их читала мама, а потом я начала читать их своим младшим сестричкам. Я их почти наизусть помню. Они – настоящее чудо!

– Кхм… – смутившись, кашлянул Даниил. И «Николкины», и «Мишуткины» сказки по-прежнему пользовались популярностью, каждый год продаваясь по нескольку тысяч экземпляров в разных изданиях. Самое роскошное издание строило двести рублей за том, то есть две тысячи четыреста за полное собрание, а самое дешёвое шло всего по пять рублей за часть. Но наиболее тиражным было то, которое продавалось по двадцать пять рублей за том. Потому что оно было не таким уж дорогим, но у него уже были картинки…

– Я рассказала о них своей кузине – она живёт в Стокгольме, и её дядя по матери занимается книгоизданием, так вот он купил право на издание этих сказок на шведском… она так меня благодарила, – восторженно щебетала девушка. – Ну когда сама их прочитала… Я уверена – вам обязательно нужно издать их на других языках. Они очень, очень хорошие… когда их читаешь – прям такая гордость возникает за нашу страну и нашу историю!

Данька с интересом уставился на девушку. Хм-м… а, похоже, несмотря на кукольную внешность, она не такая и пустышка. Уловила основной посыл, который он хотел воплотить в жизнь через эти сказки.

– Что ж я рад, что вам так понравилось…

Из дальнейшего разговора выяснилось, что девочка действительно оказалась не только красивой, но и умненькой. Она знала шесть языков – кроме русского ещё и в совершенстве владела привычными для русских дворян французским и немецким, а также родными для неё шведским и финским. И ещё вполне бегло говорила и читала на английском. А когда он спросил её, почему она занялась английским, ожидая в качестве ответа что-то привычное для этого времени типа – «просто у меня была гувернантка-англичанка» (ну вот такие в сегодняшней России были гастарбайтеры), то вместо этого получил нечто неожиданное:

– Ну, Англию же называют «мастерской мира» и «всемирным извозчиком». Вот я ещё в детстве и решила, что мне непременно нужно знать английский. Дабы всегда быть в курсе того, что ещё нового появилось в этой мастерской… – тут она снова обворожительно улыбнулась (похоже, по-другому улыбаться Ева Аврора просто не умела) и припечатала: – Я же тогда представить себе не могла, что в нашей империи появится такой человек, как вы. Мой отчим однажды назвал вас современным русским Леонардо да Винчи.

– Хумпф… кхах… – Данька, в этот момент как раз отхлебнувший глоток «Вдовы Клико» из высокого бокала, аж подавился и закашлялся. Ева Аврора мелодично рассмеялась и озорно стукнула его по спине. Ручка её, к удивлению бывшего майора, оказалась весьма крепенькой.

Они с ней провели прекраснейший вечер. Нет, её, время от времени, утягивали потанцевать, но после танцев она неизменно возвращалась к Даниилу. Более того, она прямо заявила ему о том, что в её бальной книжице осталось ещё три незаполненные строчки, одной из которых был котильон, каковым балы, как правило, заканчивались, и что она была бы рада вписать в эти строчки его имя.

– С вами так интересно, уважаемый Даниил…

Данька с удовольствием протанцевал с ней мазурку и одну из кадрилей, а по поводу котильона с сожалением сообщил, что с ним у него трудности.

– Но как? Это же обязательный танец на любом балу? – удивилась девушка. – А, насколько я знаю, вы отнюдь не затворник.

– Ну-у-у… я почти никогда не оставался до конца, – снова впал в смущение бывший майор, но, поймав себя на этом, внезапно разозлился. Чего это он тут тушуется перед этой соплячкой?!

– Мне вообще эти балы на хрен не сдались! Только время тут тратить… если бы не Никол… кхм… великий князь Николай Павлович – я бы на них вообще никогда не появлялся.

– Вот как! – недоумённо произнесла Ева Аврора, явно озадаченная столь резким изменением настроения своего кавалера. – А он здесь при чём?

– Приказал, – пожал плечами Данька, после своей вспышки почувствовавший себя несколько не в своей тарелке. И чего он на пустом месте завёлся? Хорошая ж девчушка… не его уровня, конечно, но он и не претендует ни на что. Так что он в бутылку полез? Гормоны взыграли? Тело-то молодое – даже тридцати ещё не исполнилось. Да и с женским полом у него как-то давно не складывалось. Бывшей судомойки у него под рукой уже больше не было – та окончательно остепенилась и переехала с мужем и детьми в свой собственный дом в одной из деревень его поместья. Большой дом, с тёплой печью, с окнами со стеклом – вся деревня завидовала… Так что последнее время он перебивался, так сказать, случайными связями, каковые, увы, случались не слишком часто. Потому что, памятуя об уровне местной гигиены и медицины, Данька был очень разборчивым. Да и времени со всеми заботами не хватало. Так что можно было сказать, что Данька «женат на работе»…

– Эм… Даниил, – на этот раз мелодичный голосок был предельно серьёзен. – Мне кажется, вы за что-то на меня разозлились? Скажите мне – в чём я перед вами провинилась? Что я сделала не так?

– Уфмпх… – Данька снова чуть не подавился. Да что ж такое-то?! Никогда он не чувствовал себя с женщинами так… нетвёрдо? Непонятно? Да хрен его знает как – слова правильного даже не подобрать! И ведь не сказать, что как-то тушуется, а всё равно она его регулярно выбивает из колеи…

– Знаете, Ева Аврора…

– Просто Аврора.

– Что? А… Хорошо. Вы – очаровательны, умны, родовиты, а я… я что-то расслабился. Забыл, кто я есть. Прошу меня извинить, и мне пора. Трубы чистить… – сказав это Данька коротко кивнул и, резко развернувшись, двинулся в сторону выхода. Даже не заметив, каким взглядом провожает его оставленная им дама. А когда двери бальной залы закрылись за его спиной, Аврора коротко выдохнула и прошептала:

– Ну уж нет, русский Леонардо, так просто ты от меня не отделаешься…

В «пробег» до Выборга вышли только через три дня. Из-за Даньки. Вот вроде всё сделал, подготовился, распихал дела, так на тебе – прискакал управляющий нефтеперегонного заводика… хм, то есть по местным меркам уже вполне себе даже и завода, потому что переработка нефти на керосин вышла на уровень почти десяти тысяч пудов в месяц. Впрочем, учитывая, что за это время было продано более восьми тысяч керосиновых ламп и большая часть из этого объёма разошлась по Петербургу и его ближайшим окрестностям, а мощности цеха по выработке ламп, несмотря на ежегодное удвоение выпуска, всё равно не справлялись со спросом – объёмы переработки следовало срочно повышать… В связи с этим, кстати, и прискакал управляющий. Потому что заявки на керосин уже который месяц превышали объёмы производства. И Даньке пришлось задержаться, дабы запустить процесс решения проблемы. Потому что цену на керосин они за последние полгода повышали уже дважды, и следующее повышение вполне могло обвалить спрос.

Главным итогом «мозгового штурма» стало решение о том, что необходимо разработать проект специализированных судов-танкеров. Как выяснилось, до сего момента нефть им поставлялась в обычных деревянных бочках, причём открытых сверху, то есть за время пути огромная часть лёгких углеводородов банально испарялась, отчего выход керосина при перегонке явно был куда меньшим, чем если бы перегонялась свежедобытая нефть… Когда Данька узнал об этом – он за голову схватился! Да и соотношение груза/тары при использовании танкеров должно было измениться в лучшую сторону. Как минимум за счёт исключения веса/объёма бочек. Плюс тарифы на перевозку… после того как танкерный флот будет построен – деньги, которые ранее уходили сторонним перевозчикам, начнут оставаться внутри, так сказать, «холдинга». Хотя такого термина ещё не существовало… А ещё у Даньки зародилась мысль насчёт того, чтобы для этих новых самоходных барж-танкеров разработать систему двойного питания. Сразу после загрузки на Апшеронском полуострове они будут идти на нефти, для чего нужно будет сделать специальные горелки для котлов, ну а после разгрузки, обратно, вниз, порожняком – на дровах. Использование нефти в качестве топлива выходило как бы не дешевле дров… ну, учитывая необходимые остановки для погрузки оных и оплату как самих дров, так и работы грузчиков, а если ещё учесть сокращение времени на доставку как раз вследствие отсутствия необходимости регулярных остановок на погрузку дров – получалась солидная экономия. Эх, недаром он последние полтора месяца так плотно занимался судовой машиной – вон какие умные мысли в голову приходят… Кроме того, явственно вырисовывалась необходимость закладки новых нефтеперерабатывающих заводиков где-нибудь в Центральной России. Однозначно в Нижнем Новгороде и, скорее всего, где-нибудь поблизости от Москвы – в Коломне или Калуге.

Так что через три дня, поставив задачи вновь созданной группе и Карлу, которого он поставил во главе оной, Даниил наконец-то поднялся на борт вооружённого парохода Балтийского флота «Ижора»[6] и крепко сжал руку его капитана.

– Ну что, Даниил Николаевич, – с улыбкой произнёс тот. – Вы на борту, пары подняты – трогаемся?

– Несомненно, Акакий Григорьевич, – улыбнулся бывший майор. Корязьев 2-й был из обедневших дворян. Несмотря на то что отношение ко всем этим воняющим дымом и паром механизмам в России сейчас явно отличалось от того, что было в это время в другой истории в лучшую сторону… в первую очередь, естественно, благодаря совершенно другому отношению к ним представителей императорской фамилии, профессиональные моряки, выросшие во времена господства паруса, всё равно смотрели на паровые корабли с изрядным неудовольствием. И представители почтенных флотских династий совсем не горели желанием без острой необходимости приближаться к этой воняюще-пыхтящей конструкции… Именно поэтому лейтенанту Корязьеву 2-му и удалось занять пост капитана «Ижоры». Просто никто более из родовитых не соизволил заинтересоваться… Но Даньке подобное назначение было только на руку. Потому что с капитаном парохода у него сразу же сложились не только прекрасные рабочие, но и вполне себе дружеские отношения.

Обновленная машина показала себя выше всяческих похвал. Первые пять часов, до траверза острова Большой Берёзовый, бывший майор проверял машину, гоняя её на различных режимах, а потом разрешил главмеху раскочегарить механизм на полную. И пароход легко разогнался до тринадцати узлов по лагу – скорости, для подавляющего числа парусных судов просто недоступной либо доступной при о-о-о-очень хорошем ветре. Лейтенант Корязьев давил лыбу как объевшийся сметаны кот, потому как на старой машине «Ижора» могла выжать максимум одиннадцать узлов, что было весьма неплохим, но отнюдь не выдающимся результатом. Сейчас же он моментом стал капитаном самого резвого «иноходца» всего Балтийского флота. И хотя подобный ход его пароход мог держать всего чуть больше двух суток по топливу, да и то теоретически, потому как просто кочегары не выдержат – это означало, что он мог практически одним днём добежать до Гельсингфорса и вернуться обратно. Либо приблизительно за сутки дойти до Або или даже Аландов. И это открывало перед ним небывалые перспективы. Вплоть до того, что его пароход вполне мог бы претендовать если не на официальный – тут отделка подкачала, то на неофициальный статус императорской яхты. Члены императорской фамилии довольно часто посещают Финляндию, и выбор между тем, сколько болтаться в море и страдать от качки – часы, максимум сутки или же несколько дней, – вполне себе очевиден…

Полным ходом удалось идти только два часа, потом пошли острова, а после Тронгзунда, который бывший майор знал под именем Высоцка – и вообще шхеры. Так что ход пришлось снизить. Но всё равно к Выборгу подошли ещё в серых сумерках. Так что донжон Выборгского замка – белая башня с зелёной крышей, возвышающаяся над верхушками деревьев, которыми зарос мыс Смоляной, был ещё достаточно хорошо виден.

«Ижора» ещё швартовалась, когда к причалу подкатила лёгкая коляска, из которой эдак торжественно вышли трое мужчин и одна женщина. Ни лиц, ни фигур в темноте уже было практически не различить, так что Даниил, только выбравшийся из подпалубного пространства, поскольку едва ли не половину перехода и всё время швартовки провёл около машины, чутко прислушиваясь к тому, как она работает и нет ли каких-нибудь посторонних звуков, свидетельствующих о неприятностях, решил не подниматься на капитанский мостик. Кто бы ни приехал, пусть Корязьев сам отдувается. Тем более что за время перехода Данька успел изрядно изгваздаться – увы, машинное отделение не то место, где можно надеяться сохранить чистоту лица, рук и одежды… Так что он просто проводил взглядом эту «делегацию» и, утерев лицо уже изрядно повлажневшей тряпкой, облокотился на планширь и задумался.

Всё лето его мучила моральная дилемма. С одной стороны, он был воспитан на крайне позитивном восприятии декабристов, которые, типа, пошли на каторгу «за нашу и вашу свободу». Нет, после того как он познакомился с ними лично и пообщался с отдельными представителями этих «радетелей», это восприятие несколько поутихло, но полностью не ушло. Всё ж таки не все там были кровожадными придурками, прекраснодушных мечтателей было гораздо больше. Да и вообще, если бы не опыт девяностых, вполне возможно, бывший майор воспринимал бы этих людей с гораздо большим восторгом. Но этот опыт был. Поэтому о восторге речи уже не шло, но какой-то пиетет всё ещё оставался.

С другой стороны – Николай был его покровителем и как бы другом. Со множеством ограничений, но всё-таки… И молчать о том, что должно случиться в декабре, в этом случае было как бы подло. А ну как он на самом деле каким-то образом всё изменил настолько, что декабристы смогут победить? И при этом ещё и убьют Николая. Был же там среди них какой-то хрен, который должен был грохнуть новоиспечённого царя. Ни фамилии, ни полковой принадлежности оного бывший майор напрочь не помнил, так же как и того, почему у него в прошлый раз не получилось – только сам факт. Так вот – а ну как на этот раз тому всё удастся? И как ему, Даниилу, в этом случае быть? Сдавать будущих «светочей» Николаю или промолчать и понадеяться на авось? И как в таком случае отреагирует сам Николай, когда в процессе расследования выяснится, что Даниил посещал их сходки? Чем это обернётся для самого Даньки?

А кроме того, вертелось у него некоторое ощущение неправильности, вынесенное из разговоров с представителями той самой группы людей, которая его изначально заинтересовала. Ну ещё до того, как откололся от основной компании и прибился к морякам. Уж очень настойчиво они продвигали мысль о непременной необходимости вооружённого восстания. Прямо-таки закусив удила и яростно бросаясь даже на намёки предположений о том, что какие-то вопросы можно решить и без оного… И это навевало на некие нехорошие мысли, типа той, что вот как раз этой группе «радетелей за нашу и вашу свободу» для чего-то нужно вооружённое восстание само по себе. Причём покровавей… Типа чего мы там добьёмся и под какими лозунгами – плевать, главное «качнуть режим». И подобный подход ему категорически не нравился.

Сентябрь принёс ему некоторое облегчение. Похоже, его действия что-то поменяли в этом мире и, вполне возможно, никакого восстания декабристов здесь не случится. Потому что Александр I в сентябре, практически сразу после бала в Мишкином дворце, убыл на юг. А, насколько помнил бывший майор, по официальным данным он умер от простуды. И это был один из редких фактов о восстании декабристов, которые он помнил… И облегчение он испытал потому, что понятно же – подхватить оную в Питере было куда легче, чем на берегу Чёрного моря. Так что бывший майор понадеялся, что на этот раз с императором всё будет в порядке. Как минимум в нынешнем, тысяча восемьсот двадцать пятом году… Ну не помнил он деталей его смерти и перипетий периода «междуцарствования», поэтому даже не подозревал, что всё идёт как предначертано.

– Я даже не сомневалась, что вы непременно будете здесь, господин Николаев-Уэлсли.

Данька едва не подпрыгнул, но сумел сдержаться и разогнулся, с достоинством разворачиваясь.

– Добрый… вечер, то есть уже почти ночь. В отличие от вас, Аврора, я вас здесь увидеть никак не ожидал. Насколько я знаю – вы должны находиться в Петербурге.

– Да, вы правы, но у меня заболела mammy, и я третьего дня выехала в Выборг… – тут запнулась и вгляделась в его лицо. – Боже мой, в чём это вы? – и, сделав шаг вперёд, она выхватила откуда-то платок и начала осторожными движениями оттирать его щёку и лоб. Данька замер, потом усмехнулся и произнёс:

– Как обычно – в пепле и саже. В моей жизни очень много пепла и сажи, а так же стальной окалины, вонючего креозота и грохота механических молотов. Так что она бесконечно далека от всего того, что вам привычно и что вызывает у вас восторг или умиление.

– Позвольте мне самой решать, что именно вызывает у меня восторг и умиление. – Голос Авроры Шернваль похолодел сразу на десяток градусов. – Вы мне не отец, не брат и пока ещё не жених, чтобы иметь право что-то мне советовать. – С этими словами девушка опустила руку с платком, сделала шаг назад, после чего резко развернулась и пошла в сторону перекинутого на берег трапа.

Данька же ошеломлённо замер. И лишь когда тонкая женская фигурка грациозно сбежала по трапу на причал, после чего быстрым шагом двинулась в сторону коляски, обалдело выдохнул:

– В каком смысле «пока ещё»? – но ответить уже было некому.

В Санкт-Петербург «Ижора» вернулась к вечеру следующего дня. Ночь в Выборге Даниил провёл на борту. Несмотря на то что Корязьев предложил ему заночевать в доме губернатора. Тот настойчиво приглашал их обоих, но капитан отказался, заявив, что не может покинуть своей корабль… Данька, в свою очередь, тоже отказался, заявив:

– Я у вас тут за кочегара, так что мне совсем негоже лезть поперёд вас. А поскольку вы отказались… – он развёл руками.

– Ну, вы уж совсем, Даниил Николаевич, – хохотнул Корязьев 2-й, похоже, весьма довольный изменением своего статуса. До сих пор губернаторы его вниманием явно не баловали. Скорее, наоборот… – Ну какой же вы кочегар? Скорее судостроитель… но воля ваша. Тогда прошу разделить каюту с моим старшим помощником. Я бы вам предоставил свою, но, увы, корабельным уставом это дозволяется только в исключительных случаях или в отношении старшего начальника.

– Да я и не претендовал, – усмехнулся Данька.

После возвращения Данька засел на своём заводе в Сусарах, с головой погрузившись в работу. Судовую установку для первого в мире танкера решили делать на базе машины для «Ижоры». С небольшими усовершенствованиями, конечно, поскольку «ижорская» машина совершенствовалась уже по месту, а новую можно было изготовить сразу в нужном виде… Потому что, несмотря на то что большую часть того маршрута, под который он разрабатывался, танкер должен будет проходить по рекам, – как минимум шестьсот вёрст ему при каждой ходке предстояло преодолевать по Каспийскому морю.

Кроме того, навалилось и много других дел, среди которых было и совершенствование других паровых машин. Например, кое-где в качестве топлива для паровозов и паровых машин начали потихоньку использовать и другие виды топлива – солому, торф и даже уголь. И если с соломой и торфом особенных проблем не было, то вот с углём ситуация была непредсказуемой. Какие-то образцы выдерживали его жар вполне себе нормально, а другие прогорали напрочь… Вследствие чего Данька даже позволил себе пару раз проигнорировать присланные с нарочным от Николая приглашения на балы и приёмы. Так что, когда на пороге его дома появился уже не просто нарочный, а целый офицер и принялся колотить колотушкой в дверь, Данька лишь грустно вздохнул. Дождался… Нет, на самом деле он мог выкроить несколько часов и появиться на обоих примах, но-о-о… короче, была причина, по которой он не хотел этого делать. Причина, в наличии которой он не признавался даже самому себе.

Тем более что пару раз в Питер он всё же выбирался. На посиделки в Гвардейском флотском экипаже… Как бы там ни было – несмотря на свою уверенность, что в этом году никакого восстания вследствие отбытия Александра I на юг не будет, совсем уж он не расслаблялся, предпочитая держать руку на пульсе хотя бы там, где удалось завоевать кое-какой авторитет. А с этим получилось всё достаточно забавно – совместные рассуждения о влиянии пароходов на флот мало-помалу перешли в обсуждение перспектив флота. И на очередных посиделках бывший майор предложил, как он это сформулировал, «провести ревизию» последних достижений в судостроении и орудийном деле, дабы «сформировать концепцию передового военного корабля». И сам первый начал:

– Вот, например, когда мы с великим князем Николаем были в Англии, то один из английских мастеров рассказал нам о композитном кораблестроении, характеризуя его в самой превосходной степени и утверждая, что подобные корабли получаются и легче, и прочнее обычных. Причём сетовал, что испанцы уже давно строят такие корабли, а их лорды адмиралтейства… то есть он обозначил их как «старые пердуны из адмиралтейства», никак не могут договориться хотя бы попробовать. У нас такое есть?

Собравшиеся озадаченно переглянулись.

– Хм… возможно, это не настолько эффективно, как я думал, – осторожно продолжил Даниил, – и получающиеся выгоды не отбивают расходы на освоение данной технологии, но я бы как минимум внёс композитный набор в список для исследования этого вопроса. Хотя бы чтобы разобраться…

– Да-да, несомненно, – закивал Бестужев.

– Тогда далее… паровая машина – тут сомнений ни у кого нет. Но не с колёсным, а с винтовым движителем.

– Да, но винт… – попытался поспорить кто-то, однако Данька вскинул руку, прерывая его.

– Обсудим. Мы же пока просто составляем список. А вообще мне представляется, что недостатки винта при определённых доработках вполне устранимы. Паровая машина Ньюкомена тоже была не то что очень неудобна, но и почти бесполезна в качестве судового двигателя – а посмотрите сейчас? – И он обвёл взглядом присутствующих. Ответом ему был согласный гул.

– Теперь – вооружение. Есть ли какой прогресс в корабельной артиллерии?

– Гаубицы Пексана! – восторженно воскликнул один из мичманов. – Я убеждён, они – будущее корабельной артиллерии! Как и, кстати, береговой.

А бывший майор удивился. В его представлении гаубицы были сугубо сухопутным типом орудий и во флоте могли использоваться максимум для поддержки десанта. Или это были какие-то другие гаубицы?[7]

– Они слишком громоздки и даже на крупных кораблях их не может быть достаточно много, – не согласился с мичманом командир второй роты Мусин-Пушкин.

– Да почему же. Как минимум ими можно заменить все орудия нижней деки…

– Да! Отлично! – вскричало несколько голосов, но в противовес им другие горячо возразили:

– Нет, это неразумно… – после чего началась дискуссия, из которой Даниил с трудом понял, что его представление о том, что боевые корабли парусного флота вооружены десятками вполне себе единообразных пушек, не имеют никакого отношения к действительности. Оказывается, сделать таким образом просто невозможно – корабль перевернётся. Или, наоборот, окажется серьёзно недовооружён. Поэтому раньше, например, на нижнюю боевую палубу, которая именовалась деком, ставили самые крупнокалиберные, то есть тяжёлые пушки, а чем дек был выше, тем пушки становились всё легче и меньше калибром. Но этот подход приводил к тому, что в горячке боя иногда на тот или иной дек подавали из крюйт-камеры бомбы и ядра не того калибра. Более современный подход, который первыми начали практиковать вроде как англичане, заключался в том, что пушки на всех двух или трёх деках имели один и тот же калибр, но зато разную длину ствола. Те, что размещались на нижнем деке – были самыми длинноствольными, то есть самыми мощными и дальнобойными, а чем выше, тем длина ствола становилась короче… А «гаубицы Пексана» – это какой-то новый тип орудий, который стрелял очень большими бомбами, наносящим деревянным кораблям намного большие повреждения, нежели даже самые мощные пушки, стреляющие сплошными ядрами. И сейчас спор завязался вокруг того, на какие корабли в принципе можно будет поставить эти самые «гаубицы» и сколько их на корабль можно впихнуть…

Поняв после получаса жаркого спора, что утихать он так и не собирается, бывший майор решил вмешаться.

– Простите дилетанта, господа… но вот у меня возник вопрос: а зачем вообще нужны пушки более мелкого калибра?

– Ну как же… – загомонили моряки. – Выше плотность огня… обеспечивают большую скорострельность… наносят больший ущерб бегучему такелажу… картечь позволяет противодействовать абордажу…

– Нет, вы не поняли, – усмехнулся Данька. – Я – глупый сухопутный шпак, которому всё нужно разжёвывать. Поэтому поясните мне, чем в морском сражении лучше пять орудий малого калибра, нежели одно максимально большое. Насколько я успел понять, у тех же «гаубиц Пексана» и дальность, и скорострельность, и разрушительное действие снаряда в разы лучше, чем у подавляющего большинства тех орудий, которые состоят на вооружении флота сейчас. Так почему бы не вооружить корабли только ими?

– Понимаете, – со снисходительной улыбкой начал лейтенант Вишневский, – во флоте существуют очень разные корабли. Одни, их называют шлюпы, несут всего десяток-другой пушек. И если все их поменять на «гаубицы Пексана» они просто перевернутся и пойдут ко дну. Другие, их называют фрегаты, несут уже сорок, а то и пятьдесят пушек. Но с ними – аналогично. Линейные корабли же могут нести до семидесяти, восьмидесяти и даже ста пушек…

– Скажите, а шлюпы могут нанести хоть какие-то повреждения линейному кораблю?

– Ну-у-у… какие-то, вероятно, могут. Но крайне незначительные.

– А если их вооружить не десятком-другим обычных пушек, а, скажем, четырьмя-шестью этими вашими «гаубицами Пексана» – ситуация изменится? Вес вооружения, насколько я понял, в таком случае почти не возрастёт, а что с боевыми возможностями? Как я понял – они как раз возрастут. И многократно. – Данька сделал паузу, но в кают-компании повисла ошеломлённая тишина.

Люди, собравшиеся здесь, были воспитаны на концепции «больше пушек хороших и разных». Именно количество пушек определяло силу и боевую мощь корабля. Нет, калибр тоже имел значение, но корабли одного класса имели на вооружении сходные калибры орудий, так что именно число пушек было ключевым. Поэтому во флотах уже давно шла гонка числа орудий – если ещё не так давно линкоры, составляющие главную мощь флота, несли по шестьдесят, семьдесят, восемьдесят орудий, то сейчас уже начали серийно закладываться стопушечные корабли, и вовсю ходили слухи о разработке серийных проектов ста двадцати, а то и ста тридцати пушечных! А тут этот непонятный гражданский вдруг предлагает не увеличить, а наоборот, уменьшить число пушек? Как это? А Даниил между тем продолжал:

– Точно так же фрегаты можно вооружить не сорока обычными пушками, а, например, восемнадцатью «гаубицами Пексана». Это же увеличит их боевую мощь? Или я чего-то не понял? По-моему, концепция «only big guns» тут прямо напрашивается. Особенно учитывая, что, в отличие от английского, основная задача нашего флота не гонять аборигенов в колониях, где применение более малокалиберных пушек ещё как-то может быть оправданно экономически, потому что заряды для них тупо дешевле, а на аборигенов хватит и их, но прямое противодействие вражеским флотам. И чем больше будет в его составе кораблей, чьё вооружение способно нанести ущерб даже линкорам, тем будет лучше. А при таком подходе к вооружению даже лёгких кораблей мы как раз этого и достигнем. Или я чего-то не так понимаю?

С той встречи Данька уходил под гробовое молчание собравшихся… А вот на балах и приёмах он появиться не соизволил. И вот теперь предстояло за это расплачиваться.

– Прошка – открой, – обречённо пробурчал он.

– Сей секунд! – проорал тот, бросаясь к двери. А спустя десяток секунд Даниил услышал испуганное: – Ох ты батюшки-святы!

Бывший майор напрягся.

– Что такое?

– Дык это, Ваша милость – горе-то какой… – всхлипывая, кинулся к нему Прошка. – Государь анпиратор преставились…

– Как?! Где?!!

– Дык это – в Таганроге!

6

– Ваше величество!

– Нет, я сказал! – Николай возвысил голос, так что горячий аргамак под ним тут же заплясал, вследствие чего ему пришлось натянуть поводья и убавить громкости. – Вы, господа, уже всё, что могли, сделали. Это ж надо – полки целые бунтовать вздумали. Да ещё гвардейские! Опора трона, твою мать… И не какой-то иной претендент их за собой повёл, как моя блистательная бабушка, а, стыдно сказать, за Конституцию бунтуют! Чего дальше ждать – гильотин на площадях всех городов страны?!

– Ваше величество, но…

– Нет, я сказал! Теперь я сам буду со всем этим разбираться. Точка!

После чего Николай резко развернул коня и, полоснув взглядом по пёстрой толпе чиновников и генералов, послал его вперёд. В ту сторону, где бурлило и колыхалось людское море. Даниил молча дал шенкеля своему коню и, подняв его в галоп, пристраиваясь сзади-сбоку. Николай, заслышав цокот копыт, нервно обернулся через плечо.

– А ты куда?

– А ты на меня не ори, – огрызнулся бывший майор. – Я ж тебе сказал – до последнего вздоха. Вот и поедем подышим. И вообще – я твой жене обещал…

Николай нервно хмыкнул и покачал головой. Но ничего не сказал. А что тут можно сказать-то?

Информация о смерти императора Александра I поначалу повергал Даниила в шок. Почему? Он же… Это ж… Да как так-то?! Но затем он взял себя в руки и, отправив Прошку в депо, дабы тот передал, чтобы срочно готовили паровоз, быстро оделся, снарядил все три своих двуствольных пистолета и выдвинулся в Петербург.

В Аничковом дворце его встретила суматоха. Николая на месте не было – он ускакал в Зимний, где должен был собраться Государственный совет на оглашение завещания почившего императора. Михаил по всем признакам был там же. Как и Мария Фёдоровна. Ну если она уже прибыла из Гатчины, куда обычно переезжала на позднюю осень и зиму. До начала Святок, на которые она перебиралась под крыло к сыну императору в Зимний. Он же решил туда пока не торопиться. Николаю явно сейчас не до него – фельдъегерь, принёсший весть о кончине Александра I, сообщил, что ему лично никто задачу не ставил, вследствие чего он просто принёс извещение «по списку рассылки», так что, вполне возможно, Николай вообще не в курсе, что Данька уже прибыл. Так что есть время собрать информацию.

Чуть послонявшись по дворцу и собрав оную, Данька двинулся к Александре Фёдоровне, отношения с которой у него были… ну такие. Потому что Николай и Михаил предпочитали приезжать к нему в гости на шашлыки в чисто мужской компании, так что эти поездки точно не добавляли жене Николая благоволения к его персоне. Но, как бы там ни было, урождённая Фредерика Луиза Шарлотта Вильгельмина Прусская была умной женщиной, к тому же железная дорога сразу произвела на неё впечатление, да и пользовалась она ею с момента появления в России довольно часто, при этом прекрасно зная, кто именно спроектировал и построил её на самом деле, а не как это регулярно писали в европейской прессе: «Англичанин построил русским железную дорогу». Так что Данькину полезность она вполне признавала.

Едва Даниил вошёл в гостиную, где находилась будущая императрица со своими фрейлинами, как та, только заметив его, тут же вскочила на ноги и бросилась к Даньке.

– Mein gutter freund, Даниил, – пробормотала она, вцепившись в него руками и заливаясь слезами. – Прошу вас, спасите моего мужа! Не бросайте его. Не дайте ему погибнуть!

– Клянусь вам, ваше величество, я всегда буду рядом с ним, – твёрдо произнёс бывший майор, слегка удивлённый подобной реакцией. Впрочем, она была вполне объяснима – отношения с мужем у прусской принцессы были вполне себе хорошими, так что она очень переживала за него. Увы, несчастная судьба отца Александра I и Николая – императора Павла I исковеркала психику всей семье. И отказ от принятия престола Константином, формально оформленный вследствие морганатического брака последнего, в своей основе имел жуткий страх второго из братьев перед возможным дворцовым переворотом и собственной смертью в результате оного. Николай как-то, слегка расслабившись, рассказал Даниилу, что тот категорически отказывался принимать трон ещё до своего морганатического брака: «Не хочу быть задушенным, как задушили отца…» Вполне объяснимо, учитывая, что последние сто лет будущие императоры и императрицы чаще получали российский престол в результате переворота, нежели путём законной передачи власти. Императрицы Елизавета, Екатерина II и сам ныне почивший император – тому лучшие примеры. Причём Николай сейчас находился в позиции как раз законного наследника, какового во время любого из этих переворотов пришлось бы убить, дабы заполучить трон.

Когда Данька прибыл в Зимний дворец и сумел-таки прорваться сквозь кордоны, потому как его напрочь отказывались пропускать, так что пришлось около часа околачиваться у оцепления из гвардейцев, пока он не увидел проходящего по двору Зимнего Милорадовича и не заорал, привлекая внимание… едва не получив за это прикладом в морду, – Николая уже загрузили по полной. Он постоянно с кем-то встречался, общался, ругался… ну или выслушивал очередного собеседника с чуть ли не показным смирением. И бывший майор решил просто по старой памяти встроиться в этот круговорот. Потому что ждать от него какой-то ощутимой помощи в том, чем занимался новоиспечённый император, было бесполезно – ну не его уровень от слова совсем. Так что Данька варил любимый капучино Николая, регулярно меняя чашки, приносил воду, молча накрывал на стол и убирал посуду, следил, чтобы у него под рукой постоянно была свежая салфетка, дважды принёс ему свежую рубашку и помог переодеться, а один раз вытолкал взашей какого-то слишком ретивого господина… Кто именно это был – Данька не знал, но явно кто-то не из ближнего круга. Потому что ближних он знал всех. Но почему-то этот господин позволил себе вести себя так нагло.

Поздно вечером, когда Николай, шатаясь от усталости, добрёл до своих покоев в Зимнем – нет, не императорских, а тех, которые он занимал, когда по каким-то причинам квартировал у брата, и рухнул на кровать, Даниил молча стянул с него сапоги, помог раздеться и укрыл одеялом. Говорить о чём-то с новоиспечённым императором в таком состоянии было совершенно бесполезно…

Последующие дни облегчения не принесли. Николай по-прежнему даже не жил, а существовал в каком-то круговороте встреч и дел, к вечеру выматываясь настолько, что попытайся Даниил рассказать ему хоть что-то, тот просто уснул бы, решив, что слушает сказку. Поэтому бывший майор просто делал своё дело… и думал над тем, рассказывать ему свой самый большой секрет или нет? Уж больно всё здесь как-то закрутилось… Как там оно было в прошлой истории, Данька не помнил, но здесь Александр чего-то совсем намудрил, не став публично объявлять о том, что его наследником стал именно Николай. Поэтому огромное количество народа в империи по-прежнему считало таковым Константина. Даже среди членов Государственного совета тех, кто был в курсе изменения завещания, оказалось меньшинство. Так что уже к вечеру в Санкт-Петербург начали приходить вести от разных губернаторов о принесении присяги «императору Константину». Слава богу, в самом Питере этого не случилось[8], но Николай всё же решил подождать с присягой и, несмотря на публично озвученное на Государственном совете завещание, отправил к Константину в Варшаву фельдъегеря с письмом, в котором выражал готовность, буде Константин того захочет, отказаться от престола и присягнуть «старшему брату». Так что на какое-то время всё затихло… Ну как всё, судя по слухам, которые доходили до Даниила через знакомых, декабристы как раз вовсю готовились. Пару раз он мельком видел и Сашку Пушкина, который появлялся во дворце вместе с Михаилом, каковой всё это время мотался по Петербургу и окрестностям, появляясь в Зимнем лишь время от времени. Но как-то переговорить с ним Данька не успел… Пока однажды вечером к нему в каморку, в которой бывший майор «квартировал», ещё когда был «казачком» при юном великом князе и в каковой по старой памяти обустроился и сейчас, Пушкин не постучался лично.

– Ты? – удивился Данька, открыв дверь.

– Да, Даниил, – ответил тот, испытующе глядя ему в глаза. – Можно войти?

– Заходи, – усмехнулся бывший майор. Сашка сделал шаг вперёд и удивлённо огляделся.

– Не думал, что ты живёшь в подобном месте.

– Я и раньше тут жил, – пожал плечами Даниил.

– Ну, тогда ты же ещё не был дворянином, – возмущённо произнёс Пушкин. – Неужели Николай не мог для своего верного слуги и соратника подобрать…

– Саш, – мягко прервал Данька, – ты зачем пришёл-то?

Пушкин осёкся и вздохнул, опустив взгляд.

– Вчера принято решение выступать.

– И когда планируете?

Сашка боднул его испытующим взглядом:

– Побежишь докладывать Николаю?

– Пока не знаю, – спокойно ответил Даниил. – Ты скажешь – тогда и решу. Может, и побегу.

Пушкин вздохнул.

– Может, уже и не потребуется, – уныло произнёс он. – Я думаю – уже многие побежали.

– Почему это?

Пушкин вздохнул:

– Ты же знаешь, что Николай, несмотря на оглашённое завещание Александра I, отправил фельдъегеря с письмом к Константину, в котором предлагал, если тот пожелает отодвинуть в сторону завещание, отказаться от короны и принести присягу Константину как императору.

– Ну да – об этом все знают…

– Так вот – ответ пришёл. Константин не только снова отказался от короны, но ещё и едет в Петербург, дабы принести присягу Николаю как императору. И будет здесь через три-четыре дня.

– Оба-на! – не удержался от возгласа Даниил. – А как это так быстро всё получилось?

– Так фельдъегеря отправили на пароходе, на котором ты в Выборг ходил… – Даниил понимающе кивнул. Ну да – на пароходе, учитывая, что тот может развить до тринадцати узлов, а узлов двенадцать держать почти сколь угодно долго, получается весьма быстро. Ну, если в шторм не попасть… К тому же «Ижора» пароход небольшой – он и по Висле до Варшавы подняться сможет. Ну, или, если там на пути встретится какой низкий мост, просто подойти куда поближе… С лоцманом, конечно, но это вот ни разу не проблема. Лоцманов на Висле хватает.

– Туда-то он пробился, а обратно сумел дойти только до Ревеля – лёд, – продолжил между тем Пушкин. – После чего фельдъегерь рванул «под колокольцем» в Петербург, а Константин поехал дальше в карете со своими конвойцами[9]. – Сашка вздохнул. – Вот у наших и раздрай. Одно дело сыграть на противостоянии братьев, убедив кого-то из них пойти на принятие Конституции, а другое – прямой переворот с убийством как императора, так и, возможно, его брата.

– Ой, как будто заговорщиков, умысливших против Павла, это остановило? – хмыкнул Данька. И тут Пушкин буквально дословно процитировал «либероидов» из оставленного бывшим майором будущего:

– Ты не понимаешь – это другое! – оскорблённо вскинувшись, заявил он.

– Ой ли? – прищурился Данька. – Знаешь, я вот тут сидел как-то и вспоминал некоторых наших с тобой знакомцев из этого твоего общества… и как-то вот сложилось у меня впечатление, что кое-кому из них на будущее России по большому счёту наплевать. Им просто бунт нужен. Кровь. Никогда не думал, кому именно бунт в стране нужен? То есть чьи уши за подобным желанием могут торчать? Какого зверька? Какой страны? Не надоело ещё вам быть мальчиками на побегушках у явных врагов России?

Сашка гордо вскинулся:

– Не знаю, о чём ты говоришь, но я твёрдо уверен, что большинство наших соратников искренне радеют за судьбу страны и…

– Но не все, – прервал его бывший майор. – Или ты готов поручиться за каждого?

Пушкин осёкся и насупился.

– Вот то-то и оно, – вздохнул Даниил. – Слова-то, может, звучат и хорошие, да и мысли не сказать чтобы все плохие, но как-то так получается, что при любом бунте основную выгоду получит кто угодно, только не наша страна. Смуту помнишь? Сколько лет из неё страна выходила? А Пугачёвский бунт? Сколько после него производство на Урале восстанавливалось? Так что, мне кажется, что лучше бы нам, дворянам, вспомнить о такой дворянской добродетели, как верность. Наши предки кого на Земском соборе выбрали, кому присягали? Романовым? А что последние сто лет творится – переворот за переворотом! Где дворяне верность-то оставили – выбросили за ненадобностью под благовидными предлогами? И что следующее выбросим? Честь? Совесть? Разум…

Когда Пушкин ушёл, Даниил собрался и вышел из дворца. Сегодня был вторник, то есть день «посиделок» в кают-компании Гвардейского флотского экипажа. И Данька вознамерился сделать всё, чтобы моряки завтра не вышли на Сенатскую площадь… ну или куда там собираются выходить. Основную часть тех, кто всё-таки решился выходить, переубедить точно не удастся, а вот кого-то из моряков можно попытаться…

Когда он около трёх часов утра вернулся, его перехватила парочка солдат в форме Железнодорожного батальона (что его, кстати, весьма удивило) и отконвоировала к Николаю. Тот ждал его в одиночестве.

– Ты где был? – мрачно спросил его уже, считай, действующим император.

– В Гвардейском флотском экипаже, – спокойно ответил Данька.

– И как? Завтра тоже с ними собрался на Сенатскую выходить?

– Я – нет, – криво усмехнулся бывший майор. – И если ты пошлёшь кого-то в Экипаж – они тоже не выйдут. У них сейчас полный раздрай в мыслях…

– Вот как… – Николай задумался, но затем вновь упёр взгляд в Даниила. – Почему ты мне ничего не сказал?

– О чём? – тоскливо вздохнул бывший майор. Вот чёрт – похоже, он вляпался. И теперь о нормальном общении с Николаем можно забыть. Ну, если не придумать чего-то совсем уж запредельного… – О том, что люди собрались подумать о будущем страны и путях её развития – так это ни разу не преступление.

– О подготовке бунта!

– Так они начали его готовить совсем недавно. Когда умер твой брат. И я именно поэтому рванул в Экипаж. Чтобы вправить им мозги! – тут бывший майор сделал паузу и чуть прикрыл глаза, собираясь с духом, после чего тихо продолжил: – Потому что я про них в учебнике читал. Истории СССР. За седьмой класс…

Взгляд Николая стал озадаченным.

– Истории чего?

– Союза Советских Социалистических Республик. Было такое государство. После падения Российской империи образовалось. В тысяча девятьсот двадцать втором году. По территории – та же Российская империя, только без Польши, Финляндии и Аляски. Но зато со Средней Азией…

Николай завис, обалдело уставившись на Даниила. Тот устало усмехнулся.

– Знаешь, я тебе потом всё более подробно расскажу. Если переживём завтрашний день. Договорились?

– Э-э-э… хорошо, – выдавил из себя Николай. Потом его взгляд слегка прояснился, и он потряс головой. – Уф… ладно. Иди-ка ты спать. И я лягу. Хоть пару часов подремать надо.

Данька молча кивнул и, поднявшись, двинулся к двери.

– Дань… – короткий возглас Николая остановил его у самой двери.

– Ты со мной? – тихо спросил тот спустя пару мгновений. Бывший майор повернулся к новоиспечённому императору и улыбнулся.

– До последнего вздоха. Даже если он для нас случится сегодня. А ты разве сомневался?

Николай тяжко вздохнул и потёр лицо ладонью. После чего махнул рукой.

– Ладно – иди…

Утро началось ночью. Даниил проснулся через полтора часа от грохота сапог и приглушённых ругательств. Быстро растерев глаза кулаками и молча посетовав на то, что в Зимнем пока не было никакого водопровода и канализации, так что его обитателям приходилось обходиться ночными горшками и тазами с кувшинами, но в его каморке не было ни первого, ни второго, Данька ловко накрутил портянки и, сунув ноги в сапоги, выскочил из своей комнатушки. Николай уже не спал. Он стоял в плотной толпе придворных и о чём-то напряжённо разговаривал с Милорадовичем и Аракчеевым. Может, он и вообще не ложился… Бывший майор оглядел всех присутствующих настороженным взглядом и снова нырнул в каморку.

Пистолеты были на месте. Все три. Он быстро зарядил их и, надев «сбрую», сунул два из них в кобуры. А ещё один, поколебавшись, за ремень. Предохранителя у пистолета не было, но курки были спущены, прижимая капсюли, так что опасность самопроизвольного выстрела была не слишком большой, а вот два лишних выстрела в нынешней ситуации могли многое решить.

Людей в Зимнем прибавилось, причём и военных тоже, так что уже примелькавшиеся мундиры лейб-гвардии Железнодорожного и Сапёрного батальонов оказались изрядно разбавлены мундирами других частей. Но среди них не было ни одного гвардейского. Данька вздохнул… что ж, теперь понятно, почему, даже зная о выступлении, Николай не задавил восстание ещё вчера. Похоже, даже на гвардию полностью положиться нельзя – ну да он встречал на посиделках будущих декабристов довольно много народа в гвардейских мундирах. Так что, скорее всего, Николай ещё со вчерашнего дня, когда «многие побежали», начал лихорадочно собирать под свою руку все части, на которые он может положиться, но какой-то перевес у него образовался только к утру.

Даниил подошёл поближе, Николай, заметив его, коротко кивнул, после чего бывший майор проскользнул сквозь кордон и занял ставшее за эти несколько дней уже привычным место за правым плечом новоиспечённого императора… поймав сразу пяток раздражённых взглядов. Вот не зря он всегда не любил торчать совсем рядом с Николаем – клубок змей здесь, а не светское общество.

– Государь! – В зал, в котором они находились, влетел седой гусарский полковник, в котором Данька с огромным изумлением узнал Дениса Давыдова. Пересекались они с ним пару раз и один из этих раз даже зацепились языками и очень приятно пообщались… о поэзии, естественно, а о чём ещё? – Измайловцы остались в казармах, – возбуждённо доложил он.

Николай кивнул и задумался:

– Это хорошо… сколько сейчас человек на Сенатской?

– Около двух тысяч, – тут же доложил Милорадович.

– А у нас?

– Пока где-то порядка шести. Но подошли ещё не все вызванные части. – Николай молча кивнул, а затем внезапно резко развернулся к Даниилу.

– Ну что скажешь, старый друг? Что посоветуешь делать? Смести бунтовщиков артиллерией или ударить в штыки?

Даниил замер. Десятки взглядов скрестились на нём. По большей части злые, а кое-какие и ненавистные. Потому как такой вопрос императора, да ещё с подобным обращением – дорогого стоит!

– Может… поговорить? – но его предложение тут же потонуло в возмущённом гуле голосов. Однако Николай раздражённо вскинул руку, и гул мгновенно утих. Хм, а мальчик-то вырос… эвон как людей строит.

– С кем? И о чём? Они сделали свой выбор, предав меня и своих предков.

– Офицеры – да, а солдаты? – не согласился Данька. – Они ж не по своей воле вышли… ну большая часть, а повинуясь командам. Большинство вообще не поняли, куда и зачем они идут, и считают, что они вышли просто принести присягу новому императору. Какому-то из…

– Да как вы смеете… – тут же взвился кто-то из придворных, но Николай резко развернулся и ожёг его взглядом. Отчего тот мгновенно осёкся.

– И зачем? – негромко спросил Николай, вновь разворачиваясь к Даниилу.

– А нечего попусту кровь русскую лить. Нам вон сколько земель заселять надо – Сибирь, Причерноморье, Аляску с Калифорнией. Так что раз уж провинились – пускай едут и заселяют. А от мёртвых никакого толка.

– Ваше высоч… – возмущённо начал Милорадович, но Николай резко дёрнул подбородком, и генерал запнулся и сразу исправился: – Кхм… Ваше Императорское Величество, я считаю, что вам ни в кое случае нельзя подвергать свою жизнь…

Однако Николай не стал его дослушивать, а резко развернулся и двинулся в сторону лестницы. И вся толпа ломанулась за ним.

Выйдя из дверей, он коротко бросил:

– Коня… – и один из сапёров бегом подвёл ему под уздцы белого жеребца. Придворные заволновались, рассыпались по сторонам, начав цепляться ко всем конным, кого только успели заметить, а перед Николаем выскочил какой-то полковник, которого Данька не знал.

– Ваше величество, позвольте мне…

– Нет, Стюрмер, не позволю, – коротко бросил новоиспечённый император, но тут ему навстречу выскочил уже на коне генерал-адъютант Фредерикс, командир лейб-гвардии Московского полка, как стало понятно к текущему часу, составившего основу бунта. Его Данька как-то видел издалека… Впрочем, ему сейчас было не до этого – он был занят тем, что искал коня себе. Слава богу, недолго. Один из унтеров Сапёрного батальона, заметив, как бывший майор нетерпеливо оглядывается, понял всё правильно и, спрыгнув со своего коня, подвёл его к Даньке. Сапёры были в курсе их взаимоотношений с Николаем – успели насмотреться и здесь, и на Урале.

– Ваше Императорское Величество, – начал Фредерикс, – я считаю своей обязанностью…

– Я сказал – нет! – молодой император аж рявкнул в раздражении. – Хватит! Я решил! Я сам поеду и буду говорить со своими солдатами. Точка…

Они с Николаем легким галопом вылетели на Адмиралтейскую набережную и двинулись по ней в сторону Сенатской площади. Когда всадники приблизились к шумящей толпе, Даниил дал шенкеля своему жеребцу, выскакивая вперёд, после чего громко проорал:

– Дорогу императору!

Толпящиеся зеваки обернулись и тут же порскнули в сторону, потому что Данька и не подумал снижать ход коня. Так что ещё через несколько секунд они вылетели на Сенатскую прямо за спинами солдат, окруживших не совсем ровный строй бунтовщиков.

– Расступись! Дорогу императору! – снова проорал Данька, направляя своего коня в промежуток между двух рот. Солдаты слегка замешкались, но на них рявкнул какой-то быстро сориентировавшийся унтер, и они так же прянули в стороны, освобождая проход. И сразу после того, как они с Николаем выскочили перед Медным всадником, Данька натянул узду и пропустил Николая вперёд, одновременно останавливая коня. Скакать дальше было некуда – прямо перед ними выстроились сбитые в неровное каре ротные коробки солдат лейб-гвардии Московского, Гренадёрского полков и остальных частей, присоединившихся к восстанию.

Николай придержал коня и привстал на стременах:

– Солдаты! К вам обращаюсь я… да-да, именно к вам! Потому что ваши офицеры погрязли в измене. Они обманули вас…

– ДА-ДАХ!

Николай резко обернулся. Данька согнул руку и лихо сдул с верхнего ствола дымок, а долговязый тип в гражданской одежде, до его выстрела тщательно целившийся в Николая, вместо этого в настоящий момент валялся и стонал на покрытой позёмкой брусчатке площади, зажимая правое плечо.

– Унтера! Обеспечить порядок! – взревел Данька. – Император говорить будет. А то изменникам, которые вас на эту площадь вывели, – правда глаза колет. Вот они и хотят его величеству рот заткнуть! Исполнять!

Николай несколько мгновений напряжённо смотрел на Даньку, после чего едва заметно кивнул и снова развернулся к стоящим в ротных коробках солдатам.

– Солдаты земли русской, ещё не так давно все мы вместе, все мы стояли грудью перед нашествием двунадесяти языков…

Николай говорил хорошо. Смело. Громко. Убедительно. Бывший майор реально гордился учеником… а как его ещё можно назвать-то? Сам ведь растил – и сказки рассказывал, и со школьными предметами разбираться помогал, и планеры вместе клеил, и славу от расширительной пули отдал, и вместе с ним с Ламздорфом «воевал» до самой общей победы, и пистолет в том нападении вестфальцев вовремя в руки сунул, и всю поездку по Англии на мозги капал, и под Угумоном брата Наполеона уступил, хотя вполне мог сам его снять. Ой, да сколько всего было сделано, чтобы этот высокий, красивый парень в нормального человека вырос, а не стал каким-нибудь мажором, и немалый авторитет в обществе получил… Он даже заслушался, поэтому едва не упустил кого-то из офицеров, который, вырвав у стоящего рядом заслушавшегося солдата ружьё, с остервенелым лицом сделал выпад в сторону говорившего императора.

– Ах ты ж… ДА-ДАХ! – выкрик, прыжок с коня и выстрел почти слились воедино.

– Государь ранен! – завопил кто-то. И в следующее мгновение стоящие ровными рядами ротные колонны всколыхнулись и-и-и…

– Скрутить изменников… Они в Государя стреляли… Хватай их ребятушки… Государь волю обещал, а они его убить хотели… – взбунтовавшиеся солдаты, мгновенно превратившись в толпу, набросились на тех, под командой которых всего несколько часов назад они выходили на эту площадь. Николай же, привстав на стременах, повелительно прокричал:

– Не убивать! Не берите грех на душу! Изменников надобно судить и поступить с ними по закону! – после чего выпростал из стремени одну ногу и, перекинув её через луку седла, соскользнул на бурсчатку и присел рядом с Данькой.

– Сильно задели?

– Ерунда… – зло пробурчал бывший майор, торопливо перетягивая ногу куском ткани, который оторвал от нательной рубахи. Ну что за идиот – не озаботился перевязочным материалом. – Царапина.

– Да уж вижу, – хмыкнул Николай, после чего покосился через плечо, пожевал губами и произнёс: – Ну-с, с бунтом, как я вижу, – покончено. Последнего вздоха ни у тебя, ни у меня во многом благодаря тебе – не случилось, так что… ты там обещал мне кое-что рассказать.

– Про что это? – попытался сделать вид, что ничего такого не было Даниил, кляня себя за то, что не выдержал и проговорился-таки. Был же, наверное, какой-то способ всё разрулить не болтая, был… но вчера он его найти не смог. Устал, был эмоционально опустошён после тяжёлого и долгого спора в Экипаже – и на тебе! Проговорился.

– Про этот твой Союз соци… уж не помню каких там республик. Который после империи в тысяча девятьсот двадцать втором году образовался. – Николай сделал паузу и серьёзно посмотрел на Даньку. – Ты вот что – отправляйся к себе. А я… сегодня и ещё пару дней я, судя по всему, буду сильно занят – так что у тебя будет немножко времени подлечиться. А вот потом готовься – вызову в Зимний и с живого не слезу.

Часть III

Россия сосредотачивается

1

– А это тоже оттуда, из будущего?

– Да.

– И как это называется?

Данька поднял голову и посмотрел на… императора всероссийского Николая I, сидящего напротив него с крайне любопытным выражением лица, после чего вздохнул.

– Линимент бальзамический по Вишневскому. Антибактериальное и вяжущее средство, ускоряющие процессы регенерации.

Что такое бактерии и регенерация, Николай сейчас, спустя несколько дней их почти непрерывных разговоров, уже знал. Ну как непрерывных… Первую половину дня новоиспечённый император проводил в делах – по итогам бунта велось серьёзное расследование, кроме того, вовсю шла подготовка к коронации, которая по традиции должна была пройти в Москве, в каковую убыл Михаил, назначенный ответственным за сие весьма важное мероприятие, плюс Николай активно занимался расстановкой своих людей на ключевые посты. Он и Даньку попытался с ходу ввести в Государственный совет, сделав графом. Прям на Госсовете в присутствии Константина об этом заявил. А когда его попытались остановить – взбеленился и наорал на присутствующих:

– Мой papa своего брадобрея графом сделал, а я того, кто меня от штыка бунтовщика грудью заслонил, не могу?! Да ещё и, если вы, господа, помните, он Россию в число самых технически развитых держав вывел…

Так что к Даньке он заявился с гербовой грамотой наперевес. От чего бывший майор пришёл в ужас. Потому что, во-первых, представил, какая волна ненависти на него обрушится, и, во-вторых, у него ну совсем не было времени на то, чтобы заседать во всяких советах… Но от «графа» ему отвертеться так и не удалось. А вот от места члена Государственного совета отбиться получилось.

– Ну сам подумай, Николай, – мне железные дороги строить надо, ту, что между двумя столицами уже вот-вот стройку запустим… заводы новые – нефтеперегонный, паровых машин в Нижнем ещё достраивается, сантехники… Зимний и Аничков дворцы ты, опять же, вот сам же и приказал мне такой же канализацией и водопроводом оборудовать, как это в Мишкином дворце сделано. А это ж убиться, какие площади! Плюс явно это не последняя такая работа будет… Ну откуда у меня время будет в этом твоём Совете торчать? Тебе же явно просто моего присутствия на заседаниях будет мало – ты ж меня явно ещё и нагружать начнёшь всяким разным! Или ты предлагаешь ничего из перечисленного не делать? Если да – так я не против. Буду сидеть – разговоры разговаривать, только вот дела стоять будут.

Так что Николай, хоть и скрепя сердце, согласился с его доводами. Однако заявил, что когда «граф Николаев-Уэлсли» немного разберётся с делами – они ещё вернутся к этому вопросу… А потом они запирались в его покоях, и Даниил начинал свой рассказ.

Плавного повествования не получилось. Николай как будто вернулся во времена своего детства. Он восторженно ахал, охал, перебивал бывшего майор вопросами, взмахивал руками… но, когда они перешли к конкретике, выяснилось, что на большую часть наиболее животрепещущих вопросов ответов у Даниила нет.

– То есть ты не знаешь, когда состоится новая война с Османской империей?

– Ну я же тебе уже говорил: единственное, что я помню, – это война тысяча восемьсот семьдесят восьмого года. Когда нашим удалось освободить Болгарию. Были ли какие-то раньше – не помню… ну, за исключением тех, что мы с тобой уже изучали здесь.

– А когда мы разобрались с Кавказом?

– Да до конца никогда, – вздохнул Даниил. – У нас и в тысяча девятьсот девяносто третьем война с Чечнёй была, и в двухтысячном… А если что поближе к нынешнему времени брать – так Лермонтов в Пятигорске на дуэли в тысяча восемьсот сорок первом погиб, как раз служа на Кавказе.

– Лермонтов?

– Поэт такой и офицер. Гусар вроде… – год смерти Лермонтова бывший майор запомнил, потому что был однажды с Марьяной по путёвке в военном санатории в Минводах и ездил из него на экскурсию в Пятигорск. А посещение могилы Лермонтова было в подобных экскурсиях обязательным пунктом. – Именно он, кстати, «Бородино» написал.

– Вот как… Значит, все остальные стихи и песни тоже не твои?

– Ну да…

– Хорошо, а сколько будет править Мохаммед-шах и кто получит корону после него?

– Не знаю.

– А какую политику будет проводить Карл Х?

– М-м-м… а кто это?

– Король Франции.

– Не знаю.

– Когда отойдёт от дел Меттерних?

– Не знаю… – в конце концов Данька не выдержал и слегка психанул. – Да пойми ты, там, в будущем, я был всего лишь майором, причём интендантом. На складах служил. Занимался учётом и содержанием артиллерийского вооружения и боеприпасов. Причём склады эти располагались в лесах под Челябинском. Всё! Ну откуда я могу знать ответы на твои вопросы?

Николай озадаченно замер:

– А-а-а… зачем там склады? У вас часто восстают киргизы?

– Кто? – удивился бывший майор. – А-а-а… нет. Киргизия – уже тридцать лет как отдельное государство.

– И вы с ним воюете?

– Да нет же… склады были построены, ещё когда мы были в одном государстве. А в глубинке… да хрен его знает. Наверное, чтобы скрыть их от американцев.

– От кого?

– Ну-у-у… здесь пока это называется Северо-Американские Соединённые Штаты.

Николай удивлённо вскинул брови:

– А чем вас так напугали эти дикие люди? Это ж мелкая отсталая страна…

Даниил вздохнул:

– Это сейчас они – мелкая отсталая страна, а в будущем – сильнейшее государство планеты. СССР с ними почти пятьдесят лет бодался и в конце концов проиграл – распался на куски.

Молодой император удивлённо покачал головой:

– Однако… но всё равно я не понял, зачем скрывать от них склады в уральских лесах? Зачем им вообще знать, где какие у нас склады? Как они в принципе могут быть нашими противниками, если между нами и ими вся Европа, а потом ещё и Атлантический океан?[10]

Данька хмыкнул и начал рассказывать. Об отгремевших войнах, о военных блоках, о разведывательных спутниках, о крылатых и баллистических ракетах, о химическом, ядерном и бактериологическом оружии и мировых эпидемиях, как возможном результате утечки оного или даже намеренном заражении… Николай слушал заворожённо. А когда бывший майор закончил, почти минуту молчал, потом шумно фыркнул и потёр лицо ладонями.

– Боже мой, и как вы там живёте – десятки миллионов погибших в войнах, эти ваши бомбы-ядра, отравляющие газы, искусственные болезни, убивающие людей по всей планете. Господи, мы-то надеемся, что жизнь наших потомков будет более счастливой, а всё, оказывается, идёт в обратную сторону!

– Ну не совсем так, – слегка смутился Даниил. – На самом деле жизнь там у нас не так и плоха. И люди по большей части живут куда лучше и дольше. Лет по семьдесят-восемьдесят в основном… То есть в среднем мужики что-то под семьдесят, а женщины под восемьдесят, но это если вообще всех брать – и младенческую смертность, и в зрелом возрасте от разных причин… Да и живут куда богаче. Машины, почитай, в каждой семье, в магазинах, опять же, всё есть – и мясо какое хочешь. Не только свинина и говядина, но и страусятина там или индюшатина. И фрукты разные – от яблок и апельсинов с бананами и до авокадо со всякими там киви и манго.

– Киви?

– Это фруктина такая… зелёненькая в пупырышках. Сочная. Мне не слишком нравится, а дети с удовольствием кушают… В магазине на станции почти всегда были, так что когда внуки приезжали – мы их иногда баловали. А вот манго продавались только сушёные. Свежие Марьяна лишь иногда из Екатеринбурга или Челябинска привозила. Но тоже почти всегда только внукам.

– Уф-ф-ф… – шумно выдохнул Николай. – Что-то я ничего про это ваше будущее не понял. Давай так – займёмся полезным. Садись-ка и опиши всё, что мы можем использовать здесь и сейчас. Ну или в скором будущем… По разным направлениям – военное дело, медицина, строительство… ну и так далее.

– Да мало что можем, – вздохнул бывший майор. – Я уже и так стараюсь как могу, но для меня все наши текущие возможности – прям седая древность. Я про то, что сейчас можно применять, ничего особо и не знаю. А то, что знаю, – очень сильно приходится адаптировать…

Николай скривился:

– Понял. Но ты всё равно напиши. Вместе подумаем. А ещё – про персоналии, кого вспомнишь. Кто толковый, кто враг, кто предатель. Ну и вообще что вспомнишь о политике – с кем мы дружили, с кем воевали, чего добились, чего просрали. Короче – пиши что можешь.

– Хорошо, тогда я домой поеду… Но только чтобы без всяких Госсоветов!

– Да понял я, понял…

Следующие недели Даниил безвылазно сидел в Сусарах и писал. Потом читал. Зачёркивал, правил, сминал бумагу в комок и выбрасывал в таз, стоящий под столом. А когда он заполнялся – лично сжигал и садился писать снова… После его отъезда в Сусары Николай взял паузу и в следующий раз приехал в субботу. Весь вечер читал то, что написал Данька, после чего терзал его расспросами, а затем велел писать дальше. В том числе и ответы на вопросы, которые возникли у него после прочтения. Но не только.

– Ты давай пиши, – настойчиво говорил Николай. – Больше пиши. Даже если чего не знаешь – всё рано пиши. Своё мнение пиши. У тебя в голове столько всего разного, что даже на вполне обычные вещи у тебя взгляд другой. Да и жизненный опыт тоже… ты ж сам говорил, что там у себя восемьдесят лет прожил. Вот и давай – реализуй этот свой жизненный опыт.

Вот Данька и писал. Ну, насколько мог… Потому что вслед за Николаем в Сусары потянулись визитёры. Свитские заприметили отношение новоиспечённого императора к своему бывшему крепостному – графа дал, мотается к нему день через день, причём один… без свиты – и самые ушлые рванулись устанавливать отношения. Чем приводили Даниила прямо-таки в бешенство. Ему ж работать надо, а тут – один за одним! И каждого встреть, поулыбайся, пообщайся, светскую беседу проведи… а кое-кто всем этим не заморачивался – сразу начинал всякие гешефты предлагать. Мол, поспособствуй – выпроси у Государя того-этого… и будет нам с тобой счастье. Ох как у бывшего майора руки чесались шугануть таких гостей… но он этого не делал. Наоборот – благожелательно улыбался и… расспрашивал. Кто ещё в этих гешефтах участвовал, кто и как прикрывать будет, ежели всё раскроется, куда денежки прятать планируется… А проводив, шёл и писал. Не только про будущее и свои мысли, но и всё, что узнал от этих гешефтмахеров. Тем более что они не только про свои дела и желания рассказывали, но и про других. Как тех, кто уже приезжал к Даниилу, так и тех, кто только собирался. Ну или не собирался, но свои гешефты делать хотел.

А затем в очередную субботу приезжал Николай, читал написанное… и ругался. Прям орал в голос. И рвался в Петербург, чтобы немедленно прижать всю эту шушеру к ногтю. Так что бывшему майору приходилось буквально держать его за штаны. Потому что устраивать кровавые разборки с большей частью «света» сразу после неудачной попытки дворянского бунта – то такое. Сначала надобно с последствиями бунта разобраться, явных противников придавить, основную часть дворянства перетянуть на свою сторону, сил набрать, своих людей расставить по местам, дать им укорениться… ну и так далее. Хорошо, что Николай, в принципе, был адекватным и потому всё это понимал. Так что совсем уж героических усилий Даниила на всё это не требовалось.

Так прошли декабрь и январь. Все празднества по случаю траура по умершему императору, а также бунта и идущего расследования были отменены – более того, Николай объявил, что все деньги, которые двор ранее тратил на Рождественские и Крещенские гулянья, пойдут в учреждённый им специальный фонд, средства которого будут направлены на «воспомоществование крестьянам, вследствие малоземелья переселяющимся на новые земли». А также объявил, что повелел на всех землях, принадлежащих императорской семье, не позднее первого января следующего – одна тысяча восемьсот двадцать шестого года освободить от крепости всех крестьян и открыть им возможность переселения на «кабинетные» земли на Урал, в Сибирь и на побережье Чёрного моря. Ну и что он призывает всех дворян последовать его примеру. А также заявляет, что с первого января следующего года учреждает особый Комитет, который будет разрабатывать крестьянскую реформу. Так что он предлагает любому подданному, которого волнуют подобные вопросы, – подавать в этот Комитет свои предложения…

Между тем расследование преступлений «бунтовщиков» шло своим чередом. Несмотря на заметно меньшую численность восставших, на этот раз подход к руководителям восстания оказался более суровым. Всё шло к тому, что к смертной казни будет приговорено не пять, а одиннадцать человек, причём четверо из них даже не были на Сенатской площади. Как выяснилось, кроме того, что в Петербурге, готовилось восстание ещё и на юге империи. Причём там, судя по весьма скупым рассказам Николая, ситуация сложилась как бы даже и не хуже, чем в столице. Потому как и с численностью, и с требованиями к властям, и с решительностью насчёт пролития крови – всё оказалось куда печальнее. Представители Южного общества были категорически настроены на установление Республики любой ценой и в своих руководящих документах прямо заявляли о желательности полного уничтожения императорской семьи и установления «революционной диктатуры» с применением к несогласным самых суровых мер воздействия. Более того, руководитель Южного общества Павел Пестель прямо восхищался «якобинским террором» и призывал действовать «не менее решительно и беспощадно»… Эти рассказы Николая приводили бывшего майора в некоторую оторопь, потому что ни о каком Южном обществе он не помнил напрочь. И все его воспоминания о декабристах ограничивались только лишь их стоянием на Сенатской площади… ну и пятью фамилиями казнённых. Но вся эта суета по большому счёту Даньку не касалась. Он писал.

К марту оформились первые результаты их совместных с Николаем регулярных посиделок. Во-первых, Николай переиграл все предварительные договорённости, решив отозвать выданное ещё Александром I разрешение на создание частной компании по строительству железной дороги Санкт-Петербург – Москва и решив строить её за государственный счёт. Что бывший майор горячо поддержал. Недаром ведь, что в СССР, что в Российской империи, что в РФ все железные дороги были государственными. Если во всех трёх очень разных по своему строю государствах отчего-то пришли именно к таком решению – значит, было за этим решением нечто серьёзное, важное при любом государственном устройстве. А ещё данное решение позволяло немного переработать проект будущей дороги… Так что он с огромным удовольствием, кстати, отодвинул немного в сторону свою «писанину» и занялся подготовкой нескольких партий, которым предстояло провести окончательную трассировку маршрута дороги, а также с головой окунулся в переработку плана строительства. Если всё получится – Николаевская… ну то есть Александровская железная дорога (принятое название решили не менять – Николай заявил, что эта дорога будет лучшим памятником брату) здесь появится на четверть века раньше, чем в прошлой истории! Во-вторых, они с Николаем наконец-то определились, что делать с солдатами взбунтовавшихся полков. Когда новоиспечённый император узнал о больших запасах золота на Аляске и в Калифорнии, идея отправить провинившиеся полки в ссылку – родилась сама собой. Причём основной упор было решено сделать именно на Калифорнию. Потому что без серьёзной кормовой базы организовывать добычу золота на Аляске было невозможно. Так что и золотая лихорадка в Калифорнии здесь так же должна была начаться лет на двадцать пораньше. Ну, если у них всё получится именно так, как они планируют… В-третьих, у них после всех этих бесед наконец-то начала вырисовываться система народного образования… по мнению бывшего майора крайне отсталая, но, когда он озвучил эту свою точку зрения, Николай на него наехал – мол, либо такая, либо вообще никакой.

– Ты пойми, сейчас массовую начальную школу иначе, нежели чем церковно-приходскую сделать невозможно. Ресурсов нет. Совсем… Или, может, железную дорогу до Москвы пока строить не будем? – Молодой император прищурился. А Данька насупился.

– Ну вот то-то… – Николай вздохнул. – Мы с Канкрином каждую неделю по шесть-семь часов сидим – голову ломаем. Денег ни на что не хватает. Даже не представляю, как Александр со всем этим справлялся. Тришкин кафтан какой-то …

– Вот поэтому и надо железные дороги строить, – наставительно произнёс Даниил. – Железные дороги – локомотив экономики! Экономику разовьём – количество денег увеличится.

– То есть школы пока открывать погодим?

– Да как же погодим-то?! – вскинулся бывший майор. – Откуда мы тогда людей набирать… а-а-а, блин – всё шутишь.

– Да какие уж тут шутки, – уныло вздохнул Николай. – Просто либо задействовать ресурсы церкви, либо никакой массовости. Максимум по сотне-другой новых школ будем в год открывать в городах и богатых поместьях, причём не столько государственным радением, сколько попечением благотворителей – и всё. Денег в казне нет…

– Так на церковь-то находятся, – сердито пробурчал Даниил. Николай с насмешкой уставился на бывшего майора. Данька отвернулся. Ну да – херню спорол. Религия даже в покинутом им будущем оставалась не столько «опиумом для народа», сколько мощнейшим инструментом национальной консолидации. Недаром все эти «ребята-соросята» так остервенело атаковали вроде как «отсталую» и «никому не нужную» русскую православную церковь – никаких денег не жалели! Десятки миллионов вбрасывали, чтобы поддерживать поток материалов про «попов на „Мерседесах“» и «часов за десятки миллионов». Нет, нельзя сказать, что ничего подобного не было – было, но если посчитать, сколько вбрасывалось в раскрутку и выведение «в топы» любого подобного фактика – оторопь берёт. А если вспомнить, сколько влили ресурсов и сил в создание отдельной украинской церкви… Если церковь «отсталая» и «никому не нужная» – зачем такие расходы? И почему тогда те же американские президенты не откажутся от своих регулярных «молитвенных завтраков»? Даже в XXI веке. То есть русскую церковь – заклеймить, растоптать, разорвать, а наше – не тронь, так, что ли?

– Значит, так – программа для этих школ на тебе.

– Да я…

– Не спорь! – возвысил голос Николай, но затем слегка сбавил тон: – Ну подумай – кому я ещё могу это поручить? К тому же всё делать самому не надо. Я учрежу целый Комитет – введём туда Карамзина, батюшек, кто поистовей насчёт народного образования – такие есть, поверь, кого из педагогов… но главным будешь именно ты.

– Да почему я-то?!

– Потому что ты лучше всего понимаешь, кого мы должны получить на выходе, – жёстко отрезал Николай. – Не просто грамотного работника, но и верного. Сам же рассказывал о скорой «Весне Европы». Сколько там таких «просто грамотных» с горящими глазами на баррикады рванут? Такого же в России хочешь? Только ведь у нас так гладко, как в Европе, не пройдёт. У нас всё как в твоей этой Гражданской войне начнётся. Как там ты мне песню из вашего «хорошего» будущего напел: «Русские рубят русских…»? А у нас там уже Крымская война на носу. И чем всё закончится?

Бывший майор сердито зыркнул на молодого императора, а затем вздохнул:

– Ладно, понял…

– Вот и отлично!

Впрочем, на него не только нагрузку навалили. Возможности тоже увеличились. Так, например, Данька прям с ходу выбил из Николая разрешение направлять на учёбу за границу выпускников не только железнодорожного училища, коих он и так отправлял за собственный кошт, но ещё и выпускников Санкт-Петербургского и Московского воспитательных домов. В Санкт-Петербургском мастерские появились ещё до Отечественной войны – их с Николаем радением… ну, когда они занялись изготовлением пулелеек для «Николаевской пули». Потом-то производство было перенесено в «Павловские механические мастерские»… но мастерские при Воспитательном доме не были заброшены. А через несколько лет – уже после войны, заботами матери Николая – Марии Фёдоровны, они были реконструированы и перестроены, а программа обучения заметно пересмотрена в сторону расширения её за счёт большего числа часов математики, физики, механики и других естественно-научных дисциплин. Ну не логику и риторику же им изучать с латинским и греческим, в конце концов? Чай не университет… А семь лет назад эта программа была распространена и на Московский воспитательный дом. Более того – пару лет назад было решено, что эта же программа будет внедряться и по всем остальным «учреждениям императрицы Марии», как стали неофициально называть переданные императором Александром I ещё в начале своего правления под руку своей матери все казённые сиротские дома… Плюс расширилась география – кроме Швеции, Франции, Германии и Великобритании выпускники отправились ещё и в Италию, Нидерланды, Бельгию и Швейцарию. Причём Карл, которого Данька попросил курировать эти «европейские стажировки», потому как у самого ну совсем времени не хватало вникать ещё и в это, с удовлетворением сообщил, что кое-кого удалось пристроить к «самим Авогадро, Амперу и Берцелиусу». Про Ампера и Авогадро бывший майор кое-что помнил, а про Берцелиуса ничего не знал. Но если его имя упоминалось в ряду с первыми двумя – наверное, это было круто.

А вот интересно – в прошлой истории было точно так же? Или это очередное изменение, спровоцированное тем, что он здесь оказался?[11] Но долго раздумывать над этим Данька не стал – ибо ответа на данный вопрос получить было невозможно. Потому что он вообще ничего не помнил про воспитательные дома. Даже слова такого до попадания сюда не знал…

А за неделю до Пасхи Николай заявил:

– Всё – твоё затворничество закончено. Жду тебя тридцатого апреля в Зимнем на Пасхальном балу.

– Но как же… – изумился Даниил.

– Ничего не знаю, граф, – вскинул голову молодой император. – Быть – и точка! И на коронацию тоже поедешь – не отвертишься… Да и, кстати, хватит тебе здесь, в Сусарах, сидеть как сычу. Мне может срочно потребоваться с тобой посоветоваться, а сюда к тебе не наездишься. Так что вот, – и он протянул Даньке свёрнутый рулончик документов.

– Что это?

– Дом. Тебе.

– Мне? – Даниил протянул руку и осторожно взял документы. Развернул. Прочитал. Потом уставился на Николая.

– Лично выкупил у консула Неаполя Ради, – гордо сообщил Николай. – И жалую тебе.

– Ну и на хрена? – уныло поинтересовался Данька – ему так хорошо было в родных Сусарах… А теперь что? Он вздохнул. Дом располагался в самом начале Невского, то есть совсем рядом с Зимним. От дверей дома до ближайшего подъезда Зимнего дворца по прямой – шагов четыреста максимум. То есть меньше трёхсот метров. Задергает ведь совсем…

– А чтоб служба мёдом не казалась, – ухмыльнулся Николай, вернув бывшему майору сентенцию, однажды услышанную от него же самого. – Ремонт сделаешь сам. И чтобы всё было по высшему классу – с сантехникой и всем твоим остальным… А пока я велел подготовить тебе апартаменты в Зимнем. В «семейном» крыле. Те, которые за «зелёной» гостиной. Ну ты знаешь.

Данька всё так же уныло кивнул. Зимний он достаточно хорошо изучил ещё в бытность «казачком», так что представлял, где что расположено. Впрочем, сами выделенные ему апартаменты он знал весьма поверхностно – там во время пребывания в Зимнем Марии Фёдоровны с младшими детьми, как правило, располагался кто-то из «воспитателей» или «семейных» гостей. То есть в его собственную «зону ответственности» они никогда не входили.

– И когда переезжать?

– Я тебя не тороплю, – милостиво разрешил Николай, – но к Пасхе чтобы был на месте. На литургию вместе со мной пойдёшь…

Время до Пасхи пролетело быстро. Даниил съездил в Петербург, ознакомился с жалованным жильём – оно было несколько побольше, чем его особняк в Сусарах – метров семьсот квадратных, и если бы не требование Николая «по высшему разряду» особых вложений не потребовало. А так – точно придётся раскошелиться. Затем, в два приёма, перевёз вещи в Зимний. Ну и пошил новый костюм для бала. Не то чтобы он сам захотел… но после его появления в Зимнем дворце к нему в апартаменты прибыла Александра Фёдоровна и, тепло его обняв, горячо поблагодарила за то, что он «грудью заслонил мужа». Если честно – он уже слегка позабыл о том эпизоде – ни о какой груди там и речи не шло, да и заслонять не то чтобы было надо. Он же этого Облонского из пистолета в плечо ранил ещё до своего броска, и того от попадания пули развернуло так, что до Николая он никак достать не мог. Вследствие чего прыжок Даниила вообще не нужен оказался – он вполне мог бы в седле остаться, и ничего страшного не произошло бы. То есть, можно сказать, он о штык по собственной глупости поранился… Однако, как выяснилось, «в свете» устоялось мнение, что Даниил собственным телом заслонил молодого императора от удара штыком. И как-то изменить его, вероятно, не представлялось возможным. Впрочем, бывший майор и не собирался… А вот жена Николая, судя по тому, что она примчалась к Даньке едва только ей доложили о том, что он появился во дворце, – приняла его поступок очень близко к сердцу… и, едва узнав, что «граф Николаев-Уэлсли» вышел-таки наконец из своего «затворничества» и собирается присутствовать на Пасхальном балу, категорически заявила, что его костюмом для бала займётся лично. Единственное, что удалось отстоять Даниилу, – это то, что костюм он выкупит за свои деньги.

– Ваш муж, ваше императорское величество, уже и так засыпал меня подарками – титул, дом, эти апартаменты… так что позвольте мне хоть в этом более не ввергать вашу семью в непредвиденные расходы.

Александра Фёдоровна, урождённая Фредерика Луиза Шарлотта Вильгельмина, лишь рассмеялась на это.

– Не волнуйтесь, mein gutter freund, Даниил, – такие расходы нас с моим мужем не разорят… но если вам будет так удобнее – я согласна. Однако позвольте мне позаботиться обо всём остальном!

Так что на бал Данька явился в полном блеске. Ну почти… всё-таки драгоценных аксессуаров у него на костюме оказалось куда меньше, чем у подавляющего большинства собравшихся. Так что выглядел он куда как скромнее любого из присутствующих. Но это ему ничуть не помогло. Потому что едва только распорядитель объявил о его прибытии – как его мгновенно атаковали… о нет, не враги, ну или не только лишь они – большая часть накатившего на него вала составляли почтенные матроны, обременённые дочерьми на выданье.

– Граф, граф… Ваше сиятельство… Господин граф… – бывший майор аж ошалел и, не дожидаясь, когда его захлестнёт неудержимая волна, развернулся и рванул к стене. Ну чтобы обезопаситься хотя бы с одной стороны. К такому он точно не был готов – в прошлые разы он не пользовался даже сотой долей подобной популярности. Впрочем, сильно ему это не помогло. Его настигли, в рукава вцепились тонкие и не очень девичьи и женские пальчики, после чего его буквально распяли, взяв в кольцо десятков горящих охотничьим азартом глаз…

– Господа! – Голос Николая прозвучал как нельзя кстати. Потому что Данька уже готов был заорать и, наплевав на любые условности, пробить себе путь на свободу грудью и даже, если этого окажется недостаточно, кулаками. После чего бежать, бежать…

– И дамы. Прошу вас простить меня, но я вынужден похитить у вас моего друга – графа Николаева-Уэлсли… – толпа замерла. После чего вцепившиеся в рукава и обшлага пальчики прелестниц (а также их мам) начали нехотя разжиматься, а плотно окружившая его толпа – столь же нехотя расступаться, открывая ему дорогу к молодому императору и склоняясь перед ним в реверансах.

Когда Даниил добрался до Николая, в глазах у того бушевал смех. А едва они отошли на несколько шагов – как тот склонился к плечу бывшего майора и зашептал:

– Клянусь – это стоило увидеть. Как они на тебя налетели… прям стая волков на одинокую овечку, – и он мерзко захихикал. А Данька насупился. Потом тяжко вздохнул.

– И что прикажешь делать? Ведь вправду разорвут!

– Не волнуйся – у меня есть решение, – снова захихикал молодой император, увлекая его за собой. А когда они наконец добрались до цели – Данька замер.

– Вот, баронесса, вручаю вам своего друга – графа Николаева-Уэлсли, – с нотками крайнего удовлетворения в голосе, начал Николай. – Я прошу вас на этот вечер стать ему защитой. А то знаете, баронесса, его чуть не порвали на сотню маленьких графов… – после чего он повернулся к Даньке и пихнул его локтем под ребро:

– Ну что замер – поздоровайся хоть…

– Кхм… здравствуйте, Аврора, – хрипло выдавил Даниил.

2

– Нет! Ты мне нужен здесь!

– Не нужен!

– Нужен!

– Да зачем?! Записи у тебя мои есть, людям задачи поставлены – трасса до Москвы будет полностью размечена ещё до конца лета. Строительство тоже начнётся вовремя. Причём как обычно – с двух сторон. Из Санкт-Петербурга и из Москвы. Тем более что с этой стороны у нас уже проложено почти тридцать вёрст путей… – денег в казне по-прежнему не хватало ни на что, так что дорога строилась в режиме строгой экономии. Так, первый участок будущей дороги в целях удешевления решили пустить по уже построенной ветке от действующей отправной станции Гатчинской дороги через Сусары и далее по ветке, ведущей к порту в устье Мги. Но не до самого порта, а до моста через реку Тосна, после которого новая трасса на Москву уходила в сторону от уже построенных путей. Понятно, что это было временное решение, но оно позволяло сэкономить очень существенную сумму и несколько месяцев времени. Да и по прикидкам Даньки на первые лет пять эксплуатации дороги, пока трафик будет только набирать силу – его вполне хватит. Ну а когда первоначальные вложения будут отбиты и пропускной способности совмещённого участка станет не хватать – достроить участок в тридцать вёрст труда не составит. – Всё налажено – только деньги выделяй. Ну зачем я тебе тут?

– Нужен! – упрямо повторил Николай.

– Да что ж ты непонятливый такой-то, – досадливо произнёс бывший майор. – Ты пойми: если ты хочешь получить золото Калифорнии и Аляски – я нужен там. Потому что только я знаю, что и как там нужно сделать.

– И что же такого знаешь, что неизвестно в нашем времени?

– Ха! Ну вот скажи, например, как ты будешь финансировать эту экспедицию?

– В смысле? – удивился Николай. – Мы же с тобой всё подсчитали. – Это – да, этот подвиг, сродни подвигам Геракла, они с Николаем сумели-таки сотворить. Не одни, конечно, – Егор Франциевич Канкрин, выступающий в их трио в роли Прометея, как бы даже не больше всех постарался… А в роли Прометея, потому как попытка выделить из бюджета Российской империи деньги на столь крупную экспедицию обошлась ему точно не меньше, чем страдания оного героя, которому, как известно, орёл, посланный Зевесом, каждый день выклёвывал печень.

– Ха! – ухмыльнулся Даниил. – Мы подсчитали расходы на то, чтобы эту экспедицию отправить. И немножко на то, чтобы она дошла. А на что она будет существовать там? Где и за что покупать продовольствие, одежду, обувь, скот, сельскохозяйственный инвентарь, инструменты? Ты же понимаешь, что к тому моменту, как корабли дойдут до Калифорнии, все продукты будут съедены, а форма превратится в обноски. Чем торговать с индейцами? За что у них покупать землю? У кого и за какие шиши покупать порох, свинец, ядра? Иначе все наши пушки и ружья превратятся в бесполезные железяки. Мне продолжать?

Николай насупился:

– И какие же ответы есть у тебя?

– Вот смотри, – усмехнулся Данька, доставая маленький жёлтый слиток причудливый формы, похожий на детский рисунок кораблика.

– Что это?

– Это? Муляж китайского золотого слитка «ямб». Этот выполнен по моему чертежу – он сделан из олова и покрыт тонким слоем сусального золота. А настоящие используются в Китае в качестве платёжного средства и, более того, до сих пор весьма популярны.

– М-м-м… и что?

– А то, что золото у нас будет. Очистку шлиха будет делать парочка учеников Карла, которые вполне себе освоили аффинаж. А из получившегося металла можно будет отливать подобные «ямбы».

– То есть ты предлагаешь заниматься фальшивомонетничеством? – гневно вскинулся молодой император.

– Так Наполеон же занимался, причём подделывая как раз наши рубли, – и ничего. Его до сих пор считают великим человеком, – хмыкнул бывший майор. – Он чуть ли не всю войну против нас с помощью фальшивых рублёвых ассигнаций профинансировал. Канкрин же тебе докладывал, что до сих пор его фальшивки по стране ходят. Или я что-то путаю?

– Нет, – Николай зло скрипнул зубами, – но Наполеон – узурпатор. А цивилизованные страны…

– Да то же самое творят, когда могут. Причём не только ассигнации – золотые слитки подделывают.

– Как?

– Ну-у-у… высверливают мерные слитки внутри и заливают в дырки вольфрам, – беззаботно сообщил бывший майор, вспоминая статьи в интернете о том, что вместо полноценных слитков Форт-Нокс заполнен вот такими наполовину вольфрамовыми подделками. – А поверх снова заливают золотом. По весу почти один в один, а на самом деле золото там только снаружи.

– Вольфрам?

– Металл такой, – махнул рукой Даниил. – Сейчас не слишком известен, а у нас там из него нити накаливания для электрических лампочек делают.

Николай замер, хмуря лоб, но затем вздохнул и махнул рукой.

– Вот никак не привыкну, сколько всего из всяких разных областей ты знаешь…

– Да разве ж это знание? – вздохнул бывший майор. – Я ж про этот вольфрам ничего внятного не знаю. Только название и пару вещей, где используется. Ни из чего и как его добывать, ни температуру плавления и как её достигнуть, ни приёмов и методов его обработки… а они, точно тебе скажу, очень непростые. Недаром вольфрам ещё и в сердечниках подкалиберных снарядов использовался.

– В чем? Каких снарядов? – недоумённо взглянул на него молодой император. Но Даниил в ответ лишь вздохнул и махнул рукой:

– Проехали…

Они несколько мгновений помолчали, после чего Николай вновь заговорил:

– Ладно, допустим, но зачем непременно делать эти твои «ямбы»? Можно же расплачиваться золотом.

– Ага-ага… и как долго ты после этого сохранишь контроль над золотоносными районами? Или ты думаешь, что англичане будут просто смотреть на это?

– Ну у тебя же смотрели, насколько я понял?

– Так это случилось лет на двадцать пять позже. И к тому моменту население США составило, наверное, миллионов двадцать с лишним. Да и в самой Калифорнии жили уже несколько десятков, а то и сотня тысяч человек. Так что эскадра кораблей с парой-тройкой полков там уже ничего сделать не смогли бы. А сейчас как, смогут?

– Мы тоже отправляем эскадру кораблей, – огрызнулся Николай, но под насмешливым взглядом бывшего майора отвернулся.

– Вот и я о чём, – вздохнул Даниил. – Так что чем позже эти ребята узнают, что там есть золото, тем лучше. А производство «ямбов» позволит выиграть время. Кто его знает, откуда они у нас – клад нашли, например, или какой поставщик расплатился… Хотя, конечно, все эти отговорки вилами на воде писаны – но всё равно, пока разберутся, проверят все версии, посрутся между собой, потому что одни будут думать одно, другие – другое, и каждый будет проталкивать своё ви́дение, выставляя оппонентов дураками, – глядишь, пару-тройку лет и выиграем. А там успеем и продуктами запастись, и порохом, и береговые батареи в ключевых местах построить, и пяток фортов заложить, и союзников отыскать.

– Союзников?

– Ну да.

Николай задумался, потом неуверенно произнёс:

– Испанцев, что ли? Так они против англичан точно не пойдут. Да и в тех местах их там, насколько я знаю, – раз-два и обчёлся. Тихоокеанское побережье же – самая глушь!

– Может и испанцев… или, скорее уж, мексиканцев, но я не про них. Там вокруг масса индейских племён живёт. Вот с ними и надо законтачить – договор заключить, прикормить, церкви построить, девушек местных в жёны взять… у нас-то туда более шести тысяч человек поплывёт, а баб из них – меньше тысячи… – Николай по совету бывшего майора разрешил отправляемым «в ссылку» солдатам, унтерам и офицерам взять с собой семьи, в том числе и те, которые остались в их деревнях, из которых они были забриты в рекруты. Так что из этой тысячи собственно баб было меньше пяти сотен, остальные – сопливые девчонки разных возрастов. – Вот для остальных мы индейских девок и наберём.

– Да зачем они нужны-то? – раздражённо произнёс Николай. – Они ж дикари!

– А что, у девок дикарских там всё как-то по другому устроено? – вытаращил глаза Даниил.

– Да я не об этом… вот ведь ты охальник! Я о том, зачем нам нужны такие союзники? Какой от них толк?

– Ну, англичане от своих сипайских частей много толка имеют. Да и мы калмыков вполне себе в войне использовали. Они ведь тоже, прямо скажем, не шибко цивилизованные… Ну и как разведчики, и иррегулярная пехота – индейцы вполне годны. Так что даже против регулярных частей европейских армий они вполне эффективны. Просто не в правильном бою, а в засадах, ночных налётах и всём таком прочем.

Николай скривился, показывая, как он относится к подобным «неблагородным» приёмам и способам ведения войны. Но промолчал.

– К тому же не думаю, – продолжил Даниил, – что там будет много регулярной армии, а вот бандитов, которые начнут промышлять налётами на прииски и неорганизованных старателей, будет много. А против них индейские отряды будут очень эффективны. Они ж там все поголовно – охотники и следопыты…

– Ладно, я понял… с этими твоими «ямбами» согласен, – вздохнул Николай. – Но почему ты так уверен, что никто, кроме тебя, с этим не справится?

– Ну, например, потому, что одними «ямбами» точно не обойтись! Скотину и птицу с Китая не повезёшь, а индейцы её не разводят. Они собак едят… – Данька заметил, как молодого императора передёрнуло от брезгливости, и мстительно ухмыльнулся. – То есть их нужно будет где-то покупать. И не за «ямбы». А за что-то вроде этого, – и он ловким щелчком подбросил вверх золотой соверен. – Или этого, – вслед за совереном над его ладонью взлетел наполеондор.

– Что-о-о – подделывать европейскую валюту?! Да как ты смеешь даже предлагать такое?!

– Да в чём разница-то, – усмехнулся Даниил. – Золото и золото. Где подделка-то? Тем более что расплачиваться мы всем этим будем на другом континенте. И если слухи и дойдут, то совсем смутные и очень и очень не скоро…

Короче, в этот вечер они с Николаем поругались. Николай ни в какую не хотел его отпускать, а Даниил очень хотел сбежать из Санкт-Петербурга. Настолько, что готов был бросить и завод, и свои любимые железные дороги, и все будущие успехи российского образования. Уж слишком сильно его напугал прошедший бал и всё, что началось после него… Слава богу, четвёртого мая пришло известие о кончине Александры Фёдоровны, жены покойного Александра I, так что «высший свет» вновь погрузился в траур, но от «визитов» Даниила это не спасло… А ещё Аврора. Она была слишком хороша – умна, очаровательна, выдержанна и ослепительно красива. И он чувствовал, что влюбляется в неё. А этого по всем меркам ну никак нельзя было делать. Потому что она не подходила ему в качестве жены ни по одному пункту… А ещё потому, что он точно знал – если они поженятся, а потом она, по местной привычке, закрутит какой-нибудь адюльтер – он убьёт обоих. И её, и любовника. Ну вот точно не удержится! Причём даже если это будет сам Николай…

– Ладно – давай закончим этот разговор, – устало произнёс молодой император. – Просто пойми – ни в какую Калифорнию ты не поедешь. Точка! Так что все вот эти предложения, которые ты мне излагал, – оформи письменно. Пригодятся для того, кто станет руководителем экспедиции вместо тебя.

– А на север? – тут же закинул удочку бывший майор. Потому что наиболее толковая половина арестованных моряков должна была отправиться в Архангельск. На Соломбальскую верфь. Воплощать в жизнь те идеи, которые они обсуждали в кают-компании Гвардейского флотского экипажа… Конечно, ни металлического набора, ни паровой машины, ни винта, ни «гаубиц Пексана» на севере взять было неоткуда – но это не страшно. Всё это можно было изготовить здесь – в Санкт-Петербурге, Туле, Нижнем, Мотовилихе, а потом привезти туда. И уже там собрать и оснастить корабль. В стороне от чужих глаз…

– И на север тоже! – рявкнул Николай. – И вообще – у тебя тут невеста появилась. Свадьба скоро, а ты всё сбежать норовишь…

– Не будет свадьбы, – глухо произнёс Данька, отвернувшись.

– Это как?! – молодой император вытаращил на него глаза. – Поссорились, что ли?

– Нет.

– Так в чём дело-то? Я тут, понимаешь, свахой работаю – с матерью и отчимом невесты, считай, договорился, она сама тоже с тебя глаз не сводит, да и ты сам рядом с ней едва сдерживаешься… всем это ясно видно – и тут такой афронт!

– Да потому что у меня свои представления о семье, – зло прорычал бывший майор. – И менять я их не собираюсь. Так что, если кто к моей жене яйца вздумает подкатить – я его грохну. Тут же. На месте. Даже никаких дуэлей устраивать не буду. А к Авроре точно будут подкатывать. И не один… Готов меня навечно в Сибирь выслать или вообще повесить?

Николай несколько мгновений пристально смотрел на него, после чего поднял руку и задумчиво потёр подбородок.

– М-да… это проблема. – Он замолчал почти на минуту, а затем шумно вздохнул и покачал головой. – Мне надо подумать. Но имей в виду – от себя я тебя всё равно не отпущу. Ты мне нужен. И ты нужен России.

Данька отвёл глаза и вздохнул в ответ:

– Ой, не думаю. Она без меня тысячу лет жила и дальше проживёт…

Следующие два месяца прошли в уже привычных хлопотах. Несмотря на всё то, что Даниил говорил Николаю, когда просил отпустить его в Калифорнию, далеко не всё, что он запланировал, уже продвинулось настолько, что могло дальше развиваться без его усилий. Впрочем, он об этом и не говорил. Потому что кроме изложенного Николаю, он в своём «заводском КБ», представлявшем собой десяток наиболее талантливых выпускников железнодорожного училища, шестеро из которых, кроме этого, успели отучиться в европейских университетах, а пятеро из этих шестерых ещё и умудрились поработать на английских, французских и шведских механических заводах, и все скопом уже имели опыт строительства и эксплуатации либо Гатчинской, либо Уральской горнозаводской железных дорог, запустил разработку ещё нескольких проектов. Во-первых, в процессе подготовки, а затем и строительства двух первых железных дорог он пообщался с массой людей, из разговоров с которыми стало ясно, что одним типом железной дороги все потребности не закрыть. Недаром кроме обычной колеи, которых в мире, кстати, тоже был далеко не один-единственный стандарт, существовали ещё узкоколейные железные дороги, коих только в СССР было пять типоразмеров – шестьсот, семьсот пятьдесят (основная), девятьсот и тысяча миллиметров шириной, плюс ещё и оставшаяся от японцев на Сахалине – тысяча шестьдесят семь мм, а так же «декавильки» – быстросборные железные дороги, представлявшие собой металлическую рельсо-шпальную решётку, которую можно было установить не только в шахтах, рудниках и на карьерах, но и, например, пробросить для доставки урожая с полей к местам переработки или пристаням… либо крупнокалиберных боеприпасов из арсеналов к огневым позициям в крепостях. И по всему выходило, что две трети тех, кто обращался к нему насчёт постройки некой не слишком большой частной железной дороги, а затем отвалился, поняв, что никак не потянут, – вполне могли бы и по своим финансам, и по своим задачам удовольствоваться «узкоколейкой». А то и вообще «декавилькой»… Вот он и запустил разработку не только рельс, но и тягового и вагонного хозяйства для подобных дорог. Хотя «декавильки» на начальном этапе вполне могли обойтись гужевой, а то и мускульной тягой… Ну а на базе котла маломощных паровозов для узкоколеек достаточно просто было сделать локомобили, которые, несмотря на начавшиеся в тридцатые годы массовые поставки тракторов и комбайнов, использовались в сельском хозяйстве почти до самой войны и сошли со сцены в первую очередь из-за отсутствия запчастей для ремонта. Так, во всяком случае, утверждал механик бывшей Ровеньковской районной МТС дядька Богдан. Ну когда студент железнодорожного техникума Анисим вместе со своей группой, прибывшей в район для помощи колхозникам «в битве за урожай» и распределённый на эту МТС, поинтересовался у него, чего это за громоздкий агрегат ржавеет на заднем дворе за гаражами.

– Це локомобиль Людиновского заводу, – сообщил дядька Богдан. – Цей завод випускав бильшу частину локомобилив царской России. Найкраща техника була! До вийны богато где парацували… Та и зараз де зустичаються. Де запчастини зумили видшукати…

Во-вторых, он решил заняться столичным городским транспортом. Раз Санкт-Петербург – самый крупный город страны, по всему выходило, что без общественного транспорта ему не обойтись. А что было лучшим городским транспортом до появления трамваев и троллейбусов с автобусами? Правильно – «конка». А для неё требуются специальные вагоны. Причём сейчас в мире есть только один человек, который точно знает, какие именно…

В-третьих, вследствие закончившегося полгода назад расширения нефтеперегонного завода, который теперь никак нельзя было назвать «заводиком», а также выхода «на линию» первых двух танкеров… которые в этой реальности, похоже, будут носить русское название «наливняки», у Даньки образовался избыток керосина. Вследствие чего он задумался над тем, как расширить круг его потребителей – лампы пока были слишком дороги для того, чтобы ими начали пользоваться совсем уж массово. Потому что основная масса потребителей – крестьяне, пока были слишком бедны для покупки подобного девайса… И первое, что ему пришло в голову, – это примус. А что – отличный товар! Это с освещением можно подэкономить, продолжая пользоваться свечами или той же лучиной, а вот с приготовлением пищи – не всё так однозначно. Дровяные печи громоздки, требуют для растопки довольно много времени и приличный объём дров. Даже если тебе надобно только вскипятить чайник – всё равно провозишься не менее получаса и сожжёшь минимум пару полешек. А тут несколько движений поршнем, пять минут – и чайник вскипел! Конечно, для крестьян примус тоже слишком дорог, но те, кто уже прикупил себе керосиновую лампу… ну или просто задумался о её покупке, – точно являлись потенциальными покупателями примусов.

Конструкцию примуса бывший майор знал неплохо – и матушка им пользовалась, да и у них с Марьяной он оставался в обиходе почти до конца семидесятых. Ну пока в соседнем леспромхозе не установили точку по заправке газовых баллонов. Так что чистить и чинить примуса ему за это время пришлось не один десяток раз… Кое-что, конечно, подзабылось, но первый образец примуса был готов уже к середине июня.

Ну и, в-четвёртых, пора было начинать готовить подвижной состав для дороги, соединяющей две столицы. Нет, на самом начальном этапе можно обойтись и тем, что есть, но средняя скорость в пятнадцать-двадцать вёрст в час при максимальной в тридцать для пассажирского сообщения всё-таки была маловата. Эти показатели следовало как минимум удвоить. Да и пассажировместимость вагонов первого и второго классов так же была сильно недостаточной. Пассажиропоток между двумя столицами точно быстро вырастет, так что вагоны, которые первоначально были разработаны для Гатчинской дороги, здесь очень быстро исчерпают свою ёмкость. Да и разрабатывались они под совершенно другие условия, главным отличием которых была длительность поездки. До Гатчины поезд со всеми остановками доезжал максимум за два с небольшим часа, а от Петербурга до Москвы первые поезда будут идти не менее полутора суток. И даже если потом этот срок удастся сократить в полтора или даже два раза – без спальных мест всё равно будет не обойтись. Плюс неплохо было бы поднять и грузоподъёмность товарных вагонов. Эксперименты Черепановых и Аносова выглядели вполне обнадёживающими, так что с новыми рельсами был шанс поднять нагрузку на оси хотя бы до уровня классической «теплушки». То есть где-то шестисот пятидесяти пудов. Что так же требовало некоторой переработки конструкции вагонов.

Нет, если бы Николай позволил ему отплыть в Калифорнию – он бы даже и не подумал начинать большую часть этих проектов, но раз император упёрся – так почему бы и не заняться? Всё это – от узкоколеек до примусов и локомобилей – всё равно рано или поздно окажется востребовано, так что лучше к будущему спросу подготовиться заранее.

А двадцатого июля он стоял в толпе приближённых Николая, сумрачно глядя на шеренгу виселиц, выстроенную напротив памятника Петру I. Бывший майор смутно помнил, что вроде как в той, другой истории декабристов казнили в Петропавловской крепости, но здесь Николай решил устроить казнь руководителей бунтовщиков на том же месте, где они и бунтовали. Так что виселицы выстроили на Сенатской площади.

– Зябко сегодня, – передернул плечами стоящий рядом Милорадович. Вот кто от нового развития ситуации точно выиграл. Насколько припомнил бывший майор, в тот раз его убили во время восстания, а на этот он даже не появился перед восставшими. Николай всё сам порешал… Впрочем, насколько Данька знал, Николай устроил всему руководству Петербургского гарнизона и гвардии сильнейшую выволочку, после которой почти всей гвардии было предписано отправляться на Кавказ. Искупать кровью, так сказать… А вместо неё в город были введены линейные части из числа тех, в преданности которых молодой император не сомневался. Ну и Сапёрный с Железнодорожным батальоны, которые в настоящий момент волей императора разворачивались в полки. Так что солдаты, стоявшие в оцеплении, были одеты во вполне знакомые глазу мундиры.

В город Данька приехал ещё прошлым вечером. Подаренный ему дом до сих пор ремонтировался и перестраивался, так что ночевал он в своих апартаментах в Зимнем… Когда он лёг в кровать, то долго не мог заснуть. Всё думал о том, что случилось, а также о том, что должно было случиться завтра. Потому что он впервые решился по-настоящему поставить свою судьбу на кон. Но по-другому он поступить не мог…

Декабристы во всех учебниках, по которым он учился, были представлены героями, пошедшими на смерть и каторгу ради свободы и лучшей жизни для всех людей. Причём это во многом подтверждалось и тем, как они вели себя после приговора. Казненные-то понятно – мёртвые уже ничего сделать не могут, но вот те, кого отправили на каторгу, немало сделали для развития Сибири – проводили исследования природы, увеличили запашку земель и номенклатуру выращиваемых овощей, открывали школы… Но за Сибирь бывший майор особенно не волновался – наличие железной дороги вкупе с точно куда более ранним освобождением крестьян и нацеленностью Николая на развитие образования должно было дать региону столь мощного пинка, что декабристы могли отдохнуть… но вот то, что на этот раз казнено будет в два раза больше декабристов, его напрягало. В первую очередь потому, что в этом точно была и его вина. Вот поэтому он и лежал в кровати, мучаясь и страдая.

Загрохотали барабаны… толпа, собравшаяся на Сенатской площади, заволновалась.

– Идут! – тоненько закричала какая-то баба. – Ой, боженьки мои, худыя-то какие…

– В кандалах!

– А неча было против государя умышлять, – трубно возгласил какой-то дьячок.

– Да они ж за хорошее вышли! За свободу! – взлетел над толпой ломкий голос какого-то студента.

– Свободу государь и без них обещал дать, – сурово возгласил какой-то дюжий крестьянин. – А энти, наоборот, хотели мужика к ногтю…

– Да враньё это всё…

– И вовсе не враньё – я сам в лубке про то читал… – Данька тяжело вздохнул. В этом тоже была его вина. Потому что использовать печать для разъяснения действий императора и создания нужного общественного мнения было его предложением. Так, первая «информационная листовка» была напечатана и опубликована уже на следующий день после восстания. Даже ещё раньше, чем был опубликован официальный «Манифест». И за прошедшее время их вышло уже более десятка. А кроме них в информационной кампании было задействовано ещё множество различных печатных средств – газеты, журналы, лубки для простого народа, проповеди в церквях… ведь сейчас церковь являлась неотъемлемой частью государства – всеми делами церкви управлял созданный Петром I после упразднения Патриаршества Святейший правительствующий синод, в котором у императора имелся собственный представитель – обер-прокурор синода, без согласования с которым не могло быть принято ни одно решение. Сейчас эту должность занимать князь Мещерский, с которым Даньке пришлось познакомиться. Ну да – как раз в рамках того самого «информационного обеспечения» через церковь. Плюс Бенкендорф, которого Николай фактически поставил во главе расследования, за прошедшие полгода даже дал аж три пресс-конференции для русских и иностранных журналистов, на которые заранее пригласили целых три десятка журналистов провинциальных изданий. Чем все они оказались чрезвычайно довольны… Правда, по докладам полиции, из этих трёх десятков, считай, треть после всех пресс-конференций решила не возвращаться в свои губернские города, а поискать места в столичных или московских изданиях…

Приговорённых под непрекращающийся барабанный бой завели на длинный, аж на одиннадцать виселиц, эшафот, после чего стоящие навытяжку рядом с каждой виселицей солдаты лейб-гвардии Сапёрного батальона накинули на шею приговорённым петли верёвок…

– Государь!

Стоявший впереди толпы придворных молодой император резко обернулся и уставился на Даниила, выбравшегося из толпы шитых золотом мундиров и рухнувшего перед ним на колени.

– Милости прошу! – громко заговорил бывший майор. – Не для себя – для душ заблудших! Русская кровь в них – помилуй их, дай России послужить. Пусть не здесь, пусть в краях дальних… пусть не саблей и доблестью, как их изначально учили, да, видать, не доучили, а кротостью и смирением, но не губи души русские! Дай им возможность делом покаяться и заслужить прощение! Своей жизнью за них ручаюсь, что не предадут они более веры и чести своей. А коль случится такое – возьми мою жизнь взамен… – свою речь он, конечно, обдумывал, но сейчас слова лились из него каким-то сумбуром. Не то чтобы совсем уж бессвязным – основную мысль он держал, но всё равно как-то комкано…

Площадь замерла. Николай, стоявший перед ним, молча сверлил его яростным взглядом. Данька же молча стоял на коленях перед ним, опустив голову.

– За последние месяцы… – медленно начал молодой император, – у меня было множество ходоков, просивших за приговорённых. И я всем отказал. Потому что считал, что предавший раз – будет предавать и далее. Ибо предательство – отрава, которую из души уже не вывести… – Николай сделал паузу и окинул взглядом приговорённых, ровные шеренги солдат, толпу за ними, кучку придворных, столпившихся за его спиной, вздохнул. – Но сейчас о милости для приговорённых просит тот, кому я верил как себе, кто не раз стоял со мной плечом к плечу в самых опасных делах – при атаке вестфальцев, на ферме Угумон, а здесь, на Сенатской площади, полгода назад вообще заслонил меня своим телом, приняв на грудь штык, предназначавшийся для меня. И удар этим штыком нанёс один из тех, кто стоит сейчас вон там, – и он резким взмахом руки указал в сторону виселицы. – Однако он всё равно просит дать им ещё один шанс… – Молодой император замолчал и снова обвёл взглядом всех присутствующих. Над площадью висела звенящая тишина. Люди, казалось, перестали дышать. Так что вздох нового императора услышали даже самые дальние присутствующие.

– Что ж… ему я не смогу отказать. Потому что до сих пор жив и могу говорить и править Россией только благодаря этому человеку. – Николай резко взмахнул рукой, и стоявшие рядом с приговорёнными солдаты Сапёрного батальона начали споро снимать с их шей петли и сводить их с крышек люков, которые должны были распахнуться, заставив приговорённых повиснуть на верёвке… император же наклонился к стоящему на коленях Даниилу и яростно прокричал: – Но и тебя, мой верный слуга, я видеть рядом не хочу. Ты отправишься с ними и проследишь, чтобы твоё заступничество не привело к ущербу для России и её народа. Понял меня?

– Да, государь…

После чего Николай наклонился ещё ниже и зашипел уже едва слышно:

– Ах ты ж сволочь – добился своего! Всё равно в Калифорнию я тебя не отпускаю. На север поедешь. В Архангельск. И не дай бог, вы не построите мне этот ваш корабль…

– Да, государь, – так же тихо отозвался Даниил.

– И ещё, не дай бог, твои выкормыши мне без тебя дорогу не построят. Всех в Сибири сгною!

– Построят, государь, не сомневайся, – снова отозвался Данька. Николай ожёг его яростным взглядом и, резко развернувшись на каблуках, быстрым шагом двинулся в сторону от Даниила. А бывший майор шумно выдохнул и обессиленно осел. Получилось…

Следующие несколько дней прошли как в тумане. Собирать ему было особенно нечего, к тому же эту обязанность взял на себя Прошка. Он даже оскорбился, когда Данька предложил ему остаться здесь, в Сусарах.

– Да как же это, ваше сиятельство, нешто я провинился чем, что вы меня от себя удаляете? Нет уж, куда вы – туда и я!

– Да уж, – усмехнулся Даниил, – недолго я сиятельством побыл.

– Как так?! – испуганно замер Прошка. Он вообще посвящение Даниила в графское достоинство воспринял с куда большим воодушевлением, нежели сам бывший майор. Как будто графом сделали его самого. – Нешто отобрали?

– Да нет пока, – пожал плечами Данька. – Но не думаю, что государь после такого меня в графьях оставит. Рассердился он на меня шибко. Сам видишь – в Архангельск высылает.

– А-а-а-а… а я вот не согласен! – внезапно вскинулся Прошка. – Нет такого закону, чтобы жалованное обратно забирать!

– Так государь – сам себе закон. Как захочет – так и будет, – несколько удивлённо ответил бывший майор, изрядно озадаченный реакцией своего слуги. А Прошку между тем понесло:

– Да что ж деется-то, люди добрые… как же ж так можно-то – раз, и всего нажитого человека лишать? Да это ж…

– Так, всё – хватит! – рявкнул на него бывший майор. – Я этого титула не просил и горевать, если меня его лишат, – тоже не собираюсь. И вообще, я тебе предложил здесь остаться.

Прошка насупился:

– Вот ещё! Хватит – отпустил вас, ваше сиятельство один раз на Урал – так вас там чуть на дуэли не убили. Хватит уже дурака валять – вместе поедем… И вообще, мы люди маленькие, тёмные, в этих ваших высоких материях не разбираемся, так что, чтобы там государь император не решил, для меня вы как были сиятельством – так и останетесь. Вот! – После чего повернулся и вышел из кабинета Даниила, в котором тот разбирался с содержимым своего сейфа. Но не успела за ним закрыться дверь, как в неё постучали.

– Да!

– Есть минутка, ваша светлость? – в приоткрытую дверь просунулась голова Карла.

– Заходи, – выдохнул Данька. Карл уже давно стал кем-то вроде начальника всей его химической части – он лично отбирал людей, определял, кто сразу приступает к работе, а кто едет учиться в европейские университеты и в какие именно, заказывал нужное оборудование, составлял программы исследований и следил за тем, чтобы были достигнуты необходимые результаты… И при этом он продолжал и лично активно заниматься химическими исследованиями.

Главной задачей, которую поставил перед ним Данька, было создание динамита… то есть на данном этапе – нитроглицерина. И он её решил. Даже два раза. Но, увы, оба химических процесса, с помощью которых Карл получил нитроглицерин, прекрасно работали в лаборатории, но вот производство десятков, а потом и сотен тысяч пудов взрывчатки на их основе было не построить. Слишком дорого. И проблемно с точки наличия на рынке необходимых реагентов. А строить очередное производство для их изготовления бывший майор не хотел. И так всякого уже понастроил – часов в сутках не хватает, чтобы за всем уследить! Так что сейчас Карл занимался отработкой очередного – третьего по счёту – процесса получения нитроглицерина… А в отдельно выстроенной мастерской его пока нарабатывали по второму. Но не для производства динамита, а в качестве лекарства. Потому что Вилие[12] в него буквально вцепился… Впрочем, насколько бывший майор помнил из рассказов ефрейтора Гогохия – нитроглицерин изначально использовался именно таким образом. А его взрывчатые возможности считали досадной помехой. И лишь после того, как Нобель придумал смешивать его с кизельгуром, появился знаменитый динамит… причём, по рассказу ефрейтора, Нобель всю жизнь сам страдал от «грудной жабы», но использовать производимый на его заводах тысячами тонн нитроглицерин в качестве лекарственного средства категорически отказывался. Впрочем, так ли это было на самом деле либо всё это обычные околомедицинские байки – бывший майор не знал. Да это было и неважно.

– Говорят, вы нас покидаете, ваше сиятельство?

– Правду говорят, – вздохнул Данька. Несмотря на то что он ни секунды не жалел о своём поступке, того, что придётся бросить столько интересных проектов, всё-таки было жалко. Впрочем, у него сохранялась некоторая надежда на то, что опала будет не такой уж длительной – года три, максимум пять. То есть до того момента, пока либо не получится построить тот корабль, который был придуман на посиделках в кают-компании Гвардейского флотского экипажа, либо пока из Питера до Москвы не пройдёт первый поезд… А может, для снятия опалы потребуются оба этих события. Но даже и так – пять лет представлялись максимумом.

– И надолго?

– А это уж какова будет воля императора.

– Ну, тогда есть надежда, что совсем уж надолго это не затянется, – с этакой кривой усмешечкой произнёс Карл. Их взаимоотношения с новоиспечённом императором секретом для Карла не были… Но развивать тему он не стал, сразу же заявив: – А ведь я к вам с подарком.

– Неужто получилось? – удивился Даниил. И Карл молча кивнул, после чего торжественно вытащил из кармана желтоватый брусок. Он ничем не отличался от предыдущих, но если бы у него действительно не было бы никаких отличий – вряд ли Карл представил его столь величественно.

– И во что обошлось производства этого образца?

– Почти в полтора раза дешевле предыдущего. Но главное не это. Последний процесс позволяет использовать гораздо более «грязный» жир. То есть его не требуется очищать «лабораторным» способом.

Данька откинулся на спинку стула и задумался. Он уже давно размышлял над тем, что построенной им промышленной… ну нет, пока ещё не империи – уж слишком небольшими были общие объёмы производства, дабы использовать столь громкий термин, – увы, доступный рынок был пока ещё очень узким… но хотя бы компании – слишком уж много оказалось завязано на него лично. И любые проблемы с ним самим, даже вроде теперешней опалы – тут же сказывались на возможностях дальнейшего развития. Сильно или не очень – зависело от многих факторов, но сказывалось. Да и опасность того, что более серьёзные проблемы, например его смерть, вообще обрушат всё уже достигнутое, была отнюдь не иллюзорной… И избавиться от подобной опасности можно было только одним – создать группу носителей технологий, владеющих собственным производством и потому кровно и независимо от Даниила заинтересованных в дальнейшем развитии.

– Карл, а что ты думаешь насчёт того, чтобы замутить собственное дело?

Карл недоумённо уставился на него, но спустя несколько мгновений в глубине его глаз зажёгся огонёк понимания.

– Ты имеешь в виду производство динамита? – привычный уху бывшего майора термин был у них с Карлом давно уже в ходу.

– Ну да.

Карл некоторое время подумал, потом качнул головой:

– Не хотелось бы. Производство меня не слишком привлекает – я бы хотел и дальше работать с тобой.

– Так одно другому не мешает. Более того, как только ты наладишь промышленное производство динамита – а кому его налаживать, как не тебе, так вот, как только ты всё наладишь – я подкину тебе ещё парочку идей.

– И что на этот раз?

– Лекарства.

– Типа нитроглицерина и линимента Вишневского?

– Типа. Но если линимент можно делать в любой аптеке, то то новое, чем я тебя хочу озадачить, – куда лучше подойдёт под заводское изготовление… А у тебя к тому моменту как раз будет опыт постройки и запуска завода, – хитро прищурился Данька.

– И какой процент дашь? – усмехнулся Карл.

– В итоге – шестьдесят.

– Ще-едро, – удивлённо покачал головой Карл. – Даже не ожидал.

– Так это в итоге. Лет через десять. До того момента всё, что будет зарабатываться, – пойдёт на развитие. Потому что одним заводом дело точно не ограничится…

Первый завод они с Карлом договорились ставить где-нибудь на Урале. У Даньки появилась идея свести Карла с купцом Жабиным. Уж больно тот показал себя оборотливым – винтовки поступали с Урала бесперебойно, да и торговля ими на самом Урале и в Западной Сибири так же разворачивалась невиданными темпами. Более того, ушлый купец начал торговлю ими и на Волге. Так что изначально озвученные купцом планы по продаже двухсот богато украшенных охотничьих винтовок в год уже были многократно превышены. Аносов же вообще писал о нём в самых превосходных степенях, потому что украшательный отдел его завода оказался прямо-таки завален заказами… Ну и секретность так далеко от столицы так же соблюсти было легче. Хотя бы на первых порах. Увы, как выяснилось, получение «привилей» и патентов почти ни от чего не защищало. Возможно, только пока. В будущем же оно вроде как как-то работало…[13] Плюс рынок сбыта для динамита на горном Урале так же должен быть просто огромным. Горы как-никак, а в них рудники и шахты. Ну а когда производство наберёт объём и технологии будут окончательно отшлифованы – можно будет ставить второй заводик где-нибудь поближе к портам. Чтобы начать завоёвывать европейский рынок.

Так что после ухода Карла настроение Даньки изрядно повысилось. Поэтому, когда в дверь кабинета ещё раз постучали, он почти весело крикнул:

– Да-да, заходите… – Но когда дверь распахнулась – Даниил замер. А затем нервно вскочил на ноги и бросился навстречу гостю. А вернее гостье…

– Аврора? Вы?! Но-о-о, зачем вы здесь?

3

Они отплывали одновременно. Те, кому было назначено отбыть на Американский континент, и те, кому выпал путь на север. Девять фрегатов типа «Спешный», три из которых были самой свежей постройки, и три блокшива из старых линкоров, переоборудованные в транспорты, на которые загрузили личный состав взбунтовавшихся полков, отправлялись в дальний путь на другой конец света. Им предстояло пройти более шестнадцати тысяч миль, спустившись вдоль побережья Европы, а затем Африки до островов Зеленого Мыса, после чего преодолеть Атлантический океан и обогнуть Южную Америку, затем подняться вдоль неё до Северной и закончить свой путь у форта Росс, в Калифорнии. И на всём протяжении этого пути нужно было заложить несколько опорных баз, одна из которых должна была располагаться в чилийском городе Икика, название которого зацепилось в памяти бывшего майора неожиданно для него самого. А зацепилось оно там потому, что это был порт, расположенный ближе всего к огромным месторождениям чилийской селитры. Потому что селитра, как известно, является основным ингредиентом для изготовления пороха. И вот когда они с Николаем и Аракчеевым, на которого новоиспечённый император возложил подготовку и руководство всей этой почти авантюрной экспедицией, ломали голову насчёт того, где брать и как организовать доставку пороха для снабжения столь крупной воинской группировки, оснащённой к тому же достаточно большим числом артиллерии, потому как хоть бывшие линкоры и были разоружены, но их снятые с лафетов пушки были погружены на них же в качестве балласта ибо предназначались для оснащения фортов и береговых батарей, – Даниил и вспомнил, как рассказывал внукам, откуда бралась селитра для пороха. И что Россия всегда страдала от её недостатка, поскольку могла рассчитывать только на селитряницы, которые в российском климате были куда менее эффективны, да на заграничные закупки… Нет, в мирные времена ситуация была не такой острой – в отдельные годы селитрой даже торговали с зарубежными государствами, но едва начиналась война, как тут же образовывался дефицит. А вот англичане сумели захапать себе индийскую и чилийскую селитру и потому никакого дефицита не испытывали… Про индийскую селитру он ничего к настоящему моменту не помнил, а от чилийской в голове осталось несколько названий: уже упомянутая Икика, пустыня Атакама и городок с совсем не южноамериканским названием – Хамберстон. Кстати, именно из-за такого несоответствия он его и запомнил. Впрочем, вряд ли это название могло как-то помочь – скорее всего, этот городок появился, когда англичане подгребли добычу селитры под себя, так что в настоящий момент его, вероятно, ещё не существует в природе.

От Икики до Калифорнии тоже было немалое расстояние – судя по карте, около пяти тысяч миль, но таскать селитру оттуда всё равно было куда дешевле, нежели из России. К тому же на тихоокеанском побережье Латинской Америки расплачиваться «фальшивыми» золотыми соверенами или наполеондорами было заметно безопасней, нежели в Америке Северной, имеющей с Европой, и в частности с Англией и Францией, куда более плотные связи…

А вот на север отправлялась всего пара шлюпов. Ну да число тех, кому выпала ссылка в Архангельск, не превышало сотни человек. И большинство из них сейчас входило в состав экипажей двух этих шлюпов. Бенкендорф был против подобного подхода, опасаясь, что «бунтовщики» по пути очередной раз взбунтуются и угонят шлюпы в Англию или Францию, но Данька, успевший пообщаться с офицерами новоиспечённых команд, отметил их горящие глаза, когда они обсуждали новые корабли, и взял ответственность на себя. Ну да – северную часть возглавлял именно он. В общем и целом. Потому как морская часть была поручена «приговорённому» Николаю Бестужеву. Всех офицеров из числа бунтовщиков именовали именно так, потому как они были лишены не только дворянского достоинства, но и прав российского подданного. Лишенцы, так сказать…

– Ну что, господа, будем прощаться, – негромко произнёс Трубецкой. Несмотря на то что князь так и не вышел на Сенатскую площадь и не участвовал в бунте – в число «приговорённых» он попал. Потому как изначально числился главным руководителем, то есть «диктатором» восстания… «Приговорённые» начали обниматься друг с другом. Данька смотрел на это со стороны, он-то «приговорённым» не был. Просто в опале.

– Даниил Николаевич, – обратился к нему Александр Бестужев, – не волнуйтесь, мы помним, что вы за нас поручились – мы вас не подведём.

Данька тут же повернулся и посмотрел на Рылеева. Тот отвёл взгляд. Н-да, похоже, далеко не все так думают, и опасения Бенкендорфа имеют под собой почву. Чёрт, чтобы сделать, дабы они не оправдались? Он несколько мгновений размышлял, а затем внезапно попросил:

– А подайте-ка мне господа, гитару…

Стоявшие на причале бывшие офицеры, одетые в арестантские шинели, замерли, потом начали разворачиваться к нему и подтягиваться поближе. Правда, не все. Тот же Рылеев и стоящий рядом с ним Пестель, наоборот, демонстративно оттянулись подальше. Но большинство их не поддержали. Вокруг послышались возбуждённые голоса:

– Ваша светлость, давайте «Кавалергадов»… нет, лучше «Артиллеристов»… – на заднем плане по-прежнему раздавался громкий топот загружавшихся в транспорты солдат, поэтому «приговорённым» приходилось слегка напрягать голос.

– Прошу прощения, господа, но нет, – усмехнулся Даниил принимая гитару, принесённую Сашкой Пушкиным. Вот ещё один печальный результат его вмешательства – гениальный русский поэт навсегда покидает Россию. И, совершенно не факт, что он сумеет добраться до Русской Америки. Шестнадцать тысяч миль сквозь бури и шторма – та ещё лотерея… – Сегодня я хочу спеть о другом… Знаю – вы хотели лучшего для страны и народа и думали, что предательство будет искуплено пользой… но так не бывает. Высокая цель не может оправдать негодные средства! Однако Господь и император дали вам шанс исправиться. Если вы сможете закрепить за Россией земли, в которые отправляетесь, – ваша жизнь не будет прожита зря. И потомки вас не забудут! Но на этом пути вас точно будет ждать множество препятствий и даже падений… однако падение – это не крах. Помните об этом! – И он ударил по струнам и запел:

Чтобы не знать, как отрекаясь бросают друзья,

Чтобы не видеть, как бесполезно уходят года,

Чтобы не чувствовать боль, что украли любовь,

Чтобы не слышать, как разнесёт надорванный шов –

Встал и пошёл, встал и пошёл, встал и пошёл –

сам себя убеждая – будет всё хорошо.

Чтобы узнать, что ты жив, что не умер ещё –

Встал и пошёл!

Встал и пошёл!

– Встал и пошёл! – Народ вокруг начал пришёптывать последние слова. Да и грохот каблуков по трапу так же стал слегка приглушённым и-и-и… более дружным, что ли, ритмичным. Как будто нижние чины прислушивались к чему-то. И старались попасть в ритм.

Когда всё позади, когда шепчут: – Давай, уходи,

Когда ногти устали по скалам отвесным скрести,

Когда ищешь глазами взгляд незнакомых людей,

Когда Ад соблазняет теплом сатанинских огней –

Встал и пошёл, встал и пошёл, встал и пошёл –

сам себя убеждая – будет всё хорошо.

Чтобы узнать, что ты жив, что не умер ещё –

Встал и пошёл!

Встал и пошёл!

– Встал и пошёл! – Припев «приговорённые» уже орали. Размахивая руками, крестясь на слово «ад», но и возбуждённо блестя глазами, размахивая руками и даже притоптывая ногами. А Данька пел:

Если в топком болоте растоптана тонет душа,

Если люди родные тебе помочь не спешат,

Если крик одинокий твой слышат лишь волки в ночи –

Ты кричи, не молчи, помощь будет – кричи…

Встал и пошёл, встал и пошёл, встал и пошёл –

сам себя убеждая – будет всё хорошо.

Чтобы узнать, что ты жив, что не умер ещё –

Встал и пошёл!

Встал и пошёл!

– Встал и пошёл! – На этот раз «Встал и пошёл» орали уже не только собравшиеся на причале, этот возглас доносился со шканцов, причём не только блокшивов, а вообще всех пришвартованных поблизости кораблей, с трапов, по которым бежали на борт солдаты-арестанты, с мачт, на которых висели матросы, и даже из толпы, которая собралась на набережной.

ВСТАЛ И ПОШЁЛ, ВСТАЛ И ПОШЁЛ, ВСТАЛ И ПОШЁЛ –

САМ СЕБЯ УБЕЖДАЯ – БУДЕТ ВСЁ ХОРОШО!

ЧТОБЫ УЗНАТЬ, ЧТО ТЫ ЖИВ, ЧТО НЕ УМЕР ЕЩЁ –

ВСТАЛ И ПОШЁЛ!

ВСТАЛ И ПОШЁЛ!

ВСТАЛ И ПОШЁЛ…[14]

– Построились господа! – глухо прорычал Трубецкой, когда эхо припева наконец затихло. «Приговорённые» на мгновение замерли, недоумённо переглянувшись, но спустя несколько мгновений споро выстроились в шеренгу. Все. Даже Пестель с Рылеевым.

– Отдать честь господину графу! – уже звонко выкрикнул Трубецкой. И вся шеренга единым движением взметнула ладони к обрезу своих арестантских бескозырок.

– Напра-во! Шагом марш на корабли! – зычно разнеслось над причалом. А когда несколько десятков ног, обутых в арестантские башмаки, больше напоминающие примитивные опорки, зашаркали по настилу, из удалявшегося строя выскочил Пушкин и, подбежав к Даниилу, крепко обнял его, горячо прошептав:

– Данька – ты гений. Такая свежая рифма! А мелодика какая – никогда такого не слышал… Я в восторге! Молю тебя всем, что тебе дорого – не бросай писать стихи. Ни в коем случае не бросай!

– Ты тоже, – поспешно отозвался бывший майор, глотая слёзы. – Ни в кое случае не бросай. Тогда и я не брошу…

– Договорились! – отрываясь от него, воскликнул Пушкин и, резко развернувшись, помчался догонять уже отошедший строй своих сотоварищей.

– Да уж – заварили вы кашу, ваше сиятельство, – задумчиво произнёс адмирал Беллинсгаузен, всё это время стоявший здесь же, на причале. Он был назначен командующим этой необычной эскадры. А также всей морской частью экспедиции. Ну а кого ещё можно было выбрать? Фаддей Фаддеевич участвовал в обеих русских кругосветках, причём второй, во время которой была открыта Антарктида, он командовал – ни у кого в Российском императорском флоте не было большего опыта дальних экспедиций. – Прям целую манифестацию устроили. Не думаю, что государю понравится то, что вы здесь сотворили.

– Может быть, – задумчиво кивнул бывший майор, – но меня больше волнует, чтобы завершилась успехом ваша экспедиция. Так что сделайте эту песню её гимном – а мы будем за вас молиться.

– Спасибо. – И они, кивнув друг другу, разошлись по своим кораблям…

Плавание на север прошло относительно спокойно. Несмотря на то что экипажи обоих шлюпов были почти на две трети составлены из «бунтовщиков» – никаких поползновений на новый бунт за всё время плавания зафиксировано не было. Как и побегов.

Впрочем, поскольку экипажи кораблей оказались столь специфическими – маршрут был проложен без заходов в традиционные порты. Так что единственный заход для пополнения запасов свежей воды у них состоялся уже в Норвегии, власть над которой десять с небольшим лет назад перешла от Датской короны к Шведской. Причём даже здесь, на самых задворках Европы, Бестужев выбрал для захода не куда более крупные Берден или хотя бы Тронхейм, а совсем мелкий Будё.

– Так и мне, и вам спокойней, Даниил Николаевич, – пояснил Бестужев…

Во время путешествия они много общались с Николаем Александровичем. Обо всём. Данька даже под каким-то душевным порывом рассказал ему об Авроре. Та вела себя прям как онегинская Татьяна – сама писала, сама приезжала… Ой, похоже не на пустом месте Сашка написал своего «Евгения Онегина» – были, были в здешнем обществе такие девушки. И, судя по всему, далеко не единицы… А бывший майор изо всех сил пытался спасти её от той ошибки, которую она совершила бы, связав свою судьбу с ним. То есть ему уже было наплевать, что она не подходит ему в качестве жены ни по одному из самим собой назначенным им параметров, кажется, он уже просто любил её… и потому изо всех сил пытался уберечь от ошибки. Но, похоже, она совершенно не собиралась его слушать. Так что ему оставалось только одно – бежать и прятаться. Но душевного спокойствия такие действия ему отчего-то совсем не добавили. Несмотря на его убеждение в том, что он всё делает правильно.

До Архангельска они добрались за месяц с небольшим. Возможно, по внутренним путям – через Ладожское и Онежское озеро, а потом караванным путём до большой деревни Сороки, а от неё уже морем до Архангельска вышло бы и чуть быстрее – но на шлюпы были загружены металлические слитки, из которых на Соломбальской верфи должны были изготовить киль и шпангоуты нового корабля. И с учётом их регулярной перегрузки с суден на телеги, а потом с телег на новые судна – весь выигрыш во времени точно был бы полностью съеден.

В Архангельске их встретил генерал-майор Миницкий, о котором Бестужев отзывался весьма нелицеприятно.

– Вор он, – угрюмо заявил Николай Александрович. – Был генерал-интендантом Балтийского гребного флота, попался на воровстве и отправлен сюда, на север. Держите с ним ухо востро, Даниил Николаевич.

– Так и собирался, – усмехнулся Даниил. Уж чего-чего, а общаться с ворами он научился ещё в прошлой жизни. А в этой он подобное умение отшлифовал. Потому как подобной публики во время строительства обеих железных дорог он навидался по полной. Того же Несвижского вспомнить…

Встреча прошла… странно. Похоже, губернатор не слишком представлял, как ему вести себя с Даниилом. С одной стороны, до Архангельска уже дошла информация о Данькиных «подвигах» и жаловании ему титула графа, а также крайней близости бывшего крепостного к новоиспечённому императору, с другой… что же он в таком случае здесь делает? С какого хрена он покинул тёплое местечко подле Николая I и объявился здесь, на краю земли, в самой, так сказать, жопе мира? Да и вообще, что ему делать со всей этой тучей «приговорённых» – вот же название придумали, прости господи… Да и статус – ни два, ни полтора. И не каторжники с арестантами, и не дворяне с мещанами и крестьянами.

Кое-что разъяснилось, когда Данька передал Миницкому пакет из Министерства внутренних дел. Военный губернатор Олонецкой, Вологодской и Архангельской губерний, а также главный командир Архангельского порта с непроницаемым лицом прочитал присланные в пакете бумаги, после чего свернул их и небрежно засунул за обшлаг.

– Что ж, поздравляю… хотя не уверен, что вы сами этому рады. Дайте мне пару дней на приведение дел в порядок и неделю на сборы – и я избавлю вас от своего присутствия.

– Никаких проблем, Степан Иванович, – нейтрально отозвался бывший майор. Ему с Миницким детей не крестить, да и авторитет его в глазах Бестужева ниже плинтуса. А Николаю Александровичу Данька в этом отношении доверял. Так что обойдётся генерал-майор без улыбок.

– Куда думаете передислоцироваться?

Миницкий ожёг его злым взглядом:

– Пока не решил – уж больно как-то всё неожиданно… но, наверное, в Вологду.

Бывший майор согласно кивнул. Он знал, что было в этом пакете – приказ о его назначении губернатором Архангельской губернии и командиром Архангельского порта. Потому как иначе выполнить поставленную перед ним Николаем задачу не было шансов. Бодаться с местным губернатором за весьма ограниченные здесь, на северном краю России, ресурсы, тратя время и силы в бюрократических войнах, – значит провалить дело. Вот Николай и решил сделать так. Хотя самому Даниилу этот пост на хрен не сдался. А вот Миницкий, похоже, расстроен. Несмотря на то что у него в подчинении остались ещё две губернии – Олонецкая и Вологодская. Потому что по доступным ресурсам и влиянию Архангельская губерния крыла две остальных как бык овцу. Не говоря уж о контроле над портом. Ну да и чёрт с ним…

Дела Даниил у Миницкого окончательно принял только первого сентября. Потому что на портовых складах пришлось проводить полную и весьма скрупулёзную ревизию, по итогам которой был подписан весьма нелицеприятный для прежнего губернатора акт. Тот попытался смухлевать, заволокитить, умолить и даже запугать новоиспечённого губернатора, но обмануть старого зубра складского дела не удалось. Бывший начальник отдела хранения артиллерийского вооружения и боеприпасов все его ухищрения видел на раз…

И только после отъезда бывшего губернатора Даньке удалось вплотную самому заняться работой над новым кораблём. Впрочем, несмотря на его занятость, разработка проекта к этому моменту уже шла вовсю.

Ещё во время перехода бывший майор в одном из разговоров с Бестужевым случайно упомянул такой термин, как «опытовый бассейн». Он узнал о нём во время экскурсий с внуками в Центральном военно-морском музее имени императора Петра Великого, причём с Тимкой они успели побывать не только в здании биржи на стрелке Васильевского острова, но и в новом здании на площади Труда… Нет, само название он слышал и до этого, но именно на тех экскурсиях рассказали, зачем он нужен и когда появился. В России таковой построили в самом конце нынешнего XIX века в Петербурге. В Новой Голландии. Первый же таковой появился, вполне закономерно, в Англии… Но это тогда, в той истории, в этой же первый «опытовый бассейн» (причём, скорее всего, не только в России, но и в мире) появился здесь, в Архангельске, радением бывшего капитан-лейтенанта Гвардейского флотского экипажа Николая Бестужева…

– Ну и как успехи? – поинтересовался Данька у гордо стоявшего у бревенчатой стены длинной избы, которая должна была защищать «опытовый бассейн» от воздействия низких температур и погоды Бестужева. В настоящий момент около трети крыши этой избы, составленной аж из семи «стандартных» срубов, ещё было не перекрыто, но работы шли вовсю.

– Пока ещё экспериментируем, – удовлетворённо произнёс тот. – Но уже можно сказать, что обводы фрегатов типа «Спешный» требуют некоторой доработки.

– Вот как? А не покажете, как устроены ваши эксперименты?

– Так для этого я вас сюда и пригласил, господин губернатор… – И, повинуясь жесту Николая Александровича, они вошли внутрь. – Вот смотрите – здесь мы закрепляем деревянную модель. Её обшивка выполнена из тонких плашек, чтобы придать обводам относительно размеров максимальное соответствие. Модель закреплена не напрямую, а через пружину, на задней части которой закреплена стрелка, рядом с каковой имеется мерная линейка. Протяжка модели по бассейну осуществляется с помощью блоков с прикреплённым грузом, который опускается вниз по наклонённому под определённым углом пандусу. Этим достигается равномерность тягового усилия при использовании разных моделей. Плюс, если требуется измерить обтекаемость и сопротивление движению на разных скоростях, угол наклона пандуса в определённых пределах можно менять… Ну а дальше мы ставим наблюдателей на вот этих площадках и при прохождении моделей мимо них – они фиксируют положение стрелки относительно размеченной шкалы, и сама стрелка, и риски шкалы крупные, так что всё прекрасно видно. – Бестужев сделал паузу, а потом осторожно спросил: – Можете предложить какое-нибудь усовершенствование?

– Я? – удивился бывший майор.

– Ну да. Я заметил, что вы на многие вещи имеете свой очень оригинальный взгляд. Мне кажется, именно из-за этого вас так ценит наш новый император…

– Вы меня переоцениваете, – слегка смешался Данька.

Следующие несколько месяцев пролетели в экспериментах и подготовке к строительству. Впрочем, старые заказы для верфи тоже никто не отменял. Так что сейчас помимо той задачи, ради которой сюда был отправлен Даниил с «приговорёнными», на верфи шло активное строительство двух новых фрегатов типа «Спешный» – «Марии» и «Ольги». Третий эллинг пока пустовал. Именно на нём и планировалось начать собирать новый корабль.

Строительство этих двух кораблей, несмотря на то что они уже были вроде как устаревшими (ну если у них всё получится с новым кораблём), Данька останавливать не стал. Хотя и мог. Было у него такое право… Но работникам на верфи нужно было что-то делать и как-то зарабатывать – и так один эллинг простаивал, а если бы прекратилось строительство и двух остальных фрегатов – в длительный простой ушла бы вся верфь. Причём непонятно, насколько длительный… и это неминуемо привело бы к тому, что квалифицированные корабелы попросту разбежались бы. Семьи-то кормить надобно – а на что? Нет работы – нет заработка. И кто бы тогда строил новый корабль?

Экспериментальный энтузиазм Бестужева расцвёл пышным цветом – помимо длинного «опытового бассейна», представляющего собой довольно узкий канал, в котором и гоняли модели, он, по совету Даньки, постаравшегося припомнить максимум из тех экскурсий, выстроил круглый, предназначенный для проверки моделей кораблей на маневренность, а также устроил ещё и «испытательные мастерские», в которых проводили эксперименты над металлическими элементами киля и шпангоутами. Что, кстати, привело к изменениям и в их конструкции. Некоторые элементы пришлось укреплять, приклёпывая к ним усилители, а некоторые делать разборными, для чего пришлось организовывать производство массивных болтов и гаек ранее на верфях не использующихся. Данька ещё порывался наладить производство разного типа «гроверов», которые, как выяснилось, здесь пока отсутствовали как класс, но потом решил обойтись кернением… Как бы там ни было – к весне облик нового корабля потихоньку окончательно вырисовался. Тем более что в ноябре, один из последних пришедших в Архангельск кораблей привёз чертежи с линейными размерами новых орудий и паровых машин. Так что созданию окончательного проекта более ничего не мешало.

Кстати, в процессе подготовки проекта внезапно выяснилось, что, когда Данька и Бестужев с остальными упоминали слово «винт», они имели в виду совершенно разные вещи. Для бывшего майора «винт» – это устройство, так сказать, вентиляторного типа с несколькими лопастями… а для всех остальных «винт» – это этакий обрезанный шнек от мясорубки. То есть классический античный «архимедов винт». И никаких других винтов тут пока никто и представить себе не мог! Поэтому, когда Даниил, удивившись изготовленной для модели конструкции, нарисовал Бестужеву свой вариант винта, тот сначала попытался убедить его, что нарисованный им вариант хуже. Мол, «архимедов винт» предложили использовать в качестве движителя судна сами Даниил Бернулли и Джеймс Уатт. А американский изобретатель Девид Бушнелл даже оснастил им своё «потаённое судно» под названием «Черепаха», которое во время войны за независимость американских колоний пыталось атаковать британские корабли. То есть конструкция «архимедова винта» проверена временем… но после того, как он испытал вариант бывшего майора на модели, всякие сомнения у него исчезли.

«Защиту проекта», как обозвал это бывший майор, Бестужев провёл в жарко натопленном доме губернатора в конце марта. Народу набилось почти сорок человек – все «приговорённые» из числа офицеров, а также трое из числа боцманов, плюс руководство верфи, семеро мастеров и четверо бригадиров.

Технические чертежи корабля в двух проекциях плюс пять сечений по разным шпангоутам были развешаны на мощных планшетах, выполненных из тёсаных плах, перед которыми прохаживался Николай Александрович с указкой в руках.

– …таким образом, господа, вместо пятидесяти четырёх орудий, как на находящихся сейчас в работе «Ольге» и «Марии», наш фрегат будет нести всего двадцать – по восемь на борт в главном артиллерийском деке и четыре на поворотных кругах, позволяющих им вести огонь как в нос или корму, так и на борт, на верхней палубе. Но мощь бортового залпа нового корабля будет такова, что, по расчётам, на уничтожение семидесяти-восьмидесятипушечного трёхдечного линейного корабля, каковые сейчас составляют основную боевую мощь любых флотов, достаточно будет максимум трёх-четырёх бортовых залпов. Среди фрегатов же ему просто не будет равных.

– Эх ты ж… – охнул кто-то из мастеров.

– Наличие же паровой машины позволит нашему кораблю совершенно не зависеть от текущего направления ветров.

– А какая планируется скорость под паровой машиной? И как долго он сможет её держать? – задал вопрос кто-то из кораблестроителей.

Бестужев пожал плечами:

– Поскольку корабль совершенно новой модели – прикидочные рамки достаточно широки. По нашим оценкам, максимальная скорость должна составить без учёта ветра и течения – от одиннадцати до тринадцати с половиной узлов, и держать её он сможет до трёх часов. А на узел меньше максимальной – до десяти часов. Ну а восемь-десять узлов он, по запасу топлива, может держать до пяти суток. Далее придётся опять полагаться на паруса.

– А как быстро он способен дать ход с холодной машины? – подал голос кто-то из «приговорённых». Николай Александрович развернулся к бывшему майору. Ну конечно – кто здесь знал о паровых машинах больше его? Тем более что эту машину он ещё и проектировал.

– Подъём паров в зависимости от условий и типа топлива займёт до часа времени.

– Что значит «тип топлива»?

– Данная машина способна работать на торфе, дровах и угле, а как вы знаете, уголь тоже бывает разный – бурый, тощий, жирный, газовый, антрацит… – Данька осёкся, поймав себя на том, что не знает, имеется ли сейчас привычная ему классификация, но присутствующие, похоже, восприняли его слова как некие «конструкторские» термины, отнесясь к ним вполне спокойно. Так что он продолжил: – Лучшие результаты машина покажет на антраците.

– Антрацит – это «кардиф»? – уточнил кто-то.

– М-м-м… да.

Обсуждение затянулось надолго. Боцманы из «приговорённых», сначала скромно сидевшие в сторонке, постепенно оживились и вставили своё слово, чем изрядно поспособствовали улучшению боцманского хозяйства проекта, после жаркого спора с работниками верфи, было принято решение уменьшить расстояние между шпангоутами в районе машинного отделения и добавить ещё один таковой. Были и иные предложения, часть из которых были приняты тут же на месте, а по поводу другой части – решили взять время на обдумывание и эксперименты, после чего собраться ещё раз. Как бы там ни было – датой закладки нового корабля приняли двадцать второе апреля. Причём на этой дате настоял именно бывший майор. Ну как же – День Всесоюзного Ленинского коммунистического субботника как-никак… На него время от времени накатывало желание поприкалываться тем, что он привязывал какие-то свои и зависимые от него действия к памятным датам из прошлой жизни.

А семнадцатого апреля – менее чем за неделю до торжественного момента – в Архангельск примчался фельдъегерь с письмом, в котором сообщалось, что двадцать шестого марта в Санкт-Петербурге на императора Николая I было совершено покушение, во время которого он был ранен, и что он немедленно требует его к себе…

4

– Ну и зачем ты меня выдернул? – мрачно произнёс Данька, сурово уставившись на Николая. Тот нервно ходил из стороны в сторону по своему огромному кабинету. – У меня там как раз должны были новый фрегат начать стоить.

– Без тебя обойдутся, – молодой император нервно махнул рукой. – А вот я – нет.

– Да почему нет-то?

– Потому, – рявкнул на него Николай, останавливаясь прямо перед ним. – Все меня бросили – Мишка на войну с персами укатил, ты – в своём Архангельске сидишь, носа не кажешь, Карл на Урал уехал, Шиллинг – и тот закопался на этом своём заводе… один я тут за всех отдуваюсь!

Покушение на Николая оказалось… не совсем покушением. Ну то есть покушение-то было, но такое… несерьёзное. Молодой, экзальтированный корнет лейб-гвардии Гусарского полка дождался очереди своего полка нести караулы в Зимнем и, выбрав самый неудачный момент, набросился на Николая с обнажённой саблей и криком: «Смерть узурпатору!» Николай, который после бунта на Сенатской площади заимел привычку даже по Зимнему передвигаться с заряженным пистолетом, хладнокровно выхватил оный и двумя выстрелами ранил нападавшего и выбил у него из рук саблю… Собственное же ранение он получил от осколка сабельного лезвия, отломленного выстрелом и отлетевшего в его сторону, черканув молодого императора по щеке. Особых повреждений это не нанесло, но кровило сильно. Николай самолично промыл царапину спиртом, немало удивив этим действием своего лейб-медика, и отказался заклеивать полученную рану. Отчего привёл в ажитацию всех петербургских красавиц, которые, едва заметив на его лице не до конца зажившую царапину, тут же падали в обморок от восхищения. То есть, с одной стороны, покушение как бы было, а с другой – оно было исполнено столь глупо и примитивно, что ничем иным, нежели выплеском истеричного сознания, быть не могло.

Впрочем, однозначно утверждать, что это был истерический выплеск экзальтированного юнца, было всё-таки неверным поступком. Поэтому сейчас Бенкендорф, отодвинув все свои дела, детально разбирался с этим происшествием, буквально выворачивая корнета наизнанку. Плюс расследование в данный момент велось и против семьи этого идиота, и, судя по тому, как оно велось, – простыми извинениями или обычной опалой там дело точно не ограничится… Кроме того, это покушение, похоже, привело к ещё одному результату. Поскольку уже на первом этапе выяснилось, что огромное влияние на корнета оказал его гувернёр – беженец из бурбоновской Франции, Бенкендорф инициировал тотальную проверку всех приближённых слуг российской элиты. Причём просто проверкой дело не ограничилось – уже пошли и задержания. А это, в свою очередь, вызвало повальный отток из Санкт-Петербурга европейской прислуги – французов, англичан, шведов, итальянцев, швейцарцев и так далее (да-да, гастарбайтеры в России нынче были не только из англичан). Немцы пока держались, но оные в России, в отличие от остальных, как-то и не считались иностранцами – в тех же прибалтийских губерниях они составляли едва ли не треть населения, да и на Волге их после матушки Екатерины жило преизрядно… Так что круги, запущенные бунтом на Сенатской площади, всё ещё расходились и расходились по стране, и конца-края этому пока видно не было.

– Ну что смотришь – стыдно стало? – сердито вопросил Николай.

– Да ни капельки! – не менее сердито отозвался Данька. – Ты меня с дела сорвал, причём попусту…

– Покушение на императора – это по-твоему попусту?

– Да какое это покушение?! – возмутился бывший майор. – Тем более что я тебе давно уже говорил, что надобно не гвардейские караулы на охрану ставить, а специальную службу охраны организовывать – а ты всё тянешь!

– Никогда русский император не будет заслоняться охранниками от своего народа и своей гвардии! – гордо вскинул голову Николай. А бывший майор досадливо сморщился. Он знал, что для молодого императора это не просто слова – читал об этом в оставленном будущем. И о том, как Николай I гулял с собакой в одиночку по Летнему саду и улицам Питера. И как встретил однажды одинокую телегу с гробом, которую сопровождала старушка, каковая на вопрос императора, которого она сразу не признала, ответила, что хоронит своего квартиранта – отставного солдата, у которого не осталось никаких родственников, после чего тот снял с головы треуголку и со словами: «Нет, мать, – есть у него родственник. Император всем своим солдатам – отец», вместе с ней пошёл за гробом. После чего к процессии стали валом присоединяться прохожие. Так что на кладбище уже вошла целая толпа… И как в конце сороковых годов, когда в Петербурге в той истории появился первый общественный транспорт в виде городских дилижансов, лично прокатился на таком, а когда кондуктор потребовал заплатить (у императора-то…) – не смог, так как не носил с собой денег, но зато на следующий день прислал в контору гривенник за проезд и двадцать пять рублей чаевых кондуктору… Таких случаев в исторических байках описывалась масса. Так что слова Николая Данька воспринял именно как позицию. Причём глупую.

– Значит, жди очередную табакерку по голове! – зло отрезал он…

Короче, они поругались. Похоже, несмотря на всё то хладнокровие, с которым Николай действовал в момент покушения, по психике, ещё с детства расшатанной фактом убийства отца, а также истерическим страхом перед подобным старшего брата Константина, категорически отказавшегося из-за него от императорской короны, и усугублённой случившимся чуть больше года назад декабрьским бунтом, оно ему всё-таки дало нехило. Вот он и повёл себя будто испугавшийся ребёнок…

Так что вечер закончился тем, что Данька, не став останавливаться в своём уже окончательно отремонтированном доме на Невском проспекте, уехал на вокзал, а затем и к себе в Сусары.

Добравшись до своего дома, он принял душ и завалился на кровать, уставившись в потолок.

Путешествие из Архангельска для него слилось в одну непрерывную скачку. Как-то не помнил он покушений на Николая I… вот сынку его – да, досталось. Вроде как на Александра II было совершено аж семь покушений. «Борцы за свободу» выслеживали его выслеживали, пока наконец не выследили. Причём, по информации из интернета, окончательно грохнули его чуть ли не в тот момент, когда он ехал подписывать Конституцию. А вот с его отцом всё было ровно… и тут на тебе – покушение. И ведь с момента коронации, дай бог, полгода прошло! Как так-то? Чего же это бывший майор тут такого натворил, что всякие террористы чуть ли не на пятьдесят лет раньше вылезли? Где напортачил? Так что, мучимый подобными мыслями, гнал он в Питер как не в себе. И потому добрался до него довольно быстро – всего за две недели… Как выяснилось – торопился он зря. Впрочем, понятно это стало уже в Шлиссельбурге. Нет, некие отрывочные сведения о покушении он, естественно, получил намного раньше – от того же фельдъегеря, привёзшего приказ, и потом – в Верхневыговском монастыре и в Лодейном поле, где он останавливался на ночлег и смену лошадей, но именно в Шлиссельбурге он получил достаточно точную информацию о том, что произошло. Получил и аж плюнул в сердцах. Ну вот какого нужно было срывать его с места?! И в этих раздрайных чувствах он и прибыл в город, сразу направившись напрямую во дворец… где и поругался с императором. Дебил! Теперь, успокоившись, он понимал это совершенно точно. Нужно было заехать домой, помыться, поесть и только потом идти к Николаю. Да и там не обвинениями кидаться, а сидеть да поддакивать. Тому ведь выговориться нужно было, пожаловаться/поплакаться кому, перед кем не стыдно нервы свои показать, а Данька, дурак этакий, всего этого не понял и принялся свой характер показывать да обвинениями кидаться. Ну, да что уж теперь делать… Как бы там ни было – раз уж всё так случилось, значит, завтра с утра надо быстренько проинспектировать что тут успели сделать за время его отсутствия и не требуется ли где-нибудь сделать «животворящий пинок». Вероятность этого была не очень большой – всеми проектами у него занимался народ, любящий своё дело и горящий энтузиазмом, так что от него требовалось только направлять его в нужную сторону, но мало ли что…

Как выяснилось – «мало ли что» действительно случилось. Причём, считай, на главном направлении – строительстве железной дороги.

Трассировку маршрута, который, как и планировалось, проложили не как в прошлый раз – почти напрямую, а через Великий Новгород, Торжок и Клин, закончили ещё прошлым летом. Самый сложный объект на маршруте – мост через Волгу в районе Твери должен был строить Челиев из своего водостойкого цемента. То есть не весь, а быки для него, естественно… пролётные строения должны были возводить из уже привычных клёпаных балок. Так что все вопросы были вроде как решены. За исключением одного – с землёй. Но за зиму планировалось выкупить первые участки, которые должны были обойтись наиболее дорого, потому как располагались рядом с обеими столицами, и с апреля месяца начать строительство… Так вот, как выяснилось, почти треть земель, на которых должно было развернуться строительство в этом году, к настоящему моменту выкупить так и не удалось. И виноват в этом по большому счёту оказался сам Даниил.

Дело в том, что его «демарш» во время казни декабристов и случившаяся после этого публичная опала привели к тому, что общество отчего-то решило, что молодой император не только отправил в опалу своего прежнего «фаворита», но и полностью охладел ко всем его проектам. А потому с ценой на выкупаемые участки теперь можно развернуться по полной. Высочайшего покровительства-то теперь нет – значит, можно не стесняться…

Узнав про это, Данька едва сразу же не рванул в Петербург, к Николаю… но затем решил придержать коней. Он и так уже наломал дров со своим высокопоставленным покровителем, так что усугублять ситуацию было не нужно. Пусть император остынет, успокоится, соскучится в конце концов… перед его отъездом на север тот пристрастился слушать его рассказы о будущем. Причём не о каких-то там великих чудесах – полётах в космос, атомных электростанциях или небоскрёбах высотой в полкилометра, а об обычной жизни. Например, как ездил в отпуск обычный майор-интендант со своей женой. Ну, когда ездил, конечно… всё ж таки у них с Марьяной всегда было весьма обширное хозяйство, так что куда-то из своего посёлка они выбирались, только когда могли оставить его на кого-то из родни. А это случалось почти исключительно тогда, когда его премировали какой-нибудь путёвкой в военный профилакторий или санаторий. Ну или когда дети поступали в институты или военно-морское училище…

Так что для бывшего майора эти рассказы слегка отдавали сюрреализмом. Сидит этак напротив него император всероссийский и, положив подбородок на ладонь да мечтательно закатив глаза, слушает о том, как некий майор с женой сначала едут на электричке пару-тройку часов до Екатеринбурга, потом летят на самолёте до Москвы, потом на такси – до вокзала, а затем на «Сапсане» за четыре с половиной часа добираются из Москвы до Петербурга… А ещё в самолёте и «Сапсане» их кормят, они там кино смотрят, в туалет ходят… Кстати, а почему это в наших поездах туалетов нет? Надо непременно сделать!

Вот он и надеялся, что Николай позлится-позлится, да и соскучится по подобным рассказам. То есть уже соскучился. И его срочный вызов в Петербург из Архангельска вызван ещё и этим… А может, просто захочет с ним что-то обсудить. Даже то, в чём сам Данька ничего не соображает… Потому как молодой император всё время пытался с ним обсудить то войну с Персией, то османов, то взаимоотношения с австрийцами. Почему-то ему казалось, что если уж человек жил в будущем – так он непременно должен про прошлое всё-всё знать. Ну или хотя бы намного лучше разбираться во всяких затруднительных в настоящий момент вещах. Там же, в будущем, уже давно победило всеобщее просвещение! А просвещение сейчас являлось для всех этакой панацеей, на раз решающей любые проблемы… ну как в не столь уж далёком будущем сначала социализм, а потом демократия. Но Данька на такие темы отказывался общаться наотрез.

– Я ничего во всем этом не понимаю! – категорично утверждал бывший майор. – Ну вот представь, что, например, ты – император всероссийский, а не какой-нибудь там майор-интендант, да и с образованием у тебя всё более чем нормально… так вот ты – попал как я, скажем, к Василию III. И он у тебя спрашивает – воевать ему в этом году Литву или нет? Что ты ему ответишь?

– Ну-у-у… – Николай озадаченно замер. – Это надо год посмотреть, обстановку международную, чем Польша занята, Швеция и эти… как их… ливонцы… – неуверенно произнёс он, – урожай, опять же, какой в стране собрали… да там много всего…

– А нет где смотреть – попал как есть! – ехидно заявил Данька.

– Хм-м… понял, – рассмеялся молодой император. – Василий III по этому вопросу на порядок больше моего знает. Так что советовать мне ему глупо. Вопрос снимается… – но всё равно время от времени его снова пробивало. Так, например, когда Николай насел на него с вопросом, как в будущем смогли обеспечить верность поляков, он удивлённо воззрился на него.

– Кого? Да более ненавидящего Россию народа в жизни не видывали! Мы ж для них испокон века – пся крев! То есть собачья кровь… – нет, потом, успокоившись, он сам себе признался, что был не совсем прав. И среди поляков были нормальные люди. Тот же Дзержинский или Рокоссовский… Даниил их обоих вполне себе уважал. Да и те же Сикорский с Джевецким тоже немало хорошего сделали. Про последнего бывший майор узнал, опять же, во время экскурсий в Военно-морской музей. Там среди экспонатов стоял макет его подводной лодки. Так-то судёнышко было весьма неказистое, но это была первая русская подводная лодка, которая строилась серийно и довольно-таки большой серией… Так что были в истории России поляки, которых стоило уважать. И немало. Но вот в целом… Короче, тогда Николай ушёл от него весьма задумчивым.

Следующая пара дней прошла в текущих заботах. Даниил прочитал лекцию в железнодорожном училище, провёл совещание в заводском КБ, устроив обсуждение конструкции четырёхосных пассажирских вагонов первого и второго классов… вместо третьего пока решено было использовать всё те же товарные вагоны, выполненные по лекалам НТВ, то есть «сорок человек/восемь лошадей», потому как если делать нормальные сидячие – билет в них должен был оказаться по нынешним народным доходам слишком дорогим. Он и в первые два класса, различающиеся только количеством мест в купе – в первом было два, а во втором – четыре, то есть если брать по меркам будущего – СВ и купе… выходил весьма дорогим. Но спрос всё равно должен был быть весьма большим. Потому что со вновь проектируемым паровозом, от Петербурга до Москвы, по прикидкам, с учётом всех остановок на заправку водой и загрузку топлива, по железной дороге можно будет добраться всего за сутки. Немыслимо быстро по нынешним меркам! Товарные же составы должны ходить заметно медленнее, но и они, по расчётам, расстояние от Москвы до Питера должны были преодолеть не более чем за двое суток… Кроме того, он полностью облазил обе новоизготовленные «кракозябли». Первая была уже совсем готова и ожидала отправки в порт в устье Мги, откуда её должны были водным путём доставить до Москвы. Вторую ещё заканчивали, так что доступ к её нутру был полностью открыт… Впрочем, особенно большой разницы между новыми и теми, которые он сделал при строительстве Уральской горнозаводской железной дороги, не было. Так – некоторые усовершенствования, призванные повысить общую устойчивость конструкции и её ремонтопригодность.

А на третий день в Сусары прибыл государь император.

– Всё ещё дуешься?

Данька окинул его ехидным взглядом и брякнул:

– Нельзя дуться…

– Это ты о чём? – нахмурился Николай.

– Анекдот есть такой, – пояснил бывший майор.

– Из будущего? – криво усмехнулся император.

– Ну да.

– Рассказывай…

– Женился мужик, – послушно начал Даниил… о том, что в будущем всех лиц мужского пола принято было называть «мужиками», Николай уже был в курсе. Хотя первое время сильно этому удивлялся. – И пропал из компании – пива с друзьями не пьёт, на рыбалку не ездит, в гараже на посиделках не появляется… и тут встречают его мужики как-то у магазина.

– Привет, Максим!

– Здравствуйте, мужики.

– В гараж в пятницу вечером придёшь?

– Нельзя в гараж – жена не разрешает.

– А на рыбалку в субботу поедем?

– Нельзя на рыбалку.

– А пиво в воскресенье попьём?

– Нельзя пиво… – ну, мужики постояли, подумали, а потом спрашивают:

– А ты не жалеешь, что женился?

Мужик пригорюнился и говорит:

– Нельзя жалеть.

Николай несколько мгновений недоумённо пялился на него, а потом расхохотался…

Сразу по прибытии говорить о чём-то серьёзном не стали. Прошка затопил баньку, Даниил заделал шашлык, Николай попарился, подобрел и рассказал про Мишку, который сразу после коронации вместе с гвардией и прихватив с собой Учебную артиллерийскую бригаду и батарею лейб-гвардии Конной артиллерии, вооружённую теми самыми экспериментальными пушками, которые из-за огромной дороговизны как их самих, так и боеприпасов так и не приняли на вооружение Российской императорской армии, но на одну батарею их всё-таки наделали – убыл на Кавказ.

– И что?

– Так взяли Тегеран-то! Мишкины пушки стену в два счёта развалили… да и раньше они очень неплохо себя показали – они ж в два раза дальше обычных бьют. И куда точнее! Очень ему эти твои оптические прицелы пришлись – на таких дистанциях обычные уже совсем не работают. Там цель размером с двухэтажный особняк мушка напрочь перекрывает… Он меня буквально заваливает требованиями ещё хотя бы батарей пять таких наделать. Они же во всём нынешние пушки превосходят, кроме картечной стрельбы с коротких дистанций. Вот англичанам удивление случилось…

– Англичанам? А они там откуда?

– Так это ж они всё время побуждали шаха с нами схватиться. Армию ему вооружили – из Индии оружие во вьюках таскали. Офицеров своих в неё напихали советниками… а тут такой афронт!

– Так – подожди! Ты же говорил, что он на Кавказ отправился? Или я что-то не понял?

– Ну да – собирался он туда… и до сих пор собирается. Потому как персы мира запросили. А он считает, что такие мощные и дальнобойные пушки на Кавказе очень пригодятся. Аулы немирных черкес выносить… Но пока он собирался – на нас персы напали. Так что ему, вместо того чтобы с черкесами воевать, пришлось на персов переключаться… но теперь он собирается снова к черкесам вернуться.

– Черкесам? – бывший майор окончательно запутался. Вроде как Кавказская война была с имамом Шамилем, который сам был дагестанцем, но засел в Чечне. И воевали с русскими в основном именно чеченцы… вроде как. Ну и при чём здесь Карачаево-Черкесия?

– Хм, там же вроде как с нами чеченцы воюют?

– Кто?

– Ну-у-у… эти… а, вспомнил, – нохчи! – припомнил Данька вроде как самоназвание чеченского и ингушского народа.

– Как-как? Ну и наименование… – император махнул рукой. – Да там сам чёрт не разберёт – что ни долина, то новый народ… так что для меня они все – черкесы.

А Данька задумался. Что-то он не припоминал никаких войн между Россией и Персией… то есть Ираном. Всегда ж нормальные отношения были… вроде бы. А-а-а – нет, персы ж Грибоедова убили. Ну который автор «Горя от ума». За его смерть потом шах царю вроде как какой-то огромный алмаз в возмещение передал. Хотя где алмаз, даже самый крупный, а где жизнь человеческая… Но, значит, и войны вполне могли быть. А ещё у него какая-то мысль в голове крутилась насчёт войн с Персией… ну точно!

– Там это – гигиену надобно очень строго соблюдать.

– Где?

– В войсках, которые в Персии стоять будут… руки там мыть, воду кипятить обязательно, прежде чем пить. Иначе повальные эпидемии начнутся. Я вспомнил – где-то об этом читал… и лекарства туда стоит отправить. Особенно всякую профилактику.

– И какую?

– Да чёрт его знает, – пожал плечами бывший майор. – Нашёл у кого спрашивать? Я ж не знаю, что сейчас есть. Хинин если только… О! Надобно солдат джин-тоником поить!

– Чем?

– Ну это англичане придумали как раз на такой случай… или придумают ещё – я не помню, когда он был изобретён, – воодушевлённо начал Данька. – Хинин же горький сильно… вот они и придумали его в джине растворять… это такая можжевеловая водка – и каждый день давать солдатам. После чего у них всякие лихорадки и иные южные болезни, которыми их войска в Индии страдали, – почти исчезли…

– Я знаю, что такое джин, – усмехнулся Николай, что-то торопливо записывая в блокнот. Где он его взял, сидючи в простыне с палочкой шашлыка в руке, Данька не заметил, но взял где-то. – А где, ты говоришь, этот хинин взять можно?

– Да я по этому поводу ничего не говорил. Потому что не знаю. Знаю только, что это – кора хинного дерева. А где оно растёт – я не в курсе. Но как выясним – надобно кроме коры ещё и саженцев набрать. И посадить где-нибудь. Потому как, чувствую, она нам не раз ещё пригодится, – подытожил бывший майор. Потому что вспомнил о будущем завоевании Средней Азии, которое положило конец безудержной экспансии англичан. Вот интересно – от Бухары и Коканда до Орска или Оренбурга в четыре раза ближе, чем до Плимута или Портсмута, и даже до Санкт-Петербурга в два раза ближе, чем до Лондона, но первыми отчего-то в Бухаре и Самарканде появились и обустроились английские офицеры…

Разговор о проблемах строительства железной дороги Данька начал только на следующий день. Когда Николай уже окончательно успокоился. Но, как выяснилось, ненадолго…

– Что ты сказал? – нахмурился император, когда Даниил осторожно сообщил ему о том, что происходит с выкупом земель.

– То, что цены на землю под железную дорогу взвинтили минимум в четыре раза. А на некоторые участки вообще в пять-семь…

Николай, до этого спокойно пьющий свой любимый капучино и закусывающий тостом с маслом, изготовленном в поместье бывшего майора, и чёрной икрой (ну уж что нашлось в леднике), прекратил жевать, а потом и вообще положил недоеденный тост на тарелку.

– Вот как… – император помрачнел, после чего уставил тяжёлый взгляд на Даньку.

– Граф, не в службу, а дружбу – пошли Прошку за Бенкендорфом. Он с конвойцами в твоей «гостинке» остановился.

– Хорошо, сейчас.

Дальнейший разговор прошёл… сложно. Николай рвался давить, гнобить и укрощать. Прям в духе Петра I, который боярам бороды рубил, а стрельцам – головы, но им с Бенкендорфом удалось-таки убедить императора действовать по-другому.

– Ваше величество, – взывал к разуму Александр Христофорович, – вы, конечно, самодержец, но подобными бессудными расправами вы оттолкнёте от себя и дворянство, и купечество…

– Тем более что в бессудных расправах нет никакой необходимости, – вторил ему бывший майор.

– Объяснись! – потребовал молодой император.

– Понимаете, ваше высочество, человек – существо привычки. Так что те, кто решил заработать, спекульнув участками, явно делают нечто подобное не первый раз. Поэтому рыльце у них, как это говорит народная мудрость, точно в пушку. И я практически уверен, что найти этот «пушок» Александру Христофорычу не составит особого труда – пусть его агенты походят по трактирам, пообщаются с писаками, поднимут полицию… короче, проведут весь необходимый комплекс оперативных мероприятий, и я уверен, то, за что можно прихватить этих людей за мягкое место, непременно найдётся. А уж тогда с ними можно будет и поговорить. Причём так, чтоб другим неповадно было… Ну и сорганизовать и направить прессу таким образом, чтобы всем стало понятно, что на тех, кто так или иначе будет препятствовать такому важному и, прямо скажем, стратегическому делу, как строительство железных дорог, – будет направлено самое пристальное внимание всех силовых структур государства… – Данька замолчал. Оба высокопоставленных слушателя молча сидели, зачарованно глядя на него.

– Эк как сказал-то, – покачал головой Николай спустя полминуты, – стратегическое дело, силовые структуры…

– Комплекс оперативных мероприятий… – уважительно поддакнул Бенкендорф. – Теперь, ваше высочество, я понимаю, почему вы всегда с таким вниманием прислушиваетесь к тому, что говорит уважаемый граф.

– Ну, не только поэтому, – усмехнулся император и, подмигнув Даниилу левым, невидимым Александром Христофоровичем глазом, продолжил: – Мы с ним уже столько всего пережили – одну ферму Угумон достаточно вспомнить…

На том и порешили. А спустя две недели на Петербург словно Мамай напал. В городе началась настоящая облава, во время которой не только изрядно почистили все притоны и ночлежки, но волна арестов захлестнула и куда более высокопоставленные слои населения. Под арест попали три купца первой гильдии, семеро второй, а также почти полтора десятка дворян, среди которых затесались аж два барона… Следствие только начиналось, но уже через два дня после этого Бенкендорф прислал нарочного, который привёз Даниилу документы на два самых ключевых участка, в которые упиралась трасса новой железной дороги. То есть стройку уже можно было начинать… Так что первого июня тысяча восемьсот двадцать седьмого года при большом скоплении народа и в присутствии самого государя императора Данька дал старт строительству Александровской железной дороги.

Как ни странно, строиться эта первая полноценная государственная дорога начала исключительно за частный счёт – то есть за счёт доходов Николая, Михаила и Даниила от «Павловских механических заводов». Потому что денег в казне на неё по-прежнему не было.

– Что хочешь думай, Данька, – а денег на дорогу в этому году нет и не предвидится. Да и в будущем не факт что появятся. Всё до копеечки уходит на текущие расходы… одна надежда – на контрибуцию с Персии. Да только они сами бедны, как церковные мыши. Так что, когда и сколько мы будем эту контрибуцию с них выбивать, – Бог знает… Нет, кое-что мы в будущем году с них непременно получим, но насколько это «кое-что» будет больше того объёма средств, что нам требуются на содержание войск в тех краях, – не знаю. Одно обещаю точно – весь излишек получишь ты.

Данька вздохнул и кивнул. Он уж давно понял, что на свои хотелки ему придётся зарабатывать самому. Что он, в принципе, всё это время и делал…

Само мероприятие было обставлено пафосно – по всему Петербургу были установлены рекламные тумбы, в парках играли оркестры, перед зданием отправной станции пел хор Мариинки, а в небе над Петербургом реяло три монгольфьера, под которыми были закреплены ленты цветов государственного флага и огромные транспаранты с надписью: «Александровская железная дорога между Санкт-Петербургомъ и Москвою. Длинна маршрута – 670 вёрстъ. 1 iюня 1827 года». Ну дык Россия очередной раз показывала всему миру своё лидерство в промышленном развитии… какового на самом деле пока ещё не было. Нет, кое-что уже изменилось. Но пока, несмотря на все усилия молодого императора, которые он начал предпринимать, когда был ещё одним из великих князей, а также самого Даниила, Россия была ещё только в самом начале своего нового пути…

5

– Венчается раб Божий Даниил к рабе Божьей Еве… – Данька стоял перед алтарём, держа в руке свечу, и слегка офигевал. Да уж – поднялся бывший крепостной… он скосил глаза и посмотрел на стоящую рядом с ним невесту. Аврора была укрыта фатой, из-под которой аж светились абсолютно счастливые глаза. Бывший майор мысленно вздрогнул. Потому что испугался… нет, не ответственности или, там, семейной жизни – чего там пугаться-то. Прожил уже одну. И неплохо. Ну если по гамбургскому счёту брать. Детей хороших вырастил, внуки тоже славные получились… Страшно ему было другое – что он не осилит задачу сохранить в глазах жены вот это вот сияние абсолютного счастья. Потому что он был абсолютно убеждён, что именно это сияние и олицетворяет в жизни человеческой тот самый божественный «фаворский свет». А нет для человека на грешной Земле никакой более важной задачи, нежели чем множить его… ибо он есть сама любовь. И именно этим светом мать смотрит на своё дитя, а женщина на любимого. Причём именно женщина. Мужчины Богом и людьми приспособлены для другого – идти вперёд, раздвигать границы, заслонять собой, становиться на рубеже и своей жизнью защищать своих любимых. И потому они куда более закрыты от мира и любви. Они всегда наготове. Им драться скоро. Ну если они, конечно, настоящие мужчины… А женщины несут жизнь. Такими их создал Бог! Ну, или природа.

Ведущий церемонию настоятель Казанского собора протоиерей Иоанн закончил распев и, взяв их с Авророй за руки, повёл вокруг алтаря. Данька был с ним знаком, потому как отец Иоанн входил в состав сформированного императором Николаем I «Комитета по реформе народного образования, церковно-приходских школ, а так же ремесленных, реальных и агрономических училищ», во главе которого он поставил Даниила. Вопреки опасениям бывшего майора священник оказался не только человеком отлично образованным – он знал несколько языков и был переводчиком с французского, но ещё и думающим. Вследствие чего был избран членом Императорской академии наук. А ещё он состоял в Цензорном комитете при Санкт-Петербургской духовной академии, а также в «Оспенном комитете» Санкт-Петербурга… Так что особенных разногласий между ними не случилось. Более того, после одного из первых заседаний он подошёл к Даниилу и очень тепло отозвался о «Николкиных» и «Мишуткиных» сказках. А также предложил помощь в издании их на французском языке. То есть не только издании, а получении всех необходимых разрешений для этого. Потому как, по его словам, во Франции у него сохранились довольны обширные связи и имелись весьма влиятельные друзья, а дело популяризации русской культуры в Европе он считал жизненно важным… Да и над новой программой обучения они с ним тоже работали весьма плодотворно – наброски плана нового учебника истории, которые сделал бывший майор, отец Иоанн прочитал даже раньше Карамзина. И свои замечания, которых, впрочем, оказалось весьма немного, уже предоставил… Так что, когда по Питеру пошли слухи о том, что грядёт свадьба графа Николаева-Уэлсли с Евой Авророй Шарлоттой Шернваль, – он сразу же пришёл к Даниилу и предложил для церемонии венчания Казанский собор.

– Вы, ваше сиятельство, в Санкт-Петербургском высшем свете явление уникальное – сами из простых, а в друзьях у императора, выходец из крепостных, а стали графом… причём совершенно не факт, что на этом остановитесь, миллионщик – но богатства свои не воровством из казны да взятками тысячными добыли, как тот же светлейший князь Меншиков, а успехами в промышленности… да что я вам тут рассказываю – вы и сами всё знаете. А ныне, вон, родовитейшую девицу в жены берёте. Ой как много мальчишек из простонародья, да и из захудалых дворянских родов на вас ныне равняться будут. И хорошо! Потому как на такого, как вы, кто честным трудом и личным мужеством, а не воровством, лизоблюдством и брадобрейством в самые верха пробились, равняться – благое дело… – Данька на подобный панегирик в свою сторону лишь едва заметно сморщился. Потому что всё, что тут говорил священник, было не про него. Он как раз самый главный вор и есть. Потому что всё, чем он так в этом времени прославился – от сказок и стихов и до паровозов с пароходами, им просто украдено… Ну не совсем всё – в конце концов, точно таких же конструкций паровозов или тех же паровых экскаваторов, вагонов, паровых кранов и копров, а также драг и всего остального в прошлой истории, скорее всего, не было. Потому как эти конструкции он разработал сам. Вот только разработал он их из, так сказать, этаких «кубиков», которые задолго до него придумали другие люди. И опираясь на конструкции, которые придумали, построили, а потом неоднократно модернизировали, вычищая все огрехи, выявленные долгой эксплуатацией в самых разнообразных условиях, тоже эти самые люди. Ничего нового, изобретённого им самим, он во все эти конструкции практически не внёс. Хотя все вокруг считали их его собственными изобретениями… Впрочем, особенных душевных страданий по этому поводу у него не было. Ну вот так в жизни всё получилось – с теми стартовыми условиями, в которых он оказался, впору было хвататься за любую соломинку. Вот он и ухватился. К тому же за получившийся результат его усилий можно было не стыдиться – деньги он заработал честно, страна получила заметно более волевого и приверженного прогрессу императора, да и на все ныне только подрастающие поколения «Николкины» и «Мишуткины» сказки должны были оказать вполне себе благотворное влияние. Потому как и гордости за свою страну и народ они им точно добавят… да и стимула учиться читать тоже. Ну и промышленное развитие благодаря «воровству» чужих изобретений у страны сильно скакнуло. Россия уже имеет как минимум на две железных дороги и десяток достаточно крупных заводов больше, чем имела в эти годы в той истории, которая осталась только в его памяти. Причём несколько заводов вообще уникальные – таких даже в мире пока что нет, а остальные просто очень крупные. На его паровозо- и вагоностроительном заводе в настоящий момент работали около девяти тысяч человек – подобных ему не то что в стране, в мире можно было пересчитать по пальцам одной руки! Ну и число образованных людей в стране за время его пребывания в этом времени точно увеличилось не на одну сотню человек, а просто грамотных – на многие тысячи… хотя в последнем его заслуга была опосредованной. Там всё-таки больше поработал Николай.

– Ты Господи сохраниши ны и соблюдеши ны от рода сего и вовек…

После завершения таинства Данька с… ну теперь уже женой, а также все многочисленные гости проследовали до Зимнего, в котором должен был состояться торжественный обед и бал.

Когда Николай предложил устроить празднества в честь его свадьбы в Зимнем дворце – Данька слегка ошалел.

– Ты понимаешь, что начнётся?!

– А ничего не начнётся, – усмехнулся молодой император. – Потому что всё уже произошло. Всем уже давно стало понятно, что ты – мой фаворит, что моё доверие к тебе – безгранично и что любые твои опалы – явление временное. Так что ничего нового празднование твоей свадьбы в Зимнем в свет не привнесёт. Поэтому не вижу никакой проблемы. Наоборот – тебе ж легче будет. И снимать у кого-то ничего не надо, потому как в твоём доме места для столь грандиозного события маловато, и повара и распорядители Зимнего в организации больших балов и банкетов как бы не лучше всех в Петербурге поднаторели… А ежели даже кто где и обмишурится – так никто и слова против сказать не посмеет. Потому как это уже будет не в твой огород камень, а в мой, императорский…

Даниил подумал-подумал – да и согласился. Потому как праздник Николай запланировал грандиозный. Персон на четыреста. И категорически отверг все попытки Даниила хоть как-то уменьшить количество гостей.

– Я ещё Веллингтону приглашение пошлю, – заявил молодой император. – Как-никак тоже в твоей судьбе поучаствовал – дворянство пожаловал, фамилию тебе дал… ну часть её. Приедет-то он вряд ли – недавно вот только был, приезжал на коронацию поздравлять меня с восшествием на престол, но вот подарок, думаю, пришлёт.

– Хорошо, но только давай с гостями – не ограничимся одним дворянством. У меня тут пара десятков партнёров из купцов образовалась – на Урале, в Москве, в Нижнем, в Казани, в Перми, плюс я Черепановых хочу пригласить, Аносова…

Молодой император уставился на него озадаченным взглядом, потом хмыкнул:

– Устои рушишь? – Он снова задумался, а затем решительно тряхнул головой: – А и пусть! Кому как не тебе? Только одно условие!

– И какое же?

– Давай на этот раз пока без крестьян за столами.

– Так те же Черепановы…

– Да знаю я, кем они числятся, – раздражённо перебил его Николай, – но тут всё дело в том, что именно числятся, а фактически они – мастера и розмыслы… Ну ты меня понял!

– Да понял, понял – согласен, – усмехнулся Данька. Если уж по правде брать – так ему предложение молодого императора насчёт Зимнего очень даже в тему пришлось. По всем меркам. Потому как даже если отодвинуть вопрос престижа (хотя отодвигать его было по всем меркам глупо), ему ну вот совсем не улыбалось заниматься организацией свадьбы – у него стройка полным ходом идёт!

Когда свадебный кортеж из роскошной, украшенной цветами и драпировками кареты, предоставленной конюшней самого государя императора и пары десятков карет наиболее именитых гостей прибыл к Зимнему дворцу – наступило время вручения подарков.

Первым, естественно, отметился император.

– Сим указом дарую моему верному сподвижнику и другу графу Николаеву-Уэлсли… – Николай сделал паузу, хитро подмигнул бывшему майору, после чего торжественно продолжил: – Двести пятьдесят тысяч десятин земли в Таврической губернии, расположенных по берегам рек Днепр, Кальмиус и Ингулец!

Данька аж поперхнулся и, наклонившись к государю, зло прошипел:

– Ты что, совсем охамел? На хрена мне эта земля?!

– Ничего-ничего – сам же в своих записках писал, что там залежи железной руды и угля, вот тебе и база для развития твоих любимых железных дорог.

– Да с кем мне эту базу развивать-то? – едва не взвился Данька. – Там же народу – раз-два и обчёлся! Даже завезти нельзя – кормить нечем будет…

– Ну – чем могу, – развёл руками император и, хихикая, отошёл, оставив друга кипеть от злости.

– Жаль, что вы не приняли моё приглашение, – обратилась к Авроре его супруга. Она предложила новоиспечённой Николаевой-Уэлсли место фрейлины, но Данька мгновенно встал на дыбы. Это ж ей придётся постоянно торчать при дворе – не бывать этому! И Ева Аврора с видимым сожалением отказалась от столь почётного предложения. – Я так надеялась, что мы с вами станем близкими подругами.

– Ваше величество, это является моей самой заветной мечтой, – чарующим голоском отозвалась молодая супруга бывшего майора, – но, увы, моему мужу нужна моя помощь… Но мы всегда будем счастливы видеть вас у себя в гостях.

– В Сусарах? В таком случае вам стоит выделить мне постоянные покои, – рассмеялась императрица. И, дружески кивнув новобрачным, устремилась вслед за мужем.

– Дорогой… – тихо прошептала стоящая рядом невеста, которую только что состоявшийся разговор с Николаем привёл в настоящий шок. Нет, она знала, что у её мужа с императором очень близкие отношения, но это… – мне кажется, что не стоило так разговаривать с императором.

– Да уж, разговаривать точно не стоит, – зло прошипел новоиспечённый муж, – ну ничего – я ему… – однако закончить он не успел. Потому что перед ним вырос новый «даритель». И так же ему близко знакомый.

– Ну что, Данька – поздравляю и-и-и… соболезную, – рассмеялся великий князь Михаил, прибывший с Кавказа специально на его свадьбу. – Ну хотя бы не на немке женился… – стоявшая рядом с ним супруга, урождённая Фредерика Шарлотта Мария Вюртембергская, во крещении принявшая имя Елена Павловна, услышав слова супруга, пошла пятнами. Не то чтобы для неё подобное отношение было новым и неожиданным – Мишка женился по настоянию матери, и особенных чувств к жене не питал. А ещё сказывалось влияние старшего брата Константина, который после первого неудачного брака буквально возненавидел всех немецких принцесс.

– Я женился на той, которую полюбил всем сердцем, – примирительно ответил Даниил, осторожно и нежно обнимая стоящую рядом жену рукой. – Так что соболезнования тут не нужны.

– Ну тебе лучше знать, – пожал плечами великий князь. – А мы дарим тебе выезд. Не на «конке» же этой твоей тебе по городу кататься.

Ну да – неделю назад в Санкт-Петербурге запустили «конку». Весь ноябрь ковыряли булыжные мостовые, а двадцать седьмого торжественно запустили движение. Это было обставлено, как подарок молодожёнов столице империи… Пока было проложено две линии, первая – по Невскому до Зимнего дворца, вторая – от Гатчинской отправной станции до Сенатской площади. Рельсы были проложены в одну нитку и пока по каждому маршруту ходил только один вагон пассажировместимостью двадцать четыре человека. В принципе, её можно было легко повысить, устроив на крыше «империал», то есть открытую площадку для пассажиров, но пока её решили не делать. Чай, зима впереди. Да и с окупаемостью нового вида транспорта пока всё было непонятно… Нет, на данный момент всё было хорошо – доходы в разы превышали запланированные, народ чуть ли не в очереди выстраивался, дабы прокатиться на невиданной штуковине, тем более что «конка» была с рельсами, то есть чем-то похожа на железную дорогу, но поездка на ней стоила в разы дешевле, чем по железной дороге, следовательно, она оказывалась по карману даже небогатым мещанам и крестьянам-середнякам. Но никто не мог сказать, как пойдёт дело, когда исчезнет «эффект новизны». Поэтому было решено посмотреть годик, и если дело будет пользоваться популярностью, то проложить вторую нитку рельсов, сделать разворотные круги и запустить на каждый маршрут ещё три-четыре или сколько там будет нужно вагонов.

Запуском «конки» столица Российской империи снова обогнала все остальные столицы мира, в которых на данный момент имелись разве что линии общественных дилижансов крайне ограниченной вместимости, что было воспринято обществом очень позитивно. Россиянам… ну как минимум хотя бы жителям столицы Российской империи, начало нравиться быть «впереди планеты всей». Причём это ощущение было общим для всех сословий…

– Восьмёрка упряжных липпиццанов и две кареты – парадная и летняя, – гордо продолжил Мишка. – Из Вены выписал! А убранством жена занималась, – великий князь покосился на стоящую рядом супругу. Данька воспользовался случаем и крайне тепло поблагодарил великую княжну.

– Счастливы пригласить вас посетить нашу скромную обитель, – поддержала его порыв новобрачная. Мишка, услышав подобное, скуксился, но промолчал.

Следующий гость так же был Даньке хорошо знаком.

– Вот, – Николай Никитич Демидов протянул ему красивый конверт. Большинство подарков были именно таковыми – конверт с аккредитивом. Потому что император ещё за месяц до свадьбы ясно выразился насчёт того, что дарить молодожёнам лучше именно деньги. «Всем известно, что граф Николаев-Уэлсли лучше многих знает, как распорядиться деньгами на благо себе и стране, так что незачем его нагружать всякими борзыми щенками или картинами – деньги дарите», и перечить государю осмелились немногие. – Всё, что могу – все деньги на дорогу уходят, – он потрепал по голове стоящего рядом худого пятнадцатилетнего подростка, с восторгом уставившегося на молодожёнов. – Толенька просто замучил. Уже до Челябы ветку проложили, а в следующем году до Тюмени дотянем – а ему всё мало!

Данька согласно кивнул. Он был в курсе, ему про то регулярно писал младший Черепанов. Темпы строительства после отъезда бывшего майора, конечно, заметно упали, но, к его удивлению, новые ветки всё равно продолжали строиться. Да и уже построенное совершенствовалось. Так, к текущему времени на Уральской горнозаводской дороге практически везде вместо эстакад уже были сделаны капитальные мосты, а между Екатеринбургом и Нижним Тагилом начали прокладку второго пути.

– А теперь рвётся учиться у тебя в железнодорожном училище… – продолжил между тем Демидов.

– Кхм… – Данька аж поперхнулся. – Ну-у-у… как бы… не вижу проблем, но у меня там среди учащихся дворян нет вообще. Да ещё и таких высокород…

Демидов рассмеялся и развёл руками:

– Больше никуда идти не хочет. Я уж и так, и так пытался – и Болонский университет предлагал, и Сьеннский, и Сорбонну – не хочет. Просто болен железными дорогами… Возьмёшь под крыло?

– Ну, конечно! – расплылся в улыбке Даниил. – Какие вопросы?

Все следующие дарители постепенно слились для него в одно лицо. Ну да более-менее близко он знал среди них человек семьдесят. Все остальные были представителями «высшего света», с большей частью которых он был знаком совсем шапочно, а с остальными и вообще не знаком. Хотя и с некоторыми из них у него были весьма близкие отношения. Например, с тем же князем Гагариным…

– Внедряем, внедряем потихоньку, – удовлетворённо закивал Сергей Иванович, вручая ему конверт с аккредитивом, – у меня в поместьях крестьяне уже половину печей по вашему образцу в избах перестроили или наново сложили, и пасеки на ваши ульи перевели. Кстати, не вам одному такая полезная мысль в голову пришла; мне тут давеча написал из Батурина отставной корнет Егерьского конного Прокопович – он подобные ульи пользует ещё с четырнадцатого года…

А вот Шиллинг подставил.

– Павел Львович – за что?! – простонал бывший майор, когда тот сообщил ему, что дарит ему новейшую телеграфную станцию, производства своего завода, которую вот прям сейчас устанавливают в его доме в Сусарах, а так же за свой счёт сделает «удлинение» телеграфной линии от ветки, ведущей из Зимнего до Царского Села и далее, до Павловска и Гатчины. – Мне ж теперь совсем жизни не будет! Меня после этого государь просто задёргает…

Но когда Шиллинг, испуганно извиняясь, начал заверять, что немедленно пошлёт нарочного с приказом тотчас же демонтировать станцию, Данька махнул рукой.

– Не надо. Всё равно его величество велит вашу станцию поставить – не сейчас, так через пару месяцев… Только пусть уж не в моём доме ставят, а в заводоуправлении – на том и порешили.

Жабин с Аносовым подарили роскошную охотничью капсюльную винтовку с ложем из сибирской лиственницы, украшенным искусной чеканкой и инкрустацией, а ещё человек-глыба, громогласно радуясь, сообщил, что выиграл конкурс на поставку егерского оружия для Российской императорской армии.

– Подчистую всех разделали, – рокотал чуть не на весь зал уральский купец, – и пруссаков, и люттихцев, и туляков… Нихто нашу винтовочку не смог одолеть! Таперича на Ижевском заводе производство налаживать будем. Тамо же хде и вот энту делали…

Черепанов-младший привез великолепный гарнитур из золота с малахитом и изумрудами для Авроры, увидев который она тихонько ахнула, а для Даниила – кабинетный настольный письменный прибор из малахита же и бронзы, но не только от себя, а «от всех управляющих уральских заводов», а также… спил рельса со стальным оголовьем.

– Неужто получилось? – удивился бывший майор.

Мирон радостно закивал, слегка расслабившись. А то всё время стоял зажатый… ну да понятно – небось никогда и думать не мог, что в Зимний дворец попадёт. А тут вот оно…

После марафона с подарками, напрочь их вымотавшего, они с Авророй покорно побрели во главу стола. Именно побрели, потому что к тому моменту измучились уже донельзя. Недаром в народе говорят: свадьба – праздник для гостей, а для самих молодожёнов – каторга… Данька было попытался уступить это «почётное» место Николаю, но тот шкодливо покачал головой.

– Не-а, сам отдувайся.

За столом Данька чуть оживился. Всё дело было в том, что он решил немножко «попрогрессорствовать» в кулинарии. Эдак несколько в пику всему происходящему. И за несколько дней до банкета провёл «мастер-класс» для придворного повара Зимнего, соорудив два традиционных «советских» блюда – салат «оливье» и селёдку под шубой. Причём «оливье» был не тем, классическим, созданным самим французом – бывший майор его рецепта и не знал, только слышал, что туда входило более тридцати ингредиентов, среди которых были раковые шейки, а тем самым кондовым советским – с варёной колбасой. Здесь такая тоже имелась, причём считалась жутко престижной. Куче любого сервелата! Впрочем, привычную любительскую или докторскую она напоминала не слишком, потому что в её состав входили ещё и разные добавки – маслины, орехи, курага, чернослив и даже трюфели. Да и по консистенции она отличалась… Как бы там ни было – повар обновки одобрил, хотя заявил, что с соотношением «майонского соуса» и других ингредиентов «надо немного подработать». И сейчас Даниил с интересом смотрел, как гости реагируют на новинку.

– Как тебе это блюдо, дорогая? – поинтересовался он у молодой жены, после того как она попробовала.

– Ты имеешь в виду рыбный и овощной салаты с майонским соусом? Хм-м… необычный вкус. Даже не могу отнести их к какой-нибудь кухне… Ни на французскую, ни на итальянскую, ни на немецкую не похоже. Может шведская или голландская? Хотя у них не особенно распространён майонский соус… но мне понравилось, – она обворожительно улыбнулась молодому мужу. Даньку аж повело…

Он до сих пор так до конца и не понял, как однажды обнаружил себя перед высокой дверью особняка в провинциальном Выборге.

Предыдущий месяц для него был крайне тяжёлым. Началось всё с того, что две артели, работавшие на строительстве железной дороги неподалёку от Тосны, внезапно собрали вещички и покинули стройку, вследствие чего пришлось бросать все другие дела и мчаться разбираться лично… Впрочем, бывший майор сразу мог сказать, в чём причина – в воровстве! До сих пор со столь беспардонным воровством Данька не сталкивался. Скорее всего, потому, что «Павловские заводы» строил сам, как частное предприятие, а при строительстве Гатчинской дороги он больше был занят по технической части, взаимоотношениями же с подрядчиками занимался по большей части Тревитик. Ну а на Урале воровать у Демидова или Голицына смерти подобно – виноватого либо публично били плетьми, драли ноздри и, заковав в кандалы, отправили бы на каторгу, либо… просто не находили. Был человек – и исчез куда-то. А куда – чёрт его знает… Здесь же довольно быстро выяснилось, что любые «казённые» подряды воспринимались местными как отличная возможность пополнить свой карман. Так что красть стали с первого же дня. И к моменту ухода артелей Данька уже был на грани… Поэтому сразу по прибытии бывший майор, ничтоже сумняшеся, даже не заезжая в особняк, снятый под управление строительства, поднял «в ружьё» полицейский участок в Тосне, усилил полицейских снятым тут же со стройки взводом солдат лейб-гвардии Железнодорожного полка и приказал немедленно арестовать всех подрядчиков.

Подобные меры привели местный «бизнес» в шок… Нормально ж всё было – как обычно! А ежели кто палку и перегнул – так всем было известно, как в таком случае надобно действовать. Подносишь «барашка в бумажке» и всё – прощён. А тут – солдаты, капитан-исправник с приставами… Это что ж деется-то, люди добрые?!

После короткого расследования, занявшего всего три дня, парочку особо оборзевших местных воротил, из-за которых двум ушедшим артелям было поставлено гнилое продовольствие и совершенно негодный инструмент, да ещё в крайне недостаточном количестве, упекли в тюрьму, попутно постановив, что они должны были возместить весь нанесённый стройке ущерб в троекратном размере. От подобного приговора местный «бизнес» сначала впал в ступор, а потом откровенно окрысился. Как это так – воровать нельзя?! Всю жизнь на казённых подрядах самые деньги и делали, а теперь что – зубы на полку? Э-э-э, нет, господин хороший, – так не пойдёт! Не хочешь по-человечески – получай… После чего у стройки начались проблемы с поставками – купцы начали отказываться брать подряды на снабжение стройки. И так продолжалось почти месяц… пока бывший майор, отчаявшись справиться своими силами, не рванул к Николаю и не потребовал у него назначения на стройку специального прокурора, который, прибыв на место и немного разобравшись в ситуации, поднял в ружьё Новгородский полк и прошёлся густой гребёнкой по Питеру и окрестностям, выставив караулы на всех ближайших карьерах, каменоломнях и вырубках, и запретив их работу до того момента, пока заявки Управления строительства Николаевской железной дороги не будут полностью удовлетворены. Плюс вдобавок к первым двум «фигурантам» были арестованы ещё полторы дюжины подрядчиков, причём не только лично, но и со всем движимым и недвижимым имуществом… которым были выдвинуты обвинения в государственной измене. Ну как же – они пытались воспрепятствовать «стратегической стройке»! Очень уж Николаю понравился этот термин…

Короче, к сентябрю вроде как всё наладилось. Столь жестокие разборки привели к тому, что все остальные подрядчики стройки, в том числе и те, кто осуществлял поставки на московском участке, сделали правильные выводы и-и-и… не то чтобы совсем перестали воровать, но начали делать это с крайней осторожностью. И мгновенно реагировали на любые претензии… Так, Дормидонт, которого Даниил поставил руководителем московского участка строительства, прислал письмо, в котором с юмором сообщал, что стоило ему только пообещать нескольким подрядчикам, с которыми у него случились «разногласия», что он пожалуется на них «главноуправлющему строительством графу Николаеву-Уэлсли», как все проблемы были мгновенно решены. Более того, его пригласили на обед в ресторан, во время которого ему была вручена солидная сумма в конверте и высказана слёзная просьба:

– Христом Богом молим, Дормидонт Евсеич, не надобно нам никаких графов тревожить! Мы ж всё понимаем – дело государственное! Так что мы со всем вниманием и уважением… Ну а ежели вдруг что не так – вы просто нам говорите. Всё мигом исправим – можете не сумлеваться!

Плюс весьма солидные штрафы и конфискации, случившиеся по итогам расследования, помогли закрыть часть финансовой дыры, которая существовала в бюджете строительства с самого начала… ну и изрядно замедлившиеся вследствие всех этих пертурбаций темпы работ так же сыграли в сторону экономии средств – меньше сделано, меньше платить. Хотя, увы, вследствие этого сроки строительства заметно поплыли…

Как бы там ни было, когда Даниил наконец вырвался из этого кошмарного круговорота, он, как уже упоминалось, внезапно обнаружил себя перед дверью одного богатого дома Выборга. Ну как обнаружил… на самом деле он сам сюда приехал. На своих санях. По первому снегу. Из Сусар. Да ещё в Выборге пришлось расспрашивать, как нужный дом отыскать. Потому как где он располагается Данька просто не знал – бывший майор в Выборге был только один раз и тот на пароходе, с которого он тогда даже не сходил.

Когда слуга распахнул дверь, Данька, скинувший тулуп, в котором он и проделал весь этот путь на санях и замерший перед дверью в лёгком модном рединготе, негромко произнёс:

– Граф Николаев-Уэлсли, к баронессе Еве Авроре Шарлотте Шернваль фон Валлен с личным визитом… – в какой-то мере это был неслыханный поступок – явиться к юной девушке одному, без приглашения. Но в прошлый раз, когда она, прибыв в порт вместе с отчимом-сенатором, сама подошла к нему, стоявшему на палубе, в одиночку и первой завела разговор – её поступок мог считаться ещё более неслыханным. Впрочем, до Даньки это дошло сильно позже. Уже в Архангельске… Так что он очень надеялся, что и она не откажет ему сразу с порога. И что у него будет какое-то время на то, чтобы объяснить все его дурацкие поступки и телодвижения, разъяснить, чего именно он боится в их взаимоотношениях и чего так пытался избежать… и не смог. Именно поэтому он сейчас и стоял здесь, на этом красном каменном крыльце.

– Входите, ваша светлость, – с лёгким акцентом отозвался старый финн, встретивший его у дверей. – Я доложу.

Данька сделал несколько шагов вперёд и замер. Потому что в небольшом холле кроме самого слуги столпились и другие обитатели этого дома. Все, кто в данный момент был на месте: сам сенатор – Карл Йохан фон Валлен, его жена, баронесса Ева Густава урождённая фон Виллебранд, её старший сын – Карл Кнут Эмиль и младшая дочь – Эмилия, а также слуги и служанки и-и-и… ОНА.

Бывший майор сглотнул, потом собрался с духом и сделал шаг вперёд, смотря ЕЙ в глаза.

– Ева… кхм… то есть – баронесса… йа… – он запнулся. Чёртовы гормоны молодого тела! Он же старик, он уже был женат, да он даже дедом побыть успел… откуда тогда это блеянье?! Соберись, тряпка!!!

– Да…

Её тихий голосок прозвучал как грянувший гром. Все присутствующие развернулись к ней и скрестили на её румяном от волнения личике свои взгляды – недоумённые, удивлённые, раздражённые, радостные… всякие.

– Хшто?.. – с трудом выдавил из себя бывший майор.

Но она не ответила. А лишь молча подошла к нему и протянула ему обе свои руки. Даниил испуганно схватил их и прижал к своей груди. И лишь после этого она произнесла:

– Да, я согласна стать вашей женой. Потому что сама очень давно этого хочу…

Продолжение следует

Сноски

1

Сразу после обретения независимости первый президент США Джордж Вашингтон реализовал программу секретаря Казначейства А. Гамильтона по реструктуризации долгов Конгресса и выпуску новых казначейских обязательств. Уже к 1779 году Конгресс объявил о девальвации данных обязательств по курсу 38.5 к 1. А окончательный их выкуп производился всего за 1 % номинала. Это, на минуточку, к вопросу о «самой надёжной валюте мира» и о том, «что США никогда не допустят дефолта». Они с него начали…

2

Из всех декабристов, среди которых были и весьма крупные земле- и, соответственно, крестьяновладельцы, например, Сергей Муравьев-Апостол владел 3500 душ крестьян, Трубецкой – 800 душ, Николай Тургенев – 700 душ, личных крестьян к моменту восстания не освободил НИ ОДИН. В отличие, скажем, от «императорского пса» и «реакционера» Бенкендорфа, который к декабрю 1825 г. освободил всех своих крестьян… А вообще из числа декабристов хоть какое-то телодвижение в этом направлении сделал только уже покойный к моменту восстания участник тайного общества Михаил Лунин, который в своём завещании (духовной грамоте) указал своему единственному наследнику, брату Николаю, освободить крестьян, согласно принятому императором Александром I ещё в 1803 году «Закона о вольных хлебопашцах»… через пять лет после своей смерти!

3

Автор знает, что в нашей истории Александр сообщил Николаю о том, что он делает его наследником ещё зимой 1819 г., но здесь немножко другой мир, немножко другой Николай, разделивший с Веллингтоном часть славы победителя при Ватерлоо, и немножко другие взаимоотношения между братьями.

4

Протяжённость российского участка дороги составила 309 вёрст, а движение на всём её протяжении между Варшавой и пограничной станцией Граница (ныне Сосновец-Мачки) началось в 1848 году.

5

Восстановительные работы в Кремле после квартирования там французов и поляков продолжались до 1830 года.

6

Автор знает, что первый русский военный пароход «Метеор» был построен на Черноморском флоте, а первый вооружённый пароход Балтийского флота «Ижора» был спущен на воду в 1826 году, а введён в состав флота аж в 1829-м, но напоминает, что здесь всё-таки немножко другой мир.

7

Бомбические пушки французского генерала Пексана во флоте и береговой обороне Франции носили название «canon-obusier», то есть пушка-гаубица.

8

Автор знает, что в реальности присягу Константину, несмотря на завещание, принёс даже сам Николай, но ещё раз повторюсь – здесь немножко другой мир и другой Николай, обладающий куда большей волей и авторитетом. «Николаевские пули» и его участие в битве при Ватерлоо тому порукой. Как и успехи в деле развития российского образования и строительства железных дорог.

9

Ещё раз напоминаю – здесь немножко другой мир. И немножко другой Николай. Так что то, что в реальной истории Константин прибыл только на коронацию Николая в Москву, причём лишь после неоднократных просьб Николая, никак не отменяет того, что здесь он вполне мог лично заявиться на присягу, дабы закрыть вопрос со своим отношением к собственной коронации побыстрее и раз и навсегда. Особенно учитывая, что здесь у него «под рукой» оказался такой удобный способ перемещения в Санкт-Петербург, как очень скоростной по местным меркам пароход.

10

Напоминаю, что на дворе 1825 год, население САСШ – около 10 млн. Дикий Запад – пока ещё вовсю дикий, а западная граница страны проходит лишь немного западнее Великих озёр. Даже Техас ещё часть Мексики. А тихоокеанское побережье вообще, считай, ничьё. Там, кроме мексиканской Калифорнии, – пусто. Ни одного устойчивого поселения нет. Максимум – фактории.

11

Изменения были. Но небольшие. Мастерские при Московском воспитательном доме в реальности были построены только в 1826 году. Но здесь, учитывая не только прямую деятельность персонажей, но и работу «увеселительной железной дороги», а также куда более быстрое развитие настоящих железных дорог и, соответственно, заметно возросший интерес общества к технике, некоторые решения, связанные с техническим развитием, и так случившиеся в будущем, даже без личного участия главного героя, точно были бы приняты гораздо раньше.

12

Яков Васильевич Вилие (Джеймс Уайли) – шотландец, выпускник Эдинбургского университета, военный врач, лейб-хирург российского императорского двора, организатор военно-медицинского дела в российской армии – во время Бородинского сражения лично произвёл 200 операций, в момент текущей главы президент Императорской военно-хирургической академии.

13

Напомню, что до Парижской конвенции по охране промышленной собственности, по существу, оформившей международный рынок патентования, ещё 57 лет. А до её принятия с иностранными патентами все страны обращались достаточно вольно. Например, американцы большую часть XIX века нагло и беззастенчиво копировали европейскую продукцию, плюя на любые патенты и торгуя «подделками» не только на территории своей страны, но и по всей Латинской Америке.

14

Автор – Вадим Кузема.

Content

Роман Злотников
Император и трубочист
Том 2. Дворянин

Часть I Урал – опорный край державы

Часть II Переломный год

Часть III Россия сосредотачивается

Сноски