Проклятый Лекарь. Том 5

Глава 1

Любопытно. Мотивированный доброволец куда эффективнее принуждённого духа. Благодарность же — это цемент, скрепляющий его лояльность. Контракт можно считать продлённым на неопределённый срок на взаимовыгодных условиях.

— Благодарю, капитан. Эта помощь будет неоценима, — кивнул я.

После ужина я вынес переноску с кошкой в центр гостиной. Она наблюдала за мной с неприкрытым подозрением. Её «мяу?» было не вопросом, а вызовом.

Время для диагностики и санации.

Разделение душ прошло хорошо, но после таких магических процедур иногда остаются опасные следы, как воспаление после операции. Простой ритуал очищения поможет убедиться, что с активом всё в порядке, прежде чем соединять его обратно с Аглаей.

— Слушайте, — обратился я к Ростиславу и Костомару. — Ритуал разделения был импровизацией. Существует ненулевая вероятность, что звериная сущность сохранила в себе следы исходного проклятья трансформации. Назовём это «магической инфекцией». Прежде чем мы позволим этому… фамильяру… приблизиться к Аглае, мы должны убедиться, что он полностью стерилен.

Я достал из ящика стола брусок ритуального мела, спрессованного с серебряной пылью.

Моя рука двигалась с уверенной точностью хирурга, вычерчивая на полу идеально ровную пентаграмму. Каждый луч, каждый угол был выверен. Это была не магия. Это была арканная инженерия — схема для сдерживания и фильтрации хаотической энергии.

По углам я расставил пять толстых свечей из чёрного воска. Не для атмосферы: воск с добавлением пепла граба служит отличным поглотителем негативных эманаций. В центре пентаграммы — фарфоровое блюдце с крупной, очищенной морской солью.

Идеальная кристаллическая решётка для абсорбции и нейтрализации магических токсинов.

— Костомар. Восточная точка. Ты — заземляющий контур. Твоя задача — поглощать любые случайные выбросы энергии. Ни одна крупица энергии не должна пройти мимо тебя. Сконцентрируйся, — велел я.

— Я ем грунт! — Костомар занял свою позицию с непоколебимостью гвардейского знаменосца.

— Капитан. Западная точка. Ты — стабилизатор. Твоя эфирная природа делает тебя идеальным гармоническим резонатором. Твоя задача — поддерживать стабильность поля, не давать его частоте колебаться. Ты будешь нашим противовесом.

— А что именно я должен делать? — спросил призрак.

— Сконцентрируй своё сознание на мощном, позитивном эмоциональном воспоминании.

Нужно что-то, что генерирует стабильную, высокочастотную эманацию. Это будет служить опорной частотой, противовесом для хаотичных, низкочастотных энергий, которые мы будем изгонять.

— О приятном? Хм… Я буду думать о Светочке.

Предсказуемо. Эмоциональное ядро столетней одержимости. Мощный источник, но потенциально нестабильный. Придётся контролировать его эманации в процессе.

— Держите воспоминание чистым, капитан. Думайте только о хорошем, — мой тон стал холоднее. — Нам нужен стабильный гармонический резонанс, а не всплеск низменной страсти. Сконцентрируйтесь.

Нюхль вырос у меня на плече и вопросительно посмотрел в глаза.

— Ты сегодня отдыхаешь, малыш, — я легонько похлопал его по макушке. Он моргнул своими зелёными глазами и нырнул обратно в карман.

Всё готово. Ну, поехали!

Я открыл дверцу переноски.

— Выходи, — велел я.

Кошка вышла с достоинством, села в центр пентаграммы и посмотрела на меня своими зелёными огоньками.

— Мяу?

— Сейчас будет небольшая дезинфекция, — ответил я.

Я начал читать формулу. Это был сухой, технический язык древних некро-хирургов — набор команд, а не молитва. Мои руки сплелись в сложный жест, концентрируя и направляя поток очищающей некротической энергии.

Поток вошёл в её костяную структуру. Я видел, как он проходит по каждому позвонку, каждой косточке, вытесняя чужеродные эманации — остатки проклятья Ваксина и его команды.

Процесс шёл штатно.

Но вдруг система дала сбой. Вытесненная энергия не рассеялась. Она начала сгущаться. Первый чёрный сгусток вырвался из кошки и оформился не в мышонка, а в… шипастого, многоногого скорпиона из чистого мрака.

Он был размером с мою ладонь и двигался с неестественной скоростью.

— Костомар! Восточный фланг! Перехват! — отдал я приказ.

Скелет среагировал мгновенно. Он сделал один выверенный выпад ногой. Его костяная стопа обрушилась на тварь, превращая её в облачко тёмной пыли. Даже не споткнулся и чётко выполнил приказ.

Второй сгусток оформился в стаю летучих мышей из дыма, которые с визгом метнулись к окну.

— Капитан! Воздушное пространство! — новый приказ.

— Есть! — Ростислав вытянул свою полупрозрачную руку и создал перед окном эфирный щит — плоскую, едва мерцающую стену эктоплазмы. Мыши врезались в неё и рассеялись, как дым на ветру.

Третий сгусток был самым опасным. Он вырос, превращаясь в копию самой кошки, только сотканную из тьмы, с красными угольками вместо глаз. Она зашипела и бросилась на оригинал.

Вот оно что. Проклятье Ваксина было не просто «грязью». Оно обладало примитивным, остаточным сознанием. Инстинктом к самосохранению. Вытесненное из носителя, оно пыталось создать себе новые тела, используя окружающую энергию. Интересный феномен. Но опасный.

Я не стал отвлекать «ассистентов». Тёмный двойник был моей задачей. Я усилил основной поток, формируя из него не скальпель, а кнут. Одна моя рука удерживала защитный контур, вторая управляла энергетическим хлыстом.

Резкий, выверенный удар обрушился на тёмную копию, разрывая её на части.

— Костомар, капитан! Подавляйте любые проявления! Не давать им оформиться! — крикнул я.

Они продолжали появляться — мелкие, злобные твари, агонизирующие фрагменты чужой воли. Но это была лишь предсмертная конвульсия. Моя команда работала слаженно, как хорошо отлаженный механизм.

Мы сражались. И побеждали.

Через десять минут всё было кончено. Последний сгусток растворился в воздухе. Костяная кошка в центре круга перестала дрожать. Я разорвал поток.

Тишина.

Я стоял в центре комнаты, анализируя поле боя. Воздух всё ещё пах озоном и рассеянной тёмной энергией. Семнадцать выбросов. Семнадцать подавленных угроз. Операция завершена.

Это была самовоспроизводящаяся паразитическая структура. Проклятье Ваксина и команды было спроектировано так, чтобы при попытке очищения оно фрагментировалось и создавало множество мелких, агрессивных сущностей.

Цель — истощить мага и, возможно, заразить его самого. Примитивная, но потенциально эффективная тактика против одиночки. Но у меня была команда.

— Отличная работа, — прозвучал мой голос в наступившей тишине. — Координация была безупречной. Костомар — идеальное сдерживание на земле. Капитан — полное доминирование в воздухе. Мы нейтрализовали угрозу с минимальными затратами энергии, — похвалил я команду.

Костяная кошка встряхнулась.

Её скелет издал сухой, чистый перестук, как идеально настроенный ксилофон. Она выглядела не просто чище. Её кости блестели на свету.

Я снова активировал некро-зрение. Её костная структура теперь светилась ровным, холодным белым светом, без единого тёмного вкрапления. Зелёные огни в глазницах горели ярко и спокойно.

Энергетическая матрица стабилизирована. Фамильяр полностью стерилен и готов к следующему этапу.

— Это было не просто отравление, — сказал я, обращаясь к ним. — Если бы хоть одна из этих тварей прорвала контур и достигла Аглаи в её ослабленном состоянии, она бы снова запустила процесс трансформации изнутри. Это была бы катастрофа. Ваша слаженная работа предотвратила её.

— Я ем грунт? — Костомар указал костлявым пальцем на кошку.

— Да, Костомар. Теперь она безопасна. Можно приступать к объединению.

Костяная кошка подошла ко мне.

Медленно, с достоинством. И потёрлась своим гладким, отполированным черепом о мою ногу. Этот жест благодарности стал актом признания. Признания иерархии.

Она признала во мне не просто создателя, а доминирующую силу, которая обеспечила её выживание и очищение.

Инстинкты её первоначальной сущности — кошки — проявляются даже в этой некротической форме. Признание вожака, поиск защиты у сильнейшего.

Природа действительно берёт своё, даже после смерти и магического перерождения. Этот поведенческий паттерн можно будет использовать для управления ею в будущем.

— Что ж, диагностика и санация завершены, — заключил я. — Капитан, Костомар, благодарю за службу. Теперь — следующий этап. Завтра утром мы доставим этого… фамильяра… в клинику для воссоединения с носителем. А сейчас — отдых. Вы его заслужили.

Следующим утром я вошёл в «Белый Покров», неся в руке переноску. Кошка внутри была спокойна. Процедура очищения и демонстрация иерархии дали свои плоды.

Я проигнорировал ординаторскую, откуда доносился монотонный голос Рудакова, читавшего персоналу какую-то лекцию о трудовой дисциплине. Рудаков нейтрализован.

Слушать его бюрократический лепет — неэффективная трата времени. Мои задачи сегодня имели куда более высокий приоритет.

У палаты Ливенталей стоял новый охранник.

— Доктор Пирогов, — он не стал проверять документы. — Проходите, вас ждут.

Система работает. Моё имя теперь звучит как пароль.

В палате было светло и шумно. Граф Ливенталь, восстановленный и энергичный, расхаживал у окна.

Актив «Граф» полностью вернулся к функциональности. На кровати, обложенная подушками, сидела Аглая. Бледная, но взгляд ясный. Основной пациент стабилен, сознание чистое.

— Доктор! Наконец-то! — граф бросился ко мне. — Она не говорит! Это же катастрофа!

Его паника — это «шум». Эмоциональная помеха, мешающая проведению тонкой процедуры. Её нужно было немедленно подавить. Страх родственников — худший враг врача.

— Граф, спокойно, — мой голос прозвучал холодно и ровно. — Ваша паника ей не поможет. Наоборот, она чувствует вашу тревогу, и это ухудшает её состояние. Сядьте в кресло и не мешайте мне работать.

Он замер, затем медленно, как послушный ребёнок, опустился в кресло.

— Мрк фсш! — Аглая издала свой бессмысленный набор звуков, но в её глазах было отчаянное приветствие.

Здоровается. Пытается прорваться сквозь барьер. Какая молодец. Воля к восстановлению — ключевой фактор успеха. Отлично.

Я не стал торопиться. Позволил напряжению повиснуть в воздухе. Затем, с выверенной паузой, я медленно поставил переноску на пол — так, чтобы она её видела.

— Здравствуйте, Аглая Платоновна, — специально с официозом сказал я. — Я привёз ваше лекарство.

Её глаза, до этого полные отчаяния, вспыхнули надеждой. Она узнала. Не увидела, а почувствовала. Она протянула руки к переноске, её пальцы дрожали.

Резонанс. Даже на расстоянии она чувствует свою вторую половину. Связь не просто существует, она активна. Это упрощает процедуру реинтеграции. План был верным.

Они видят чудо воссоединения.

Я вижу сложнейшую операцию по объединению фрагментированной души. Хирургическое вмешательство на уровне эфирной матрицы. Любое неверное движение — и мы получим не здоровую девушку, а пациентку с перманентным раздвоением личности. Но присутствующие об этом знать не должны.

Для них я — чародей. И этого достаточно. Время приступать.

Я открыл дверцу переноски. Кошка не выпрыгнула сразу. Она вышла медленно, с достоинством, и остановилась у кровати, глядя на Аглаю.

Она не только видела, но еще и чувствовала. Потерянная часть искала своё целое. Это упрощало задачу.

— Мы проведем не ритуал, а скорее… хирургическое вмешательство на уровне души, — мой тон был как у хирурга, объясняющего план операции. — Процедура тонкая и требует абсолютной тишины и концентрации. Я буду восстанавливать разорванный эфирный канал между Аглаей и… её фамильяром.

Кошка сама, без команды, запрыгнула на кровать и свернулась на коленях у Аглаи. Инстинкт. Она нашла самое безопасное место. Рядом со своим источником. Это хороший знак.

Пациентка готова к операции. Аглая инстинктивно обняла её.

Я достал из кармана кристалл. Калиброванный фокусирующий кристалл, огранённый по правилам арканной оптики для концентрации потоков Живы и некро-энергии.

Мой скальпель для души, который я нашел у себя еще в бытность первых дней попадания в это тело.

— Граф, отойдите к стене и не двигайтесь. Энергетические потоки могут быть… непредсказуемыми для посторонних, — приказал я. — Аглая Платоновна, положите правую руку кошке на череп, левую — себе на сердце. Закройте глаза и не открывайте, что бы ни происходило. Просто думайте о своём голосе. О том, как вы говорите. Представляйте слова.

Я не просто читал заклинание. Я отдавал команды, вплетая свою волю в ткань реальности, используя кристалл как проводник.

Видел, как тончайший серебряный зонд моей воли коснулся их обоих, находя точки разрыва в их аурах. А затем я начал сшивать эти разрывы, создавая мост, канал. По нему тут же потекла энергия — от Аглаи к кошке и обратно.

Теперь самое сложное. Я активировал некро-зрение на полную мощность. Я увидел его — тусклый, сапфировый сгусток, ядро её речевой функции, запертое в костяной решётке кошки. Теперь — вернуть его на место.

Я направил поток Живы через кристалл, создавая давление, которое вытолкнуло сапфировый сгусток из кошки и потянуло его по восстановленному каналу обратно к Аглае.

В момент, когда энергия покинула её, кошка коротко зашипела. Не от боли. От внезапной пустоты. Как пациент, у которого извлекли инородное тело.

Серебристые нити, видимые даже простому глазу, окутали их коконом. Я же видел, как сапфировый сгусток встал на своё место в ауре Аглаи, интегрируясь в её нейронную сеть. Связь установлена. Канал открыт.

Я разорвал связь. Кристалл в моей руке погас.

— Процедура завершена. Объединение прошло успешно, — объявил я.

Все замерли в напряжении. Аглая лежала с закрытыми глазами, её рука покоилась на костяном черепе кошки.

Прошла минута.

Две.

Три.

Я наблюдал за тончайшим процессом объединения душ. Сапфировая энергия Аглаи речевого центра, которую я вернул на место, теперь вплеталась в ткань её сознания.

Медленный деликатный процесс, похожий на то, как срастается сломанная кость. Любое неверное движение, любой эмоциональный всплеск извне мог вызвать отторжение.

— Может, не сработало? — шёпот графа был полон отчаяния. — Нужно что-то ещё? Например, ритуал посильнее?

— Терпение, граф, — мой голос был ровным, как у инженера, следящего за приборами. — Восстановление эфирных синапсов не происходит мгновенно. Система перезагружается. Любое внешнее эмоциональное вмешательство может вызвать короткое замыкание. Тишина.

Наконец, веки Аглаи дрогнули. Она открыла глаза. Взгляд был уже не чужим, а своим, растерянным. Она облизала пересохшие губы. Из горла вырвался звук, больше похожий на хрип:

— Па… па…

— Да, доченька! Да! Я здесь! — граф наклонился к ней, его лицо было искажено надеждой.

Она сфокусировала на нём взгляд. И произнесла уже чётко, с нотками удивления в собственном голосе:

— Папа! Папа, я говорю! Я снова говорю!

И тут плотина прорвалась.

Ужас, растерянность, беспомощность последнего дня вырвались из неё потоком слёз. Она рыдала — громко, отчаянно, как ребёнок.

Граф, забыв про свой титул и выправку, обнял её и тоже заплакал. Два взрослых человека, сломленные и исцелённые в один момент.

Они плакали. Слёзы радости, слёзы облегчения. Мощнейший, хаотичный выброс эмоциональной энергии. Для них — это катарсис. Для меня — интересный случай психологической реакции человека на экстремальный стресс и чудесное исцеление.

И прелюдия к главному событию.

— Спасибо, Свят! — она повернулась ко мне, её лицо было мокрым от слёз, но глаза сияли. — Спасибо за всё! Ты вернул мне… всё!

И вот оно. Главное событие.

Двойной поток чистой, высококлассной Живы ударил по моему Сосуду.

Девять процентов от первичного пациента — мощный, концентрированный импульс. И четыре процента от вторичного источника — графа.

Суммарно — тринадцать. Транзакция прошла чисто и эффективно. Сосуд отозвался тёплой волной, резервы подскочили с двадцати семи до сорока процентов. Операционная стабильность восстановлена. Инвестиция принесла свои дивиденды.

— Я вернул недостающий компонент, Аглая. Полное восстановление — это процесс, который мы теперь и начнём, — вернул я их с небес на землю.

— Что вы имели в виду? — насторожился граф.

— Граф, то, что произошло с вашей дочерью, — это не случайное проклятье. Это была целенаправленная атака с использованием сложного биологического оружия. Создание метаморфа такого уровня требует значительных ресурсов, глубоких знаний в некро-алхимии и, что самое главное — цели.

— Но кто? Зачем?

— Это вам и предстоит выяснить. Проанализируйте своих врагов. Кто из ваших конкурентов получит наибольшую выгоду, если род Ливенталь будет дискредитирован или ослаблен? У кого из ваших врагов есть доступ к ресурсам такого уровня?

Пациент исчез. Передо мной снова был граф Ливенталь — хищник, оценивающий угрозу своей территории. Его глаза из отцовских стали стальными.

— Врагов хватает. Я один из богатейших людей Империи — зависть неизбежна. Но чтобы такое… Я подключу свои каналы. У меня есть прямой выход на руководство Тайной канцелярии. Мы найдём этих тварей и выпотрошим их.

Тайная канцелярия. Императорский орган по борьбе с магическими преступлениями. Грубый, но мощный инструмент.

Неэффективный в тонких вопросах, но способный поднять много шума и привлечь внимание. Полезно. Пусть они гоняются за тенями и создают информационный фон, пока я буду проводить настоящую операцию.

— Будьте осторожны, граф. Ваша канцелярия привыкла охотиться на деревенских колдунов и городских шарлатанов. А здесь мы имеем дело с противником иного уровня. Это как отправлять псарей ловить дракона. Они могут его разозлить, но не поймать.

— Мы справимся, — уверенно заявил он.

Предсказуемо. Смертные всегда переоценивают свою власть перед лицом неизвестного. Он видит политического врага, я — фундаментальную угрозу. Его самоуверенность полезна. Если его методы провалятся, он станет ещё более зависим от моих.

— Достаточно стратегии на сегодня. Теперь — медицина, — я прервал его воинственные размышления.

Я провел контрольный осмотр.

— С Аглаей всё хорошо. Если динамика сохранится, завтра можете готовиться к выписке. Вы, граф, можете покинуть клинику хоть сейчас. План вашего восстановления завершён, — заключил я.

— Нет, — граф покачал головой. — Я не оставлю дочь одну. К тому же, — он хитро прищурился, — пусть весь город ещё денёк думает, что старый Ливенталь при смерти. Иногда полезно казаться слабее, чем ты есть.

— Папа, иди, — возразила Аглая, её голос был ещё слаб, но твёрд. — У тебя дела.

— Дела подождут.

Я вышел из палаты, оставив отца наедине с дочерью.

Эпопея с Ливенталями была близка к завершению. Активы стабилизированы. Но в системе был сбой.

Мой начальник службы безопасности, мой ключевой оперативный актив внутри клиники не выходил на связь второй день.

Это был неприемлемый сбой в системе. Актив либо скомпрометирован, либо уничтожен, либо действует по новым директивам. Время для проверки.

Я направился на первый этаж, в крыло администрации. Коридор, ведущий к кабинету охраны, был тихим и пустым. Идеальное место для конфиденциального разговора. Или для засады.

Дверь кабинета открылась, и из неё вышел Свиридов.

Он выглядел как человек, который не спал семьдесят два часа, но работал на чистом адреналине и чувстве выполненного долга. Под глазами залегли тёмные круги, но взгляд горел лихорадочным, почти безумным огнём.

Увидев меня, он вытянулся по стойке смирно и поклонился.

— Повелитель! — гордо заявил он.

Демонстрация этой лояльности в общественном месте — грубое нарушение правил.

— Протокол, Свиридов, — мой голос был холодным и резким. — Мы в общественном месте. Мой титул не для ушей посторонних.

Он вздрогнул, словно его ударили.

— Виноват, мой… доктор. Простите за нарушение, — он посмотрел в пол.

— Где ты был?

— Выполнял ваш приказ. Расследовал инцидент с поддельным распоряжением об утилизации трупов.

— Докладывай, — велел я.

— Нить привела меня… глубоко. Гораздо глубже, чем я ожидал, — он говорил быстро, шёпотом. — Это не просто интрига против главврача Сомова. Это заговор.

Заговор. Громкое слово. Но оно объясняло скоординированность атак. Продолжаем сбор данных.

— Детали. Без театральных пауз, — приказал я.

— В клинике, и не только, действует тайная организация. Они называют себя «Орден Очищения». Их цель — полный контроль над системой здравоохранения Империи. Наша клиника — их первая и главная цель.

«Орден Очищения». Грандиозно и пафосно.

Такие названия всегда лишь фасад для самых примитивных человеческих мотиваций: власти и денег. Они не хотят «очищать» медицину.

Они хотят контролировать её финансовые потоки. И устранить всех, кто стоит на пути. Включая меня.

Захват клиники, где лечится вся элита — это не просто захват больницы. Это захват рычагов влияния на всю верхушку Империи.

Амбициозно. И глупо.

Прямой штурм такой организации неэффективен. Значит, их лидер либо высокомерен, либо отчаян. Либо и то и другое.

Пока я слушал, моё лицо оставалось непроницаемым. Пусть докладывает и выложит на стол последнюю, самую важную карту.

Свиридов огляделся по сторонам, убедился, что коридор пуст, и прошептал, его голос дрожал от напряжения:

— И самое главное… лидер этого Ордена здесь. В «Белом Покрове». Это не Рудаков. Это кто-то, кого мы все знаем. Тот, кому мы доверяем…

Он опять сделал паузу, глядя мне в глаза.

— Это…

Глава 2

Свиридов огляделся еще раз, словно ожидая, что из стен выскочат шпионы. Он наклонился ближе.

— Глава Ордена Очищения — это Волконский! — напряжённым шёпотом произнёс он.

Выговорил фамилию с благоговейным ужасом, как будто назвал имя древнего демона.

Его глаза лихорадочно блестели. Моё некро-зрение показывало его ауру как дрожащее, нестабильное пламя, намертво привязанное к моей воле.

Волконский. Михаил Волконский.

Аристократический щенок, которого я публично выпотрошил на медицинской дуэли.

Я списал его со счетов как раздавленную моську, отползшую в свою нору зализывать раны и оплакивать самолюбие. А он, оказывается, в это время строил подпольную империю.

Интересный поворот. Я недооценил его амбиции, списав их на обычную спесь. Этого больше не повторится.

Новый фактор объяснял многое. У него есть ресурсы, деньги и связи рода. У него есть мотив убрать меня — публичное унижение и жажда реванша.

И у него есть идеальное прикрытие — репутация бездарного мажора, от которого никто не ждёт серьёзных, спланированных ходов.

— Волконский? — мой тон был абсолютно спокойным, почти безразличным. Как у патологоанатома, уточняющего фамилию на бирке трупа. — Доктор Михаил Волконский из нашей больницы?

— Именно он, повелитель! — почтительно склонил голову Свиридов. В его голосе звучал триумф.

Я прокрутил в голове последние недели. Его длительное отсутствие не может быть депрессией после проигрыша, это скорее стратегическое погружение в новую миссию.

Пока я укреплял власть в клинике, он собирал свою армию в тени. Рациональный ход. Но предсказуемый. Всегда нужно искать врага не там, где шумно, а там, где слишком тихо.

— Его, кстати, давно не было видно в больнице, — произнёс я, словно размышляя вслух. Мне нужно было, чтобы Свиридов выложил больше информации.

— Вот именно! — он возбуждённо закивал, его дыхание сбилось от волнения, он даже сделал шаг ближе. — Он на длительном больничном, на который все почему-то закрывают глаза. Но по моим данным, скоро он с него выйдет. И тогда диверсии станут еще чаще и масштабнее!

Диверсии… Поддельное распоряжение было пробным камнем.

Они тестировали систему, искали слабые места. Теперь, когда лидер готов выйти на сцену, начнутся основные действия.

Атака на Сомова, саботаж оборудования, медийные скандалы. Примитивно, но при массовом применении может сработать против обычной администрации.

Цель очевидна — создать хаос, в котором Сомов будет выглядеть некомпетентным слабаком.

Затем Волконский явится в роли «спасителя», поддержанный своими людьми внутри и связями снаружи. Классический рейдерский захват, только вместо завода — ведущая клиника Империи.

— А чего он добивается? — мой прямой, холодный вопрос вернул разговор от паники к конкретике. — Какова конечная цель?

— Точно не знаю, но учитывая, что он методично подставляет Сомова…

— То власть Сомова ему неугодна, — я закончил его фразу, произнося это как непреложный факт. — А вот власть заключённого Морозова была вполне приемлема. Значит, они были связаны. Возможно, один был покровителем другого.

Связь Волконского с Морозовым теперь была очевидна.

Морозов был ширмой, административным тараном и сборщиком компромата. Волконский — «чистый» аристократ, который должен был прийти на всё готовое после того, как Морозов зачистит поле.

Моё вмешательство сломало им всю схему. Теперь Волконскому приходится импровизировать, а это всегда приводит к ошибкам.

— Все верно! Какой вы умный, повелитель! — закивал Свиридов.

Подхалим.

Хотя некромантское подчинение делает людей излишне услужливыми, атрофируя критическое мышление и преувеличивая лесть. Побочный эффект, который определённо требует доработки.

Непрактично.

Подхалимство — это операционные издержки. Главное — результат. А результат есть: враг идентифицирован, его мотивы и примерная стратегия ясны. Теперь наступает стадия активной защиты и подготовки к контрнаступлению.

— Так, ладно, — я принял решение. — Волконский будет действовать через своих агентов внутри. Первый и самый очевидный вектор атаки — служба безопасности, которую он считает верной Морозову. Значит, нужно перекрыть этот канал. Мобилизуй все ресурсы на усиление охраны «Белого Покрова».

Я сделал паузу, давая ему осознать масштаб задачи. Затем продолжил:

— Мне нужна блокировка любых несанкционированных действий. Проверять всё: от поставок медикаментов и реагентов до плановых калибровок оборудования. Любой сбой, любая поломка теперь рассматривается как потенциальная диверсия. Особое внимание — к ВИП-крылу и операционным. Любая диверсия должна быть пресечена в зародыше. Понял?

— Так точно! — он выпрямился, его взгляд стал жёстким. Солдат, получивший приказ.

Какой молодец.

— Леонид и Вячеслав — верные мне люди, — продолжил я. — Их лояльность скреплена ужасом и моей волей. Они верны. Сделай их своими заместителями. Повысь оклад. Их можно оставить на ключевых постах. Остальных охранников, всё наследие Морозова, увольняй. Немедленно.

Я смотрел ему прямо в глаза, вбивая каждый приказ как гвоздь:

— Под любым предлогом: профнепригодность, нарушение дисциплины, подозрение в кражах. Мне всё равно. Зачисти неугодных и набирай новых. Лояльных. Проверенных. Бывшие военные, отставники из спецслужб. Люди, которые понимают слово «приказ» без лишних вопросов. Деньги — не проблема. Безопасность клиники — мой приоритет.

— Будет исполнено! — в его глазах плескался восторг от масштаба задачи и оказанного доверия. — А Сомов?

— Если у него возникнут вопросы, на которые ты не сможешь ответить, то отправляй его ко мне, — твердо сказал я.

Контроль над службой безопасности — это контроль над всеми физическими входами и выходами, над системами наблюдения. Это глаза и уши клиники.

Отдавать их в руки какого-то ордена рискованно. Так что нужно как можно быстрее навести там порядок.

— И дай мне свой номер телефона, — добавил я. — Мне нужен прямой, незамедлительный доступ к оперативным данным. Без посредников вроде Сомова. Любое происшествие, любое подозрение — доклад лично мне. В любое время суток.

Свиридов поспешно достал смартфон.

Мы обменялись номерами.

Закончив, он убрал свой аппарат и снова, по выработанной рабской привычке, попытался поклониться в пояс.

— Да хватит кланяться прилюдно! — мой голос прозвучал резко, как щелчок кнута. Это была коррекция поведения. — Мы в больничном коридоре, а не в тронном зале!

Он вздрогнул и замер, залившись краской.

— Простите, повелитель! То есть… простите, доктор Пирогов.

— Вот так лучше, — мой тон стал спокойнее. Дрессировка окончена, можно приступать к работе. — Иди, выполняй поручение.

— Есть! До свидания!

Свиридов развернулся и быстрым, почти строевым шагом удалился по коридору, полный решимости и энергии. Я смотрел ему вслед.

В больнице действует тайный орден, который хочет поставить своего человека во главе «Белого Покрова».

Интересно, зачем им контроль над элитной больницей?

Доступ к медицинским картам знати?

Возможность устранять неугодных под видом врачебной ошибки? Или это просто бизнес?

Контроль над закупками, страховыми выплатами… Миллиарды. Вероятнее всего, комбинация всех факторов. Власть — это когда у человека есть и деньги и возможность решать, как живут другие.

Что ж, пусть попробуют.

Они играют в политику и интриги. Я же практикую медицину в её высшем проявлении.

Будь то опухоль в мозгу или «Орден» в моей клинике. Посмотрим, что у них получится против некроманта с растущим влиянием.

У меня есть ресурсы, знания и абсолютное преимущество — они даже не подозревают, с кем на самом деле связались.

Я направился в палату к Долгорукову.

Палата барона была просторной: огромный телевизор на стене, удобное кожаное кресло, столик с нетронутым обедом из ресторанного меню.

Сам барон лежал на кровати, небрежно откинувшись на подушки.

Его рука свисала с кровати, но это не мешало ему уткнуться в экран смартфона. Из динамиков доносился нарочито глупый, визгливый смех из какого-то комедийного шоу — явная попытка заглушить унизительные воспоминания о вчерашнем фиаско.

— Ну что, полегчало? — спросил я, входя в палату.

Долгоруков вздрогнул и оторвался от экрана, быстро его погасив.

— Святослав! Да, уже лучше. Вкололи что-то, рука почти не ноет. Но я все еще не понимаю, что на меня нашло с Аглаей. Это было… унизительно.

Он всё ещё ищет оправдание.

Его гордость, его самооценка как мужчины и аристократа, растоптана. Он потерял контроль, и для человека его склада это хуже физической боли.

Ему нужна не правда, а обезболивающее для эго.

— Приворотное зелье на тебя нашло, барон, — мой тон был спокойным, как при констатации очевидного медицинского факта.

— Зелье? — он даже приподнялся на локте. — Но… ты же говорил Ярку, что это последствия ауры Аглаи!

Он не так прост, как кажется. Запомнил детали.

Хорошая память, ценное качество.

— Ярку я сказал то, что он должен был услышать, — я подошёл к его кровати, заглядывая в карту пациента. — Чтобы он не задавал лишних вопросов и не усложнял ситуацию для тебя. Представь, что бы он подумал о ней, знай он правду? О том, что на самом деле кто-то из твоих многочисленных поклонниц решил пойти ва-банк и подсыпать тебе приворотного зелья. Дешёвая алхимия, но, как видишь, сработала. Тебе нужно проверить всех, с кем спал за последнее время.

Долгоруков задумался, почесав здоровой рукой затылок. Его лицо выражало смесь облегчения и озадаченности.

— Вроде бы никто не мог… Все были адекватными… — пробормотал он.

Я медленно перевёл на него взгляд и, подойдя вплотную к кровати, посмотрел ему в глаза.

— Уверен? — мой голос прозвучал тихо, но с такой интонацией, что барон понял — я знаю о его похождениях гораздо больше, чем он думает.

Он не выдержал взгляда и опустил глаза. Вся его аристократическая бравада лопнула, как мыльный пузырь.

— Ладно, — выдохнул он. — Много кто мог. Чёрт! Это же надо всех проверять!

— Вот и проверяй, — кивнул я. — Будет чем занять голову, пока тут лежишь. Составь список всех отвергнутых дам за последний год. Вспомни все детали: кто, где, при каких обстоятельствах. Ищи ту, у которой был доступ к твоим напиткам в ресторане.

Я уже собирался уходить. Операция по стабилизации его эго прошла успешно, пациент переведён из состояния паники в состояние активного поиска. Но я остановился у двери, словно только что вспомнил о незначительной детали.

Актив «барон Долгоруков» ценен. Но сейчас его лояльность основана на восторге и недавних событиях.

Это нестабильно. Нужно укрепить связь.

Его хроническая травма плеча — идеальная точка входа. Излечив то, с чем он давно смирился, я переведу его из разряда союзника в разряд вечного должника. Небольшая инвестиция в его здоровье принесёт огромные дивиденды в будущем.

— Кстати, — небрежно бросил я через плечо. — Я продлил твою госпитализацию на неделю. Не спорь.

Он открыл рот, чтобы возразить, но я продолжил, не давая ему вставить ни слова:

— Раз уж ты здесь, займёмся твоим плечом. Я всё помню — старая военная травма, россыпь мелких осколков у сустава. Найду лучшего хирурга в Империи, и мы решим эту проблему раз и навсегда.

— Но я же уже привык, оно почти не болит… — начал было он.

Я поднял руку, останавливая его на полуслове. Мой взгляд был абсолютно непреклонным.

— Никаких «но». Решено.

Долгоруков смотрел на меня секунду, затем его плечи обмякли. Он откинулся на подушки, полностью принимая мою волю. Демонстрация полного подчинения.

— Хорошо, — покорно кивнул он и, уже переключившись на новую задачу, начал загибать пальцы на здоровой руке. — Так, кто мог подлить… Маргарита — я отказал ей в прошлом месяце. Елизавета — расстались скандально, она грозилась отомстить. Ольга — та вообще психованная…

Выйдя из палаты Долгорукова, я подвёл итог — актив «барон Долгоруков» надёжно закреплён. Долговая зависимость — самая прочная из всех видов привязанности, который мне известен.

Теперь нужно обеспечить качественное исполнение обещания. Мне нужен не просто хирург, а лучший. И я знал, к кому обратиться.

По пути в коридоре я заметил старшую сестру терапевтического отделения, Марфу Игнатьевну, опытную и строгую женщину, державшую в кулаке весь младший медперсонал.

— Марфа Игнатьевна, — остановил я её.

Она обернулась, её лицо было готово выразить недовольство, но, увидев меня, тут же сменилось на уважительное. Мой авторитет в клинике круто вырос за последние недели.

— Доктор Пирогов?

— Продлите госпитализацию барону Долгорукову, — мой тон был спокойным, но не терпящим возражений. — Минимум на неделю. Готовим его к плановой операции на плече. Все необходимые распоряжения я внесу в систему позже.

— Слушаюсь, доктор Пирогов! — отчеканила она как солдат и поспешила выполнять приказ.

Я двинулся дальше и за поворотом столкнулся с компанией из трёх человек.

Впереди, подобно ледоколу, натужно рассекающему воздух, плыл Рудаков. За ним, как лоцманский катер, семенил Костик. И замыкала процессию Варвара.

Рудаков заметил меня, его плечи на мгновение напряглись. Он тут же демонстративно отвернулся к Костику, повысил голос и с помпой начал свою импровизированную лекцию.

— Пойми меня, Константин, что без понимания патогенеза амилоидоза почечных клубочков любая терапия — это стрельба из пушки по воробьям! А ты мне что заявляешь?..

Костик, пойманный между двух огней, выглядел несчастным. Он бросил на меня быстрый, извиняющийся взгляд и торопливо закивал Рудакову, делая вид, что ему невероятно интересно.

Варвара же, наоборот, демонстративно замедлила шаг, отпуская мужчин вперёд. Её улыбка была адресована исключительно мне.

— Привет, Свят! — её голос был негромким, но прозвучал так, чтобы Рудаков точно услышал. — Не обращай внимания на нашего павлина, у него линька.

Интересный ход. Она публично дистанцируется от Рудакова и обозначает свою лояльность мне. Умная девушка.

Она видит, кто теперь обладает реальной властью в клинике.

— Здравствуй, Варя. Работаю, — ответил я спокойно. Я дал ей понять, что заметил её манёвр, но не собираюсь немедленно на него реагировать.

— Все мы работаем, — она подошла ближе, её карие глаза с интересом меня изучали. — Может, разбавим рутину? Кофе после смены? Обсудим интересные клинические случаи.

Последняя фраза была очевидным предлогом. Её взгляд говорил совершенно о другом. Она была настойчива.

Но мне сейчас совершенно не до её зазываний в коморки.

— В другой раз, — мой тон был дружелюбным, но окончательным. — Сегодня график плотный.

Варвара не выглядела обиженной. Она умна и поняла намёк. Коротко кивнув и едва заметно подмигнув, она развернулась и элегантной походкой догнала своих спутников.

Рудаков, услышав наш короткий диалог, лишь плотнее сжал челюсти и, бросив на меня быстрый злобный взгляд, ускорил шаг, увлекая за собой Костика.

Я проводил их взглядом.

Варвара — фигура интересная. Её нужно будет держать в поле зрения. Полезный инструмент, если правильно его откалибровать. Но это задача на потом.

Сейчас — хирург для барона.

Хирургическое отделение располагалось на третьем этаже восточного крыла.

Воздух здесь пах иначе, чем в привычной мне терапии. Резче, стерильнее, с едкими нотками йода и озона после кварцевания.

Коридоры были шире, стены окрашены в успокаивающий зелёный цвет. Всё было рассчитано на быструю транспортировку каталок и минимизацию стресса.

Тишина здесь была не расслабленной, а напряжённой, рабочей.

Мне нужен не просто хирург. Мне нужен художник и ювелир.

Тот, кто сможет работать с микроскопическими осколками, не превратив плечо барона в кровавое месиво. В этой клинике был только один такой человек — Доктор Ильюшин.

Дверь в ординаторскую была приоткрыта.

Это было «логово» хирургов, и оно разительно отличалось от нашего. Никаких стопок научной литературы. На вешалках висели зелёные операционные костюмы, на столе стояли тарелки с остатками больничного обеда, пахло крепким кофе.

Разговоры здесь велись не о теориях, а о сугубой практике.

Я вошёл без стука.

Все разговоры мгновенно стихли. Четверо мужчин в хирургических робах оторвались от еды и посмотрели на меня. Мой статус «ходячей легенды», заработанный на публичной дуэли и череде «медицинских чудес», бежал впереди меня.

Взгляд нашёл того, кого я искал. Ильюшин Савелий Тимурович. Тридцать пять лет, невысокий, с намечающимся животиком, который не могла скрыть свободная форма.

Каштановые волосы уже начинали редеть на макушке. Внешность была обманчива. Его аура в моём некро-зрении была спокойной, сосредоточенной. Но на кончиках пальцев она светилась ярче, почти белым — безошибочный признак исключительного таланта и феноменальной концентрации.

Этот человек «жил» своими руками.

— Здравствуйте, господа. Приятного аппетита. Доктор Ильюшин, можно вас на пару минут?

Он поднял голову от тарелки с перловой кашей, которую поглощал с видом человека, не евшего сутки.

— Доктор Пирогов? Конечно.

В его взгляде было чистое профессиональное любопытство. Он знал, кто я.

Мы вышли в пустой коридор.

— У меня к вам деликатное дело, Савелий Тимурович, — начал я, обращаясь к нему по имени-отчеству. Уважение — дешёвая смазка для сложных механизмов.

Нужно было подать информацию так, чтобы заинтересовать его как профессионала, а не просто «попросить». Хирурги любят сложные задачи.

— Слушаю внимательно, — кивнул Ильюшин.

— Барон Долгоруков. Левое плечо. Старое осколочное ранение. Пуля прошла навылет, но оставила за собой шлейф металлической пыли. Мельчайшие фрагменты, которые не видны на стандартном рентгене. Они создают хронический асептический воспалительный процесс. Я… — я сделал едва заметную паузу, — … уверен что там постоянный очаг раздражения в плечевом суставе. В сырую погоду — адские боли. Нужно провести ревизию раневого канала и извлечь каждый микрограмм металла. Ювелирная работа.

Я закончил и посмотрел на него.

— И лучшего специалиста по таким операциям, чем вы, в этой клинике, да и во всей Москве, не найти, — эта лесть была не пустыми словами, а констатацией факта, что делало её вдвойне эффективной.

Ильюшин не торопился с ответом. Он задумчиво потёр подбородок, его глаза чуть прищурились. Он оценивал не меня, а задачу. Он все-таки профессионал, знающий себе цену.

— Хм-хм-хм… — промычал он. — Интересный случай. Действительно, нетривиальная задача. Я помогу вам, доктор Пирогов.

— Отлично! Когда сможете…

— Но за ответную услугу, — перебил он меня, подняв палец.

Он торгуется. Интересно.

— Какую услугу? — спросил я, сохраняя спокойствие.

— У меня есть пациент. Месяц лежит в нашем отделении. Консилиумы, профессора, светила из-за границы… Никто не может поставить диагноз. Загадка. Поможете мне с диагнозом — я в тот же день прооперирую вашего барона. Сделаю всё в лучшем виде. Если нет — извините, но мой график расписан на месяц вперёд. Ищите другого хирурга.

Мои губы тронула улыбка. Не тёплая, не дружеская. Это была улыбка патологоанатома, которому привезли редкий и интересный труп для вскрытия.

Ильюшин, заметив её, невольно сделал шаг назад, ему явно стало не по себе.

Вызов принят. Это даже лучше, чем я ожидал.

Я не просто получу услугу, я получу её в обмен на демонстрацию своей силы. Он думает, что предлагает мне сложную задачу. На самом деле он предлагает мне сцену для очередного триумфа.

А благодарность спасённого им пациента — это дополнительный бонус в мою копилку Живы. Сделка выгодна со всех сторон.

— Договорились, Савелий Тимурович, — произнёс я. — Ведите к своей «загадке».

Мы шли по коридору хирургического отделения. Ильюшин двигался быстро, говорил отрывисто, на ходу.

В его голосе и жестах сквозило плохо скрываемое профессиональное раздражение. Эта загадка не просто ставила его в тупик — она его оскорбляла как специалиста, как хирурга, привыкшего видеть врага и резать его.

— Пациент Белозеров, Михаил Степанович. Пятьдесят два года, купец второй гильдии, — начал он, когда мы свернули в более тихий сектор, предназначенный для «тяжёлых» и «непонятных» случаев. Воздух здесь казался более застойным. — Лежит у нас уже три недели, а по факту — почти месяц, если считать первичные консультации.

Купец. Значит, платежеспособный. Клиника не будет держать «бесперспективного» пациента месяц бесплатно, занимая дорогую койку.

Это добавляет давления на врачей и объясняет, почему Ильюшин так взвинчен. На кону не только здоровье пациента, но и репутация клиники перед богатым клиентом.

— С чем поступил? — мой вопрос был коротким и деловым.

— Жаловался на уплотнение в области шеи, переходящее на нижнюю челюсть. Плотное, почти каменное, медленно, но неуклонно увеличивается в размерах.

— Опухоль? — я задал простой, наводящий вопрос, чтобы направить его рассказ в нужное русло.

— Вот в том-то и дело! — он почти выплюнул эти слова. — На КТ и МРТ картина абсолютно типичная: большое образование, прорастает в подкожную мышцу шеи и даже в надкостницу нижней челюсти. Выглядит как агрессивная саркома. Классика жанра. Девяносто девять процентов за злокачественный процесс.

— Но? — я не дал ему сделать паузу, подталкивая к главному парадоксу.

— Но биопсия ничего не показывает! — в его голосе прозвучало отчаяние. — Брали уже четыре раза из разных участков, иглой и открытым способом. Гистология каждый раз как под копирку: плотная фиброзная ткань с массивной лимфоцитарной инфильтрацией. Проще говоря, хроническое воспаление, рубцы и участки некроза. Но ни одной раковой клетки! Ни одной!

— Итак, резюмирую, — произнёс я, останавливаясь и заставляя его сделать то же самое. — Клинически и радиологически — агрессивный рак. Гистологически — доброкачественное воспаление. Верно?

Он остановился посреди коридора, повернулся ко мне и развёл руками в жесте полного бессилия.

— Именно! Мы в абсолютном тупике! Это сводит с ума!

— Какие варианты действий рассматривались? — продолжил я допрос.

— Два. Оба чудовищные, — он потёр уставшие глаза. — Первый — радикальная операция. Удалять всё, что выглядит подозрительно. Это калечащая операция: удаление половины нижней челюсти, части языка, группы шейных лимфоузлов. Мы изуродуем человека. И если это не рак, то это будет чудовищная, непростительная врачебная ошибка, которая сломает мне карьеру и репутацию клиники.

— Второй вариант?

— Ждать и наблюдать. Но это тоже страшно. Вдруг мы упускаем драгоценное время? Вдруг это какая-то редчайшая форма рака, которую наши онкологи просто не могут идентифицировать? Образование медленно, но верно растёт. Оно уже сдавливает сосуды и подъязычный нерв, у него начались проблемы с дикцией.

— Сколько раз собирали консилиумы?

— Дважды! — фыркнул он. — Мнения разделились ровно пополам. Одни кричат «резать к чёртовой матери, не дожидаясь перитонита!», другие — «не навреди!» Приглашали даже профессора Соколовского из университета. Вы же знаете, это главный онколог Империи, человек, который видит рак насквозь. Он смотрел стёкла два дня. Вердикт: «Злокачественного роста не вижу. Но что это такое — понятия не имею».

Идеально. Задача максимальной сложности.

Чем труднее загадка, тем выше будет моя репутация после её решения. Тем крепче будет сидеть на крючке Ильюшин. И, как вишенка на торте, благодарность спасённого купца Белозерова наполнит мой Сосуд. Беспроигрышная ситуация со всех сторон.

Мы подошли к одноместной палате в конце коридора. Ильюшин остановился, положил руку на дверную ручку и, прежде чем её повернуть, посмотрел на меня. В его взгляде была смесь надежды и профессионального скепсиса.

— Вот мы и пришли, — его голос стал тише. — Готовы увидеть медицинскую аномалию?

— Всегда готов к аномалиям, — ответил я с ноткой скуки. — В моей практике их хватает.

Мы вошли.

Обычная одноместная палата. На кровати у окна полулежал мужчина средних лет.

Несмотря на болезнь, в нём чувствовалась былая мощь: сильные, рабочие руки купца, привыкшего держать своё дело в кулаке. Умные, хоть и усталые глаза.

Но вся его жизненная сила, казалось, была высосана и сконцентрирована в чудовищной деформации левой стороны его шеи.

Образование, размером с крупное яблоко, искажало контуры лица, оттягивая угол рта вниз и создавая асимметричную, болезненную маску.

Белозеров читал газету, но при нашем появлении медленно отложил её.

— Савелий Тимурович! Новости есть? — голос мужчины походил на стон.

— Михаил Степанович, это доктор Пирогов, — представил меня Ильюшин. — Лучший диагност нашей больницы. Я попросил его взглянуть на вас.

— Ещё один доктор? — купец тяжело вздохнул. В его голосе была глубокая, выстраданная усталость и скепсис. Он видел десятки «светил», и все они оказались бессильны. — Сколько меня уже смотрело…

— Михаил Степанович, я доктор Пирогов, — я подошёл ближе, мой тон был спокойным и уверенным. — Позвольте взглянуть.

Картина, что открылась мне, была странной. Не было ни единого, разумного паразита, высасывающего жизнь. Не было проклятия или концентрированного сгустка тёмной магии, как в случае с Ольгой.

Это было нечто иное.

Глава 3

Присмотревшись повнимательнее, я увидел… сеть.

Тончайшую, плотную сеть тускло светящихся нитей. Она прорастала сквозь фиброзную ткань, которую организм выстроил в попытке её сдержать, оплетала мышцы, впивалась в надкостницу.

Эта сеть не высасывала Живу. Она буквально поглощала её. Медленно, пассивно, но неотвратимо, вызывая вокруг себя то самое хроническое воспаление и некроз, которые и формировали эту псевдоопухоль.

Что это, чёрт возьми? Не магическое существо. Не проклятье. Но и не обычная болезнь в её классическом понимании.

Какая-то пограничная форма жизни, ведущая себя как агрессивная опухоль. Интересно. Крайне интересно.

Внешне я не проявил никаких эмоций. Внутри — холодный азарт исследователя, столкнувшегося с неизвестным видом. Диагноз ещё не был поставлен в терминах этого мира, но природа врага стала ясна.

Теперь — представление, чтобы никто ничего не заподозрил.

— Позвольте пропальпировать, — сказал я, надевая перчатки.

Мои пальцы методично, по всем правилам онкологического осмотра, исследовали образование. Я отмечал его плотность, границы, спаянность с тканями. Пальцы ощущали каменистую плотность, типичную для саркомы.

— Больно? — спросил я.

— Нет, — прокряхтел Белозеров.

— Понятно, — я продолжил осмотр.

То, что хирурги в своих отчётах наверняка описывали как «участки некроза» или «распадающаяся опухоль», моему опытному глазу говорило совсем другое.

— Михаил Степанович, давно эти отверстия появились? — спросил я, указывая на несколько мелких, едва заметных точек на коже, из которых сочилась сукровица.

— Недели две назад, доктор. Сначала одно, потом ещё два, — ответил купец.

Две недели. Хм…

Значит, воспалительный процесс активен и пытается найти выход наружу.

Опухоли распадаются, создавая язвы, это верно. Но они не формируют множественные, аккуратные свищевые ходы, через которые организм пытается избавиться от гноя. Это почерк хронической инфекции, а не онкологии.

— Сестра, принесите, пожалуйста, предметное стекло и пару стерильных тупферов, — попросил я медсестру, дежурившую в палате.

— Сейчас, доктор Пирогов, — мелодичным голосом ответила девушка.

Пока она ходила, я продолжил осмотр, надев свежую пару перчаток.

Аккуратно, двумя пальцами, я надавил на край уплотнения рядом с одним из свищей. Так назывался канал, через который и сочился гной.

Белозеров не поморщился — боли не было, что тоже нетипично для агрессивной саркомы, которая прорастает в нервные окончания.

Из отверстия показалась капля густой, желтоватой субстанции, практически без запаха.

И тут, в этой капле, я увидел то, что искал. Не просто гной. А крошечные, плотные жёлтые крупинки, похожие на манную крупу или икринки. Они блестели в свете лампы.

Бинго. Друзы.

Колонии лучистого грибка, актиномицетов — бактерий, сцементированные продуктами распада тканей. Значит, я на правильном пути. Диагноз подтверждён микроскопически, прямо здесь, у постели больного.

Игра окончена. Осталось только красиво оформить победу и собрать анамнез для неопровержимого подтверждения. Нужно вспомнить, как называется эта болезнь в этом мире и какими анализами её подтвердить.

Медсестра вернулась с инструментами. Я не торопился.

Взял у неё предметное стекло и аккуратно, кончиком тупфера собрал отделяемое вместе с жёлтыми крупинками, сделав мазок. Я демонстративно показал стекло Ильюшину.

— Отправим в лабораторию на микроскопию. Посмотрим, что там за флора, — сказал я.

Создав интригу, я повернулся к пациенту. И задал самый главный вопрос:

— Михаил Степанович, — мой тон стал похож на голос следователя, перебирающего версии. — Давайте немного вернёмся в прошлое. За месяц-два до того, как всё это началось, не было ли у вас каких-либо проблем в полости рта? Может, сложный кариес? Удаление зуба, особенно нижнего? Или, возможно, вы поранились чем-то грязным… соломинкой, щепкой?

Белозеров сначала нахмурился, пытаясь вспомнить. Затем его лицо медленно прояснилось.

— Да, доктор! Точно! Еле вспомнил… Месяца три назад мне удаляли нижний зуб мудрости. Очень тяжело шло, врач его по кускам вытаскивал. Потом было воспаление, гной. Неделю лицо опухшее было, как у хомяка. А потом вроде всё прошло… Оно что, как-то связано?

Вот оно, входные ворота инфекции.

Актиномицеты, бактерии — условно-патогенная флора полости рта, часть нормальной микрофлоры.

При травме слизистой во время сложного удаления они попали в глубокие мягкие ткани. Идеальные условия без доступа кислорода для роста. Всё сходится: источник инфекции, путь проникновения, клиническая картина.

Элементарно.

— Всё понятно, — кивнул я.

Ильюшин, который слышал весь разговор, смотрел на меня с надеждой, смешанной с недоумением. Он ещё не мог сложить два плюс два.

— Ну что? Есть идеи? — спросил он.

Конечно, есть. Диагноз, этиология, патогенез и план лечения.

Если я выпалю диагноз сейчас, он будет спорить, требовать доказательств, которые ещё не готовы. Если я заставлю его ждать, он примет мой вердикт как откровение.

— Нужно кое-что проверить в лаборатории, — уклончиво ответил я, показывая на предметное стекло. — Но кажется, я нашел ниточку. И если я прав, то калечащая операция вашему пациенту не понадобится.

Эта последняя фраза была контрольным выстрелом, который должен был заинтриговать хирурга до предела. Я видел, как в его глазах вспыхнул огонёк — смесь азарта и надежды. Он попался на крючок.

Ильюшин мотнул головой, призывая меня выйти вместе с ним. Мы вышли в коридор, плотно прикрыв за собой дверь палаты. Его профессиональное спокойствие испарилось, уступив место плохо скрываемой панике.

— Пирогов, я даю вам сутки. Двадцать четыре часа, — выставил он условие.

— Почему такая спешка? — мой тон был спокойным, с ноткой холодного любопытства. Я не оспаривал его право ставить условия, я просто собирал данные о его мотивации. — Эта «опухоль» росла месяцами. Один день ничего не решит.

— Решит! — он мрачно посмотрел на меня. — Потому что завтра в десять утра в кабинете Сомова будет не консилиум, а трибунал! Жена Белозерова, его сын и адвокат от купеческой гильдии. Они принесут официальное письмо. У нас два варианта: либо мы к этому времени представляем им точный, подтверждённый диагноз и план лечения, либо они забирают пациента и инициируют проверку со стороны Министерства здравоохранения.

Он потёр переносицу, его лицо осунулось. И он продолжил:

— Если к десяти утра у меня не будет точного диагноза, который я смогу им предъявить, они забирают пациента в частную клинику в Германии. И пишут официальную жалобу. Репутация больницы будет уничтожена. Карьера Сомова закончится, не успев начаться. Моя — тоже.

Ах вот оно что!

Это не медицинский дедлайн, а политический. Бюрократия, репутация, деньги.

Вещи куда более опасные и иррациональные, чем любая болезнь.

Это идеально. Ситуация из сложной превратилась в беспроигрышную. Теперь я спасаю не только пациента. Я спасаю карьеру Ильюшина и репутацию всей клиники.

Еще и Сомова в придачу, который и так мой.

После подобного их долг предо мной станет практически неоплатным. Абсолютный рычаг давления на всех ключевых фигур «Белого Покрова».

— Понял, — мой голос прозвучал с абсолютным, почти пугающим спокойствием. Контраст между его паникой и моим хладнокровием был максимальным. — Сделаем всё в лучшем виде.

И даже лучше, чем ты ожидаешь, добавил я про себя. В конце концов, ситуация ведь теперь полностью под моим контролем.

Вернувшись в ординаторскую терапевтического отделения, я сел за свой стол.

В наступившей тишине, нарушаемой лишь тихим гулом системного блока компьютера, я достал планшет.

Диагноз у меня был. Но голый диагноз — это просто мнение.

Мне нужны были цитаты, ссылки на авторитетов, параграфы из их же учебников. Мне нужно было выковать из их собственных знаний неопровержимый вердикт, который я представлю их «трибуналу».

Я искал не истину, а оружие.

Забавно. У них были великолепные инструменты — МРТ, КТ, ПЭТ, способные заглянуть вглубь тела. Но они разучились смотреть глазами и собирать анамнез ушами.

Они искали редких, экзотических «зебр», в то время как простое «лошадиное копыто» стучало им прямо в дверь.

Удаление зуба… Это было так очевидно, что никто этого не заметил.

В моём прошлом мире мы называли вещи своими именами. «Лучистогрибковая болезнь» — описание отражает суть. Здесь же они прятали простые истины за сложными латинскими и греческими конструкциями.

Я открыл раздел редких инфекционных заболеваний в электронной медицинской библиотеке. Методично вбивая в поисковую строку ключевые слова — «псевдотуморозный», «гранулематозный», «хронический инфильтрат», «деревянистая плотность» — я отсекал лишнее.

Микозы, паразитарные заболевания, системные васкулиты… всё не то.

И вот оно. Статья в «Имперском вестнике инфектологии». «Актиномикоз, или псевдоопухолевая форма лучистогрибковой инфекции». Момент, когда я нашел нужную статью — это было не радостное «эврика!», а спокойное, удовлетворённое «вот оно».

«Актиномикоз». Звучит научно, солидно. Не делает диагноз точнее, но делает врача в глазах пациента умнее. Маркетинг какой-то.

Я начал читать описание, мысленно комментируя каждую строчку.

«Характеризуется образованием плотных, деревянистых инфильтратов…»

— Да.

«…способных прорастать в окружающие ткани, включая мышцы и кости, подобно злокачественной опухоли…»

— Именно.

«…и формированию множественных свищевых ходов…»

— Есть.

«…Патогномоничный признак — наличие друз серы в гнойном отделяемом…»

— Бинго.

Друзы серы… Поэтичное название для колоний актиномицетов. Хотя под микроскопом они действительно похожи на скопления микроскопических солнц, с лучами, расходящимися от центра.

Что ж, материал для доклада был готов. Теперь осталось лишь эффектно представить консилиуму их же собственное невежество, завёрнутое в обложку их же собственных учебников. И получить свою награду.

Ильюшин ждал от меня лабораторно подтверждённый диагноз к десяти утра. Я дам ему больше. Покажу ему истину в реальном времени, превратив его коллег из скептиков в свидетелей моего триумфа.

План был прост и элегантен.

Первым делом я направился в процедурный кабинет хирургического отделения. Это было царство старшей медсестры, Клавдии.

Здесь всё лежало на своих местах, и любое нарушение порядка каралось её ледяным взглядом.

— Сестра Клавдия, — обратился я к ней. — Мне нужен стерильный набор для забора материала и несколько предметных стёкол.

Она удивлённо подняла брови, отрываясь от раскладывания стерильных салфеток.

— Доктор Пирогов? — в её голосе было неприкрытое недоверие. — А разве пациент Белозеров не под наблюдением доктора Ильюшина?

Прямой приказ не сработает. Она подчиняется только своим. Значит, нужно использовать их же авторитет против неё. Маленькая ложь — эффективный инструмент для смазки бюрократического механизма.

— Именно поэтому мне и нужны материалы, — я включил «режим обаятельного молодого доктора, который безмерно уважает опыт старших коллег», и слегка улыбнулся. — Консультация по личной просьбе Савелия Тимуровича.

— Ах, ну раз Савелий Тимурович просил… — авторитет Ильюшина сработал как волшебное слово. Её недоверие сменилось деловой суетой. Через минуту у меня в руках был стерильный лоток со всем необходимым.

Через пять минут я вошёл в палату Белозерова.

Атмосфера внутри была напряжённой, как в операционной перед первым разрезом.

Целый консилиум собрался…. Ильюшин, бледный и уставший, стоял у кровати. Рядом с ним — два его ассистента. И во главе этой группы, в кресле, сидел седовласый, грузный мужчина с лицом человека, который не привык, чтобы ему перечили.

Профессор Карпов, заведующий всем хирургическим отделением. Воплощение старой хирургической школы.

Что они здесь все забыли?

Моё появление стало эффектом вторжения. Я вошёл без стука, в самый разгар их обсуждения. Все разговоры мгновенно оборвались. Все пары глаз уставились на меня.

— Пирогов? — Ильюшин удивлённо посмотрел на меня. — Что вы здесь делаете? Мы как раз обсуждали план операции.

Вот и ответ.

— Что происходит? — возмутился профессор Карпов, его густые брови сошлись на переносице. — Молодой человек, вы кто вообще такой?

Заведующий. Главный хирург. Старый лев, чью территорию я только что нарушил. Тем лучше. Чем выше статус свидетелей, тем громче будет мой успех.

— Доктор Пирогов, терапевтическое отделение, — представился я спокойно, без тени подобострастия, уже натягивая перчатки. — Я здесь по приглашению доктора Ильюшина для уточнения диагноза.

Этой фразой я элегантно переложил ответственность за моё появление на Ильюшина, заставив его смущённо кашлянуть. Не отвечая на дальнейшие вопросы, я подошёл к пациенту.

— Михаил Степанович, сейчас будет немного неприятно. Потерпите минуту.

Я полностью игнорировал нарастающее возмущение хирургов. Аккуратно, с выверенной точностью я надавил на уплотнение рядом со свищом.

Капля гноя с уже знакомыми мне жёлтыми крупинками появилась на поверхности. Я быстро собрал материал на предметное стекло, сделал тонкий мазок и накрыл его вторым стеклом. Каждое моё движение было медленным и демонстративным.

— Он что, гной собирает? — прошептал один из ассистентов своему коллеге так громко, чтобы все услышали. — Когда речь идет о саркоме? Это же уровень фельдшера!

Карпов снисходительно хмыкнул, соглашаясь с оценкой.

Я закончил процедуру, игнорируя их комментарии. Выпрямился и взял предметное стекло. Я держал тонкое стёклышко не как образец, а как неопровержимую улику. Как ключ, который откроет запертую дверь их заблуждений.

— Профессор Карпов, доктор Ильюшин, господа, — мой голос прозвучал ровно и властно. — Прошу вас проследовать за мной в экспресс-лабораторию. Демонстрация займёт не более пятнадцати минут.

Представление началось. Сейчас они полны скепсиса и высокомерия. Но это ненадолго.

Лаборатория клинической микроскопии находилась этажом ниже.

Наша процессия из пяти врачей во главе со мной выглядела довольно необычно.

Это было похоже на сопровождение еретика на суд инквизиции, только в обратном порядке. Я вёл инквизиторов, чтобы показать им чудо, которое разрушит их веру.

Лаборатория встретила нас тишиной и резким запахом реактивов — спирта, формалина и чего-то ещё, неуловимо химического. Тихо гудели центрифуги.

Я сел за лабораторный микроскоп.

Не торопясь, я протёр предметные стёкла куском чистой замши, капнул на препарат каплю метиленового синего — самого простого, базового красителя, что должно было подчеркнуть элементарность упущенного ими решения — и накрыл тонким покровным стеклом.

Я не суетился.

Каждое движение было медленным, точным, уверенным. Создавал напряжение, давая их скепсису вырасти до максимума, чтобы падение было сокрушительнее. Настроив фокус, я отодвинулся.

— Прошу, доктор Ильюшин. Взгляните, — попросил я.

Он подошёл к микроскопу с выражением лица человека, который делает одолжение. Скептически наклонился к окулярам.

И замер.

Его плечи напряглись. Он инстинктивно потянулся к ручке тонкой фокусировки, подкрутил её, не веря своим глазам. Его дыхание замерло.

— Это… это артефакты… нет… Этого не может быть…

— Что там? — нетерпеливо спросил Карпов, его голос гремел в тишине лаборатории.

— Друзы, — прошептал Ильюшин, не отрываясь от окуляров. Его голос был полон шока. — Настоящие друзы актиномицетов.

Вот он. Момент, когда догма трещит по швам. Когда хирург, привыкший доверять скальпелю и КТ, видит истину в капле гноя. Это шок для его системы мира.

— Дайте посмотреть! — Карпов грубо отстранил его и припал к микроскопу.

Затем в окуляры по очереди заглянули оба ассистента. На их лицах было одно и то же выражение — растерянность, переходящая в недоверие.

Под увеличением были отчётливо видны характерные лучистые колонии — микроскопические солнца с фиолетовыми нитями мицелия, расходящиеся от плотного центра.

Картинка из учебника.

Я ждал, пока все посмотрят. Я дал их шоку настояться. И только потом начал говорить. Мой тон был спокойным, почти дидактическим, как у лектора, объясняющего студентам прописную истину.

— То, что вы видите, господа, — это друзы. Колонии бактерий Актиномицес израэли. Диагноз — цервико-фациальный актиномикоз, инфильтративно-абсцедирующая форма. Это не рак. Это редкая, но хорошо описанная хроническая инфекция, которая идеально имитирует саркому, за что и получила в старых учебниках название «болезнь-обезьяна».

— Но как⁈ — прогремел Карпов. — Мы делали четыре биопсии! Четыре! Наши лучшие гистологи смотрели материал!

Последний рубеж обороны — апелляция к авторитету и прошлым действиям. Классическая ошибка. Они ищут оправдание своему невежеству, а не причину своей слепоты.

— Профессор, — мой голос был спокойным и уничтожающе вежливым, — представьте, что вы ищете одну-единственную птицу в огромном лесу, глядя в замочную скважину. Вы можете сделать четыре попытки и ничего не увидеть. Актиномицеты располагаются очагово, в центре абсцессов. Ваша биопсийная игла четыре раза брала окружающую фиброзную ткань, но не попала в сами колонии. Это простая статистическая погрешность. Плюс без специальной окраски по Граму или серебрения по Гомори-Грокотту тонкие нити мицелия легко принять за фибриновые волокна.

Ильюшин оторвался от микроскопа. Его лицо было бледным.

Он стоял на распутье. С одной стороны — неопровержимое доказательство, которое он видел своими глазами.

С другой — план калечащей операции, одобренный консилиумом и заведующим. Выбрать первое — значит признать свою и всеобщую некомпетентность.

Выбрать второе — значит сознательно пойти против истины.

— Друзы… они действительно похожи, — проговорил он. — Но, Пирогов, поймите! Вы предлагаете отменить радикальную, жизнеспасающую, как мы думали, операцию и лечить предполагаемый рак… пенициллином? На основании одного мазка, который вы сделали за пять минут? Для всего врачебного сообщества, для любой комиссии это звучит безумно! Это врачебная ошибка, за которую нас лишат лицензии!

Он называет это безумием. И он прав. С его точки зрения, это и есть безумие. Это шаг с твёрдой почвы хирургических протоколов в область интуитивной диагностики, подкреплённой одним-единственным фактом.

И теперь моя задача — мягко подтолкнуть его вперёд.

— Господа, — мой голос прозвучал спокойно и уверенно в напряжённой тишине лаборатории. — Мы можем ждать две недели, пока вырастет культура на анаэробных средах. К тому времени семья Белозерова уже будет писать жалобы из Германии, а состояние пациента ухудшится.

— Но это единственно верный путь! Мы должны дождаться официального подтверждения! — сказал один из ассистентов.

— Да поймите же, — спокойно ответил ему я. — Я только что провел экспресс-микроскопию, и она дала однозначный результат. Ждать еще неделю анализ из лаборатории, который лишь подтвердит то, что мы уже знаем — это не медицина, а преступная халатность. У нас есть все основания начать пробное лечение немедленно.

Я сделал паузу, давая им осмыслить услышанное. Но на лицах у них было явное непонимание.

— Мы можем использовать классический, хоть и редко применяемый в наше время диагностический метод. Протокол прост. Мы… вводим пациенту нагрузочную дозу бензилпенициллина — двадцать миллионов единиц внутривенно капельно. Для подавления возможной сопутствующей анаэробной флоры я бы добавил еще метронидазол. Маркеры успеха объективны и легко измеряемы: через сорок восемь часов мы увидим снижение плотности инфильтрата при пальпации, уменьшение покраснения кожи, а также резкое падение СОЭ и С-реактивного белка в анализе крови, — предложил я.

— А если вы не правы, молодой человек? — жёстко спросил Карпов. — Мы будем лечить саркому антибиотиком, теряя драгоценное время?

Предсказуемая реакция. Страх перед неправильным действием всегда борется со страхом бездействия. Нужно сместить чашу весов в свою пользу.

— Профессор, каков период полувыведения пенициллина? Несколько часов. Какой вред он нанесёт саркоме за это время? Абсолютно никакого. Мы теряем сорок восемь часов. Но спасаем репутацию клиники от скандала с Министерством. Соотношение риска и пользы, на мой взгляд, очевидно.

В лаборатории повисла тишина. Все смотрели то на Карпова, то на Ильюшина. Ассистенты молчали, не смея вставить ни слова.

— Чёрт возьми, Пирогов… — тихо, почти про себя, но так, чтобы все услышали, произнёс Ильюшин, барабаня пальцами по столу. — Ваша теория звучит, конечно, логично. Но как-то неправдоподобно. И нет способа подтвердить её безопасно и быстро. Если вы ошибаетесь, меня… в общем, ничего хорошего со мной не будет.

Страх — плохой советчик. Нужно дать ему другой мотиватор. Амбиции. Тщеславие куда более мощное топливо, чем страх.

— Или, — я сделал паузу, глядя ему прямо в глаза, — вы войдёте в историю этой клиники как хирург, который обладал мужеством довериться доказательствам, а не слепому протоколу. Врач, который спас человека не только скальпелем, но и умом. Это, доктор, не просто строчка в резюме. Это наследие.

— Да нам дали всего двадцать четыре часа, — воскликнул Ильюшин. — А вы предлагаете потратить сорок восемь на сомнительную теорию⁈

Профессор Карпов, который до этого хмуро молчал, неожиданно громко, по-стариковски, хлопнул себя по колену. И встал, возвышаясь над всеми.

— Дьявол меня раздери! — прогремел он. — А знаете что?

Глава 4

— Мы месяц ходим вокруг этого Белозерова, как коты вокруг горячей каши! — продолжил профессор Карпов. — Риск минимальный, а потенциальная выгода огромна. Савелий, хватит жевать сопли. Я даю добро. Начинайте терапию.

— Я тоже, — неожиданно подал голос один из ассистентов. — Друзы — это серьёзное доказательство. Нас на кафедре учили, что это уникальный признак.

Ильюшин тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу. Он принял решение.

— Ладно. Будь по-вашему, Пирогов. Но я хочу ежечасный мониторинг состояния пациента. И если через сорок восемь часов я не увижу пальпируемого уменьшения инфильтрата — мы немедленно готовим операционную. И вы лично будете ассистировать. Договорились?

— Договорились, — я кивнул. — Готовьте палату интенсивной терапии для введения препарата. И, доктор… готовьтесь удивляться.

Выйдя из лаборатории, я не спешил уходить.

Остановился посреди коридора хирургического отделения, сунув руки в карманы халата. Нужно было осмыслить всю эту ситуацию.

Только что закончился первый акт драмы под названием «Неизлечимый больной».

Консилиум именитых хирургов трясётся от страха. Их страх — это не страх врача перед врачебной ошибкой. Это страх чиновника перед проверкой. Страх бюрократа перед вышестоящим начальством.

Они боятся не того, что пациент останется инвалидом после калечащей операции — удаления половины нижней челюсти и мышц шеи. Они боятся жалоб, проверок из Министерства, потери премий и тёплых мест.

Я вспомнил лицо Ильюшина, когда он говорил про «трибунал» с семьёй пациента.

В его глазах был не профессиональный азарт, а животный ужас перед административной машиной. Для него риск — это не смерть пациента на столе, а строчка в личном деле.

Медицина двадцать первого века, даже в этой гибридной Империи с магией, превратилась в сферу услуг.

В бизнес, где пациент — это клиент, а болезнь — досадное недоразумение, мешающее финансовым потокам.

Клятва Гиппократа? Красивая сказка для первокурсников.

Здесь правят протоколы, страховые компании и страх судебных исков.

Забавно сравнивать их мотивацию с моей. Они боятся потерять премии и тёплые места. Я — собственную жизнь. Моя мотивация, как ни парадоксально, чище.

Выживание. У них же суета, трусость и жадность. Они служат системе. Я же заставляю систему служить мне. Разница фундаментальна.

Впрочем, философия — удел слабых. У меня есть факты.

Актиномикоз — диагноз, в котором я уверен на сто процентов. Лечение предполагает массивные дозы пенициллина — это антибиотик первого выбора для этого возбудителя. Механизм развития болезни ясен, терапия очевидна.

Теперь — расчёт выгоды.

Первое. Через сорок восемь часов уплотнение на шее Белозерова начнёт уменьшаться. Его благодарная семья, спасённая от горя и разорительных трат в Германии, станет источником мощного, концентрированного потока Живы.

Второе. Ильюшин, спасённый от профессионального позора, станет моим вечным должником. Его «золотые руки» теперь в моём полном распоряжении.

Третье. Он без единого вопроса проведёт ювелирную операцию барону Долгорукову, чем обеспечит мне ещё одну порцию Живы и безграничную преданность влиятельного аристократа.

Четвёртое. Сомов и Карпов, спасённые от скандала с Министерством, будут ещё больше убеждены в моей незаменимости. Мой неформальный контроль над «Белым Покровом» станет абсолютным.

План с высоким возвратом инвестиций. Минимальные затраты времени и энергии — максимальный профит в виде Живы, влияния и долговых обязательств. Чистый бизнес.

Как я люблю этот мир.

Я поправил идеально сидящий на мне халат и направился к выходу из хирургического крыла. Пора было вернуться в своё отделение. Представление окончено, пора дожидаться сбора аплодисментов и гонорара.

Терапевтическое отделение встретило меня привычной симфонией звуков и запахов.

Это был упорядоченный хаос, который я постепенно начинал считать своим. В отличие от чужой, напряжённой тишины хирургического крыла, здесь я был на своей территории.

У стойки медсестёр маячила знакомая фигура.

Варвара делала вид, что с глубочайшим интересом изучает историю болезни, но её поза была напряжённой, а взгляд то и дело скользил ко входу в отделение.

Моё некро-зрение подтвердило очевидное: её аура была сфокусированной, хищной, направленной точно на дверной проём. Она охотилась.

Вот же прилипчивая.

При моём появлении Варвара мгновенно оживилась. Карта с громким стуком легла на стойку, она поправила безупречную причёску и направилась ко мне.

Её походка была представлением. Каблуки цокали по линолеуму, отбивая чёткий ритм — сигнал приближения. Юбка-карандаш, чуть короче, чем позволял больничный дресс-код, покачивалась в такт, открывая ровно столько, чтобы привлечь внимание, но не вызвать нареканий.

— Свят! — она подошла вплотную, окутав меня облаком сладковатых духов. Попытка пометить территорию и перебить стерильный запах больницы своим, личным. — Наконец-то! Я тебя весь день ищу. Где ты пропадал?

Я на автомате отметил физиологические маркеры: лёгкое расширение зрачков, чуть учащённое дыхание, едва заметный румянец на скулах.

Признаки симпатической активации нервной системы — реакция «бей или беги», в данном случае — «охоться». Объект находится в состоянии повышенного эмоционального и физиологического возбуждения.

Она ищет носителя власти.

— Привет, Варя. Консультировал в хирургии. Сложный случай, — я сообщил факты. Никаких эмоций.

— О, так ты теперь и хирургов консультируешь? — Варвара игриво улыбнулась, демонстрируя ровные белые зубы. — Растёшь прямо на глазах. Скоро станешь незаменимым во всей больнице. А потом и главврачом, смотри!

Лесть. Самая древняя и самая примитивная форма манипуляции. Она пытается прощупать меня.

Если я соглашусь с её оценкой, то проявлю гордыню. Оптимальный ответ — нейтральная, обесценивающая фраза:

— До главврача мне как до Луны пешком.

— Не скромничай, — она сделала следующий ход, положив руку мне на предплечье. Её пальцы были тёплыми, а большой палец начал медленно поглаживать ткань моего халата. — Все видят, какой ты талантливый. Особенно я.

Переход от вербальной атаки к тактильной.

Попытка пробить мою оборону и установить более интимный контакт. Жест просчитан. Это становится тактической проблемой.

На данном этапе риски превышают потенциальную выгоду. Требуется калибровка её ожиданий.

Я не отдёрнул руку. Это было бы признаком дискомфорта.

Вместо этого я мягко накрыл её кисть своей, останавливая поглаживания, и снял её руку со своего предплечья. Жест был спокойным, неагрессивным, как будто я просто завершал рукопожатие.

— Варя, я ценю твою проницательность. Но сейчас действительно нет времени. Пациент ждёт назначения. Говори, что хотела, — поторопил я.

Её нужно держать на коротком поводке. Пока что.

— Слушай, Свят, — Варвара прижалась ближе, нарушая все нормы личного пространства, и я почувствовал тепло её тела сквозь ткань халата. Её голос стал ниже, с бархатными нотками. — Давай поужинаем сегодня? Знаю отличный ресторанчик на Арбате. «Синяя устрица». Там подают потрясающие устрицы с ледяным шампанским. Афродизиаки, между прочим.

Тонко. Устрицы как афродизиак.

Следующим шагом будет предложение посмотреть её коллекцию редких медицинских атласов девятнадцатого века. Например. Ведь любой повод сгодится. Даже если атласов у неё в помине нет.

Женская стратегия соблазнения не меняется столетиями.

Прямолинейно, как удар молоточком по коленному сухожилию для проверки рефлекса.

Я мог бы согласиться. Это был бы самый простой путь. Но он ведёт в тактическую ловушку. Согласие сегодня означает обязательства завтра. А обязательства — это уязвимость. Это мне совершенно не нужно.

— Варя, сегодня не могу, — я использовал реальный медицинский предлог, который звучал убедительно и не оскорбительно. — У меня пациент в критическом состоянии, нужно контролировать постепенное изменение дозы препарата каждые четыре часа. От этого зависит его жизнь.

Она надула губки. Жест, который, вероятно, сотни раз отрабатывала перед зеркалом. Театральная демонстрация обиды, рассчитанная на то, чтобы вызвать у мужчины чувство вины.

— Вечно ты занят! Работа, работа, работа. Тебе вообще женщины нужны?

Она переходит от соблазнения к прямому давлению. Классический манёвр. Если не работает приманка, в ход идёт упрёк.

— Нужны. Но сегодня приоритет — спасение жизни, — спокойно ответил я.

— А как же спасение личной жизни? — она провела ногтем по лацкану моего халата, от воротника вниз. — Может, хотя бы кофе в ординаторской? Пятнадцать минут. Я сварю тебе отличный кофе из свежемолотых зёрен. И может быть… — её голос упал до шёпота, — добавлю немного сливок.

Метафора столь же изящна, как ампутационная пила. Она повышает ставки, предлагая быстрый и лёгкий «десерт». Но я не могу позволить ей думать, что она может диктовать условия.

— Варя, давай в другой раз, — я мягко, но настойчиво убрал её руку. — Я обещаю: как только разберусь с текущими делами — обязательно выпьем кофе. На моих условиях.

Она отступила на шаг. Её лицо изменилось. Игривость исчезла, сменившись холодной яростью. Она скрестила руки на груди, её поза стала закрытой и агрессивной.

— Знаешь что? Я не буду тебя вечно ждать. У меня есть гордость, — выпалила она.

— Понимаю, — ответил я спокойно и нейтрально.

— Нет, не понимаешь! — вспыхнула она. — Думаешь, я буду бегать за тобой, как все эти дурочки из приёмного? Если будешь долго тянуть, я на тебя наброшусь прямо здесь! При всех! И плевать мне на последствия! Утащу в каморку, как в прошлый раз!

Я не мог сдержать усмешки. Угроза была настолько абсурдной и театральной, что вызвала не страх, а веселье.

— Это будет интересное шоу. Сомов точно оценит. Возможно, даже премию выпишет за повышение морального духа в коллективе.

— Смейся, смейся, — она прищурилась, её глаза сверкнули. — Но я не шучу. У тебя неделя. Семь дней. Потом я перехожу в наступление. И поверь, моя тактика тебе не понравится.

Она резко развернулась и ушла, её походка теперь была не соблазняющей, а вызывающей. Цокот её каблуков по линолеуму звучал как объявление войны.

Я смотрел ей вслед.

Переход от стратегии соблазнения к стратегии шантажа за тридцать секунд. Впечатляющая эмоциональная неустойчивость. Варя может стать проблемой.

Отвергнутая женщина с доступом к медицинским картам, сильнодействующим препаратам и интригам — это бомба замедленного действия.

С другой стороны… её напор и целеустремлённость можно направить в нужное русло. Она хороший врач, она умна и наблюдательна. Её лояльность, если её правильно настроить, может быть полезна.

Она хочет быть рядом с сильным. Это естественный инстинкт для женщины. Главное — не позволить ей перепутать деловое партнёрство с романтическими иллюзиями.

Дистанция. Контроль. И чётко обозначенные границы.

Неделя. Что ж, посмотрим, кто кого переиграет в этой партии.

Я медленно прошёлся по коридору терапевтического отделения, заглядывая в палаты.

Рутина. Скучная, предсказуемая медицина. С одной стороны, это хорошо — система работает. С другой — для Архилича, проклятого питаться благодарностью спасённых с порога смерти, это голодный паёк.

Я сосредоточился, обратив внутренний взор на Сосуд. Индикатор замер на отметке в сорок процентов. Стабильно, но мало. Нет ресурса для роста. Взрывного роста!

Чтобы трансформировать энергию проклятья в нечто большее, мне нужен избыток. Переполнение. Критическая масса Живы, которую можно будет перековать в оружие. Больше ста процентов.

Теперь — расчёт. Белозеров.

Редчайший диагноз, спасение от калечащей операции. Его благодарность будет чистой и мощной. Процентов пятнадцать, может, даже двадцать.

Долгоруков. Избавление от хронической боли, которую он считал своей вечной спутницей. Это не спасение жизни, но благодарность аристократа ценится высоко. Ещё десять.

Итого — максимум тридцать. Это поднимет уровень до семидесяти процентов. Недостаточно. Мне нужно ещё как минимум три «золотых» случая. Тяжёлых, запущенных, от которых отказались другие.

Я нашёл уединённое место и тихо позвал:

— Нюхль.

Маленькая ящерица тут же высунула голову из нагрудного кармана моего халата.

— Ших?

— Новая миссия. Полный обход клиники. Мне нужны высокодоходные цели.

Нюхль наклонил голову, его зелёные глаза-бусинки внимательно смотрели на меня.

— Ших?

— Критерии отбора, — уточнил я. — Состояния, близкие к смерти, диагностические тупики, пациенты, от которых отказались другие врачи. Ты ищешь отчаяние. Запах скорой смерти и бессилия врачей. Это самые плодородные поля. Приоритет — ВИП-крыло и реанимация. Действуй.

— Ших-ших!

Нюхль выпрыгнул из кармана на пол и исчез, просочившись в вентиляционную решётку. Бесшумно и эффективно.

Мой маленький разведчик. Он может проникнуть туда, куда мне вход заказан. Услышать то, что говорят за закрытыми дверями. Это и есть настоящее преимущество.

Не успел я дойти до ординаторской, как в коридоре почти бесшумно возник Ильюшин. Он целенаправленно искал меня.

— Доктор Пирогов! Можно вас на пару минут? — попросил он.

— Конечно, Савелий Тимурович. Что-то случилось?

Ильюшин огляделся, убедился, что коридор пуст, и понизил голос.

— Я хотел принести извинения. За моё поведение в лаборатории. За этот… Фарс… Я вёл себя… непрофессионально. Не должен был сомневаться в вашей компетенции, требовать доказательств в такой форме. Я был на грани, Пирогов.

Капитуляция. Гордый хирург, чьим божеством является скальпель, пришёл каяться к терапевту. Да, он мне предлагает вассальную присягу.

Признаёт мою власть в сфере, где он считал себя единственным экспертом. Похоже, у меня появился новый актив.

Я не стал злорадствовать. Великодушие победителя — лучший инструмент для закрепления лояльности.

— Савелий Тимурович, всё в порядке. Вы действуете в условиях жёстких временных рамок и колоссального давления. Любой на вашем месте испытывал бы стресс.

— Именно! — он с облегчением выдохнул. — На меня со всех сторон давят. С самого утра Карпов устроил мне разнос в ординаторской. При всех! Орал, что я «фельдшер с дипломом», что я опозорил великую хирургическую школу, которую он строил тридцать лет. Угрожал снять с должности.

Карпов — динозавр. Его методы управления — это унижение и страх. Такие, как он — самые опасные противники, потому что их действия не всегда разумны. Но и самые предсказуемые.

— А потом меня вызвал Сомов, — продолжал Ильюшин. — Начал говорить про репутационные риски, про то, что Белозеров — не просто пациент, а «стратегический партнёр», и его гильдия финансирует закупку нового ангиографа, аппарата для исследования сосудов. Намекнул, что если мы упустим купца, то о новом оборудовании можно забыть. А виноватым, конечно, сделают меня.

Вот и вся подноготная. Деньги. Репутация. Власть. Болезнь Белозерова — лишь катализатор.

Карпов боится потерять авторитет. А администрация клиники — финансирование. Ильюшин же боится за карьеру. И все они смотрят на меня как на единственное решение. Забавно.

Я стал центром этой системы. Точкой опоры, которая может либо удержать их мир от крушения, либо обрушить его окончательно.

— Не переживайте, — мой голос был спокоен. — Через сорок восемь часов уплотнение станет мягче. Через неделю Белозеров будет сидеть в своей купеческой конторе и пересчитывать барыши, а вы станете героем, который его спас.

— Надеюсь, вы правы. Кстати! — Ильюшин оживился. — Ваш барон! Я всё устроил. Могу взять его в операционную хоть завтра утром. Лучшая анестезиологическая бригада, новейший эндоскопический прибор для суставов. Сделаем всё по высшему разряду.

Он хочет немедленно оказать ответную услугу, чтобы закрыть свой долг и восстановить паритет. Превратить обязательство в простой бартер. Не выйдет.

Долг должен настояться, как хорошее вино.

Кроме того, будет лучше, если Долгоруков полежит какое-то время под моим присмотром и подумает над своим поведением и всем прочем.

— Нет, — я покачал головой. — Мы придерживаемся нашего уговора. Сначала — подтверждённый результат у Белозерова. Я хочу видеть положительную динамику в анализах и объективное уменьшение уплотнения. Только после этого мы займёмся бароном. Принцип прежде всего, Савелий Тимурович.

Он смотрел на меня с новым уважением. Он ожидал торга, а получил принципиальную позицию. Для человека его склада это признак силы.

Ильюшин протянул руку.

— Вы человек слова, Пирогов. Это редкость в наше время. Я не сомневался в вас, — он сказал это с уважением.

Я пожал его мягкую, чуть влажную ладонь. Рука хирурга, привыкшая к стерильным перчаткам, но сейчас выдавшая его стресс. Моя хватка была сухой и твёрдой.

— Взаимно, Савелий Тимурович. Уверен, наше сотрудничество будет плодотворным.

Сотрудничество — хорошее слово. Он видит партнёра. Я же вижу ценный, хоть и эмоционально нестабильный актив.

Лучший хирург клиники теперь в моей сети. Его скальпель будет служить моим целям. Это дорогого стоит.

Вернувшись в своё логово, я обнаружил, что ординаторская почти пуста. Здесь пахло привычно — крепким кофе и старыми книгами.

Лишь за одним столом, заваленным медицинскими журналами, сидел Костик, молодой ординатор с вечно встревоженным лицом.

Он что-то сосредоточенно выписывал из «Вестника терапии» в тетрадь.

— О, Святослав! — он поднял голову, и на его лице отразилось облегчение, как у студента, к которому на помощь пришёл профессор. — Заходи. А я тут пытаюсь разобраться в дифференциальной диагностике желтухи. Синдром Жильбера, Криглера-Найяра, Дабина-Джонсона… Голова кругом идёт.

Он учится. Хорошо. Невежественный подчинённый — это обуза.

— Всё просто, Константин, — сказал я, проходя к своему столу. — Разделяй все желтухи на три группы: надпечёночные, связанные с массивным распадом эритроцитов; печёночные, связанные с поражением клеток печени; и подпечёночные, связанные с холестазом, то есть застоем желчи. Определи тип гипербилирубинемии — повышения уровня желчного пигмента билирубина в крови — прямой он или непрямой. И девяносто процентов диагнозов станут очевидны. Остальные десять процентов — это то, за что нам платят.

— Спасибо, Святослав! — он воодушевлённо заскрипел карандашом. — Так гораздо понятнее.

— Кстати, о том, что нам мешает работать, — я сел в кресло. — Где наш исполняющий обязанности заведующего, Фёдор Андреевич?

Костик скривился, как будто съел лимон.

— Рудаков? Ходит где-то, сеет панику и уныние. После того случая с Выборговым он стал невыносим. Как раненый медведь. Придирается к каждой запятой в истории болезни, устраивает медсёстрам выволочки за криво повешенный халат, а на пятиминутках задаёт интернам вопросы по очень редким заболеваниям, чтобы публично насладиться их унижением.

Да у него нарциссическая травма. Неспособный переварить удар по своему эго, он вымещает свою некомпетентность на подчинённых. Предсказуемо. И слабо.

Надо будет завтра прийти на летучку и поставить его на место, чтобы не трогал мой персонал своими липкими руками.

— Он никому не нравится, — заметил я. — Но пока что остаётся на своей должности.

— Эх, — Костик мечтательно вздохнул, отложив журнал. — Вот бы ты стал нашим заведующим, Святослав. Вместо Рудакова. Ты единственный, кто не пытается нас унизить, а наоборот, учит.

Его желание — это ценный индикатор. Настроения в коллективе на моей стороне. Это можно и нужно использовать. Пора переходить от роли «серого кардинала» к планированию захвата официальной власти.

Активы: Ливентали, Бестужевы, скоро и Долгоруковы. Контроль над лучшим хирургом клиники. Полностью лояльная служба безопасности. Сомов — слабая, управляемая фигура на посту главврача. Угрозы: «Орден Очищения» и некомпетентность Рудакова.

Вывод: позиция заведующего отделением или заместителя главврача — это необходимый тактический инструмент.

— Всё может быть, Константин, — сказал я, глядя ему в глаза. — И ждать осталось недолго.

— Правда⁈ — Костик аж подпрыгнул на стуле. — Святослав, это же… это было бы спасением! Наконец-то можно будет нормально работать, а не ждать каждый день подвоха!

— Не забегай вперёд, — я остудил его пыл. — Пока это только планы. И об этих планах лучше никому не говорить.

Я сделал его соучастником заговора, скрепив его лояльность общей тайной.

— Конечно-конечно! — он понизил голос почти до шёпота. — Я — могила!

В тот момент дверь ординаторской бесшумно открылась.

В дверном проёме стояла Анна Бестужева.

Она явно готовилась к этому визиту. Маленькое чёрное платье от известного имперского кутюрье, которое стоило больше годовой зарплаты Костика, облегало её фигуру с хирургической точностью.

Декольте было ровно настолько глубоким, чтобы будоражить воображение, но не переходить грань приличий. Тонкие туфли на шпильке добавляли роста и заставляли её двигаться с ленивой грацией хищницы.

Костик выронил журнал.

Он упал на пол с глухим шлепком, но ординатор этого даже не заметил. Его челюсть отвисла.

Эффектное появление. Рассчитано до миллиметра. Вопрос в том, какова цель этой военной операции?

— Святослав Игоревич, — она улыбнулась, и эта улыбка была направлена только мне, полностью игнорируя ошарашенного Костика. — Можно вас на минутку? У меня есть важный разговор.

Её голос был бархатным, с лёгкой хрипотцой. От неё пахло дорогими французскими духами — что-то с нотами жасмина и мускуса.

— Конечно, Анна Сергеевна. Костик, я выйду на пару минут, — предупредил я.

— А… ага… — пробормотал Костик, всё ещё пялясь на Анну. Парень явно никогда не видел таких женщин вблизи. Для него она была как пришелец с другой планеты — планеты роскоши и соблазна.

В коридоре Анна повела себя иначе.

Уверенность хищницы исчезла, уступив место лёгкой неловкости. Она поправила идеальную укладку, провела языком по губам.

Эти невербальные сигналы призваны снизить мою бдительность и создать иллюзию её уязвимости.

— Как работа, Святослав? — начала она издалека. — Снова творите чудеса?

— Обычная дифференциальная диагностика, Анна. Никаких чудес.

— Не скромничайте. Мой отец говорит, что ты не просто врач. Ты — решатель проблем. И у него как раз появилась проблема, которую, по его мнению, можешь решить только ты.

А вот и истинная причина визита.

— Анна, я ценю твое и своё время. Давай без долгих прелюдий. Что хочет граф Бестужев?

Она немного помялась, накручивая на палец идеальный локон.

— У него есть… деликатное предложение. Оно касается будущего клиники. Но обсуждать такое лучше не здесь, — она посмотрела мне в глаза.

— Только обсудить? — я приподнял бровь, принимая её игру.

— Ну… — она снова облизнула губы, — можем не только обсудить. Можем и отметить будущее сотрудничество. У меня дома есть винтажный Дон Периньон 1908 года. Говорят, он творит чудеса.

Переходит в наступление. Предложение отца должно быть действительно серьёзным.

А она не просто соблазняет, еще и предлагает сделку, где её тело — это аванс, гарантия серьёзности намерений. Вопрос в том — это её личная инициатива, или она действует по прямому приказу графа?

— Насколько интимной может быть эта обстановка? — я усилил провокацию.

— Настолько, насколько ты пожелаешь, — она произнесла это, глядя мне прямо в глаза, её зрачки были расширены.

— А вы кто такая вообще, дамочка⁈ — за нашими спинами раздался пронзительный, полный ярости крик.

Мы синхронно обернулись. В пяти метрах от нас стояла Варвара. Она выглядела как разъярённая фурия.

Лицо багровое от прилива крови, ноздри раздуты, руки сжаты в кулаки так, что побелели костяшки.

Классическая картина состояния аффекта. Ревность возымела верх над разумом.

Чёрт. Незапланированное осложнение.

Глава 5

Анна Бестужева не вздрогнула. Она медленно, с ленивой грацией повернулась и смерила Варвару холодным, оценивающим взглядом с головы до ног, задержавшись на простом больничном бейджике.

— Варвара… Николаевна Соколова, — прочитала она вслух, словно ставила диагноз. — Простите, мы знакомы?

Этот спокойный, высокомерный тон подействовал на Варвару, как бензин на огонь.

— Не твоё собачье дело, знакомы мы или нет! Что ты здесь делаешь? И почему ты к нему липнешь⁈ — рявкнула она.

Анна — лёд. Варвара — пламя.

Столкновение двух стихий прямо в коридоре моего отделения. Неэффективно и шумно.

Нужно немедленно погасить этот огонь, пока он не привлек ненужное внимание санитаров и любопытных пациентов. И лучший способ потушить эмоциональный пожар — это холодный душ профессионального долга.

Анна контролирует себя, с ней можно будет разобраться позже. Варвара же на грани.

Её нужно переключить. Дать её мозгу, охваченному ревностью, чёткую медицинскую задачу, которая вытеснит все остальные мысли.

Я сделал два шага вперёд, вставая между ними и физически разрывая их зрительный контакт. Они обе посмотрели на меня.

— Варвара Николаевна, — обратился я максимально официальным и холодным тоном, который мгновенно сбил её с толку и заставил переключить внимание. — Мне срочно нужна ваша помощь. Пациент Крылов в седьмой палате. Обострение бронхиальной астмы. Состояние критическое.

Варвара моргнула, её мозг с трудом пытался переключиться с режима «разорву соперницу» на режим «я — врач».

— Крылов? Но… вчера он был абсолютно стабилен… — ничего не понимала она.

— Ночью начался бронхоспазм. Дежурный врач ввел эуфиллин — препарат, расширяющий бронхи, но эффект недостаточный. Нужен врачебный контроль. Проведите ингаляцию через небулайзер с беродуалом, дозировка двадцать капель на три миллилитра физраствора.

— Но это же может сделать медсестра…

— Случай нетипичный. У пациента в анамнезе аллергия на множество препаратов. Нужен именно врачебный контроль. К тому же, — я понизил голос, — нам потом нужно обсудить кое-что важное. По поводу той научной статьи о дифференциальной диагностике желтухи. Помните, мы планировали совместную публикацию?

Никакой статьи нет и не было. Но Варваре нужна соломинка надежды, что между нами есть хоть что-то, кроме одной ночи. Пусть это будет профессиональное сотрудничество. Безопасное для всех.

Глаза Варвары загорелись.

— Ах да! Статья! Я как раз дописала раздел про паренхиматозные желтухи. Это те, которые вызваны поражением печени! И сделала отличную таблицу дифференциальной диагностики! — поделилась она, хотя наверняка ничего такого и в помине не было.

— Прекрасно. После обеда всё обсудим. Встретимся в библиотеке, там спокойнее. А сейчас — пациент ждёт.

— Конечно! Я сейчас же! — Варвара бросила последний испепеляющий взгляд на Анну. — И запомните, мадемуазель, Святослав — не игрушка для богатеньких девочек!

— А вы запомните, что зависть — плохой советчик, — парировала Анна.

Варвара фыркнула и удалилась быстрым шагом, громко цокая каблуками по линолеуму.

Временно нейтрализована. Но это ненадолго. Варвара из тех женщин, которые не сдаются. Придётся что-то с ней решать. Надо подумать, что с ней делать. Хотя главное, чтобы они с Бестужевой не пересекались, и всё.

Анна проводила Варвару насмешливым взглядом, потом повернулась ко мне.

— Какой у вас тут строптивый персонал, Святослав, — сказала она. — Прямо дикарки какие-то. Бросаются на людей в коридорах, угрожают. Это нормально для больницы?

— Это всё атмосфера, которую создаёт Рудаков, — пожал я плечами. — Он держит всех в постоянном напряжении, унижает подчинённых. Люди становятся нервными, срываются по пустякам.

— Хм, — Анна задумчиво накрутила на палец прядь волос. — Мне кажется, дело не только в Рудакове. Просто все женщины в этой больнице в тебя влюблены.

— Преувеличиваете, — усмехнулся я.

— Ничуть! — махнула бровью Анна. — У вас есть такое… как бы это сказать… обаяние спасителя. Знаете, женщины обожают мужчин, которые спасают жизни. Это пробуждает какие-то первобытные инстинкты. Сильный самец, защитник племени и всё такое.

Дешевая лесть. Причём настолько грубая, что кому-нибудь другому на моем месте могло стать неловко. Видимо, предложение отца действительно важное, раз она готова так примитивно льстить.

— Анна Сергеевна, давайте ближе к делу. Я бы хотел услышать сформулированное предложение от вашего отца. Так что он хочет?

Она огляделась по сторонам, проверяя, нет ли лишних ушей. Даже заглянула в приоткрытую дверь процедурного кабинета.

— Паранойя? — поинтересовался я.

— Осторожность, — поправила она. — То, что я скажу, не должны услышать посторонние. У отца есть частная клиника на Остоженке. «Золотой крест» называется.

— Знаю такую. Элитное заведение для высшего общества. Палата стоит как квартира в центре Москвы.

— Именно. Проблема в том, что последние полгода клиника работает в убыток. Причём убыток катастрофический.

— Насколько катастрофический?

— Триста тысяч рублей. В месяц.

Я присвистнул. Это были чудовищные деньги.

— И в чём причина? Мало пациентов?

— Как раз наоборот! — Анна всплеснула руками. — Клиника забита под завязку! Очередь на госпитализацию расписана на два месяца вперёд! Цены космические — день в обычной палате стоит пять тысяч, в люксе — пятнадцать тысяч. Операции — от ста тысяч и выше.

— Тогда куда деваются деньги? — нахмурился я.

— Вот в этом-то и загадка! Отец нанимал независимых аудиторов — лучших в Москве. Они перерыли всю бухгалтерию. Результат — всё чисто. Никакого воровства, никаких приписок, никаких левых схем.

Интересно. Если аудиторы ничего не нашли, значит, дело либо в очень хитрой схеме, либо в чём-то нестандартном. Может, магическое вмешательство? Есть заклинания, которые могут «растворять» деньги.

— Что еще предпринимал граф? — спросил я.

— Менял управляющих, — продолжила Анна. — За полгода сменилось три директора. Толку ноль. Менял главбуха — тот же результат. Даже охрану усилил, поставил камеры везде, включая кассу и сейфы. Бесполезно.

— А что с медицинским персоналом? — спросил я. — Может, искусственно создают осложнения, чтобы увеличить расходы на лечение?

— Проверяли и это, — одобрительно кивнула мне Анна. — Нанимали независимых экспертов, анализировали истории болезней. Всё в пределах нормы. Даже лучше, чем в среднем по Москве — смертность ниже, осложнений меньше.

Парадокс. Клиника работает отлично, пациентов полно, цены высокие, воровства нет, но деньги исчезают. Это попахивает чем-то сверхъестественным.

— И граф хочет, чтобы я разобрался?

— Именно! — Анна схватила меня за руку. — Отец считает, что у тебя уникальные способности. После… всех этих историй и слухов…. И граф Ливенталь рассказал, как вы его буквально с того света вытащили!

Слухи растут как снежный ком. Скоро будут говорить, что я воскрешаю мёртвых и хожу по воде. Хотя первое отчасти правда — я же Архилич.

— Допустим, я соглашусь, — медленно произнес я. — Что я получу взамен?

Анна оживилась:

— Отец готов щедро заплатить! Десять процентов от сэкономленных средств!

— То есть если я найду, куда уходят триста тысяч в месяц…

— Получите тридцать тысяч! — закончила она. — Единовременно! Плюс должность консультанта клиники с окладом пять тысяч в месяц!

Неплохо. Очень даже неплохо.

Только если я освобожу эту клинику, то надо будет просить куда больше, чем тридцать тысяч. Но об этом нужно говорить с самим графом. При всём уважении к Анне, она мало что решает в финансовых вопросах.

Но об этом поговорим позже.

— А если я не найду причину? — уточнил я.

— Тогда ничего. Но отец уверен, что ты справишься. Он очень проницательный человек и редко ошибается в людях.

И еще он граф, который может как вознести, так и уничтожить. Отказаться от его предложения — себе дороже.

— Есть условия?

— Полная конфиденциальность. Никто не должен знать, что ты работаешь по поручению отца. Официально ты просто консультируешь сложных пациентов, — ответила Анна.

— Логично. Еще?

— Нужно начать как можно скорее. Каждый месяц промедления — это триста тысяч убытка.

— Понятно. Последний вопрос — почему я? В Москве есть частные детективы, специалисты по экономической безопасности…

Анна подошла ближе, понизила голос:

— Потому что отец думает, что дело не в обычном воровстве. Там происходит что-то… необычное. А ты, судя по всему, специалист именно по необычному.

Старый лис чует магию. И он прав. Обычные методы не дают результата — значит работает что-то сверхъестественное. Да и он сам, скорее всего, уже перепробовал разных… специалистов.

— Хорошо. Я согласен.

— Правда⁈ — Анна просияла и, не удержавшись, обняла меня. — Отец будет в восторге! Ты не представляешь, как он измучился с этой клиникой!

Я деликатно высвободился из объятий:

— Когда начинать?

— Хоть завтра! Нет, лучше послезавтра. Завтра отец организует тебе прикрытие — оформит как консультанта, подготовит документы. Так что позвони вечером, обсудим детали. А может… — она облизнула губы, — обсудим за ужином? У меня дома? Я готовлю потрясающую утку по-пекински.

— Ты готовишь? — скептически спросил я. — В прошлый раз была еда из ресторана.

— Ну… у меня есть свои коронные блюда! — рассмеялась она. — И у меня есть отличное вино. Шато Марго тысяча девятьсот восьмого года. Отец подарил на совершеннолетие, я берегла для особого случая.

Судя по всему, таких вин у неё целое множество.

Она очень старается. Либо я ей действительно нравлюсь, либо у отца есть дополнительные инструкции по моему «приручению». Хотя в первом после нашей ночи можно уже не сомневаться. Анна Бестужева полностью моя.

— В другой раз, Анна. Сейчас слишком много дел. К тому же мне нужно подготовиться. Почитать литературу, полистать газеты.

— Ты слишком серьёзный, — она надула губки. — Но мне это даже нравится. Загадочный доктор, который не ведётся на женские чары. Вызов!

— Я просто сосредоточен на работе.

— Ладно-ладно. Тогда до связи. Я пойду проведаю главврача Сомова. Нужно обсудить поставки лекарств для отцовской клиники.

Она развернулась и пошла по коридору, демонстративно покачивая бёдрами. На каблуках. Со спины выглядело очень эффектно.

Я усмехнулся.

К Сомову она идёт, как же! Сомов просто предлог.

Скорее всего, поедет отцу докладывать о моем согласии.

Вечером я вернулся домой уставший, но довольный. День прошёл более чем продуктивно.

Белозеров явно шёл на поправку — опухоль уменьшилась на треть, температура нормализовалась. Ещё день-два, и можно будет объявить о полном выздоровлении.

Жива от благодарной семьи будет знатная — процентов пятнадцать минимум. Завтра можно будет договариваться с Ильюшиным.

Долгоруков совсем проникся ко мне благодарностью. Обещал по выписке устроить приём в мою честь, представить влиятельным друзьям. Связи в высшем обществе лишними не бывают.

А предложение Бестужевых открывало совсем новые горизонты. Доступ к элитной клинике — это не только деньги, но и пациенты высшего класса. А они, как правило, очень благодарные. В смысле Живы.

Дома меня встретила картина, достойная сюрреалистической выставки.

Костомар стоял у плиты в кухонном фартуке, помешивая что-то в большой кастрюле. Призрак Ростислав парил над его плечом, заглядывая в кастрюлю и давая указания:

— Больше соли! Так, достаточно! Теперь перец! Нет, это слишком много! Ты что, хочешь нас всех отравить?

— Я ем грунт? — вопросительно повернулся Костомар, держа в костяной руке перечницу.

— Да не многовато чеснока. Можно даже ещё сыпануть, — перевёл Ростислав.

— Подожди, — я уставился на призрака. — Ты понимаешь, что он говорит?

— Конечно! — Ростислав выглядел гордым. — За эти дни совместной жизни я составил полный лингвистический анализ его фразы!

— Лингвистический анализ фразы «я ем грунт»?

— Именно! Смотри: когда он говорит «я ем грунт» с повышением интонации на последнем слове — это вопрос. Когда ровно — утверждение. Когда с ударением на «ем» — несогласие. Когда растягивает «грунт» — это означает усталость или скуку. Гениально, правда?

— Ты серьёзно потратил время на изучение интонаций одной фразы?

— А что ещё делать призраку? — Ростислав пожал полупрозрачными плечами. — Материальных развлечений у меня нет. Выпить не могу, поесть не могу, женщин обнять не могу. Остаётся только интеллектуальная деятельность. Вот и занялся лингвистикой. Кстати, планирую написать научную работу на эту тему.

— И где ты её опубликуешь? В журнале «Вестник загробного мира»?

— Очень смешно, — обиделся призрак.

За ужином — а Костомар приготовил превосходный борщ со сметаной и чесночными пампушками — мы не проронили ни слова. Эти двое смотрели, как я уплетаю суп за обе щёки.

После ужина мы играли в карты. Представьте себе картину — некромант, призрак и скелет режутся в подкидного дурака на кухне.

Костомар жутко мухлевал. Прятал карты между рёбрами, подглядывал через дырки в черепе, даже пытался незаметно вытащить карту из колоды костяной ногой под столом.

Мы с Ростиславом делали вид, что не замечаем.

— Я ем грунт! — торжествующе выложил Костомар четырёх тузов.

— Опять выиграл, — вздохнул Ростислав. — Третий раз подряд. Это статистически невозможно.

— Он жульничает, — сказал я.

— Я ем грунт? — невинно залепетал Костомар.

— Он спрашивает, как можно обвинять честного скелета в жульничестве, — перевёл призрак.

— Честного скелета, у которого между рёбрами торчит пиковая дама?

Костомар посмотрел на свою грудную клетку, где действительно застряла карта, и виновато вытащил её.

— Я ем грунт…

— Извиняется, — перевёл Ростислав. — И обещает больше не жульничать. Хотя это он обещает каждый вечер.

Странная у меня семейка. Мёртвый слуга и призрак-интеллектуал. Зато не скучно.

Следующим утром я встал с чёткой целью — пора ставить Рудакова на место. Слишком долго этот мелкий тиран терроризировал отделение.

После вчерашнего визита Анны стало ясно, что даже со стороны видно, что атмосфера в терапии нездоровая.

Я тщательно подготовился к схватке. Надел свой лучший костюм, начистил туфли до зеркального блеска — Костомар старался полчаса, натирая их специальной ваксой.

Если идёшь на войну, выгляди безупречно. Внешний вид — половина победы. Рудаков всегда одет с иголочки, нельзя дать ему преимущество даже в мелочах.

— Ших? — Нюхль высунул костяную мордочку из специального кармана, который я велел Костомару вшить во все пиджаки.

— Да, друг, сегодня важный день. Будем ставить на место тирана.

— Ших-ших! — одобрительно зашелестел костяной хвостик.

Я взглянул на себя в зеркало. Выглядел я как успешный врач из частной клиники, а не как обычный терапевт государственной больницы.

В больницу приехал на пятнадцать минут раньше обычного. Утренняя планёрка начиналась в восемь, но все обычно собирались к пяти минутам девятого.

Коридоры были полупустые. Ночная смена заканчивала обход, передавая дежурство дневным врачам.

Пахло хлоркой, лекарствами и больничной едой — характерный аромат, который въедается в одежду и кожу.

— Святослав Игоревич! — окликнула меня медсестра Евдокия. — Вы сегодня рано. Обычно к девяти приходите.

— Решил посетить планёрку, Евдокия Петровна. Интересно, как там без меня справляются.

Она огляделась, убедилась, что рядом никого нет, и понизила голос:

— Ой, Святослав Игоревич, если бы вы знали, что творится! Рудаков совсем озверел после вашей стычки. Вчера довёл молоденькую медсестру Катю до слез. Сказал, что она бездарность и ей место в морге, а не в терапии. Девочка только после института, второй месяц работает!

— И что она?

— Плакала весь день. Хотела заявление об увольнении писать, еле отговорили. Говорит, лучше в поликлинике за копейки работать, чем терпеть такое унижение.

Перегибает палку. Это даже хорошо. Чем больше он всех достаёт, тем легче будет его свергнуть. Никто не встанет на его защиту.

— А врачи как реагируют? — спросил я.

— Молчат. Боятся. У Рудакова связи, он племянник какого-то начальника в министерстве. Может любого уволить или перевести в районную больницу.

— Племянник, говорите? — я запомнил эту информацию. Скорее всего, просто слух. Но нужно его проверить. Однако Бестужева вряд ли кто-то переплюнет. — Интересно.

— Вы будете на планёрке? — с надеждой спросила Евдокия.

— Обязательно буду.

— Слава богу! Может, хоть при вас он вести себя будет прилично!

Наивная. Рудаков при мне будет вести себя ещё хуже. Захочет показать, кто тут главный. Но это будет его ошибкой.

Ординаторская была полна народу. За длинным столом, накрытым зелёной скатертью, сидели все врачи отделения и старшие медсёстры — человек двенадцать-тринадцать.

Во главе стола восседал Рудаков.

Он специально принёс из своего кабинета кожаное кресло с высокой спинкой, чтобы возвышаться над остальными. На нём был дорогой костюм, золотые часы поблёскивали на запястье. Вид у него был важный, как у римского императора на троне.

Я вошёл спокойно, кивнул собравшимся:

— Доброе утро, коллеги.

— Святослав Игоревич! — первым отреагировал Костик, аж подпрыгнув на стуле.

— Свят! — радостно воскликнула Варвара.

Остальные заулыбались, закивали. Было видно, что мое появление их обрадовало.

Я прошёл вдоль стола и сел на свободный стул с противоположного конца — прямо напротив Рудакова. Это было символично — я бросал ему прямой вызов.

Эффект был мгновенным.

Рудаков напрягся. Его челюсти сжались, глаза сузились. На скулах заиграли желваки. Он явно не ожидал меня увидеть.

— Не ожидал вас здесь увидеть, Пирогов, — процедил он сквозь зубы. — Думал, у вас есть дела поважнее, чем наши скромные планёрки. Вы же теперь знаменитость. Консультант хирургов, спаситель графских дочерей.

— Я прежде всего врач-терапевт этого отделения, — спокойно ответил я. — И планёрка — часть моих обязанностей. К тому же решил заглянуть на огонёк. Узнать, как тут у вас дела без меня. Не развалилось ли отделение?

— Отделение в полном порядке! — рявкнул Рудаков. — Более того, дисциплина только улучшилась без ваших… художеств.

— Художеств? — я поднял бровь. — Вы про спасение жизней? Или про правильную диагностику?

— Я про ваше пренебрежение субординацией! Про самовольные решения! Про игнорирование распоряжений руководства!

— Интересная трактовка. Я думал, главное в медицине — помогать пациентам, а не выполнять бюрократические распоряжения. Но, возможно, я ошибаюсь. Вы же зам главврача, вам виднее.

Рудаков побагровел. Было видно, что он еле сдерживается.

— Ну что ж, — он откашлялся, пытаясь взять себя в руки. — Начинаем нашу планёрку.

— Да, приступайте, — хищно улыбнулся я. — Я послушаю.

Глава 6

Рудаков глубоко вдохнул, явно мысленно считая до десяти, потом начал совещание:

— Итак, начнём с разбора вчерашних косяков. А их было немало! Костик!

Молодой ординатор вздрогнул:

— Да, Фёдор Андреевич?

— Почему история болезни Петрова не была вовремя заполнена? Пациент поступил ещё позавчера, а эпикриз до сих пор не готов!

— Я… я заполнил, просто ещё не успел внести в компьютер…

— Никаких «просто»! — Рудаков стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнули стаканы. — Это непрофессионализм! Вы врач или студент-первокурсник? Если не способны вести элементарную документацию, может, вам стоит сменить профессию? Дворником устроиться, например? Там документов не требуется!

Костик покраснел как рак, опустил голову.

Унижение как метод управления. Классика слабых руководителей. Не можешь заслужить уважение — внушай страх. Только вот страх — плохой мотиватор. Рано или поздно он превращается в ненависть.

— Соколова! — Рудаков переключился на следующую жертву.

— Да? — Варвара подняла подбородок, готовая к бою.

— Ваш пациент в десятой палате жаловался на боли. Почему анальгетики были введены с опозданием на час? ЧАС, Соколова! Человек час мучился из-за вашей халатности!

— Потому что я консультировала экстренного больного в приёмном покое! У него был острый коронарный синдром — предынфарктное состояние, нужна была срочная помощь!

— Плевать мне на ваши оправдания! — заорал Рудаков. — У вас есть плановые пациенты! Они — ваш приоритет! Если не можете справляться с несколькими больными одновременно, идите в сельскую амбулаторию! Там один пациент в день, как раз для ваших куцых способностей!

Варвара сжала кулаки под столом. Я видел, как побелели костяшки пальцев.

Она была готова взорваться. Ещё немного, и полетят тарелки. Или скальпели.

— Доктор Мельников! — Рудаков нашёл новую мишень.

Мельников — пожилой врач с сорокалетним стажем — устало поднял голову:

— Слушаю, Фёдор Андреевич.

— Ваш почерк в назначениях — это позор! Медсёстры не могут разобрать, что вы написали! Вчера чуть не ввели вместо преднизолона прозерин. Это могло убить пациента!

— Фёдор Андреевич, мне шестьдесят восемь лет, руки дрожат, артрит…

— Тогда на пенсию! — рявкнул Рудаков. — Нечего занимать место, если не можете выполнять простейшие функции! Молодым дорогу надо давать!

Он только что оскорбил заслуженного врача, который спас тысячи жизней. Мельников работал ещё при царе-горохе, получил орден за работу во время эпидемии холеры. А этот выскочка смеет его унижать?

— Глафира Степановна! — Рудаков добрался до старшей медсестры.

Пожилая женщина вздрогнула:

— Да, Фёдор Андреевич?

— Почему перевязочный материал не был вовремя заказан? Мы вчера делали перевязки старыми бинтами! СТАРЫМИ! Это антисанитария! Нарушение всех протоколов!

— Но я же подавала заявку неделю назад! Вот копия! — она достала бумагу. — Снабжение задержало поставку!

— Значит, плохо контролировали! Нужно было звонить, требовать, ехать на склад! Из-за вашей халатности мы подвергали пациентов риску инфекции! Если не справляетесь — тоже уступите место молодым!

Глафира Степановна всхлипнула. По её щеке покатилась слеза.

Довёл до слёз женщину, которая старше его матери. Это уже за гранью. Хватит.

Во время этого спектакля унижения я чувствовал, как во мне поднимается холодная ярость. Не горячая эмоциональная злость, а ледяное презрение к этому ничтожеству в дорогом костюме.

Мелкий человек получил власть и теперь топчет всех, кто не может дать отпор.

Классический комплекс неполноценности. Наверняка в детстве его били, вот он и отыгрывается на подчинённых.

Рудаков тем временем уже открыл рот, чтобы наброситься на следующую жертву — молоденькую медсестру Катю, которая сжалась в комок на краю стола.

— Так, СТОП! — я произнёс это громко и чётко, вкладывая в голос всю силу некромантского авторитета. — ПРЕКРАТИ!

Эффект был как от взрыва. Мгновенная, звенящая тишина. Все головы повернулись ко мне. Даже муха, которая кружила над столом, замерла в воздухе.

Рудаков застыл с открытым ртом, из которого так и не вылетело очередное оскорбление.

Я встал. Медленно и величественно. Опёрся руками о стол и посмотрел Рудакову прямо в глаза. В моём взгляде был весь холод некромантских глубин, вся власть над жизнью и смертью, которую я познал.

— Фёдор Андреевич, — произнёс я тихо, но так, что услышали все. — Вы сейчас же прекратите этот балаган. Немедленно.

— Как вы смеете… — сдавленно начал он.

— МОЛЧАТЬ! — я повысил голос, и окна задребезжали. — Вы превратили утреннюю планерку в сеанс публичных унижений! Это не управление, это садизм!

— Я заместитель главврача! Я имею право…

— Вы имеете право руководить, а не унижать! Вы имеете право учить, а не оскорблять! Вы имеете право требовать профессионализма, а не топтать человеческое достоинство!

Я обвёл взглядом притихших коллег и продолжил:

— Посмотрите на них! Это врачи и медсёстры с многолетним стажем! Люди, которые спасают жизни! А вы обращаетесь с ними как с рабами!

— Я требую дисциплины!

— Нет, вы требуете подчинения! Это разные вещи! Дисциплина строится на уважении, а вы строите её на страхе!

Рудаков побагровел. Казалось, ещё секунда — и у него случится инсульт.

— Вы… вы зарываетесь, Пирогов. Граф Бестужев узнает! Я ему позвоню!

— Звоните, — я усмехнулся. — Расскажите ему, что не справляетесь с управлением отделения и терроризируете подчинённых. Уверен, ему будет интересно узнать, что из-за вас лучшие врачи хотят уволиться.

— Откуда вы…

— Я много чего знаю, Фёдор Андреевич. Например, знаю, что три медсестры подали заявления об увольнении за последнюю неделю. Знаю, что текучка кадров выросла после вашего назначения. Знаю, что пациенты жалуются на нервозность персонала.

Я сделал паузу для эффекта:

— И знаю, что граф Бестужев очень недоволен атмосферой в отделении. Его дочь вчера была здесь и видела ваши методы. Как думаете, что она расскажет отцу?

При упоминании графа Рудаков побледнел.

— А теперь, — я выпрямился, — у меня есть предложение. Либо вы меняете методы управления и начинаете уважать коллег. Либо я найду способы с вами справиться. Выбор за вами.

В этот момент дверь ординаторской открылась.

На пороге стоял главврач Сомов собственной персоной.

— Что здесь происходит? — спросил он, оглядывая застывшую сцену. — Почему такая тишина? Я из коридора слышал крики.

Вот это да. Появился в самый подходящий момент. Или это не случайность? Может, кто-то его позвал?

Все молчали. Рудаков открывал и закрывал рот как рыба на берегу. Остальные боялись даже пошевелиться.

— Я жду объяснений, — холодно произнёс Сомов.

Сомов стоял в дверном проеме, окидывая взглядом застывшую картину. Его брови были нахмурены, а в глазах читалось недоумение и раздражение.

При виде главврача Рудаков мгновенно сник. Вся его напыщенность испарилась, как утренний туман. Плечи опустились, спина сгорбилась, он стал похож на провинившегося школьника перед директором.

Вот и вся его храбрость. Перед подчинёнными — лев, перед начальством — мышь. Классический офисный тиран.

— Я жду объяснений, — повторил Сомов, входя в ординаторскую. — Из коридора были слышны крики. Что здесь происходит?

Могу сейчас добить Рудакова. Рассказать Сомову про его методы управления, про унижения, про слёзы медсестёр. Но… это будет подло. Бить лежачего не в моём стиле. К тому же живой и напуганный Рудаков может быть полезнее мёртвого.

— Мы обсуждали сложный диагностический случай, — спокойно сказал я, вставая. — Пациент Мирошниченко, цирроз печени с неясной этиологией. Возникли разногласия по поводу тактики лечения. Фёдор Андреевич настаивал на одном подходе, я предлагал другой. Дискуссия получилась эмоциональной.

Сомов перевёл взгляд на меня, и в его глазах мелькнуло удивление:

— Пирогов? Не ожидал вас увидеть на утренней планёрке. Вы же обычно… занимаетесь своими делами.

— Решил вернуться к регулярному участию в жизни отделения, — ответил я. — Всё-таки я — часть коллектива.

— Похвально, — Сомов кивнул. — И как, удалось прийти к консенсусу по пациенту?

— Мы как раз обсуждали финальное решение, — решился ответить Рудаков, наконец обретя голос. — Доктор Пирогов предложил интересную схему лечения. Мы… мы рассматриваем её применение.

Умно. Подыграл, чтобы не выглядеть полным идиотом. Может, он не совсем безнадёжен.

Сомов окинул взглядом притихших врачей и медсестёр:

— Ну раз Пирогов здесь и участвует в процессе, значит, всё в порядке. Можете продолжать. Я в своём кабинете, если что.

Он развернулся и вышел, оставив за собой ошеломлённую тишину.

Дверь за Сомовым закрылась, и все выдохнули. Рудаков выглядел как человек, которого в последнюю секунду вытащили из-под гильотины.

Я сел обратно и сложил руки на столе:

— Фёдор Андреевич, давайте поговорим о том, какой должна быть здоровая атмосфера в коллективе.

— Я… я слушаю, — он сглотнул.

— Первое — уважение. К каждому сотруднику, независимо от возраста, стажа и должности. Медсестра-стажёр заслуживает такого же уважения, как и заведующий отделением.

— Но дисциплина…

— Дисциплина строится не на страхе, а на взаимном уважении и профессионализме. Когда люди понимают важность своей работы и чувствуют себя частью команды, они работают лучше.

Я обвёл взглядом собравшихся:

— Второе — конструктивная критика вместо унижений. Если кто-то ошибся, нужно объяснить, в чём ошибка и как её избежать в будущем. А не кричать про дворников и сельские амбулатории.

Костик и Варвара закивали. Даже старая Глафира Степановна подняла голову и посмотрела на меня с надеждой.

— Третье — командная работа. Мы все здесь для одного — спасать жизни. Это наша главная задача. Всё остальное — бюрократия, отчёты, показатели — вторично.

Высокопарно звучит. Но им нужна надежда. Нужно поверить, что всё может быть иначе.

— И последнее, Фёдор Андреевич, — я посмотрел прямо на Рудакова. — Если атмосфера в отделении не улучшится, если унижения продолжатся, я сделаю всё, чтобы вас здесь не было. У меня есть связи, есть репутация, и главное — есть поддержка коллектива. Выбор за вами.

Рудаков побледнел ещё больше:

— Я… я понял. Буду работать над собой.

— Вот и отлично. Планёрка окончена. Всем хорошего рабочего дня.

Рудаков встал первым, понурив голову, и быстро вышел из ординаторской.

Сломался. Теперь он у меня в кармане. Будет шёлковым, по крайней мере — какое-то время.

Как только дверь за Рудаковым закрылась, ординаторская взорвалась аплодисментами.

— Браво, Святослав! — закричал Костик, хлопая как сумасшедший. — Ты ему показал!

— Свят, ты был великолепен! — Варвара даже вскочила со стула. — Как ты его уделал! «Дисциплина строится на уважении»! Гениально!

— Спасибо вам, милый доктор, — Глафира Степановна утирала слёзы. — Я уже думала увольняться. В мои годы такое терпеть… А вы за нас заступились.

Даже старый доктор Мельников кивнул одобрительно:

— Правильно сказали, коллега. Давно пора было поставить зарвавшегося мальчишку на место.

— Тише, тише! — я поднял руки, призывая к спокойствию. — Не нужно устраивать революцию. Мы все профессионалы и должны вести себя соответственно. Рудаков остаётся заместителем главврача, просто теперь, надеюсь, изменит методы управления.

— Но если не изменит… — начал Костик.

— Если не изменит, тогда примем меры. А пока — работаем как обычно. У всех есть пациенты, давайте не будем о них забывать.

Революция — это хорошо. Но эволюция надежнее. Пусть Рудаков постепенно меняется под давлением. Если резко его убрать, на его место может прийти кто-то ещё хуже.

Все начали расходиться, обсуждая произошедшее. Я слышал обрывки разговоров:

— Вы видели его лицо, когда Пирогов про графа сказал?

— А как Сомов отреагировал! «Раз Пирогов здесь, значит, всё в порядке»!

— Может, Пирогов станет нашим новым завотделением?

Слухи уже пошли. К вечеру вся больница будет знать, что я поставил Рудакова на место. Репутация растёт.

Первым делом я решил проверить Белозерова. Прошло уже тридцать шесть часов с начала лечения пенициллином, должен быть видимый прогресс.

В палате хирургического отделения я застал снова целый консилиум. Ильюшин, профессор Карпов и те двое ассистентов стояли у кровати пациента с ошарашенными лицами.

Как будто специально собираются перед моим приходом.

Может, так и есть?

Даже забавно будет узнать, что они следят из-за двери за мной. Потом прячась бегут по отделению и наконец встают возле пациента, шепча друг другу: «Идет! Идет!»

— Святослав Игоревич! — воскликнул Ильюшин, увидев меня. — Вы гений! Посмотрите!

Белозеров сидел в кровати и улыбался. Опухоль уменьшилась вдвое, кожа над ней порозовела, свищи начали затягиваться.

— Как самочувствие, Михаил Степанович? — спросил я, подходя к кровати.

— Отлично, доктор! — он даже голос обрёл, раньше говорил с трудом из-за сдавления гортани. — Могу глотать, могу говорить! Это чудо!

Профессор Карпов повернулся ко мне:

— Пирогов, признаю, я был неправ. Ваш диагноз оказался точным. Актиномикоз, кто бы мог подумать! За тридцать лет практики видел его дважды, и то не в такой форме.

— Главное, что пациент выздоравливает, — сдержанно ответил я.

На самом деле главное, что я сейчас получу свою порцию Живы. Вот и весь цинизм ситуации. Белозеров — богатый купец, его благодарность должна быть соответствующей.

И действительно, в следующую секунду я почувствовал мощный приток энергии. Пятнадцать процентов Живы влились в Сосуд. Итого стало пятьдесят пять процентов — больше половины!

— Спасибо вам, доктор! — Белозеров схватил мою руку обеими ладонями. — Вы спасли мне жизнь! Я уже прощался с семьёй, завещание написал! А вы… вы вернули меня с того света!

— Не преувеличивайте, Михаил Степанович. Вы были больны, а не при смерти.

— Всё равно! Чем я могу отблагодарить? Деньги? Связи? У меня есть влияние в купеческой гильдии!

— Ваше выздоровление — лучшая благодарность. Продолжайте приём антибиотиков по схеме, через неделю выпишетесь домой.

— Неделю? Всего неделю? — он не мог поверить. — Какое счастье!

Выходя из палаты, я заметил, как следом прошмыгнул Ильюшин. Он выглядел возбуждённым и довольным. Глазки бегали туда-сюда.

— Святослав Игоревич! Хорошо, что сами пришли, а то я как раз собирался вас искать.

— Слушаю вас, — кивнул я.

— Карпов признал вашу правоту, весь хирургический департамент в восторге от вашей диагностики. Вы теперь легенда!

Преувеличивает, конечно. Но для репутации полезно. Пусть рассказывают, обрастает подробностями. Мифы иногда полезнее правды.

— Рад, что всё хорошо закончилось.

— И я, разумеется, выполню свою часть сделки! — Ильюшин потёр руки с видом карточного шулера перед большой игрой. — Давайте вашего барона! Прооперирую в лучшем виде! Будет ювелирная работа! Извлеку все осколки до последней металлической пылинки!

— Уверены, что справитесь? — специально взял его на слабо, чтобы работал ещё лучше. После этих моих слов он прооперирует Долгорукова по высшему разряду. — Там же старое ранение, много рубцовой ткани.

— Святослав Игоревич! — Ильюшин даже обиделся. — Вы сомневаетесь в моих способностях? Я оперировал генералов с осколочными ранениями после Афганской войны! Вытаскивал пули, расположенные в сантиметре от сердца! Ваш барон для меня — лёгкая разминка!

— Тогда он ваш. Палата двести двенадцать, барон Долгоруков. Можете забирать хоть сейчас.

— Сейчас подготовим, возьмём анализы, сделаем разметку. Завтра в восемь утра — операция. К обеду ваш барон будет здоров как бык!

— Договорились. Я пойду предупрежу его.

— И Святослав Игоревич… — Ильюшин понизил голос. — Если будут ещё сложные случаи — обращайтесь. После истории с Белозеровым я готов оперировать любого вашего пациента. Бесплатно.

Отлично. Долгоруков получит свою операцию, станет мне должен по гроб жизни. Ещё один аристократ в копилку связей.

В палате номер двести двенадцать я застал необычную картину. Барон Долгоруков сидел на кровати по-турецки, окружённый листками бумаги. На каждом листке — женское имя и какие-то пометки. Сам он яростно что-то записывал в блокноте, периодически сверяясь с телефоном.

— Что это? Мемуары пишешь? — спросил я.

— Список подозреваемых! — он поднял голову. — Всех женщин, которые могли меня приворожить! Уже двадцать три кандидатки!

— Двадцать три? Ты что, Казанова московский?

— Я просто пользуюсь популярностью у дам, — он пожал плечами. — Молодой барон, холостой, с приличным состоянием. Конечно, они на меня вешаются!

И скромный к тому же. Впрочем, он прав: для московских невест он — лакомый кусочек. Титул, деньги, связи. Идеальный жених.

— У меня для тебя новости. Хорошие. Завтра операция. Лучший хирург Москвы извлечёт все осколки из твоего плеча.

— А? — Долгоруков даже не поднял головы от списка. — Операция? Да-да, хорошо. Слушай, а как думаешь, графиня Оболенская способна на приворот? Она вроде тихая, но взгляд у неё странный…

— Ты меня слышал? Завтра избавишься от болей в плече!

— Угу, отлично. А купчиха Вольская? Она точно что-то знает про магию, у неё бабка ведьмой была…

Он совсем помешался на этом расследовании. Приворотное зелье оставило психологическую травму. Теперь он параноик. Временно, конечно. Не зря я его оставил под своим присмотром.

С этим нужно разбираться.

— Слушай, у меня есть план получше, — сказал я. — Вместо того чтобы гадать, кто тебя приворожил, устрой ловушку.

— Ловушку? — он наконец оторвался от списка.

— Дай клич, что серьёзно заболел. Что лежишь при смерти в больнице. Первые, кто прибегут к тебе, вероятнее всего, и есть те самые влюблённые. Или та, кто приворожила.

Долгоруков аж подпрыгнул.

— Свят, ты гений! — воскликнул он. — Точно! Если кто-то меня приворожил, она обязательно прибежит проверить свою жертву!

— Вот именно. Пусти слух, что у тебя обнаружили что-то серьёзное. Опухоль мозга, например.

— Или чахотка! Романтично умирать от чахотки!

— Это туберкулёз, между прочим. И не особо романтично — кровавый кашель и истощение.

— Ладно, пусть будет опухоль. Я сейчас же начну звонить! Вечером половина Москвы будет знать, что я умираю!

Внезапно я почувствовал небольшой приток Живы — один процент. Мелочь, но приятно.

Даже за совет по любовным интригам Жива капает. Может, открыть брачное агентство? «Некромант-сваха, оживлю вашу личную жизнь».

Выйдя от Долгорукова, я достал телефон. Нужно было позвонить Анне Бестужевой, узнать детали по клинике.

Она взяла трубку после первого гудка:

— Святослав! Я ждала твоего звонка!

— Добрый день, Анна. Как дела с организацией моего визита в клинику?

— Отец ещё не со всем разобрался. Бумаги, формальности, сам понимаешь. Но он просил передать — ждёт тебя в кабинете главврача после обеда. В три часа тебя устроит?

— Вполне. Адрес?

— Улица Неглинная, дом семнадцать. Кабинет триста двенадцать. Скажешь на входе, что к графу Бестужеву, тебя пропустят.

— Понял, буду.

— И Святослав… — её голос стал мягче. — После встречи с отцом, может, поужинаем? Я знаю прекрасный ресторан…

— Посмотрим, как пойдёт встреча. Возможно, будет много работы.

— Ты слишком серьёзный! Но мне это нравится. До встречи!

Она отключилась. Настойчивая девушка.

На часах было одиннадцать. До встречи с графом ещё четыре часа. Можно заняться другими делами.

Проверю-ка Красникова. За всей суетой с метаморфами и Морозовыми совсем выпустил из поля зрения парня в коме. Я поглядывал одним глазом за его показателями, но они были неизменны. Пришло время его навестить…

Кирилл Красников, двадцать восемь лет, лежал в коме уже две недели после странного происшествия. Я спас его дефибриллятором, когда его сердце остановилось, но вывести из комы так и не удалось. Все показатели были стабильны, но сознания не было.

В палате интенсивной терапии было тихо и прохладно. Мерное попискивание мониторов создавало странную, почти гипнотическую мелодию.

Красников лежал на функциональной кровати, подключённый к системам жизнеобеспечения. Капельница с физраствором, датчики на груди, кислородная маска на лице.

— Как он? — спросил я дежурную медсестру.

— Без изменений, доктор. Витальные функции стабильны, но реакции на раздражители нет.

— Понятно. Я осмотрю его. Можете идти, я позову, если что.

— Хорошо, доктор. Я в сестринской, если понадоблюсь.

Медсестра кивнула и вышла.

Красников… Красников был другим.

Я подошел ближе, всматриваясь в энергетические потоки его тела. То, что я увидел, заставило меня замереть от изумления.

Картина была точно такой же, как у трупов в морге! Но как это возможно? Он же живой! Сердце бьётся, мониторы показывают активность!

Я всмотрелся внимательнее. И тут меня словно ударило током от понимания.

Живая и мёртвая энергии в нём не просто сосуществовали — они сплелись! Как две змеи в брачном танце, как спираль ДНК, как Инь и Ян. Золотистая Жива и чёрная некромантская энергия образовали единый узор, единую структуру.

Он застрял между жизнью и смертью. Не живой и не мёртвый. И то, и другое одновременно. Как такое вообще возможно?

Я отключил некромантское зрение и задумался. В талмудах по некромантии такого не описывали. Человек либо живой, либо мёртвый. Третьего не дано. Это аксиома. Закон природы.

Но Красников каким-то образом нарушил этот закон.

Стоп.

А я?

Я ведь тоже живой и мёртвый одновременно. Некромант в теле живого человека. Две сущности в одном теле. Может, поэтому я и вижу его состояние? Подобное видит подобное?

Я снова активировал некромантское зрение и посмотрел на свою руку. Точно — та же привычная картина! Золотистое и черное, сплетённые воедино! Я её часто наблюдал, но не предавал ей значения.

Мы одинаковые. Только я в сознании, а он — нет. Почему?

Ответ пришёл сразу. Я — некромант. Я умею управлять обеими энергиями. Учился этому столетиями.

А Красников — обычный человек. Он не может контролировать этот баланс, поэтому его сознание заблокировано.

Но если я могу управлять обеими энергиями…

Безумная идея начала формироваться в голове.

А что если попробовать разделить энергии?

Это было безумием. Я никогда такого не делал. Никто никогда такого не делал. В талмудах по некромантии об этом не писали.

Риски были огромны. Я мог убить его окончательно. Или превратить в нежить. Или создать что-то… непредсказуемое.

Но с другой стороны, парень и так уже столько времени в коме. Врачи сдались. Ещё неделя-две, и его отключат от аппаратов, чтобы он попытался самостоятельно прийти в себя. И там всё же шансы пятьдесят на пятьдесят.

А этот метод может сработать.

Я огляделся. Палата была изолированная, с отдельным входом. Окна выходили во внутренний двор. Камер наблюдения здесь не было — пациенты в коме не буйствуют.

Была не была. Если получится — спасу человека и получу уникальный опыт. Если нет… ну, он и так почти труп.

Я подошёл к двери, запер её изнутри на щеколду. Нельзя, чтобы кто-то вошёл в самый неподходящий момент.

Вернулся к кровати, положил руки на грудь Красникова:

— Ладно, парень. Сейчас будет… интересно. Честно говоря, понятия не имею, что произойдёт. Но попробовать стоит. Ты же не хочешь овощем остаться?

Конечно, он не ответил. Но мне показалось, что веки чуть дрогнули.

Я начал медленно, осторожно вливать некромантскую энергию. Тонкой струйкой, как делал это с трупами в прошлой жизни. Чёрная энергия потекла из моих рук в тело Красникова.

Эффект проявился сразу. Мёртвая составляющая в нем откликнулась, начала подниматься навстречу моей энергии. Как металлические опилки к магниту.

Тело Красникова дёрнулось. Веки затрепетали. Мониторы запищали тревожно — пульс подскочил до ста, потом до ста двадцати.

Работает! Мёртвая энергия отзывается!

Я усилил поток. Некромантская сила заполняла его, поднимая и вытягивая мёртвую составляющую. Она отделялась от живой, как масло от воды.

Красников выгнулся. Его руки поднялись, пальцы скрючились. Это было похоже на поднятие зомби — то же неестественное движение, та же судорога мышц.

Ещё немного, и он станет нежитью. Сейчас!

На середине процесса, когда мёртвая энергия была почти вытянута, я резко переключился. Прекратил некромантский поток и ударил Живой.

Десять процентов из Сосуда — мощный, концентрированный поток жизненной силы. Как удар дефибриллятора, только энергетический.

Эффект был как от взрыва.

Красников выгнулся дугой, почти левитируя над кроватью. Мониторы взвыли всеми сиренами — пульс двести десять! Давление двести на сто двадцать! Сатурация упала до восьмидесяти!

— Держись, чёрт возьми! — я вцепился в его плечи, продолжая вливать Живу.

Его тело тряслось, как в эпилептическом припадке. Капельница вырвалась из вены, кровь брызнула на простыни. Кислородная маска слетела.

Слишком много энергии! Организм не справляется!

Но останавливаться было поздно. Я продолжал замещать мёртвую энергию живой. Это было как переливание крови — выкачиваешь плохую, вливаешь хорошую. Только в энергетическом плане.

И вдруг…

Всё прекратилось.

Красников упал на кровать. Мониторы показывали нормальные значения. Пульс восемьдесят. Давление сто тридцать на восемьдесят. Сатурация девяносто пять.

А потом…

Его глаза открылись.

Глава 7

Кирилл Красников лежал на больничной кровати, моргая с частотой стробоскопа.

Его глаза были ясными — никакого помутнения роговицы, зрачки реагировали на свет адекватно — но в них читалась полная, абсолютная растерянность.

Как у человека, который заснул дома, а проснулся на Марсе.

Он попытался приподняться на локтях. Мышцы дрожали от напряжения — почти месяц без движения даёт о себе знать. Атрофия — уменьшение мышечной массы от бездействия — начинается уже через семьдесят два часа постельного режима, а тут целых тридцать дней.

— Полегче, Кирилл, — я мягко, но настойчиво удержал его за плечо. — Вы месяц пролежали без движения. Мышечная масса уменьшилась на пятнадцать-двадцать процентов, ощущение положения тела в пространстве нарушено, вестибулярный аппарат дезориентирован. Попытаетесь резко встать — упадете и разобьете голову. Оно вам надо?

— Месяц? — его голос был хриплым, как у курильщика со стажем. — Но я… я ничего не понимаю… Что со мной произошло? Где я? Кто вы?

Классическая посткоматозная дезориентация.

Плюс возможная ретроградная амнезия. Удобно. Не придётся объяснять, как я его воскресил некромантией.

В этот момент дверь палаты распахнулась с такой силой, что ударилась о резиновый ограничитель на стене. Звук получился как выстрел из пневматического пистолета.

В проём ворвалась целая толпа — три медсестры, два санитара, дежурный реаниматолог Семёнов и даже уборщица с ведром, которая случайно оказалась рядом.

Мониторы продолжали свою какофонию — каждый аппарат пищал в своей тональности, создавая адскую симфонию тревоги.

Монитор сердечного ритма показывал тахикардию (учащённое сердцебиение) — сто сорок ударов в минуту. Пульсоксиметр (прибор для измерения насыщения крови кислородом) мигал красным — сатурация упала до восьмидесяти пяти процентов.

Даже автоматический тонометр сошел с ума, показывая то двести на сто двадцать, то восемьдесят на пятьдесят.

— Что здесь происходит⁈ — Семёнов, крупный мужчина с седой бородой а-ля Хемингуэй, бросился к аппаратуре. Его белый халат развевался как плащ супергероя. — Пульс под двести! Это желудочковая тахикардия! Опасное нарушение ритма сердца⁈ Где дефибриллятор⁈

— Спокойно, коллега, — я поднял руку в успокаивающем жесте. — Никакой тахикардии. Пациент пришёл в сознание после месячной комы. Это стрессовая реакция организма. Показатели уже стабилизируются, посмотрите сами.

Действительно, цифры на мониторах начали приходить в норму. Пульс опустился до девяноста, давление выровнялось до ста тридцати на восемьдесят, сатурация поднялась до девяноста шести процентов.

— Это невозможно! — воскликнула старшая медсестра реанимации Раиса Павловна, женщина лет пятидесяти с лицом уставшей от жизни учительницы математики. — Он же был в глубокой коме! Третья степень по шкале Глазго! Никаких реакций на болевые стимулы! А теперь…

— Это чудо! — подхватила молодая медсестра Катя, девушка лет двадцати с наивными глазами первокурсницы. — Самое настоящее чудо!

Никакого чуда тут нет, детка. Только некромант с сомнительной моралью и способностью манипулировать жизненной энергией. Цинично, но это факт.

— Никаких чудес, — твёрдо произнёс я вслух. — Спонтанное восстановление сознания при комах неясной этиологии встречается в пятнадцати процентах случаев. Редко, но бывает. Просто нам повезло попасть в эту статистику.

На самом деле — в полутора процентах. И то если очень повезёт. Но им лучше не знать реальную статистику, а то начнут копать глубже.

— Но мы же всё перепробовали! — Семёнов всё ещё не мог поверить в происходящее. Он подошёл к Красникову и начал проверять зрачковые рефлексы фонариком. — Стимуляторы ЦНС! Ноотропы последнего поколения! Даже экспериментальный протокол с транскраниальной магнитной стимуляцией. А это — воздействие магнитным полем на мозг, между прочим!

— И что? — пожал я плечами. — Может, именно комплексное воздействие и дало отсроченный эффект. Знаете, как бывает — долго ничего, а потом бах — и результат.

— Но такая реакция мониторов… — Раиса Павловна подозрительно смотрела на меня. — Я тридцать лет в реанимации, но такого не видела. Как будто его током ударило.

Близко к истине, дорогая. Только ток был энергетический, а не электрический.

— Стрессовая реакция симпатической нервной системы, — уверенно соврал я. — Массивный выброс гормонов стресса — адреналина и норадреналина после длительного угнетения. В литературе описаны подобные случаи.

— В какой литературе? — Семёнов прищурился.

— Журнал «Неврология и нейрохирургия», прошлогодний выпуск. Статья профессора Жданова из Питера. Могу дать ссылку, если интересно, — я усмехнулся.

Конечно, никакой статьи нет. Но пока он будет искать несуществующего Жданова, я успею замести следы.

— Ладно, допустим, — Семёнов отступил. — Но протокол требует полного обследования. МРТ головного мозга, ЭЭГ, полный неврологический статус…

— Безусловно, — кивнул я. — Но не сейчас. Пациент только что вышел из комы. Ему нужна адаптация. Слишком агрессивная диагностика может вызвать рецидив. Дайте ему час на стабилизацию, потом обследуйте сколько душе угодно.

— Час? Но…

— Коллега, вы хотите рискнуть и потерять пациента из-за спешки? Или дать организму время на адаптацию?

Семёнов поджал губы. Логика была железной — никто не хочет быть виноватым в ухудшении состояния.

— Хорошо. Час. Но я буду ждать в ординаторской, — заявил он.

— Как угодно. А теперь, коллеги, прошу всех выйти. Слишком много людей — это стресс для пациента. Мне нужно провести первичный опрос и оценку когнитивных функций.

— Но я должна проверить витальные показатели! — возразила Раиса Павловна.

— Мониторы работают, всё записывается автоматически. Если что — сработает сигнализация.

Медики нехотя потянулись к выходу, бросая любопытные взгляды на Красникова, который сидел на кровати с видом человека, наблюдающего театр абсурда.

— И пожалуйста, — добавил я вслед, — никакой информации вне этой палаты. Пациент имеет право на конфиденциальность. Если журналисты узнают про «чудесное исцеление», нам всем мало не покажется.

Это подействовало. Никто не хотел иметь дело с прессой.

Когда дверь закрылась, я повернулся к Красникову. Он сидел на кровати, обхватив колени руками, и выглядел потерянным, как ребёнок в супермаркете.

— Итак, Кирилл, давайте спокойно разберёмся. Начнём с простого — что вы помните?

Он нахмурился, морщины на лбу образовали глубокие борозды.

— Я… я не знаю, — запинаясь, произнёс он. — Всё как в тумане. Точнее, вообще ничего. Пустота. Как будто меня не существовало до этого момента.

— Вы помните своё имя?

— Нет. Вы сказали — Кирилл. Кирилл… — он попробовал имя на вкус, как незнакомое вино. — Звучит… нормально? Но не откликается внутри.

— Фамилия? Возраст? Профессия?

— Ничего. Абсолютная пустота.

Полная ретроградная амнезия. Или он гениальный актёр. Но судя по расширенным зрачкам и микродвижениям глаз — не врёт. Мозг действительно обнулился.

— Спокойно, — мой голос прозвучал ровно и спокойно. — Не паникуйте. Это предсказуемо после того, что вы перенесли. Ретроградная амнезия. Давайте разберёмся вместе. Посмотрите на свои руки.

Кирилл с недоумением, словно видел их впервые, поднял ладони к лицу.

— Что вы можете о них сказать? — мягко подтолкнул я его. — Они привыкли к тяжелой работе? Или к чему-то другому?

Он долго, с детским любопытством рассматривал свои пальцы.

— Не знаю… — пробормотал он. — Пальцы длинные… а на кончиках… — он потёр подушечки большого и указательного пальцев друг о друга, — … кожа твёрже. Мозоли. Странные. Не от лопаты.

Мелкая, постоянная, повторяющаяся работа. Не физическая сила, а точность. Музыкант? Ювелир? Или…

— Хорошо. Теперь попробуем иначе, — я сменил тактику. — Я назову несколько совершенно разных слов. Не пытайтесь вспомнить. Просто прислушайтесь к себе. Вызывают ли они у вас какие-то… ощущения? Чувство чего-то знакомого.

Кирилл неуверенно кивнул, его взгляд был полон страха и надежды.

— Первое слово, — начал я, делая первый бросок наугад, — «скальпель».

Он нахмурился, прислушиваясь к пустоте внутри себя.

— Ничего… Холодное что-то. Металл, — пробормотал он.

Мимо. Врачебная стезя не его.

— Второе слово: «сольфеджио».

Кирилл поморщился почти с отвращением:

— Нет… Скучно. Пыльно.

И не музыкант. Прекрасно. Круг сужался. Я сделал последнюю, самую вероятную, по моему мнению, ставку.

— Третье слово, — произнёс я медленно и четко. — «Дебаггер».

Эффект был мгновенным. Глаза Кирилла на секунду расфокусировались. Он замер, его дыхание остановилось. Он смотрел сквозь меня, словно в его сознании на мгновение открылось окно в другой, забытый мир.

— Дебаггер… — произнёс он медленно, почти на автомате, слова лились сами, чужие и одновременно родные. — Инструмент… для поиска ошибок в коде… точка останова… трассировка стека…

Он замолчал так же внезапно, как и начал. Перевёл на меня испуганный, ошеломлённый взгляд.

— Откуда я это знаю⁈ — его голос сорвался на шёпот. — Что это за слова⁈

Я почти незаметно улыбнулся. Бинго.

— Это слова из вашей прошлой жизни. Из вашей профессии, — объяснил я, видя, как в его глазах зарождается хрупкое понимание. — Похоже, вы программист. То, что сейчас произошло — это работа вашей процедурной памяти. Вы не помните, что вы это знаете, но вы помните, как это делается. Ваша декларативная память, отвечающая за факты, события, за вашу личность временно стёрта. Но ваши навыки, ваша суть — они остались. Это очень хороший знак. Значит, повреждения мозга не критические.

Кирилл сидел и смотрел на меня, хлопая глазами.

— Доктор… простите, как вас зовут?

— Святослав Пирогов. Можете звать просто доктор Пирогов.

— Доктор Пирогов, расскажите, что со мной случилось? Почему я здесь? Почему ничего не помню?

Я сел на стул рядом с кроватью, приняв позу заботливого врача:

— Месяц назад, пятнадцатого числа, вы пришли в нашу клинику с жалобами на учащённое сердцебиение и головокружение. В приёмном покое, прямо во время заполнения документов, у вас случился приступ. Внезапная потеря сознания, остановка сердца.

— Остановка сердца? — его глаза расширились. — Но это же…

— Клиническая смерть, да. Три минуты ваше сердце не билось. К счастью, я оказался рядом. Провёл сердечно-лёгочную реанимацию, использовал дефибриллятор. На третьей минуте сердце удалось запустить.

— Вы спасли мне жизнь…

— Это моя работа. После реанимации мы провели полное обследование. У вас диагностировали синдром удлинённого интервала QT — это наследственное заболевание, при котором нарушается электрическая активность сердца. Может привести к внезапной остановке, что и произошло.

На самом деле я сначала диагностировал этот синдром, а потом уже провёл реанимационные мероприятия. Но это уже так… лирика…

— Наследственное? Значит, у моих родителей…

— Возможно. Но не обязательно. Иногда это спонтанная мутация. К сожалению, мы не смогли связаться с вашими родственниками. Ваш телефон был с паролем, а документов при вас не было.

— И я был в коме месяц?

— Да. Это частое осложнение после остановки сердца. Мозг страдает от кислородного голодания, впадает в защитное торможение. Мы поддерживали ваши жизненные функции, ждали пробуждения. И вот, сегодня вы очнулись.

— Спасибо, — Красников протянул руку для рукопожатия. Ладонь была влажной и холодной. — Не знаю, как отблагодарить. У меня, наверное, есть деньги? Или страховка?

— Не беспокойтесь об этом сейчас. Главное — вы живы и в сознании. Остальное решим.

В момент рукопожатия я почувствовал слабый приток Живы — пять процентов влилось в Сосуд.

Маловато. Но учитывая его состояние и амнезию, даже это неплохо. Не понимает, за что благодарит, но благодарен на инстинктивном уровне. Сосуд показывает пятьдесят процентов. Половина есть.

Пока Красников переваривал информацию, я решил проверить его энергетическое состояние. Активировал некромантское зрение.

То, что я увидел, заставило меня внутренне вздрогнуть, хотя внешне я остался спокоен.

Потоки Живы восстанавливались — золотистые ручейки текли по энергетическим меридианам, наполняя тело силой. Некромантская составляющая была минимальной — тонкие чёрные нити, остатки моего вмешательства.

Но за всем этим, в глубине, мерцало нечто странное.

Серебристо-голубое свечение. Пульсирующее, живое, разумное. Оно не смешивалось ни с Живой, ни с некромантской энергией, существуя отдельно, как масло на поверхности воды.

Что это, чёрт возьми?

Я перебрал в памяти все известные мне виды энергий. Обычная магия имеет другую сигнатуру — более агрессивную, искрящуюся. Демоническая — красная или фиолетовая.

Это было что-то другое. Древнее. Чуждое.

Может, это та самая энергия, которая держала его между жизнью и смертью? Или он не простой программист? Может, носитель какой-то древней силы, которая проявилась в момент клинической смерти?

— Доктор? — Красников с беспокойством смотрел на меня. — Вы как-то странно на меня смотрите. Что-то не так?

— Нет-нет, все в порядке. Просто оцениваю ваше состояние. Знаете, есть определенные признаки, по которым опытный врач может многое сказать о пациенте.

Например то, что в тебе сидит неизвестная сущность.

— И что вы видите? — уточнил он.

— Вижу, что восстановление идёт хорошо. Но вам придется остаться в больнице ещё минимум на неделю, лучше на две.

— Две недели? Но я чувствую себя нормально…

— Сейчас — да. Но кома — это серьезная травма для мозга. Могут быть отсроченные последствия. Судороги, например. Или повторная остановка сердца. Нужно наблюдение.

На самом деле мне нужно понаблюдать за этим странным свечением. Когда он наберётся сил, посмотрим, как эта энергия себя проявит. Может, получится её изучить. Или извлечь. Или использовать.

— Хорошо, доктор. Если вы считаете нужным… Я вам доверяю. Вы же спасли мне жизнь.

— Просто делал свою работу. Кстати, вы голодны? Месяц на внутривенном введении питательных веществ — желудок отвык от нормальной пищи.

— Теперь, когда вы сказали… да, есть хочется. Но как-то странно — вроде голодный, но аппетита нет.

— Нормальная реакция. Начнём с бульона и сухариков. Потом постепенно расширим диету. Я распоряжусь, чтобы принесли.

Выйдя из палаты, я посмотрел на часы — половина третьего. Чёрт, встреча с графом Бестужевым через полчаса!

Быстро набрал номер Сергея:

— Я буду у главного входа через пять минут.

— Уже подъезжаю, Святослав Игоревич.

Как всегда пунктуален.

По пути к выходу заскочил в ординаторскую. Семёнов сидел там с кислой миной, изучая распечатки мониторов.

— Ну что, коллега? Можете обследовать пациента. Только аккуратно — он дезориентирован, полная амнезия, — предупредил я.

— Амнезия? Это плохо… — вздохнул Семёнов.

— Или хорошо. Не помнит месяца в коме — меньше психологическая травма. Кстати, я оставляю его под своим наблюдением. Буду вести как лечащий врач.

— Но он же реанимационный больной!

— Был. Теперь стабилен. Обычная терапия. Если не возражаете, конечно.

Семёнов пожал плечами:

— Ваше право. Но если что — ответственность на вас.

— Разумеется.

Ответственность мне не страшна. Главное — держать Красникова под контролем, пока не разберусь с этой странной энергией.

Ровно через пять минут черный автомобиль Ливенталей остановился у крыльца больницы. Водитель, как всегда, был безупречен — выбритый, в строгом костюме, с непроницаемым лицом профессионала.

— Куда едем, Святослав Игоревич? — сразу узнал он.

— Клиника «Золотой крест», Остоженка, семнадцать.

— Частная клиника графа Бестужева?

— Она самая. Ты знаешь это место?

— Возил туда пациентов пару раз. Роскошное заведение. Палата стоит как моя годовая зарплата.

— Вот именно. При таких ценах они умудряются терять триста тысяч в месяц. Интересно, правда?

— Очень интересно, — Сергей тронулся с места. — Если без пробок — минут двадцать.

Пока машина катила по московским улицам, я размышлял о предстоящей встрече.

Итак. Что мы имеем? Граф Алексей Петрович Бестужев. Шестьдесят два года. Вдовец — жена умерла десять лет назад. Одна дочь — Анна, двадцать четыре года. Один сын — Пётр. Владеет сетью частных клиник. Плюс отдельные больницы без сети — три в Москве, две в Питере, одна в Нижнем. Состояние оценивается в пятьдесят миллионов рублей.

Связи на самом верху — дружит с министрами, генералами, банкирами. Может одним звонком решить любой вопрос или уничтожить любого человека. И такой человек не может найти вора в собственной клинике?

Не верю. Либо вор — кто-то очень близкий, кого он покрывает. Либо это проверка моих способностей. Либо есть третий вариант, который я пока не вижу.

— А вот и клиника, — Сергей указал на здание впереди.

Клиника «Золотой крест» выглядела как дворец екатерининской эпохи, волшебным образом перенесённый в двадцать первый век.

Четырёхэтажное здание с колоннами, лепниной и позолоченными элементами декора. У входа — фонтан с мраморными купидонами. На парковке — сплошь иномарки представительского класса.

Понтов на миллиард, а денег не хватает. Классика жанра.

В холле меня встретила роскошь, бьющая по глазам как боксёрская перчатка.

Мраморные полы — каррарский мрамор, если не ошибаюсь. Хрустальные люстры — богемское стекло, ручная работа. Картины в золоченых рамах — подлинники или очень дорогие копии. Даже воздух пах дорогой смесью французского парфюма и свежих орхидей.

За стойкой ресепшена сидела девушка, похожая на модель из глянцевого журнала. Идеальная причёска и макияж, идеальная улыбка номер три — вежливо-отстранённая.

— Добрый день! Чем могу помочь? — сразу поинтересовалась она.

— Мне нужен кабинет триста двенадцать. Я к графу Бестужеву. Доктор Пирогов.

Эффект был мгновенным. Идеальная маска слетела, глаза расширились:

— Вы тот самый доктор Пирогов?

— Он самый, — кивнул я.

— Ой! — она зарделась, как школьница перед любимым певцом. — Это такая честь! О вас вся Москва говорит! Вы герой!

Слава — штука приятная, но опасная. Чем выше взлетаешь, тем больнее падать.

— Граф вас ждёт! — девушка вскочила. — Я провожу! Это такая честь! Можно с вами сфотографироваться?

— Давайте после встречи. Не хочу заставлять графа ждать.

— Конечно! Пойдемте!

Она повела меня по широким коридорам, щебеча как канарейка:

— У нас тут так красиво! Видите эту люстру? Привезли из Вены! А картины — это коллекция графа! Тут есть даже Айвазовский! Настоящий! Меня, кстати, Лена зовут.

Айвазовский в коридоре больницы. Либо копия, либо граф совсем потерял чувство меры.

По пути я отмечал детали.

Медицинское оборудование — последние модели, всё импортное. Палаты больше похожи на номера пятизвездочного отеля. Персонал в идеально отглаженной форме, но как-то нервный. Постоянно оглядываются, перешёптываются.

Нездоровая атмосфера. Страх? Или что-то ещё?

Здесь было ещё роскошнее, чем в «Белом Покрове». Но за роскошью пряталась некомпетентность персонала. За качественной медпомощью местные аристократы всё-таки обращались в «Покров».

Кабинет триста двенадцать находился в конце коридора на третьем этаже. Двойные дубовые двери с бронзовыми ручками в виде змей, обвивающих чашу — символ медицины.

— Граф ждёт вас, — сказала Лена и, сделав книксен, удалилась. Книксен, серьёзно? Так со всеми или только со мной?

Я постучал и вошел.

Кабинет оказался размером с теннисный корт. Сто квадратных метров минимум.

Но это был не кабинет врача, а скорее тронный зал вельможи. Массивный письменный стол красного дерева, за которым можно было играть в настольный теннис.

Кожаные кресла, в которых можно было утонуть. Книжные шкафы до потолка с фолиантами в кожаных переплётах. Персидские ковры, которые стоили как квартира в центре.

Даже небольшая зона отдыха с диваном, журнальным столиком и мини-баром.

Граф Алексей Петрович Бестужев поднялся из-за стола. Внушительная фигура — метр восемьдесят пять, широкие плечи, военная выправка. Седые виски придавали солидности.

Костюм от дорогого портного сидел идеально. Часы на запястье — если не ошибаюсь, тысяч триста минимум.

Альфа-самец маркирует территорию. Весь этот кабинет как демонстрация власти и богатства. Психологическое давление на посетителя.

— А, доктор Пирогов! — граф обошёл стол, протягивая руку. — Давно не виделись! Анна столько о вас рассказала интересного! Я уже с нетерпением ждал нашей новой встречи.

Рукопожатие было крепким, даже слишком. Проверка на прочность.

— Рад встрече, граф, — первым начал я.

— Проходите, присаживайтесь! Чай? Кофе? Коньяк? У меня есть Том Перильсот, двадцатилетней выдержки.

— Спасибо, ничего не нужно.

— Деловой человек, люблю таких! — граф вернулся за стол. — Сразу к делу, без церемоний!

Он откинулся в кресле, сцепил пальцы в замок:

— Анна рассказала вам о проблеме?

— В общих чертах. Клиника теряет деньги при полной загрузке.

— Именно! И знаете сколько? — хмыкнул он.

— Триста тысяч в месяц, если Анна не преувеличила.

— Не преувеличила. Иногда больше. В прошлом месяце — триста пятьдесят тысяч.

— Серьёзная сумма.

— Для меня — да. Я богат, но не настолько, чтобы разбрасываться такими деньгами. Ещё полгода — и придётся закрывать клинику.

— Граф, давайте конкретнее. Что именно вы от меня хотите?

— Найти вора. Или дыру, в которую утекают деньги. Я нанимал аудиторов — толку ноль. Менял управляющих — результат тот же. Даже частного детектива нанимал — и тот ничего не нашёл.

Интересная загадка. Или проверка.

— И почему вы думаете, что я найду?

— Анна говорит, у вас особый взгляд на вещи. Нестандартное мышление. Плюс вы не связаны с моим бизнесом — свежий взгляд со стороны.

Логично. Хотя всё равно что-то тут не так.

— Условия? — уточнил я.

Лучше было услышать их от графа лично, а не через Анну.

— Найдёте причину — тридцать тысяч единовременно плюс должность консультанта с окладом пять тысяч в месяц. Не найдёте — разойдёмся без претензий. Даю неделю.

А ещё я получу доступ к его аппетитной дочке. Хотя он и так у меня есть.

— Согласен. Можно посмотреть документы?

Граф указал на толстенную папку на столе:

— Всё здесь. Финансовые отчёты за последние полгода. Все приходы-расходы, все закупки, все зарплаты. Три килограмма бумаги.

Я взял папку — действительно тяжёлая — и открыл. Внутри были аккуратно подшитые документы, разложенные по месяцам. Счета, накладные, платёжки, ведомости.

Искать воровство, перелопачивая каждую бумажку — дело муторное. Нужно искать паттерны, повторяющиеся схемы, аномалии.

Граф наблюдал, как я листаю документы.

— Обратите внимание на раздел закупок медикаментов, — проговорил он. — Мне кажется, там что-то нечисто. Цены завышены процентов на двадцать.

Я поднял руку, не отрываясь от бумаг:

— Граф, позвольте мне самому разобраться. Без подсказок. Свежий взгляд, помните?

Бестужев рассмеялся.

— Ха! Хорошо! — сказал он. — Не буду мешать гению за работой! Хотите, я выйду?

— Нет, сидите. Мне нужно пять минут.

— Пять минут? На три килограмма документов?

— Я не буду читать каждую бумажку. Буду искать аномалии.

Я методично просматривал документы. Январь — стандартный набор расходов. Зарплаты, медикаменты, коммуналка, расходники. Февраль — то же самое. Март…

Стоп. Что это?

Попался!

Я захлопнул папку и посмотрел на графа. Тот сидел в кресле, сложив руки на животе, и внимательно наблюдал за мной. В глазах — любопытство и что-то ещё. Азарт?

— Ну что, доктор? — спросил он. — Нашли что-нибудь интересное?

— Да. Нашёл.

Граф подался вперед. В его глазах загорелся хищный огонёк:

— И? Говорите! Кто ворует мои деньги? Главбух? Управляющий? Кто этот негодяй?

Я выдержал паузу, глядя ему прямо в глаза:

— Это вы, Алексей Петрович.

Глава 8

Бестужев не перестал хищно улыбаться после моего разоблачения. Он сидел в своем кожаном кресле и, не мигая, смотрел на меня.

Взгляд у него был как у удава, гипнотизирующего кролика перед тем, как проглотить. Только вот кто из нас кролик, а кто удав — ещё большой вопрос.

Я сохранял полное спокойствие. Даже бровью не повел, хотя внутри оценивал ситуацию со всех сторон. В такие моменты главное — не показать ни тени неуверенности. Хищники чуют страх, как акулы чуют кровь в воде.

Интересно, сколько он так может не моргать? Тридцать секунд… сорок… пятьдесят… Впечатляет. Видимо, тренировался на переговорах с конкурентами. Или на допросах — у него же явно есть связи в силовых структурах.

Кабинет погрузился в напряженную тишину.

Слышно было только тиканье старинных часов на каминной полке — английские, судя по стилю. Граф продолжал сверлить меня взглядом, а я спокойно рассматривал его лицо, отмечая детали.

Небольшой шрам на левой брови — старый, возможно, с детства. Едва заметный тик в углу правого глаза — признак напряжения. Побелевшие костяшки пальцев, сжимающих подлокотники кресла.

Нервничает. При всей своей уверенности, он не ожидал, что я так быстро раскушу его игру. Это хорошо — значит, я произвёл впечатление.

— Как догадались? — наконец спросил граф, прервав наше молчаливое противостояние. Голос у него был спокойный, даже слегка насмешливый, но я уловил нотки искреннего любопытства.

— Элементарная логика, — я демонстративно откинулся в кресле, показывая полную расслабленность. — В документах есть множество разных платежей под самыми разными предлогами. Консультационные услуги, маркетинговые исследования, юридическое сопровождение, даже какие-то загадочные «организационные расходы». Все выглядит хаотично и бессистемно.

— И что в этом странного? — граф чуть прищурился. — Любая крупная клиника работает с десятками подрядчиков. Это нормальная практика.

— Нормальная, если бы не одна деталь. Все эти платежи, при всей их кажущейся хаотичности, сходятся к нескольким юридическим лицам с подозрительно схожими названиями. Причем схожими не просто так, а по определенному паттерну.

— Многие компании предпочитают работать с проверенными подрядчиками, — парировал граф. — Группа аффилированных компаний — обычное дело в бизнесе.

— Согласен. Но вот что действительно странно — суммы платежей всегда разные. То пятьдесят тысяч, то сто двадцать, то восемьдесят семь тысяч триста рублей. Никакой системы, никакой логики. Хаотичные числа.

— И что же тут подозрительного? Разные услуги стоят по-разному.

— А то, — я наклонился вперед, глядя ему прямо в глаза, — что если сложить все эти «хаотичные» платежи за любой месяц, всегда получается ровно триста тысяч рублей. Плюс-минус пара тысяч — погрешность на НДС и комиссии банков.

Граф моргнул. Первый раз за всю беседу.

Я попал в точку.

— Совпадение? — он попытался сохранить невозмутимость, но я видел, как дрогнул уголок его рта.

— Не думаю, — со значением качнул головой я. — Математическая вероятность такого совпадения стремится к нулю. Обычно, когда нанимают консалтинговую фирму, заключают договор на фиксированную сумму ежемесячно. Или платят процент от выручки. Или почасовую ставку. Но не рваные суммы, которые магическим образом складываются в круглое число.

— Допустим, вы правы, и это не совпадение. Но как вы поняли, что за этим стою именно я? Это мог быть кто угодно — главбух, управляющий, даже кто-то из медперсонала с доступом к финансам.

— Названия фирм выдали вас с головой, — я улыбнулся. — «БесТ-Консалт», «МедБес», «БесПлюс». Во всех присутствует слог «бес». Как в вашей фамилии — БЕСтужев. Слишком очевидно для настоящего мошенничества, но идеально для проверки внимательности.

На самом деле я заметил еще кое-что.

Почерк на всех документах идентичный. Плюс характерный наклон букв влево — признак левши. А граф как раз левша — я давно заметил. Но об этих деталях ему знать необязательно. Пусть думает, что я гений дедукции.

— Это тоже могло быть совпадением, — граф явно наслаждался интеллектуальным поединком, как шахматист, нашедший достойного противника. — Мало ли людей с «бес» в названиях фирм.

— Могло. Но давайте посмотрим на ситуацию шире, — я сделал паузу. — Человек вашего уровня, с вашими связями и ресурсами, не может не знать, куда деваются триста тысяч ежемесячно. Это же три миллиона шестьсот тысяч в год! Немалые деньги даже для вас.

— Продолжайте, — граф был явно заинтригован.

— У вас есть целый штат специалистов. Юристы, которые проверяют каждый договор. Бухгалтеры, которые сверяют каждую копейку. Служба безопасности, которая проверяет контрагентов. Аудиторы, которые регулярно проводят проверки. И вы хотите сказать, что все они проморгали такую очевидную схему?

— Может, они некомпетентны.

— Или лояльны. Что более вероятно. Но самое интересное другое — зачем вы, граф Бестужев, приглашаете для расследования финансовых махинаций не детектива, не аудитора, не специалиста по экономической безопасности, а врача-терапевта из государственной больницы? Человека без опыта в финансовых расследованиях?

Граф откинулся в кресле, сцепив пальцы в замок на животе:

— И какой же вывод вы делаете из всего этого?

— Очевидный. Это проверка. Тест. Вы хотели посмотреть, насколько я сообразителен и внимателен к деталям.

Бестужев молчал, рассматривая меня как энтомолог редкую бабочку. Потом вдруг расхохотался — громко, искренне, от души.

— А вы хороши, Святослав! Очень хороши! — граф вытер выступившие от смеха слезы платком. — Пять минут! Всего пять минут понадобилось вам, чтобы раскусить схему, которую не смогли раскрыть двенадцать человек до вас!

— Двенадцать? Вы что, устраиваете кастинг? — усмехнулся я.

— Можно и так сказать. Ищу человека с особыми талантами. Анна уверяла, что вы гений. Я решил проверить. И знаете что? Она даже преуменьшила ваши способности!

— Лесть не поможет вам заставить меня работать бесплатно, — сухо заметил я.

— О, я и не собираюсь просить вас работать бесплатно! Наоборот, мое предложение будет более чем щедрым. Но сначала… Может, вы еще и расскажете, зачем мне вас проверять? Какова моя конечная цель?

Вот уж мне больше заняться нечем. Хотя… это может вылиться в нечто интересное. Так что приму его правила. Ненадолго.

— Тут несколько вариантов, — я стал загибать пальцы. — Первый — вы хотите проверить мои аналитические способности для какой-то деликатной работы, связанной с реальными финансовыми проблемами. Возможно, у вас действительно воруют, но не так примитивно.

— Интересная мысль. Что еще? — кивнул Бестужев.

— Второй вариант — это тест на честность. Вы хотели посмотреть, стану ли я покрывать очевидное воровство в надежде на долю. Или попытаюсь шантажировать вас этой информацией.

— И вы не стали. Это о многом говорит.

— Третий и самый вероятный вариант — вы хотите поручить мне управление каким-то медицинским проектом и проверяете, способен ли я видеть не только медицинские, но и экономические аспекты. Врач, который не понимает экономику клиники, не сможет ею эффективно управлять.

Граф встал из кресла и подошел к бару в углу кабинета.

— Все именно так, как я и задумывал! — он открыл дверцу, демонстрируя коллекцию бутылок, от которой у любого сомелье потекли бы слюни. — Вы оказались даже умнее, чем я думал. И это прекрасно! Умные подчиненные — проблема, умные партнеры — находка. Давайте выпьем за наше знакомство!

Он достал хрустальный графин с янтарной жидкостью:

— Виски, односолодовый, шотландский. Тридцатилетней выдержки. Бутылка стоит триста тысяч рублей. Как раз та сумма, которую я якобы ворую ежемесячно. Символично, не правда ли? — улыбнулся он.

— Я лучше чай, если можно, — холодно ответил я.

Граф замер с графином в руке:

— Чай? Серьезно? Я предлагаю вам напиток богов, а вы хотите чай?

— Не в рабочее время. Мне еще пациентов смотреть. Алкоголь притупляет реакцию и искажает восприятие.

А еще снижает уровень магической концентрации, но об этом графу знать необязательно.

— Вы всегда такой правильный? — буркнул Бестужев.

— Только когда дело касается работы. В свободное время у меня есть свои слабости.

— Например?

— Это уже личное.

На самом деле некромантия очень плохо сочетается с алкоголем. Энергетические потоки искажаются, контроль ослабевает.

— Похвально. Профессиональная этика — редкость в наше время, — граф с сожалением поставил графин обратно.

Он нажал кнопку селектора на столе — серебряная панель с перламутровыми кнопками, ручная работа. Бестужев произнес:

— Марина, принесите чай. Хороший. Из моей личной коллекции. Тот, что прислал китайский посол. И печенье. Французское.

— Сейчас будет, Алексей Петрович, — ответил мелодичный женский голос.

Пока мы ждали чай, граф налил себе виски — движения были отточенными, словно ритуальными. Понюхал, сделал маленький глоток, закрыл глаза, наслаждаясь.

Принесли чай. Секретарша действительно была хороша. Высокая блондинка с фигурой модели и движениями танцовщицы. Она поставила поднос и ушла, виляя бедрами, но граф на них даже бровью не повел.

Чай оказался превосходным — китайский улун с нежным ароматом жасмина и едва уловимыми нотками меда.

Даже чай у него элитный. Интересно, туалетная бумага у него тоже с золотыми нитями?

— Итак, — граф вернулся в кресло, устраиваясь с комфортом олигарха на яхте, — раз вы блестяще прошли мою маленькую проверку, перейдем к сути. У меня есть проблема. Настоящая проблема.

— Слушаю.

Теперь мне стало гораздо интереснее.

— У меня есть одна клиника. Небольшая, на тридцать коек. Называется «Новая заря». Купил я ее год назад на аукционе по банкротству. Думал — выгодное вложение. Отремонтирую, найму персонал, выведу на прибыль.

— Оптимистичное название для клиники-банкрота, — хмыкнул я.

— Ирония в том, что для нее больше подошло бы название «Закат» или вообще «Полный мрак». Клиника убыточная, как черная дыра. Я вложил в нее пять миллионов за последний год — ремонт, оборудование, зарплаты. А отдачи — абсолютный ноль.

— Почему? Нет пациентов? Плохая локация? Конкуренция?

— Как раз наоборот! — граф сделал глоток виски. — Пациентов полно! Очереди по две недели! Локация отличная — рядом три спальных района. Конкурентов в радиусе пяти километров нет. Но!

Где-то я это уже слышал…

Он сделал театральную паузу. А затем продолжил:

— Но все пациенты по ОМС. Обязательное медицинское страхование платит копейки. Тариф за прием терапевта — двести рублей. А реальная себестоимость — пятьсот. Операция по удалению аппендицита — государство платит пятнадцать тысяч, а реально она обходится в тридцать. И так по всем позициям.

Классическая проблема российского здравоохранения. Имперское финансирование не покрывает даже базовые расходы. Поэтому государственные больницы экономят на всем, а частные не хотят работать с ОМС.

— А платные услуги?

— Какие платные услуги? — граф развел руками. — Район рабочий. Люди еле концы с концами сводят. Максимум, что могут себе позволить — платный анализ за пятьсот рублей. Да и то раз в год.

Очень странно. Зачем проводить прием по ОМС в такой клинике?

— Тогда зачем вам эта клиника? Проще закрыть и списать убытки.

— Вот тут начинается самое интересное, — граф наклонился вперед, понизив голос, словно сообщал государственную тайну. — Земля под клиникой стоит раз в десять больше, чем сама клиника. Гектар в черте города, рядом метро планируют построить. Через пять лет этот участок будет стоить не пять, а пятьдесят миллионов.

— Понятно. Инвестиция в землю, а не в медицину.

— Именно! Но есть нюанс. По закону, если клиника закрывается, земля возвращается городу. Такое условие приватизации. А если клиника работает и приносит прибыль — земля остается за владельцем. Хитрый ход городских властей — хотели гарантировать, что медучреждения не будут закрываться.

Умно. И теперь он в ловушке. Закрыть нельзя, не то потеряет землю. Держать убыточной — разорится. Классическая дилемма. Видимо, у них такие условия, что и отказаться от пациентов по ОМС нельзя. В подобных случаях государство может диктовать свои требования.

— И что вы от меня хотите? — спросил я.

— Я уже отчаялся найти решение. Менял главврачей — трех за год. Один спился, второй сбежал с деньгами, третьего я уволил месяц назад за полную некомпетентность. Не могу найти нормального управленца — никто не хочет браться за это болото.

Граф встал, подошел к окну, глядя на московские улицы:

— Поэтому я решил пойти ва-банк. Предлагаю вам кое-что совершенно безумное.

Он повернулся ко мне, и в его глазах горел азарт игрока, поставившего все на красное:

— Я предлагаю вам возглавить клинику как управляющему. Не как главврачу — это медицинская должность. А именно как управляющему. Полная власть. Найдете главврача, наберете персонал, организуете работу, выведете на прибыль.

— Вы предлагаете мне бросить медицинскую практику ради административной работы? — я нахмурился. — Увольте. Я врач, а не менеджер.

— Нет-нет, вы не поняли! — граф замахал руками как дирижер перед оркестром. — Вы можете совмещать! Принимать пациентов и управлять одновременно! Но это еще не все!

Он вернулся к столу, навис надо мной как скала:

— Если вы согласитесь и выведете клинику на прибыль в течение года, она станет ВАШЕЙ!

Я чуть не поперхнулся чаем. Горячая жидкость обожгла горло, я закашлялся:

— Простите, что⁈

— Вы меня правильно услышали. Клиника станет вашей собственностью. Полностью. Вместе с зданием, лицензией, всем оборудованием. Единственное условие — вы должны вернуть мне вложенные пять миллионов. Можете частями, за пять лет. Без процентов. Но все, что сверх этого, будете забирать себе.

Он серьезно?

Я изучал лицо графа, пытаясь найти признаки розыгрыша. Не похоже на шутку. Клиника — это актив. Даже убыточная. Земля стоит миллионы, здание — тоже, лицензия на медицинскую деятельность — бесценна, получить новую почти невозможно.

— Почему такая щедрость? Что за подвох? — нахмурился я.

— Никакого подвоха. Чистая математика и психология. Я уже поставил на этой клинике крест. Списал пять миллионов как безвозвратные потери. Морально я с ними уже попрощался. Если вы сможете реанимировать этот труп — честь вам и хвала. И клиника в придачу. Если нет — я ничего не теряю, что уже не потерял.

— Но земля же будет стоить в десять раз больше!

— Через пять лет. ЕСЛИ построят метро. ЕСЛИ не случится кризис. ЕСЛИ власть не поменяется. Слишком много «если» для моего возраста. Мне шестьдесят два, Святослав. Я хочу жить здесь и сейчас, а не ждать журавля в небе.

Логично. Но слишком щедро. Должен быть подвох. ОБЯЗАН.

— Можно посмотреть документы по клинике? — спросил я, все еще переваривая масштаб предложения.

— Конечно! Я подготовился! — граф с энтузиазмом ребенка, показывающего новую игрушку, выдвинул ящик массивного стола и достал папку. — Здесь все. Учредительные документы, лицензии, штатное расписание, финансовая отчетность за последний год.

Я открыл папку. Документы были систематизированы идеально — разделители, цветные закладки, оглавление. Кто-то очень педантичный этим занимался.

Клиника «Новая заря». Тридцать два койко-места. Лицензия на терапию, хирургию, диагностику. Персонал — пятьдесят человек по штатному расписанию, фактически работает тридцать. Убытки — двести тысяч в месяц стабильно.

— Это все экономические показатели, — заметил я, перелистывая страницы. — А где медицинская статистика? Структура заболеваемости, показатели смертности, процент осложнений, удовлетворенность пациентов?

Граф нахмурился, полез в другие ящики стола:

— Где-то здесь были… Черт, куда я их дел? Точно помню, что были!

Он выдвигал ящик за ящиком, перебирал папки, даже заглянул в сейф:

— А, вспомнил! Я же отдавал их на анализ! Лилии Павловне. Она должна была проанализировать, почему такая высокая смертность.

— Высокая смертность? — поинтересовался я.

— Восемь процентов при норме в пять. Это одна из причин, почему страховые компании неохотно с нами работают. Говорят, слишком много летальных исходов.

Восемь процентов — это действительно много. Либо принимают слишком тяжелых больных, либо лечат неправильно, либо… есть третий вариант, но о нем лучше не думать.

Граф нажал кнопку селектора:

— Марина, попросите Лилию Павловну зайти ко мне. С документами по «Новой заре». И вообще со всеми медицинскими документами, какие у нее есть.

— Сейчас передам, Алексей Петрович, — отозвалась секретарша.

— Отлично! Пусть бросает все и идет сюда.

Пять минут ожидания граф заполнял рассказами о своих других клиниках — где все прекрасно и прибыльно.

Я слушал вполуха, размышляя о предложении.

Своя клиника — это не просто статус и деньги. Это неограниченный доступ к пациентам, а значит — к Живе. Можно будет набирать полный Сосуд каждый день без усилий.

В дверь постучали — деликатно, три коротких стука.

— Войдите! — крикнул граф.

В кабинет вошла девушка, которая сразу привлекла мое внимание.

Не красотой — хотя она была привлекательна. А какой-то внутренней собранностью, организованностью.

Лет тридцать пять, строгий деловой костюм темно-синего цвета, волосы собраны в идеальный пучок, на носу очки в тонкой оправе. В руках толстая папка документов, которую она держала как святыню.

Образец профессионализма.

И явно умна — во взгляде читается интеллект.

— Лилия Павловна! — граф встал, что было неожиданно. — Как раз вовремя! Знакомьтесь, это доктор Пирогов.

Я тоже встал — элементарная вежливость:

— Святослав Пирогов. Можно просто Святослав.

— Лилия Ростова, — она протянула руку для рукопожатия. — Очень приятно. Я много о вас слышала.

Следит за медицинскими новостями. И рукопожатие у нее крепкое, уверенное. Но…

В момент рукопожатия я заметил — ее кисть слегка отёчна. Не критично, обычный человек не обратил бы внимания.

Но я замечаю такие вещи автоматически. Обручальное кольцо сидело плотнее, чем должно, оставляя вдавленный след на коже. Классический признак периферического отека.

— Взаимно, — ответил я, отмечая еще одну деталь.

Когда она поправляла очки, движение было слегка скованным, словно суставы побаливали. Артрит? Нет, слишком молода. Что-то другое.

— Лилия Павловна, у нас уникальный специалист! — граф явно был настроен на хвалебные речи. — Кандидат медицинских наук, диссертация по организации здравоохранения! Могла бы руководить любой больницей, но работает у меня консультантом!

— Алексей Петрович преувеличивает, — Лилия смущенно улыбнулась.

— Ничего я не преувеличиваю! А знаете, почему она не идет на руководящую должность? Потому что воспитывает двух мальчишек одна! Близнецы, восемь лет, сорванцы еще те! Отца убили на войне пять лет назад. Герой Российской Империи, посмертно!

Лилия покраснела:

— Алексей Петрович, пожалуйста, не надо…

— Надо! Вы слишком скромная! — граф повернулся ко мне. — Знаете, Святослав, она работает за троих! Я плачу ей тройную зарплату, и это все равно меньше, чем она заслуживает! И при этом умудряется воспитывать двух сорванцов!

— Они не сорванцы, — мягко возразила Лилия. — Просто… активные. Мальчики в этом возрасте все такие.

— Активные — это вы мягко сказали! На прошлой неделе они что устроили? Гонки на инвалидных колясках по коридорам клиники! Представляете? Стащили коляски из приемного покоя и устроили ралли! Весь персонал смеялся, даже пациенты!

— Они извинились, — Лилия явно чувствовала себя неловко. — И больше так не будут.

— Да я не ругаю! Наоборот! Клинике нужен смех! Особенно такой безрадостной, как «Новая заря»!

Лилия положила папку на стол, и я заметил, как она незаметно потерла запястье. Жест был мимолетным, автоматическим — так делают люди с хроническими болями, даже не осознавая этого.

Периферические отеки плюс суставные боли. Интересная комбинация.

Ревматоидный артрит? Системная красная волчанка? Или что-то более экзотическое?

— Лилия Павловна, у вас все в порядке? — спросил граф, тоже заметив ее жест. — Выглядите уставшей. Опять всю ночь с мальчишками не спали?

— Все хорошо, Алексей Петрович, — она улыбнулась, но улыбка была натянутой, словно причиняла боль. — Просто… очередная непонятная аллергия. У меня последнее время странная реакция — то рука распухнет, то нога. Но проходит само через несколько часов.

Аллергия, которая проходит сама? Мигрирующие отеки, которые самопроизвольно исчезают? Это не похоже на типичную аллергическую реакцию. Они не ведут себя так.

— И антигистаминные не помогают? — спросил я, внимательно изучая ее лицо.

Лилия удивленно посмотрела на меня:

— Откуда вы знаете? Да, не помогают абсолютно. Я пробовала все — супрастин, тавегил и даже современные препараты второго поколения. Никакого эффекта. Как будто сахар ем.

— Интересно. И отек у вас… он плотный, бледный и не чешется, верно?

Ее глаза расширились от изумления:

— Точно! Именно так! Как вы… Вы что, экстрасенс?

— Нет, просто внимательный врач. Плюс немного медицинской дедукции. Как давно это началось?

— Около полугода назад. Сначала редко, раз в месяц. Думала — переутомление, стресс. Теперь почти каждую неделю случается. Но это же не опасно, правда? Просто неудобно — кольцо не снимается, обувь не налезает.

Полгода прогрессирующих отеков, не реагирующих на антигистаминные. Странные, безболезненные, мигрирующие, самопроизвольно исчезающие. Где-то я уже читал о подобном…

— Итак, — Лилия открыла папку, доставая графики и таблицы, — медицинская статистика по «Новой заре» за последний год. Откровенно говоря, картина удручающая.

Она продолжила рассказывать про клинику — проблемы с персоналом, устаревшее оборудование, вороватый завхоз — но я уже слушал вполуха. Все мое внимание было приковано к ее лицу, которое начало едва заметно меняться.

Сначала я подумал, что это игра света. Но нет — нижняя губа определенно стала полнее. Потом я заметил, что веки слегка припухли, делая глаза уже.

— Лилия Павловна, — перебил я ее рассказ о проблемах с поставщиками медикаментов, — у вас сейчас есть ощущение распирания? Давления изнутри? В горле или животе?

Она удивленно посмотрела на меня, и я увидел, как ее зрачки расширились от тревоги:

— Да… Как вы узнали? Такое чувство, будто что-то надувается изнутри. Как воздушный шарик. Наверное, нервничаю. Я всегда нервничаю при знакомстве с новыми людьми, особенно с такими известными, как вы…

Тревожный звоночек.

Это не нервы.

— Вам нужно сесть, — я встал и быстро подвинул к ней кресло. — Немедленно. И расстегните верхнюю пуговицу блузки. И ослабьте ремень, если он у вас есть.

— Что? Зачем? — она растерянно смотрела на меня. — Я не понимаю… Что происходит?

Но договорить она не успела.

То, что произошло дальше, развивалось с пугающей скоростью. То, что происходило с Лилией, было чем-то из медицинских кошмаров.

За считанные секунды, буквально на моих глазах, ее лицо начало трансформироваться, словно кто-то накачивал его воздухом изнутри.

Сначала припухли губы. Из тонких и изящных они за десять секунд превратились в толстые валики, похожие на сосиски. Нижняя губа отвисла, обнажая зубы.

Потом отек перекинулся на щеки. Они раздулись, делая ее похожей на хомяка, набившего полный рот орехов. Скулы исчезли под слоем отечной ткани.

Веки заплыли следующими. Глаза превратились в узкие щелочки, через которые едва проглядывали расширенные от ужаса зрачки.

— Что… что со мной? — попыталась сказать она, но голос уже изменился. Стал хриплым, свистящим, словно говорила через трубу.

Лилия схватилась за горло обеими руками. Ее лицо из красного стало багровым, потом начало синеть.

Она пыталась вдохнуть, но отек уже добрался до гортани. Из горла вырывались только хрипы и свисты, похожие на звук сломанной флейты.

Глава 9

Отёк распространяется на гортань. Классическая триада — лицо, язык, гортань. Если дойдет до голосовых связок — асфиксия (удушье) и смерть за три минуты.

Я активировал некромантское зрение на долю секунды.

Картина была апокалиптической. Потоки Живы в ее теле превратились в бушующий ураган. Золотистые ручейки метались как обезумевшие змеи, сталкивались, образовывали водовороты и воронки.

А в центре каждого водоворота — странные темные сгустки, похожие на энергетические тромбы или сгустки застывшей смерти.

Это не обычный отёк Квинке. Слишком быстрое развитие, слишком агрессивное течение, не реагирует на антигистаминные. Это наследственный ангионевротический отек — НАО. Генетическое заболевание, дефицит C1-ингибитора!

— Спокойно! — я схватил ее за плечи, стараясь удержать в кресле. — Не паникуйте! Паника усилит отёк! Дышите через нос, медленно, не пытайтесь говорить!

Бесполезный совет. Как можно не паниковать, когда задыхаешься? Это как просить утопающего не махать руками — инстинкт сильнее разума. Но иначе я просто не мог. Надо было сделать хоть что-нибудь.

Ее глаза смотрели на меня с животным ужасом. В них читался немой вопрос: «Я умираю?»

Да. Если я не найду решение в ближайшие две минуты, ты умрешь от асфиксии. И никакая магия тут не поможет — это чистая биохимия, каскад реакций системы комплемента.

Времени нет. Думай! ДУМАЙ!

Я выволок Лилию из кабинета в коридор, практически неся ее на руках. Женщина была не тяжелой — килограммов шестьдесят, не больше, но полностью обмякшее тело казалось свинцовым. Ее голова запрокинулась назад, открывая распухшую шею, руки безвольно болтались.

Мертвый вес. Саркастичное сравнение, учитывая обстоятельства.

Коридор клиники «Золотой крест» встретил нас персидским ковром стоимостью в годовой бюджет районной больницы.

И вот на этом ковре за сто тысяч рублей сейчас будет умирать женщина. Я опустил Лилию на пол. Ирония судьбы — помереть в роскоши.

Граф Бестужев выскочил следом за нами, и его лицо было таким белым, что сливалось с цветом его сорочки:

— Врача! — заорал он во весь голос, и хрустальные люстры задрожали от его рыка. — НЕМЕДЛЕННО ВРАЧА! ВСЕХ ВРАЧЕЙ! СЮДА! БЫСТРО!

Его голос прокатился по коридору как раскат грома. Двери кабинетов начали распахиваться, словно граф был кукловодом, дергающим за невидимые нити.

— У НЕЕ ОТЕК КВИНКЕ! — продолжал орать Бестужев, размахивая руками как ветряная мельница. — АНАФИЛАКТИЧЕСКИЙ ШОК! АДРЕНАЛИН, СРОЧНО! ОНА УМИРАЕТ! ГДЕ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ВРАЧИ В ЭТОЙ БОГАДЕЛЬНЕ⁈

Вот и началась паника. Я мрачно огляделся, придерживая голову Лилии, чтобы обеспечить проходимость дыхательных путей. Крик графа-мультимиллионера — как сигнал воздушной тревоги. Сейчас сбежится весь персонал, включая уборщиц и охранников.

И действительно: через секунды коридор превратился в филиал московского метро в час пик.

Первыми выскочили две медсестры из ближайшего процедурного кабинета. Молодые, лет по двадцать пять, в идеально накрахмаленных белых халатах с эмблемой клиники — золотой крест на фоне змеи. Одна уронила лоток с инструментами, и шприцы с звоном разлетелись по мрамору.

— Святые угодники! — воскликнула первая, увидев распухшее лицо Лилии.

Следом выбежал санитар — здоровенный детина под два метра, бывший спецназовец, судя по выправке. Он бросил каталку, которую катил, и она с грохотом врезалась в стену, оставив вмятину на дорогих обоях.

— Что происходит⁈ — заорал он. — Теракт⁈

Теракт, как же. У этого парня явно посттравматический синдром. Везде теракты мерещатся.

Из ординаторской выбежали три врача. Первым — судя по бейджику, доктор Мельников, мужчина лет пятидесяти пяти с седыми висками и лицом человека, который повидал всякое.

За ним семенили два молодых ординатора — парень лет двадцати семи с жидкими усиками и девушка примерно того же возраста с испуганными глазами олененка Бэмби.

— Анафилактический шок! — заорал Мельников, увидев Лилию. — Классическая картина! Ангионевротический отек лица и гортани!

Он повернулся к молодым врачам:

— Петров, быстро! Противошоковый набор из реанимации! Адреналин ноль один процент, преднизолон сто двадцать миллиграммов, супрастин две ампулы!

— Есть! — Петров сорвался с места и побежал, спотыкаясь о собственные ноги.

— Соколова! — рявкнул Мельников на девушку. — Кислородная маска! Пульсоксиметр! И готовьте ларингоскоп с интубационной трубкой!

— Размер трубки? — пискнула Соколова.

— Семь с половиной! Нет, семь! Отёк же! Может не пройти больше!

— Каталку сюда! — скомандовала старшая медсестра, женщина лет сорока с лицом армейского сержанта. — В реанимацию ее! Живо!

— Дефибриллятор готовьте! — кричал кто-то еще. — Может быть остановка сердца!

Ну только дефибриллятора при остановке сердца не хватало. Дилетанты!

Классическая медицинская паника.

Я наблюдал за суетой. Все бегают как обезглавленные куры, каждый кричит свое, никто не координирует действия. Протокол они знают, но применить его в стрессовой ситуации не могут.

Санитар попытался поднять Лилию, чтобы переложить на принесенную каталку, но я его остановил:

— Не трогать! Движение усилит отек!

— А вы кто такой? — он смерил меня взглядом. — Родственник?

— Врач. Доктор Пирогов.

— Тот самый? — его глаза расширились. — Слышал про вас…

— Он самый. И сейчас слушайте меня внимательно…

Но договорить я не успел. Петров примчался с охапкой ампул и шприцев:

— Адреналин готов! Одна десятая процента, один миллилитр!

Молоденькая медсестра — та, что уронила лоток — уже набирала препарат в шприц. Руки у нее тряслись, и она промахнулась иглой мимо резиновой пробки ампулы.

— Спокойнее, Маша! — прикрикнула на нее старшая. — Не первый день работаешь!

— Простите, Раиса Павловна! Просто… я никогда анафилаксию не видела!

— Тогда смотри и учись! — Мельников выхватил у нее шприц. — Вводим подкожно, в плечо! При отеке гортани всасывание лучше!

Он склонился над Лилией с шприцем наготове.

Идиот сейчас ее убьет. Времени на дипломатию нет.

— Нет! — сказал я так громко, что эхо прокатилось по коридору, и несколько картин на стенах покосились. — Стоп! Никакого адреналина!

Мельников замер с занесенным шприцем. Все остальные тоже застыли, как в игре «Море волнуется раз».

— Это не аллергия! — продолжал говорить я, вскакивая на ноги и загораживая собой Лилию. — Это НАО! Наследственный ангионевротический отек!

Тишина повисла в коридоре как туман над болотом. Слышно было только хриплое, свистящее дыхание Лилии — с каждой секундой все тише и реже.

— Какой еще НАО⁈ — Мельников покраснел как свекла, вены на шее вздулись. — Молодой человек, вы кто вообще такой⁈ Как вы смеете вмешиваться⁈

— Я врач-терапевт высшей категории! — соврал я про категорию, но сейчас был не лучший момент для скромности. — И я говорю вам — это НЕ анафилактический шок!

— Бред! — Мельников попытался оттолкнуть меня. — Не мешайте работать! Вы видите клиническую картину? Острый ангионевротический отек! Закупорка дыхательных путей! Протокол требует НЕМЕДЛЕННО ввести адреналин!

— Протокол написан для аллергического отека Квинке! — я не сдвинулся с места, превратившись в живой щит. — А это НАСЛЕДСТВЕННЫЙ ангионевротический отек! Совершенно другая причина заболевания! Другой механизм развития! Другое лечение!

— Да какая разница⁈ — взвизгнула Соколова. — Отек есть отек! Она же синеет!

— Разница между жизнью и смертью! — я повернулся к ней. — При аллергии отек вызван выбросом гистамина из тучных клеток! Аллергическая реакция с участием иммуноглобулина E! Адреналин блокирует эту реакцию!

— Именно! — поддержал Мельников. — Так что отойдите!

— А при НАО совсем другой механизм! — я не двигался. — Генетический дефицит C1-ингибитора! Это белок системы комплемента — части иммунной системы! Без него активируется контактная система свертывания! Массивный выброс брадикинина — вазоактивного пептида! Он увеличивает проницаемость сосудов! Плазма выходит в ткани! Отек!

— Вы несете чушь! — Мельников попытался обойти меня слева.

Я преградил ему путь:

— ПОСМОТРИТЕ НА ОТЕК! Внимательно посмотрите!

Несколько голов склонились над Лилией. Ее лицо было чудовищно деформировано — губы как сардельки, щеки как у хомяка, глаза — щелочки в опухшей массе.

— Он БЛЕДНЫЙ и ПЛОТНЫЙ! — я показал пальцем. — При аллергическом отеке кожа КРАСНАЯ от расширенных сосудов! И отек МЯГКИЙ! А тут как тесто!

— Это может быть атипичная форма… — неуверенно начал Петров.

— Атипичная форма с типичной клиникой НАО⁈ — я повернулся к нему. — Где крапивница? Где кожный зуд? Где покраснение? Где бронхоспазм? НИЧЕГО этого нет!

— Но… но как вы можете быть уверены? — пролепетала Маша.

— Она сама сказала! — я указал на Лилию. — Пять минут назад! Отеки уже полгода! Мигрирующие — то рука, то нога! Антигистаминные не помогают! Ни супрастин, ни тавегил, ни современные препараты! Это классика НАО!

Идиоты. Учились пять лет в институте, и что? Только типовые случаи знают. Шаг в сторону — и впадают в ступор.

— Даже если это так… — Мельников явно начал сомневаться, — адреналин все равно поможет! Он универсальный!

— Убьет! — я рявкнул ему в лицо. — Адреналин вызовет тахикардию до двухсот ударов! На фоне кислородного голодания — фибрилляция желудочков! Остановка сердца! Смерть!

— Откуда такая уверенность⁈

— Из учебника Харрисона по внутренним болезням! Глава про первичные иммунодефициты! Раздел НАО! Смертность от неправильного лечения — тридцать процентов!

Мельников все еще сжимал шприц, но уже не так уверенно:

— Я тридцать лет в медицине! Я знаю, что делаю!

— Тридцать лет и ни разу не видели НАО? — я усмехнулся. — Неудивительно! Частота — один на пятьдесят тысяч! За всю карьеру можно не встретить!

— Если не адреналин, то что⁈ — взорвался он. — Она же умирает! Посмотрите!

Лилия выглядела ужасно. Лицо из синюшного стало фиолетовым. Дыхание — редкое, поверхностное, агональное. Пауза между вдохами достигала пяти-шести секунд.

— Ей нужен C1-ингибитор! — я повернулся к графу, который стоял бледный как мел. — Специфический препарат! «Беринерт», «Синрайз», любой! Или на худой конец —свежезамороженная плазма!

— Плазма? — переспросил граф. — Зачем плазма?

— В плазме здоровых доноров есть C1-ингибитор! Немного, но достаточно, чтобы остановить приступ! Это стандарт лечения НАО при отсутствии специфических препаратов!

— У нас есть плазма? — граф повернулся к Мельникову.

— В реанимации… должна быть… в банке крови… — пробормотал тот.

— Так чего стоите⁈ НЕСИТЕ!

— Но протокол… — начал Мельников.

— К ЧЕРТУ ПРОТОКОЛ! — взорвался граф.

Его лицо стало багровым, вены на висках вздулись, и в этот момент он был похож не на светского льва, а на берсерка перед битвой. Он шагнул к Мельникову, нависая над ним как скала:

— Вы меня слышали, доктор⁈ Я сказал — К ЧЕРТУ ВАШ ПРОТОКОЛ!

— Но граф, я несу ответственность…

— Ответственность⁈ — Бестужев схватил его за лацканы халата. — Вы хотите поговорить об ответственности⁈ Эта девушка — мать двоих детей! Вдова героя России! Она работает у меня пять лет! Если она умрет из-за вашего упрямства, я вас УНИЧТОЖУ! Понятно⁈

— Алексей Петрович, но…

— ДЕЛАЙТЕ, КАК ОН СКАЗАЛ! — рявкнул граф, указывая на меня.

Его голос прогремел по коридору как выстрел из пушки. Это был голос человека, привыкшего командовать полками.

— БЫСТРО! — добавил он. — ИЛИ Я ЗАКРОЮ ЭТУ КЛИНИКУ К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ!

Магическое слово «закрою» подействовало как электрошок. Слово графа было законом в этих стенах — он платил зарплаты, он владел зданием, он решал судьбы.

Конечно, он ничего бы не закрыл. Не дурак, чтобы себе в ногу стрелять. Но персонал до ужаса боится увольнения.

Петров первым пришел в себя:

— Я… я побегу за плазмой!

Он сорвался с места и помчался в сторону реанимации, как спринтер на стометровке. Его халат развевался как плащ супергероя.

— И не одну! — крикнул я вслед. — Минимум два пакета! По четыреста миллилитров!

— Понял! — донеслось из-за угла.

Но времени катастрофически не хватало. Пока Петров добежит до реанимации, найдет плазму, вернется… Минимум две минуты. А состояние Лилии ухудшалось стремительнее, чем я ожидал.

Дыхание стало совсем поверхностным — грудная клетка едва поднималась. Промежутки между вдохами увеличились до семи-восьми секунд. Губы из синих стали почти черными — критическая гипоксия.

— Она перестает дышать! — крикнула Раиса Павловна, приложив пальцы к сонной артерии. — Пульс сто сорок! Нитевидный! Аритмия!

— Сатурация падает! — Соколова подключила портативный пульсоксиметр. — Семьдесят процентов! Шестьдесят пять! Шестьдесят!

Критические значения. При сатурации ниже шестидесяти — необратимые повреждения мозга. Еще тридцать секунд — и кора начнет умирать.

— Мы ее теряем! — закричала Маша. — Нужно что-то делать!

— Интубация! — предложил Мельников. — Восстановим проходимость дыхательных путей!

— Бесполезно! — отрезал я. — Отек полностью перекрыл гортань! Трубка не пройдет! Только травмируете!

— Тогда коникотомия! — он достал скальпель. — Вскрою трахею ниже отека!

— В коридоре⁈ Без условий⁈ — я оттолкнул его руку. — Она истечет кровью за минуту! Трахеальные артерии перережете!

— А что вы предлагаете⁈ — взвыл он. — Смотреть, как она умирает⁈

Есть один способ. Рискованный, почти невозможный. Мысль, конечно, безумная. Но теоретически…

— Всем отойти! — приказал я. — Дайте место!

— Что вы собираетесь делать?

— Выиграть время! Две минуты до плазмы!

Я опустился на колени рядом с Лилией. Граф, врачи, медсестры — все столпились вокруг, образовав плотное кольцо любопытных.

Зрители. Как в анатомическом театре. Только вместо вскрытия трупа — попытка не дать ему появиться.

Я положил правую ладонь на горло Лилии, прямо на щитовидный хрящ. Левую — на грудь, над мечевидным отростком грудины, где диафрагма крепится к ребрам.

— Что он делает? — прошептал кто-то.

— Не знаю… Массаж какой-то?

— Может, прием Геймлиха?

— При отеке? Бессмыслица!

Если бы вы знали, что я сейчас сделаю… Сказали бы, что я сумасшедший. Или маг. Хотя второе ближе к истине.

Я закрыл глаза и сконцентрировался. Мир вокруг отступил — исчезли голоса, запахи, даже ощущение холодного мрамора под коленями. Остались только я, умирающая женщина и Жива в моем Сосуде.

Некромантия — это управление энергией жизни и смерти — это базовый постулат. Но кто сказал, что ее можно использовать только для убийства или воскрешения? Почему не для поддержания жизни?

Я призвал Живу из Сосуда. Не много — процентов пять для начала. Больше опасно, могу потерять контроль или вырубиться от истощения — проходили уже.

Золотистая энергия потекла из центра моей груди, прошла по рукам и влилась в ладони. Я чувствовал тепло — не физическое, а метафизическое, как будто держал в руках солнечные лучи.

Теперь самое сложное.

Я направил энергию в горло Лилии. Но не хаотично, а целенаправленно, формируя из нее структуру. Тонкую трубку из чистой жизненной силы.

Энергетический стент. Я выстраивал конструкцию. Каркас из Живы, который раздвинет отекшие ткани изнутри. Создаст просвет для воздуха.

Это было адски сложно. Как лепить скульптуру из воды. Или плести кружево из дыма. Энергия не хотела держать форму, расползалась, пыталась впитаться в ткани.

Держать… формировать… проталкивать…

Миллиметр за миллиметром я продвигал энергетическую трубку через отекшую гортань. Ткани сопротивлялись — распухшие, плотные как резина. Отек давил со всех сторон, пытаясь схлопнуть мой импровизированный стент.

Пот выступил на лбу. Капли скатывались по вискам, капали на мраморный пол. Руки начали мелко дрожать от напряжения.

Еще немного… почти…

— Смотрите на мониторы! — вдруг воскликнула Соколова. — Сатурация поднимается! Шестьдесят два! Шестьдесят пять!

Работает! Воздух начал проходить!

Я усилил концентрацию, расширяя энергетический канал. Два миллиметра… три… четыре…

ПРОРЫВ!

Энергетическая трубка прошла насквозь через отек, соединив ротовую полость с трахеей. Крошечный туннель диаметром около пяти миллиметров — меньше мизинца, но достаточно для минимального газообмена.

— Дыши! — прошептал я, не разжимая губ. — Давай, Лилия, дыши!

Грудь Лилии дернулась. Раздался тихий свист — воздух прошел через мой энергетический стент. Слабый, едва слышный звук, но для меня он был прекраснее любой симфонии.

Вдох. Пауза в три секунды. Выдох. Снова пауза. Вдох.

— Она дышит! — закричала Маша. — Смотрите, она дышит!

— Как это возможно⁈ — Мельников склонился надо мной. — Что вы делаете⁈

Сжигаю свою жизнь, чтобы она могла жить. Я чувствовал, как Жива утекает из Сосуда.

Потому что удерживать энергетический стент оказалось адски сложно. Отекшие ткани давили на него со всех сторон с силой пресса. Каждую секунду приходилось подпитывать конструкцию новой порцией энергии.

— Сатурация семьдесят! — радостно объявила Соколова. — Семьдесят пять! Восемьдесят!

— Пульс стабилизируется! — добавила Раиса Павловна. — Сто двадцать! Ритм ровный!

— Это невозможно! — бормотал Мельников. — Отек полностью перекрыл гортань! Я видел! Как воздух проходит⁈

— Тибетская техника! — выдавил я сквозь зубы, не открывая глаз. — Энергетические меридианы!

Несу полную чушь. Но звучит достаточно эзотерично, чтобы они отстали.

— Вы серьезно⁈ — голос Мельникова поднялся на октаву.

— Монастырь… Ганден… — я с трудом выговаривал слова, концентрация требовала всех сил. — Три месяца… с ламами… древняя… методика…

— Восточная медицина? — с сомнением спросил граф.

— Очень… древняя… — подтвердил я.

Края зрения начали темнеть. Классический признак истощения Сосуда — организм отключает периферическое зрение для экономии энергии.

Держись. Еще немного. Где, черт возьми, этот Петров с плазмой?

— ВОТ! — словно в ответ на мои мысли в коридоре раздался топот. — ПЛАЗМА! ДВА ПАКЕТА!

Петров влетел в коридор как метеор, размахивая двумя пакетами с желтоватой жидкостью. За ним бежала медсестра из реанимации с системой для переливания.

— Свежезамороженная! — выпалил он, тяжело дыша. — Группа AB, универсальная! Размороженная под теплой водой!

— Катетер в вену! — приказал я, не отрывая рук от Лилии. — Периферический! Вена на локтевом сгибе! Восемнадцатый размер!

— Но нужно проверить совместимость! — начала Раиса Павловна.

— НЕТ ВРЕМЕНИ! — крикнул я. — AB-плазма! БЫСТРО!

Глава 10

— Но-о-о! — продолжила возмущаться Раиса Павловна.

— AB-плазма универсальная! — пришлось надавить мне. — Живее!

Медсёстры работали с лихорадочной скоростью профессионалов, почуявших, что счёт идёт на секунды. Маша накладывала жгут на плечо Лилии, Раиса Павловна обрабатывала локтевой сгиб спиртом. Резкий запах этанола ударил в нос.

— Вены спазмированы! — Маша пыталась нащупать вену. — Из-за шока! Не видно!

— Дай я! — Раиса оттолкнула ее. — У меня рука легче!

Она взяла катетер и с первой попытки попала в едва заметную под отечной кожей вену. Темная венозная кровь показалась в павильоне катетера.

— Есть! Фиксирую! — сообщила она.

— Подключаю систему! — Соколова быстро присоединила капельницу к катетеру. — Открываю на полную!

Я краем глаза видел, как желтоватая плазма потекла по прозрачной трубке. Слишком медленно — самотеком из пакета капало, может, двадцать капель в минуту.

— Мало! — процедил я. — Нужно струйно! Давление!

— Но это опасно! — запротестовал Мельников. — Может быть перегрузка правых отделов сердца! Отек легких!

— Без плазмы она умрет… через минуту! — я чувствовал, как мой энергетический стент начинает разрушаться. — Жмите на пакет!

Граф, в отличии от всех, не стал спорить. Схватил пакет с плазмой обеими руками и начал сдавливать, как будто выжимал мокрое полотенце.

— Вот так! — он давил с такой силой, что костяшки пальцев побелели. — Быстрее, черт возьми!

Скорость инфузии увеличилась в разы. Плазма лилась в вену Лилии мощной струей.

Я лихорадочно думал, удерживая стент последними силами.

C1-ингибитор, в каждом миллилитре плазмы есть немного C1-ингибитора. Нормальная концентрация — двадцать пять миллиграммов на сто миллилитров. При НАО нужно минимум пятьсот миллиграммов. Значит, нужно влить…

Математика давалась с трудом. Мозг, лишенный энергии, отказывался считать.

Два литра. Минимум два литра плазмы для терапевтического эффекта.

— Второй пакет готовьте! — приказал я. — Как первый кончится — сразу подключайте!

Я чувствовал каждую каплю плазмы, попадающую в кровоток Лилии. На энергетическом уровне это выглядело как золотистые искры, гасящие черное пламя воспаления.

Прошло тридцать секунд — целая вечность, когда борешься за каждый вдох.

Сорок секунд.

Пятьдесят.

И вдруг — я почувствовал, как давление на стент начало ослабевать. Отек дрогнул, словно живое существо, получившее смертельную рану.

Работает! C1-ингибитор блокирует систему комплемента! Прекращается выброс брадикинина!

— Смотрите! — воскликнула Маша. — Лицо! Отек спадает!

Действительно, губы Лилии начали уменьшаться. Из сарделек они превращались обратно в человеческие губы. Щеки тоже сдувались, как проколотые воздушные шары.

— Дыхание улучшается! — Соколова не отрывала глаз от монитора. — Сатурация девяносто! Девяносто два!

Прошла минута.

Черты лица Лилии становились все более узнаваемыми. Глаза из щелочек превращались в нормальные веки. Шея из бочки становилась нормальной.

— Первый пакет кончается! — объявила Раиса Павловна.

— Второй! Быстро! — я наконец смог ослабить концентрацию. Отек спадал, стент больше не нужен.

Граф схватил второй пакет и начал выдавливать с тем же энтузиазмом.

Полторы минуты.

Дыхание Лилии стало глубоким, ровным. Хрипы исчезли, свист прекратился. Цвет лица из синюшного стал бледно-розовым.

Две минуты.

Я убрал руки и попытался встать. Мир закачался, пол ушел из-под ног. Граф подхватил меня под локоть:

— Держитесь, доктор!

Сосуд показывал тридцать пять процентов. Маловато, конечно, но не смертельно. Похоже, такой эффект — результат быстрых выливаний из себя Живы. Но ничего. Главное — Лилия жива.

Пациентка закашлялась. Резко, надрывно, с хрипами — но это был кашель живого человека, а не предсмертный хрип. Она инстинктивно попыталась сесть, но я придержал ее за плечо:

— Лежите. Не двигайтесь. Организм в шоке.

Она открыла глаза. Взгляд был мутным, расфокусированным — типичные последствия гипоксии мозга. Зрачки реагировали на свет с задержкой.

Несколько секунд она просто смотрела в потолок, моргая, как сова на солнце. Потом взгляд начал фокусироваться, зрачки сузились, и я увидел в ее глазах проблеск сознания.

Она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Голосовые связки были все еще отечны, хотя уже не критично.

— Не говорите, — я покачал головой. — Гортань травмирована отеком. День-два, и голос восстановится.

Она кивнула — едва заметно, но кивнула. А потом посмотрела на меня так…

В ее глазах было все. Шок от осознания, насколько близко она была к смерти. Ужас воспоминания о том, как воздух не шел в легкие, как тьма наползала с краев зрения.

Удивление, что она все еще жива. И безграничная, абсолютная, чистая благодарность.

Благодарность человека, вырванного из лап смерти в последнюю секунду.

И меня накрыло.

Волна Живы обрушилась на мой опустошенный Сосуд как водопад Ниагара. Это была не просто энергия благодарности — это была БЛАГОДАРНОСТЬ с большой буквы. Концентрированная эссенция признательности за спасение от мучительной, страшной смерти от удушья.

За возможность увидеть своих детей-близнецов.

За право сделать еще один вдох.

За саму жизнь.

Сосуд наполнялся с бешеной скоростью. Тридцать пять процентов… пятьдесят… семьдесят!

Невероятно. Вот это эффект. Спасение от смерти такого уровня дает больше Живы, чем десять обычных благодарностей. Почти полный Сосуд за один раз!

Или здесь еще играла роль, что моими действиями была спасена не одна жизнь, а сразу три. Если считать детей Лилии. Проклятье знает толк в благодарности. Кто его разберет, за что конкретно оно раздает столько Живы.

Но эта теория казалась мне вполне жизнеспособной.

Слабость мгновенно отступила как утренний туман. Зрение прояснилось, руки перестали дрожать. Я выпрямился, отпуская руку графа:

— Спасибо, я в порядке.

— В порядке⁈ — Бестужев смотрел на меня как на воскресшего мертвеца. — Вы только что… вы… как вы это сделали⁈

— Восточная медицина, — пожал я плечами. — Древние техники. Управление праной.

— Не врите мне! — он схватил меня за плечи. — Я видел всякое, но это… Вы заставили ее дышать, просто держа руки! Это невозможно!

Очень даже возможно, если ты некромант. Но тебе об этом знать необязательно.

— Остаток второго пакета поддайте медленнее, — я переключился на медицинские указания, уходя от неудобных вопросов. — Капельно, сорок капель в минуту. И добавьте дексаметазон — синтетический гормон — восемь миллиграммов внутривенно. Снимет остаточный отек.

— Есть! — Раиса Павловна сразу начала регулировать капельницу.

Доктор Мельников подошел ко мне. В его глазах больше не было презрения или злости — только профессиональное уважение пополам с изумлением:

— Доктор Пирогов, я… я должен извиниться. За свое поведение. За сомнения. Вы были абсолютно правы.

— Бывает, — я пожал плечами. — НАО — редчайшее заболевание. Многие врачи за всю карьеру не встречают.

— Но как вы так быстро поставили диагноз? За секунды!

— Ключевые признаки были очевидны. Рецидивирующие отеки в анамнезе — она сама сказала. Неэффективность антигистаминных — тоже ее слова. Бледный плотный отек без гиперемии и зуда. Отсутствие бронхоспазма и крапивницы. Все указывало на НАО.

— Блестяще, — Мельников покачал головой. — Просто блестяще. А я… я чуть не убил ее адреналином.

— Не вы первый, не вы последний. По статистике, тридцать процентов пациентов с НАО умирают от неправильного лечения при первом серьезном приступе.

— Тридцать процентов! — ужаснулся Петров. — Это же каждый третий!

— Именно. Поэтому так важна правильная диагностика. Кстати, нужно взять анализы. Уровень C1-ингибитора, C4-компонент комплемента. И генетический тест на мутации.

— Запишу, — Соколова достала блокнот. — А лечение? Что дальше?

— Острый приступ купировали. Но нужна профилактика. Даназол, анаболический стероид, по двести граммов в день — увеличивает синтез C1-ингибитора печенью. Или транексамовая кислота, это антифибринолитик, по грамму три раза в день.

— А специфические препараты? — спросил Мельников. — Вы говорили про Беринерт?

— Дорого. Очень дорого. Одна доза — пятьдесят-сто тысяч рублей. Для профилактики нужно две дозы в месяц минимум.

— Сто тысяч⁈ — ахнула Маша. — За одну ампулу⁈

— Рекомбинантный человеческий белок. Сложнейшее производство. В Российской Империи не делают, везут из Китая.

— Я оплачу, — вмешался граф. — Сколько нужно — столько и оплачу. Лилия Павловна — ценнейший сотрудник. И мать двоих детей.

И женщина, которая знает, где у тебя скелеты в шкафу. Такими не разбрасываются.

Пока медсестры перекладывали Лилию на каталку для транспортировки в палату, вокруг меня собралась толпа врачей. Новость о чудесном спасении уже разлетелась по клинике.

— Доктор Пирогов! — подбежал молодой врач, которого я раньше не видел. — Я Сергей Витальевич, заведующий диагностическим отделением! Это было потрясающе! Как вы определили НАО так быстро?

— Опыт, — уклончиво ответил я.

— А эта техника… как вы назвали… тибетская? Где можно научиться?

— В Тибете, — я сохранял серьезное лицо. — Монастырь Ганден. Но они берут не всех. Нужно пройти испытания.

— Какие испытания?

— Медитация в ледяной воде, хождение по углям, левитация…

Я веселился. А почему нет? Пациент спасен. Живы получено с лихвой, можно и побаловать себя.

Несу полную чушь. Но чем абсурднее ложь, тем охотнее в нее верят.

— Невероятно! — врач смотрел на меня как на гуру. — А вы не могли бы провести мастер-класс? Для наших врачей!

— Возможно. Поговорим позже.

Наконец Лилию увезли в реанимацию для наблюдения. Толпа врачей разошлась по своим делам, обсуждая увиденное. В коридоре остались только мы с графом.

Он смотрел на меня странным взглядом — смесь восхищения, уважения и суеверного страха.

— Пирогов, — наконец произнес он. — Пойдемте в мой кабинет. Нам нужно поговорить.

В кабинете он первым делом направился к бару. Достал графин с виски, налил себе полный стакан и выпил залпом, как воду.

— Хотите? — предложил он, наливая второй.

— Теперь можно, — я взял стакан.

После такого напряжения алкоголь был почти медицинской необходимостью. Виски обжег горло, но приятно расслабил мышцы. Я откинулся в кресле, чувствуя накатывающую усталость — обычное последствие адреналинового выброса.

— Пирогов, — граф сел напротив, не сводя с меня глаз. — Вы который раз повергаете меня в шок. Сначала за пять минут раскрыли мою финансовую схему. Потом спасли Лилию от верной смерти. Причем спасли так… так… У меня нет слов!

— Я просто делал свою работу.

— Не скромничайте! Вы — гений! Настоящий, черт возьми, медицинский гений! Я видел многих врачей, лучших в стране! Но такого… ТАКОГО не видел никто!

Он встал, подошел к сейфу, встроенному в стену. Набрал длинный код, повернул массивную ручку. Достал папку в кожаном переплете.

— Знаете, что это?

— Понятия не имею.

— Договор на передачу клиники «Новая заря». Я составил его еще вчера вечером, после разговора с Анной. На всякий случай. Все, что нужно — ваша подпись.

— Граф, я еще не дал окончательного согласия…

— А теперь дадите! — он стукнул кулаком по столу с такой силой, что подпрыгнула чернильница. — И знаете почему?

— Почему?

— Потому что если вы НЕ возьметесь за эту клинику, я сойду с ума! — он говорил абсолютно серьезно. — Повешусь от отчаяния! Или уйду в запой на месяц! Или в монастырь! В тот самый, тибетский!

Я рассмеялся:

— Это шантаж, граф?

— Это ультиматум! Святослав, вы только что на моих глазах совершили невозможное! Вы воскресили человека! Ну, почти воскресили! Вернули с того света! Если вы способны на ТАКОЕ, то уж с какой-то убыточной клиникой точно справитесь!

— Медицина и бизнес — разные вещи.

— Чушь! — он махнул рукой. — И то, и другое требуют умения видеть то, что не видят другие! Находить нестандартные решения! Думать на три шага вперед! У вас все это есть!

Он придвинул договор ко мне:

— Условия прежние. Клиника переходит в вашу полную собственность после года успешной работы. Мои пять миллионов возвращаете в течение пяти лет, без процентов. Полная автономия в управлении — нанимаете и увольняете кого хотите. Начальный бюджет: миллион на реорганизацию и ремонт.

— Миллион? Вы же говорили пятьсот тысяч, — напомнил я.

— Это было до того, как вы спасли Лилию. Теперь миллион. Не спорьте — я не отступлю.

Я взял ручку, но не торопился подписывать:

— У меня есть условие.

— Какое? Два миллиона? Три?

— Нет. Лилия Ростова становится еще и моим медицинским консультантом. С сохранением ее зарплаты от вас.

— Согласен! Конечно! Она прекрасный специалист! Что еще?

— Еще… — я задумался. — Право привлекать любых специалистов по моему выбору. Без согласования с вами.

— Да хоть Папу Римского привлекайте, если он в медицине разбирается! Согласен на все!

Это. Было. Максимально. Странно.

Однако такой карт-бланш был огромным соблазном. И я не был бы Архиличем, если бы не проверил, куда он ведет. А вдруг Бестужев — в чем я сильно сомневаюсь — все-таки искренен в своих словах?

Но ничего, главное, что я буду готов к любому развитию событий. Уж очень интересно знать, куда ведет эта дорожка.

Взял ручку и размашисто подписал договор.

Граф просиял, как ребенок на Рождество:

— Отлично! Прекрасно! Завтра с утра мой нотариус оформит все юридически! А сейчас это надо отметить!

— У меня еще пациенты в больнице… — напомнил я.

— Они могут подождать, — усмехнулся Бестужев.

— Вы уверены, что хотите, чтобы будущий руководитель «Новой Зари» так относился к пациентам?

— Да вы парень не промах! — расхохотался Бестужев. — Прошли проверку. Что ж, не смею задерживать.

Через пять минут черный седан, за рулем которого был Сергей, плавно мчал меня по улицам Москвы в «Белый Покров».

Виски графа тридцатилетней выдержки все еще циркулировал в моей крови. Я чувствовал характерное тепло в желудке, легкую расслабленность в мышцах и едва заметное замедление реакций. Алкоголь делал свое дело, растворяя напряжение прошедшего дня.

— Святослав Игоревич, — Сергей посмотрел в зеркало заднего вида, — к больнице подъезжаем. Минут пять, и будем на месте.

— Хорошо, Сергей. Спасибо за предупреждение.

Пять минут. Не могу же я заявиться в больницу, разя перегаром, как последний алкаш. Особенно после сегодняшнего триумфа.

Репутация полетит к чертям быстрее, чем Костомар разберется на части.

Я прикрыл глаза и сосредоточился на внутренних ощущениях. Активировал некромантское зрение, обратив его внутрь себя.

Картина была интересной — золотистые потоки Живы текли по венам и артериям, но в них плавали темные сгустки. Молекулы этанола — C₂H₅OH — выглядели как черные точки в золотой реке.

Нужно их расщепить. Превратить в воду и углекислый газ. По сути, провести ускоренное окисление без участия печеночных ферментов — алкогольдегидрогеназы и ацетальдегиддегидрогеназы.

Я призвал некромантскую энергию из Сосуда. Совсем немного — полпроцента. Больше не требовалось для такой деликатной работы.

Черные нити энергии смерти потекли из центра груди, распространяясь по кровеносной системе. Я визуализировал процесс — некромантская энергия обволакивает каждую молекулу спирта, разрывает химические связи, перестраивает атомы.

Ощущение было необычным. Словно по венам пробежал холодный ветер, выдувая алкогольный туман из мозга.

Тепло в желудке сменилось прохладой, расслабленность — трезвой собранностью.

Процесс занял около тридцати секунд. Я открыл глаза и глубоко вдохнул. Никакого запаха алкоголя. Проверил пульс — ровные семьдесят два удара в минуту, как у трезвого человека.

Семьдесят процентов в Сосуде. Ничего не потратил на отрезвление. Неплохая цена за мгновенную детоксикацию. Интересно, сколько бы алкоголики заплатили за такую услугу?

— Святослав Игоревич, — Сергей снова посмотрел в зеркало, — вам нехорошо? Вы как-то резко побледнели.

— Все в порядке, Сергей, — я улыбнулся. — Просто прокручиваю в голове события дня. Многое произошло.

Клиника «Новая заря». Тридцать два койко-места. Текущие убытки — триста тысяч рублей в месяц. Это три миллиона шестьсот тысяч в год. Граф вложил пять миллионов и не смог вывести в плюс.

Но граф — бизнесмен, а не медик. Он не понимает специфики. Для него клиника — это просто бизнес-единица. Для меня же — источник Живы.

Посчитаем. Тридцать две койки, средняя занятость в клиниках — семьдесят процентов. Это двадцать два пациента постоянно. Средний срок госпитализации — десять дней. Значит, оборот — шестьдесят шесть пациентов в месяц.

Если хотя бы половина будет искренне благодарна за лечение — это тридцать три порции Живы ежемесячно. По три процента каждая в среднем — сто процентов в месяц. Полный Сосуд каждый месяц гарантированно.

— Приехали, Святослав Игоревич, — Сергей остановил машину у главного входа больницы.

— Спасибо, Сергей.

Больница «Белый Покров» встретила меня привычной атмосферой — гул голосов, скрип каталок по кафелю. Вечерняя смена уже заступила, в коридорах было относительно спокойно.

Я едва успел сделать три шага от входа, как телефон взорвался трелью. На экране высветилось фото Анны Бестужевой — профессиональный портрет, где она выглядела как модель из глянцевого журнала.

Не теряет времени.

Я принял вызов.

— Свят! — ее голос был полон энтузиазма, как у ребенка, получившего долгожданный подарок. — Папа рассказал! Ты согласился! Клиника теперь твоя! Это же потрясающе!

— Технически она станет моей только через год, — педантично поправил я. — Если я выполню условия договора и выведу ее на самоокупаемость.

— Ой, да брось! — она явно махнула рукой, хотя я этого не видел. — Это же формальности! Главное — мы теперь деловые партнеры! А деловые партнеры обязаны обсуждать дела за ужином!

— Анна, я же уже говорил, что у меня…

— Стоп-стоп-стоп! — перебила она. — Никаких отговорок! Слушай внимательно и запоминай. Пункт первый — ты теперь совладелец бизнеса моего отца. Пункт второй — деловой этикет требует совместного ужина для обсуждения деталей. Пункт третий — отказ будет воспринят как неуважение к семье Бестужевых. Вопросы?

Манипулятивная стерва. Превратила личное желание в деловую необходимость. И это… восхищало. Да и формально она права. Протокол действительно предполагает совместную трапезу деловых партнеров.

— Деловая встреча в ресторане «Золотой фазан»? — скептически уточнил я. — Это же одно из самых дорогих и романтичных мест в Москве. Ты же там захочешь встречаться.

— А что такого? — невинно спросила она. — Отличное место для конфиденциальных переговоров! Отдельные кабинеты, никто не подслушает, официанты вышколены. Плюс кухня — мишленовская звезда! Ты же не ел нормально весь день?

Она была права. После завтрака я употреблял только виски графа. Желудок уже начинал выражать недовольство урчанием.

— С чего ты взяла? Шпионишь за мной? — чуть усмехнулся я.

— Папа рассказал! Говорит, ты отказался от закусок, только виски пил — всего стаканчик! Пьяный на работу поехал…

Проницательная девочка. И информирована отлично. Папаша ей все докладывает.

— Нет, я весь его выветрил, — усмехнулся я.

— Да ладно! Как? — удивилась Анна.

— Профессиональный секрет, — уклончиво ответил я.

— О, обожаю секреты! Расскажешь за ужином! И кстати, Свят… — ее голос стал серьезнее. — Мне действительно нужно обсудить с тобой кое-какие детали по клинике. Папа не все тебе рассказал. Есть… нюансы.

— Что за нюансы? — насторожился я.

— При встрече расскажу, — тут же сказала Анна.

Шантаж информацией. Умная девочка. Знает, как заставить мужчину прийти на свидание — пообещать важные сведения.

— Хорошо, — ответил я. — Во сколько?

— Восемь вечера! Столик на мое имя, скажешь администратору. И Свят… надень что-нибудь приличное. Это все-таки «Золотой фазан», дресс-код строгий.

— У меня только один костюм.

— Темно-синий? Который ты носил на приеме у отца? Пора бы обзавестись хотя бы вторым.

Она помнит, во что я был одет на приеме две недели назад? Забавно.

— Да, этот.

— Отлично подойдет! Он тебе очень идет. Подчеркивает цвет глаз.

Цвет глаз? Серьезно?

— Все, договорились! Восемь вечера, не опаздывай! И не вздумай отменять — я приеду за тобой сама и привезу силой! — сказав это, она отключилась.

Настойчивая, как танк. И хитрая.

Я убрал телефон. Информация о клинике может стать серьезным козырем. Если в клинике действительно есть скелеты в шкафу, лучше узнать о них заранее.

Я прошел в ординаторскую — в это время она обычно пустовала.

— Нюхль, выходи, — прошептал я.

Ящерица тут же выскочила наружу и уселась на моем плече.

— Ших? — Нюхль наклонил костяную голову, вопросительно глядя на меня.

— Найди мне пациента, — приказал я. — Того, кто действительно нуждается в помощи. Желательно что-то интересное, не банальную простуду или гастрит.

— Ших-ших! — костяная ящерица кивнула и спрыгнула с моей ладони.

Он побежал к двери, просочился в щель под ней и исчез в коридоре.

Теперь осталось только ждать. Пока есть время, нужно пользоваться моментом наполнять Сосуд Живой.

Я вышел из ординаторской и неспешно пошел по коридору, делая вид, что просто обхожу отделение. Нюхль бежал впереди, но держался в тени, прижимаясь к стенам. В полумраке вечернего освещения его костяная фигурка была почти невидима.

Он останавливался у нескольких дверей, принюхивался — хотя чем может нюхать скелет без носа, загадка — качал головой и бежал дальше.

Привередливый сегодня. Ищет что-то особенное.

У палаты номер двенадцать он задержался дольше обычного, даже поскреб дверь коготками, но потом отрицательно мотнул головой.

— Ших… — разочарованно прошипел он.

У палаты номер восемнадцать история повторилась.

Может, сегодня нет ничего интересного? Вечер пятницы, сложные случаи обычно поступают в начале субботы.

Нюхль поднялся по лестнице, и мы пришли в диагностическое отделение. Я прошел по коридору, стараясь ступать тихо. Нюхль юркнул вперед и спрятался за урной для мусора у двери кабинета.

У одной из дверей он вдруг замер. Зеленые огоньки в глазницах вспыхнули ярче, хвост выпрямился как стрела.

— Ших! Ших-ших! — он начал яростно скрестись в дверь когтями.

— Здесь? Уверен?

Огоньки вспыхнули еще ярче — знак абсолютной уверенности. Нюхль даже подпрыгнул от нетерпения.

— Что там такого особенного?

— Ших-ших-ШИХ! — он указал костяной лапкой на дверь, потом на меня, потом снова на дверь.

Очень взволнован. Последний раз такую реакцию я видел… еще в прошлой жизни.

Я толкнул дверь и вошел.

У диагностической кушетки стоял врач спиной ко мне.

На кушетке лежал пациент — мужчина лет пятидесяти с характерным желтоватым оттенком кожи.

Желтуха. Диагноз всплыл в мозгу на автомате. Но какая? Механическая — от закупорки желчных протоков? Паренхиматозная — от поражения печени? Или гемолитическая — от разрушения эритроцитов?

Врач склонился над пациентом, пальпируя живот:

— Болезненность в правом подреберье… Печень увеличена на четыре сантиметра… Край плотный, бугристый… Селезенка пальпируется…

Он выпрямился и начал делать записи в истории болезни, бормоча себе под нос:

— Билирубин общий сто двадцать микромоль на литр… норма до двадцати… Прямой восемьдесят… это две трети, значит, холестаз… АЛТ и АСТ повышены в три раза — аланинаминотрансфераза триста, аспартатаминотрансфераза двести восемьдесят… Щелочная фосфатаза пятьсот единиц при норме до ста двадцати…

Голос показался знакомым. Очень знакомым.

Черт, неужели это…

Врач закончил писать, отложил ручку и обернулся.

Мы оба замерли как изваяния.

— Волконский, — произнес я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Пирогов! — в его серых глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся интересом. — Какая неожиданная встреча.

Глава 11

В смотровой повисла гулкая тишина. Почти загробная.

Пациент на кушетке тяжело дышал, не обращая на нас внимания, а мы с Волконским продолжали стоять друг напротив друга. Он первым нарушил молчание, обведя кабинет насмешливым взглядом.

— Что привело тебя в мои скромные владения, Пирогов? — в его голосе звучала лёгкая аристократическая ирония. — Потерялся по пути из терапевтического отделения? Или решил лично убедиться, как работает настоящая, элитная диагностика?

Он пытается занять доминирующую позицию с помощью сарказма. Предсказуемо. Я не стал ввязываться в эту словесную дуэль. Игнорирование — лучший способ показать, что его мнение для меня не имеет никакого значения.

Я молча прошёл мимо него к кушетке. Пациент был в плохом состоянии.

Нюхль не ошибся. Это был именно тот «высокодоходный актив», который я искал.

— А вы всегда ставите неправильные диагнозы? — усмехнулся я. — Что на этот раз?

Волконский отложил анализы с видом шахматиста, поставившего мат в три хода:

— Диагноз очевиден. Острый токсический гепатит. Судя по уровню трансаминаз — тяжелой степени. Вероятно, медикаментозный или алкогольный генез.

Слишком поспешный вывод. Я незаметно активировал некромантское зрение на долю секунды.

Картина, которая открылась моему магическому взору, была необычной. Печень действительно была поражена — золотистые потоки Живы в ней превратились в хаотичный водоворот с темными вкраплениями некроза. Но это было не изолированное поражение.

Темные сгустки некротической энергии я видел по всему телу — в почках они выглядели как черные пятна на золотом фоне, в мышцах бедер и икрах — как темные нити, оплетающие мышечные волокна. Даже в мозговых оболочках мерцали зловещие темные искры.

Системное воспаление. Это не просто гепатит. Это генерализованная инфекция. Что-то попало в кровь и распространилось по всему организму.

— Медсестра, — Волконский уже начал диктовать назначения авторитетным тоном главного диагноста, — готовьте систему для внутривенной инфузии. Назначаю: глюкоза пять процентов — четыреста миллилитров как растворитель, Гептрал — это S-аденозилметионин, препарат для защиты печени нового поколения — шестьсот миллиграммов внутривенно капельно, Эссенциале форте — фосфолипиды для восстановления мембран гепатоцитов — пять миллилитров внутривенно струйно.

— Записываю, — Катя строчила в листе назначений.

— Также добавьте витамины группы В — тиамин сто миллиграммов, пиридоксин сто миллиграммов, цианокобаламин пятьсот микрограммов. И аскорбиновую кислоту грамм внутривенно — как антиоксидант.

Стандартная схема при гепатите. Но совершенно бесполезная, если мой диагноз верен.

— Подождите, — вмешался я. — Это не гепатит.

Волконский медленно, очень медленно повернулся ко мне. Его движение напомнило мне поворот башни танка, нацеливающейся на врага. В серых глазах плясали черти раздражения:

— Пирогов, — он произнес мое имя так, словно оно было ругательством. — Опять ты со своими гениальными гипотезами? Давай посмотрим факты, хорошо? Желтуха — есть, видишь? Печень увеличена — я только что пропальпировал. Трансаминазы зашкаливают — вот анализы, можешь сам посмотреть. Картина классическая, хрестоматийная для острого гепатита. Что тебе не нравится?

— Картина неполная, — возразил я, подходя ближе к пациенту. — Вы не собрали анамнез. Не спросили, где он был, что ел, чем занимался, с чем контактировал. В карте нет ни слова об употреблении алкоголя или приеме гепатотоксичных препаратов.

— И что? — Волконский скрестил руки на груди в оборонительной позе. — Пациенты часто скрывают употребление алкоголя. Стыдятся.

— Давайте спросим, — я повернулся к больному. — Простите, как вас зовут?

— Михаил Степанович, — ответил он.

— Михаил Степанович, вы употребляли алкоголь в последние две недели?

— Нет, доктор, — он покачал головой. — Я вообще не пью уже три года. Закодировался после того, как жена пригрозила разводом.

— А лекарства? Может, антибиотики, парацетамол в больших дозах?

— Ничего не принимал. Я вообще таблеток боюсь, только если совсем прижмет.

Я повернулся к Волконскому с видом прокурора, представляющего улику:

— Ни алкоголя, ни лекарств. Откуда тогда токсический гепатит?

— Может врать, — упрямился Волконский.

— Я не вру, доктор! — возмутился пациент.

— Посмотрите внимательнее, — я указал на голени пациента. — Видите эту сыпь? Мелкоточечная, из точечных кровоизлияний — это кровоизлияния в кожу. При гепатите такого не бывает.

Волконский нехотя взглянул:

— Это могут быть проявления тромбоцитопении — снижение количества тромбоцитов в крови на фоне печеночной недостаточности. Снижение синтеза факторов свертывания.

— А конъюнктивит? — я указал на глаза пациента. — Посмотрите — склеры не просто желтые. Сосуды инъецированы, конъюнктива гиперемирована. Это воспаление, а не просто отложение билирубина.

— Может быть, сопутствующая вирусная инфекция…

— И мышечные боли? — я легко надавил на икроножную мышцу пациента, и тот вскрикнул. — Видите? Резкая болезненность именно в икрах. Михаил Степанович, у вас болят мышцы?

— Очень болят, доктор! — подтвердил пациент. — Особенно ноги. Как будто их выкручивает.

Упрямый осел. Признал бы ошибку сейчас — сохранил бы лицо. Но нет, гордость не позволяет. Что ж, придется преподать ему урок.

— Моя интуиция, — я специально использовал это слово, зная, как оно бесит Волконского, — подсказывает не локальное поражение печени, а системное воспаление инфекционной природы. Мы лечим не ту болезнь.

Волконский закатил глаза так выразительно, что, казалось, увидел собственный затылок изнутри:

— Опять твои мистические пророчества? И какую же «ту» болезнь мы должны лечить, о великий провидец? — сарказм в его голосе можно было намазывать на хлеб вместо масла. — Может, это проклятие старого пирата? Или порча от черной кошки, перебежавшей дорогу в полнолуние? А может, его сглазила злая теща?

Медсестра хихикнула, но тут же закрыла рот ладошкой.

— Я ставлю на гепатит и точка, — отрезал Волконский. — Екатерина, не слушайте бред коллеги Пирогова. Начинайте капельницу, как я назначил!

Катя засуетилась, доставая из шкафчика систему для внутривенного вливания, флакон с глюкозой, ампулы с препаратами.

Она работала быстро и профессионально. Обработала локтевой сгиб спиртом, наложила жгут, попросила пациента «покачать кулачком». Вена вздулась, и медсестра ловко ввела катетер.

— Есть! — радостно объявила она, видя, как в катетере появилась кровь. — В вену попала с первого раза!

— Молодец, — похвалил Волконский. — Подключайте систему.

Катя присоединила капельницу, открыла зажим. Прозрачная глюкоза потекла по трубке, капля за каплей попадая в счетчик.

— Сорок капель в минуту установила, — доложила она.

— Хорошо. Теперь добавляйте Гептрал.

Волконский стоял рядом с видом полководца, выигравшего сражение. Он делал записи в истории болезни, периодически поглядывая на меня с плохо скрытым торжеством.

— Видите, Пирогов, — говорил он, не поднимая головы от документов, — медицина — это наука точная, как математика. Не нужны никакие мистические видения, тибетские практики и прочая эзотерика. Достаточно знать симптомы, уметь их правильно интерпретировать и следовать проверенным протоколам.

Он намекнул, что ему рассказали о произошедшем в клинике Бестужева, где я отговорился тибетскими техниками. Ведь некромантия в этом мире под запретом.

— Безусловно, — согласился я, внимательно наблюдая за пациентом. — Вопрос только в правильности интерпретации и выборе правильного протокола.

— О, не сомневайтесь, — Волконский самодовольно улыбнулся. — Я-то могу отличить гепатит от гастрита с закрытыми глазами.

Я заметил, как пациент слегка вздрогнул.

Сейчас ты пожалеешь о своей самоуверенности, Волконский.

И тут началось представление.

Михаил Степанович сначала слегка поежился, как будто в кабинете внезапно похолодало.

— Что-то холодно стало, — пробормотал он.

— Кондиционер, наверное, — рассеянно ответил Волконский, продолжая писать.

Но через десять секунд легкая дрожь превратилась в настоящий озноб. Пациента начало трясти так сильно, что кушетка заскрипела и начала подпрыгивать на своих ножках.

— Х-х-холод-д-дно! — стучал он зубами. — Т-так х-х-холод-д-дно! К-как в п-п-проруби!

Катя испуганно отскочила от кушетки:

— Михаил Сергеевич! Что с ним⁈

Волконский поднял голову от бумаг, и его глаза округлились от удивления:

— Что за черт… Озноб? Откуда?

Пациента колотило так сильно, что капельница раскачивалась на штативе. Зубы стучали с такой силой, что было слышно по всему кабинету — как кастаньеты в руках безумного музыканта.

— Реакция на препарат? — предположил Волконский, подскакивая к больному. — Аллергия на Гептрал?

— Но мы еще не успели его ввести! — возразила Катя. — Только глюкозу начали, и то всего миллилитров пятьдесят влилось!

— На глюкозу не бывает такой реакции! — Волконский был в замешательстве. — Это же просто сахар в воде!

— Это не реакция на препарат, — спокойно сказал я, оставаясь у стены. — Это потрясающий озноб. Характерен для бактериемии — массивного выброса бактерий в кровь.

— Чушь! — огрызнулся Волконский, но голос его дрогнул. — При гепатите может быть озноб! Это интоксикация!

— Может, — кивнул я. — Но не такой силы. Посмотрите — это не просто озноб. Это настоящая лихорадочная дрожь. Организм пытается поднять температуру экстренными методами.

— Бред! Температура не может…

Он не договорил.

Озноб прекратился так же внезапно, как начался. Михаил Степанович на секунду обмяк, перестав дрожать, и все подумали, что кризис миновал.

Но через мгновение его лицо из бледно-желтого стало красным, потом багровым, потом почти пурпурным.

— Жарко! — закричал он, начиная срывать с себя больничную рубашку. — Горю! Я горю! Снимите с меня все! Воды! Льда!

Он метался по кушетке как рыба на раскаленной сковороде, пытаясь сбросить даже простыню.

— Откройте окно! — кричал он. — Я сгораю заживо!

Катя инстинктивно приложила руку к его лбу и тут же отдернула:

— Ой! Он весь горит! Как печка!

Она схватила электронный термометр, приложила к виску пациента. Прибор пискнул, показывая результат.

— Сорок один и две! — в ужасе воскликнула она.

— Что⁈ — Волконский выхватил у нее термометр. — Это невозможно! Десять минут назад было тридцать семь и пять! Я сам мерил!

Он тряс прибор, как будто это могло изменить показания:

— Сломался термометр! Не может температура подняться на три с половиной градуса за минуту!

— Может, — спокойно прокомментировал я, наблюдая за развитием событий. — При септическом состоянии — заражении крови. Или при некоторых специфических инфекциях. Массивный выброс пирогенов — веществ, вызывающих лихорадку — может поднять температуру почти мгновенно.

— Но это же…

В этот момент Михаил Степанович вскрикнул так, что задрожали стекла в шкафах:

— НОГИ! Ноги ломит! АААА! Выворачивает! Как будто кости ломают!

Он схватился за икроножные мышцы обеими руками, его лицо исказилось гримасой нечеловеческой боли. Он буквально выгибался на кушетке, пытаясь найти положение, в котором боль была бы терпимой.

— Режет! Жжет! Выкручивает! — кричал он. — Сделайте что-нибудь! Я не могу!

— Миалгии, — прокомментировал я для Волконского, который стоял с открытым ртом. — Мышечные боли. Особенно выраженные в икроножных мышцах — весьма специфичный симптом. Запомните это, пригодится для диагноза.

Пазл складывается. Желтуха, миалгии с акцентом на икры, лихорадка с потрясающим ознобом. Осталось еще пара симптомов для полной картины. Интересно, появятся ли они?

— Анальгетики! — закричал Волконский. — Катя, кеторол внутримышечно! Нет, лучше трамадол!

— Какая дозировка? — Катя металась между пациентом и шкафом с лекарствами.

— Сто миллиграммов! Нет, пятьдесят! Черт, я не знаю!

Паника. Волконский потерял контроль. Его идеальная схема лечения гепатита рушится на глазах.

Волконский пытался удержать ноги пациента, чтобы осмотреть икры, когда Михаил Степанович вдруг закашлялся. Сухой, надсадный кашель сотрясал его тело.

И тут из носа потекла кровь.

Сначала это было несколько капель — они повисли на кончике носа, как рубиновые бусины. Потом капли слились в струйку. Алая кровь потекла из обеих ноздрей, капая на белую простыню.

— Кровь! — закричала Катя, и в ее голосе была настоящая паника. — У него носовое кровотечение!

— Тампоны! — заорал Волконский. — Марлевые тампоны! Быстро! И лед! Лед на переносицу!

Катя бросилась к перевязочному столику, роняя на пол упаковки бинтов. Руки у нее тряслись, и она никак не могла развернуть марлю.

Но кровотечение не ограничилось носом. Я заметил, что в месте, где стоял катетер, начал формироваться синяк — сначала маленький, с пятирублевую монету, потом все больше и больше. За тридцать секунд он превратился в огромный фиолетовый круг размером с блюдце.

— Гематома! — воскликнул я. — Посмотрите на руку!

Волконский повернулся и побледнел. На груди и руках пациента начали появляться мелкие точечные кровоизлияния — петехии. Они возникали прямо на глазах, как будто кто-то невидимый разбрызгивал красные чернила по коже.

— Геморрагический синдром! — голос Волконского поднялся до визга. — Но откуда⁈ Это ДВС-синдром⁈ Снижение количества тромбоцитов в крови⁈ Сепсис⁈

ДВС — диссеминированное внутрисосудистое свертывание. Когда система свертывания сходит с ума — сначала тромбы везде, потом кровотечения. Но это не ДВС. Картина другая.

Волконский метался по кабинету как тигр в клетке, выкрикивая противоречивые команды:

— Жаропонижающее! Парацетамол! Нет, стоп, нельзя, печень поражена! Анальгин! Тоже нельзя, кровотечение усилится! Кислород! Дайте ему кислород! Викасол! Викасол внутримышечно — витамин К, повысит свертываемость! Нет, подождите, может быть тромбоз! Черт, черт, ЧЕРТ!

Он схватился за телефон:

— Вызывайте реаниматолога! И гематолога! И инфекциониста! Всех вызывайте! У меня тут… я не знаю, что тут!

Полная паника. Волконский окончательно потерял контроль. Его прекрасная, логичная картина «простого токсического гепатита» рассыпалась за три минуты, как карточный домик.

И это глава ордена, который хочет захватить власть в клинике? Может, Свиридов там напутал чего?

Катя пыталась остановить носовое кровотечение тампонами, но кровь пропитывала марлю моментально. Михаил Степанович стонал от боли в ногах, метался от жара и захлебывался кровью.

— Мы его теряем! — кричала медсестра. — Что делать⁈

Пора вмешаться. А то еще немного, и ситуация станет критической.

Я отошел от стены, где наблюдал за развитием событий, и спокойно, не торопясь, подошел к кушетке. Мое спокойствие резко контрастировало с паникой Волконского и Кати.

— Отойдите, — сказал я медсестре. — Дайте мне место.

Она послушно отскочила, глядя на меня как на спасителя.

Я наклонился к Михаилу Степановичу, взял его за плечи, заставляя сфокусировать блуждающий взгляд на моем лице:

— Михаил Степанович, послушайте меня внимательно. Это очень важно для вашей жизни. Вспомните, где вы были две недели назад. Подумайте хорошо.

— Не… не помню… — бормотал он сквозь кровь и боль. — Голова кружится… умираю…

— Вы не умираете, — твердо сказал я. — Но мне нужна информация. Вспоминайте! Выезд на природу? Дача? Рыбалка? Были на рыбалке?

В его глазах мелькнул проблеск узнавания:

— Рыбалка… да… был на рыбалке…

— Отлично! — я крепче сжал его плечи. — Где? На каком водоеме?

— Озеро… под Клином… Дикое место… без людей…

— Хорошо! А вода в озере какая? Чистая? Прозрачная?

— Нет… мутная… заросшее все… камыши, тина…

— Вы в воду заходили? Купались? Или, может, упали?

— Лодка… — он с трудом вспоминал. — Лодка перевернулась… Старая была… Я в воду упал… наглотался… фу, какая гадость была…

— А рядом с озером что? Постройки какие-то? Фермы?

— Ферма… да… заброшенная… Коровник старый… все разрушено… Крысы там… много крыс…

Последний кусочек пазла встал на место. Заросшее озеро, заброшенная ферма, крысы, падение в воду. Классическая эпидемиологическая картина!

Я выпрямился и повернулся к Волконскому, который стоял с телефонной трубкой в руке, застыв как соляной столп:

— Можете не вызывать реаниматологов. И гематолога тоже. Вызовите лучше медсестру процедурного кабинета с антибиотиками. Нужен пенициллин. Десять миллионов единиц. Внутривенно. Немедленно.

Волконский уставился на меня, и его глаза были размером с блюдца:

— Пенициллин⁈ — его голос сорвался на фальцет. — Ты с ума сошел⁈ ДЕСЯТЬ МИЛЛИОНОВ единиц⁈ Это же лошадиная доза! От чего, черт возьми⁈

— От того, что убивает его прямо сейчас, — я говорил спокойно, четко, чеканя каждое слово как монеты. — Давайте соберем клиническую картину. Желтуха — есть. Миалгии, особенно выраженные в икроножных мышцах — есть. Геморрагический синдром — начался. Поражение почек — анурия, прекращение мочеобразования — начнется через час, можете проверить. Еще через два часа — полиорганная недостаточность и смерть.

— Но ЧТО ЭТО⁈ — Волконский был на грани истерики.

Глава 12

Волконский был загнан в угол.

Его мир, построенный на чётких протоколах и вере в собственную непогрешимость, рухнул. Искал спасения, но не находил. Пора было бросить ему спасательный круг. С привязанным к нему камнем моей правоты.

— Болезнь Вейля, — я произнёс это тихо, но так, чтобы каждое слово звучало как удар гонга в наступившей тишине. — Лептоспироз — тяжёлая форма инфекционного заболевания с поражением печени и сосудов. Возбудитель — тонкая, извитая бактерия, похожая на спираль. Спирохета, если точнее.

Волконский смотрел на меня с абсолютным недоумением, как будто я заговорил на древнешумерском.

— Лепто… спироз⁈ Но это же… это же… — пробормотал он.

— Редкое заболевание, да, — кивнул я. — Заболеваемость в Российской Империи — один-два случая на сто тысяч населения в год. В столичном регионе — не более десятка случаев в год. Поэтому ты и не подумал о нём. Оно не входит в стандартный алгоритм дифференциальной диагностики желтухи. Ты искал «лошадь», а сюда прискакала «зебра». Экзотическая, полосатая, смертельно опасная «зебра».

— Но как… откуда… — бормотал он, его мозг, очевидно, не мог связать симптомы с реальностью.

— Классический эпидемиологический анамнез, который ты не собрал, — я начал объяснять, как студентам на лекции. — Лептоспиры — это зооноз, то есть инфекция, передающаяся от животных. Резервуар обитания — почки грызунов. Крыс, мышей. Они выделяются с мочой в окружающую среду, попадают в воду стоячих водоёмов. Человек контактирует с заражённой водой — купается, падает, как наш пациент. Лептоспиры проникают через микротравмы кожи или неповреждённые слизистые. Инкубационный период — от четырёх до четырнадцати дней. У нашего пациента — ровно две недели с момента рыбалки. Идеальное совпадение.

— Но симптомы…

— Классическая двухволновая лихорадка и триада болезни Вейля, которую ты сейчас наблюдаешь. Желтуха — поражение клеток печени. Кровоточивость — поражение внутренней выстилки капилляров. И острая почечная недостаточность — некроз почечных канальцев, которая разовьётся в ближайшие часы. Плюс характерные только для этой болезни мышечные боли в икроножных мышцах.

Волконский медленно, как в замедленной съёмке, опустился на стул. Всё его высокомерие, вся самоуверенность испарились.

— Смертность… — прошептал он, как будто от жизни этого человека зависела его дальнейшая карьера.

— Без лечения при такой форме — до сорока процентов, — безжалостно добил я его. — С адекватным лечением антибиотиками — пять-десять процентов. Но ключевое слово — адекватной. И своевременной. Терапия наиболее эффективна в первые четыре-пять дней от начала желтушного периода. У нас — третий день. Окно возможностей ещё открыто. Но оно уже стремительно закрывается.

— Но почему пенициллин? И почему такая доза? — он задал вопрос не из любопытства, а чтобы убедиться, что я знаю, что делать дальше.

— Лептоспиры чувствительны к пенициллину. Это их ахиллесова пята. Но при тяжёлой форме с массивным присутствием бактерий в крови нужны мегадозы, чтобы создать ударную концентрацию в крови и тканях. Стандартная схема — десять-двенадцать миллионов единиц в сутки. Золотой стандарт. Можно использовать цефтриаксон или доксициклин, но пенициллин — надёжнее.

Волконский сидел, уставившись в пустоту. Он был раздавлен.

В его глазах читался внутренний конфликт. Гордость аристократа, который никогда не признаёт ошибок, сражалась с долгом врача.

Признать мою правоту — значит признать своё полное поражение, уничтожить своё эго. Но не признать — означало сознательно убить пациента.

Давай, Волконский. Сделай выбор. Покажи мне, что в тебе есть хоть что-то, кроме спеси.

Тишина в кабинете была оглушительной. Слышно было только хриплое дыхание Михаила Степановича и капанье крови на пол.

Наконец Волконский поднял голову. В его глазах больше не было гордости — только усталость и решимость.

— Катя, — его голос был хриплым, — пенициллин. Десять миллионов единиц. Разведи в двухстах миллилитрах физиологического раствора. Вводить внутривенно капельно за тридцать минут.

— Есть! — Катя, которая всё это время стояла, замерев от ужаса, сорвалась с места и побежала к двери.

— И вызови инфекциониста! — крикнул ей вслед Волконский. — Пациента нужно изолировать. Лептоспироз заразен, хоть и не передается от человека к человеку напрямую.

— И возьми кровь на реакцию микроагглютинации с живыми культурами лептоспир, — добавил я. — И на ПЦР, если есть возможность. Для официального подтверждения диагноза.

Через пятнадцать минут Михаилу Сергеевичу уже капали пенициллин.

Носовое кровотечение удалось остановить тугой тампонадой, температура начала медленно ползти вниз после литической смеси — анальгина с димедролом.

Боли в икрах немного стихли после введения трамадола.

Экстренный анализ мочи, который принесла запыхавшаяся лаборантка, подтвердил мои худшие опасения: белок в моче — три грамма на литр, микроскопические «слепки» почечных канальцев, говорящие об их повреждении, скрытая кровь в моче.

Классические признаки лептоспирозного поражения почек. Всё как по учебнику.

— Ты прав, — тихо сказал Волконский, когда мы остались вдвоем в палате. Он сидел, ссутулившись, и выглядел на десять лет старше. — Это действительно лептоспироз. Все сходится. Я отправил кровь на серологию — РМА и РМАЛ. Но это формальность. Клиническая картина однозначная.

— Бывает, — я пожал плечами, наливая себе чай из электрочайника. Великодушие победителя — лучший способ закрепить победу. — Редкие болезни потому и редкие, что мы о них забываем.

— Дело не в этом, — Волконский смотрел в окно, где уже зажигались вечерние огни Москвы. — Ты увидел системную картину, а я зациклился на печени. Ты собрал эпидемиологический анамнез, а я поленился. Ты остался хладнокровен, а я запаниковал.

Неожиданно.

Он не оправдывается, а анализирует. Это признак не просто ума, а силы. Он опаснее, чем я думал. Сломленный враг — безопасный враг. Враг, который учится на своих ошибках — это будущая угроза.

— Все мы ошибаемся, — дипломатично сказал я. — Важно вовремя признать ошибку.

— Нет, ты не понимаешь, — он повернулся ко мне, и в его глазах я увидел холодный блеск исследовательского интереса. — Я наблюдал за тобой. Ты ЗНАЛ, что это лептоспироз еще до того, как начался криз. Ты просто ждал, пока симптомы проявятся, чтобы подтвердить свою правоту. Как?

— Опыт, — уклончиво ответил я.

— Чушь. Я изучил твою биографию. Ты первый год в этой клинике. Откуда у тебя такой опыт? Откуда эта способность видеть то, что не видят другие?

Потому что я вижу потоки Живы. Вижу, как болезнь пожирает жизненную силу. Вижу смерть в её зародыше. Но тебе этого знать необязательно.

— Может, я просто талантлив, — улыбнулся я.

— Это не талант, — Волконский покачал головой. — Это что-то другое. И я выясню, что именно. Считай это моим профессиональным вызовом — разгадать загадку доктора Пирогова. Потому что ты уже не первый раз уделываешь меня.

— Флаг тебе в руки, — я допил чай. — Удачи в расследовании.

— Но сначала, — он встал и протянул мне руку, — спасибо. За пациента. И за урок. Ты не дал мне его убить.

Я пожал его руку.

— Не за что. Мы коллеги, — кивнул я.

Волконский вышел. А я наклонился к Михаилу Сергеевичу. Он смотрел на меня влажными глазами

— В-вы узнали правильную болезнь. Спасибо вам, доктор Пирогов. Спасибо огромное. Я… я не знаю, как отблагодарить… — пробормотал пациент.

И в этот момент меня накрыло.

Волна Живы, мощная и чистая, как горный поток, хлынула от пациента в мой Сосуд. Это была не просто благодарность — это была БЛАГОДАРНОСТЬ с большой буквы.

Благодарность человека, который заглянул в лицо смерти, увидел разверстую пасть преисподней и был вытащен обратно в последнюю секунду.

Золотистая энергия текла от него ко мне невидимой рекой, наполняя резервуары некромантской силы. Я чувствовал, как Сосуд наполняется, как возвращаются силы, как обостряются чувства.

Восемьдесят пять… девяносто процентов!

Двадцать процентов за один раз — это было хорошим показателем. Пациент был действительно на волосок от смерти. Болезнь Вейля без лечения убивает в сорока процентах случаев, а с его скоростью развития осложнений — скорее, в шестидесяти.

Проклятье знает толк в пополнении сосуда.

Чем ближе к смерти был пациент, тем сильнее его благодарность. Ценность жизни познается, только когда ее почти теряешь. Интересно, сколько бы Живы дал полностью мертвый и воскрешенный? Сто процентов? Двести?

Хотя это академический вопрос. Я еще не настолько силен, чтобы воскрешать мертвых. Пока.

Надо будет это проверить в ближайшее время. Как раз сейчас смогу заполнить сосуд и расширить свои силы.

Выйдя из больницы через пятнадцать минут, я обнаружил Сергея на привычном месте — у главного входа. Он стоял, прислонившись к черному седану представительского класса, и читал вечернюю газету.

— Святослав Игоревич! — он быстро сложил газету. — Едем? Домой?

— Да, Сергей, домой. День был утомительный.

Я сел на заднее сиденье. Машина плавно тронулась, выезжая на вечернюю московскую улицу.

Откинулся на сиденье, размышляя о странном поведении Волконского. Его резкая смена настроения — от откровенной враждебности к восхищению и предложению сотрудничества — была слишком театральной, чтобы быть искренней.

Это определенно игра. Волконский что-то задумал. Но что именно?

Вспомнились все детали нашего противостояния. Сначала он пытался унизить меня, показать свое превосходство. Потом медицинская дуэль. Он залег на дно и теперь вдруг — полный разворот на сто восемьдесят градусов.

Стоп. А что если это была проверка?

Мысль пришла внезапно, но чем больше я думал, тем логичнее она казалась.

Волконский специально провоцировал меня. Тестировал мои знания, проверял характер, наблюдал, как я реагирую под давлением. Ставил заведомо неправильный диагноз, чтобы посмотреть, буду ли я спорить или промолчу.

И я прошел тест. Доказал, что разбираюсь в медицине, остаюсь спокойным в кризисной ситуации и не боюсь противостоять авторитетам.

Умно. Он изучал меня, как препарат под микроскопом.

Если он хочет захватить «Белый Покров», то такой актив, как я, на его стороне будет неоценим.

Что ж, пока просто понаблюдаю. Посмотрю, что он будет делать дальше. Если начнет копать слишком глубоко — придется принимать меры. Если будет вести себя разумно — посмотрим, куда это заведет.

Но сильно развернуться в этой клинике я ему не дам.

Дом встретил меня теплом, уютом и запахом жареной картошки с луком. На кухне гремела посуда, и я услышал знакомое ворчание:

— Я ем грунт! Я ем грунт! — Костомар стоял у плиты, размахивая деревянной ложкой. Его интонация явно выражала недовольство долгим ожиданием.

Я прошел на кухню и остановился в дверном проеме. Костомар стоял в фартуке. Зрелище было настолько нелепым, что я едва сдержал смех.

— Я ем грунт! — он обернулся, и было понятно, что он спрашивает, где я пропадал.

— Извини, сложный случай был. Лептоспироз. Плюс новая клиника. Ох, чего сегодня только не было, — вздохнул я.

— Я ем грунт? — вопросительная интонация и наклон головы.

— Нет, не заразно. Можешь не волноваться.

— Я ем грунт, — фыркнул он и указал на стол.

На столе был настоящий пир — золотистая картошка с грибами, котлеты, салат. Я сел и взял вилку.

— Вкусно, — искренне похвалил я. — Спасибо.

— Я ем грунт! — гордо выпрямился Костомар.

Из угла материализовался призрак:

— Святослав! Наконец-то! А то Костомар весь вечер ворчал! «Я ем грунт» да «я ем грунт» — раз двадцать повторил! Уже начинаю уставать.

— Я ем грунт! — возмущенно ответил Костомар Ростиславу.

— Сам ты грунт! — парировал Ростислав. — Святослав, мне нужно на задание? Совсем заскучал! Даже паука в подвале замучил!

— Я ем грунт! — поддержал Костомар, и по его жестам было ясно, что он тоже хочет размяться.

Проблема. Два магических существа с избытком энергии.

— Потерпите. Скоро будет новая клиника. Там как раз понадобится ваша помощь, — обозначил я.

— Я ем грунт? — оживился Костомар, изображая руками что-то вроде переноски тяжестей.

— Да, сможешь помогать с тяжелой работой, и не только. Позже расскажу.

— А я буду летать и пугать воров! — радостно воскликнул Ростислав.

Надо бы загородный дом купить. Пусть Костомар грядки копает — он не устает. А призрак дом охраняет. Бегает там по лужайке. Все лучше, чем в четырех стенах.

Представил эту картину и улыбнулся.

— Я ем грунт? — подозрительно спросил Костомар, заметив мою улыбку.

— Думаю о будущем. Может, дом за городом куплю.

— Я ем грунт! — радостно воскликнул Костомар, и его жесты явно изображали копание земли.

— С подвалом! — добавил призрак.

Утро встретило меня серым небом и моросящим дождем. Типичная московская погода — промозглая, сырая, депрессивная. Но настроение у меня было отличное — девяносто процентов в Сосуде давали ощущение силы и уверенности.

Почти полный запас. Я шагал по больничному коридору. Еще немного, и можно будет переходить на новый уровень силы.

В ординаторской уже собрался весь коллектив терапевтического отделения.

Варвара стояла у окна, проверяя список назначений. При моем появлении она подняла глаза и слегка улыбнулась. В этой улыбке было что-то личное и интимное.

Нужно с ней поговорить. Объяснить, что служебные романы — плохая идея. Хотя кого я обманываю? Она не послушает.

Костик сидел в углу и дожевывал огромный бутерброд с колбасой. Крошки падали на его халат, но он их не замечал, увлеченный процессом поглощения пищи.

— Привет, Святослав! — радостно помахал он свободной рукой. — Слышал, ты вчера лептоспироз диагностировал! Это же супер-редкая болезнь!

— Не такая уж редкая, — спокойно ответил я.

— Да брось! — он чуть не подавился от возбуждения. — Один случай на сто тысяч! Это как в лотерею выиграть, только наоборот!

Марина, молодая новенькая ординаторка, сидела в углу и что-то быстро записывала в блокнот. Подняла голову, увидела меня и тоже улыбнулась:

— Доктор Пирогов! А правда, что Волконский перед вами извинялся? Говорят, он чуть ли не на колени встал!

— Слухи преувеличены, — уклончиво ответил я. — Мы просто обсудили диагноз.

— Ага, обсудили, — хмыкнул Костик. — Катька из процедурного рассказывала — он аж позеленел, когда понял, что ошибся!

Ровно в восемь утра дверь открылась, и вошел Рудаков.

Но это был уже совсем другой Рудаков.

Исчезла напыщенность, пропала самоуверенная ухмылка. Он выглядел собранным, деловым, даже халат застегнут на все пуговицы — обычно он ходил нараспашку, демонстрируя дорогую рубашку.

— Доброе утро, коллеги, — начал он без обычных витиеватых предисловий. — Планерка будет короткой. Начнем с палат.

Все переглянулись. Обычно Рудаков начинал с пятнадцатиминутной лекции о важности дисциплины, ответственности и прочих банальностей.

— Палата номер один, — он открыл журнал. — Петров Иван Семенович, шестьдесят два года. Инфаркт миокарда, третий день после приступа. Состояние стабильное, осложнений нет. Продолжаем антикоагулянты, бета-блокаторы, наблюдение.

Все переглядывались, явно не ожидая такой смены поведения руководителя. После моей вчерашней выволочки он сильно исправился. Это хорошо.

— Палата номер два, — он перелистнул страницу. — Сидорова Мария Петровна, сорок восемь лет. Внебольничная пневмония, правосторонняя, нижнедолевая. Антибиотикотерапия дает эффект, температура снижается, хрипы уменьшаются. Продолжаем антибиотик широкого спектра действия.

Он быстро, четко, по существу прошелся по всем тридцати двум пациентам отделения. Никаких лирических отступлений, никаких нравоучений, никаких историй из своей практики.

— Новые поступления, — продолжил Рудаков. — Ночью поступили двое. Карпов, тридцать пять лет, острый аппендицит — отправлен в хирургию, прооперирован, осложнений нет. Белова, семьдесят один год, гипертонический криз — купирован в реанимации, переведена к нам для дальнейшего наблюдения.

Планерка заняла всего десять минут вместо обычных тридцати-сорока.

— Вопросы? — спросил Рудаков.

Все молчали, пораженные такой трансформацией.

— Если вопросов нет, приступаем к работе. Глафира Степановна, зайдите ко мне через час, обсудим закупку лекарств. Остальные — по палатам.

Он кивнул и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Как только дверь за Рудаковым закрылась, ординаторская взорвалась шепотом, как улей потревоженных пчел.

— Что это было? — изумленно выдохнула Глафира Степановна. — Это точно наш Рудаков?

— Может, подменили? — предположила Марина. — Инопланетяне похитили, а это клон?

— Или таблетки какие принял, — добавила Варвара. — Антидепрессанты или транквилизаторы.

— Может, жена пригрозила разводом? — высказал версию Костик. — За болтливость и занудство?

— У него нет жены, — напомнила Глафира Степановна. — Он холостяк.

— Тогда начальство пригрозило увольнением?

Костик откашлялся, привлекая внимание:

— А я знаю, что случилось!

Все повернулись к нему.

— Ну? — нетерпеливо спросила Варвара. — Не тяни!

Костик сделал театральную паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием:

— На него просто подействовал вчерашний разговор с нашим Святом. Он вообще вчера в туалете плакал и мамочку звал. Я сам слышал.

Вот умеет он приврать. Ну это ладно.

Все тут же зашушукались и начали ликовать.

— Это победа! — говорила Глафира Степановна. — Наш Свят нас всех спас!

Все были с ней согласны.

В этот момент дверь открылась, и в ординаторскую вошла… Ольга.

Я узнал ее не сразу. Последний раз, когда я ее видел, она была при смерти — бледная, истощенная, с темными кругами под глазами. Проклятие высосало из нее почти всю жизненную силу.

А теперь передо мной стояла цветущая девушка, полная жизни и энергии.

— Оля! — первой воскликнула Варвара. — Ты вернулась!

— Ольга! — Глафира Степановна бросилась обнимать коллегу. — Как ты? Как здоровье? Мы так волновались!

— Олечка! — Костик вскочил, рассыпав крошки от бутерброда. — Ура! Наша красавица вернулась с больничного!

Только Марина смотрела и хлопала глазками.

Все окружили Ольгу, наперебой спрашивая о самочувствии, засыпая вопросами, трогая за руки, как будто проверяя, что она настоящая.

— Девочки, мальчики, спокойно! — смеялась Ольга. — Я в полном порядке! Даже лучше, чем была до болезни!

— А что с тобой было? — спросил Костик. — Никто точно не знает. Рудаков всем говорит — переутомление, но это же чушь!

— Это… сложно объяснить, — Ольга замялась. — Редкое заболевание. Энергетическое истощение.

Хороша формулировка. Технически правда — проклятие действительно истощало ее энергию. Но звучит как медицинский диагноз, а не как мистика.

И тут я заметил кое-что тревожное.

Ольга смотрела на меня.

Не просто смотрела — пожирала глазами.

В ее взгляде горел странный огонь — смесь благодарности, восхищения, обожания и чего-то еще. Чего-то, что заставило меня внутренне напрячься.

Только этого не хватало. Синдром спасителя в чистом виде. Пациентка влюбилась в врача, который ее вылечил.

Это даже в учебниках психиатрии описано — перенос положительных чувств на терапевта, смешение благодарности с романтическими чувствами. Обычно проходит через пару месяцев. Обычно.

Классика жанра. Она и до этого неровно дышала, а тут совсем с катушек слетела. Прямо как Варвара.

Я перевел взгляд на нее и увидел, что она тоже заметила, как Ольга на меня смотрит.

Лицо окаменело. Челюсти сжались, ноздри раздулись, в глазах полыхнула такая ревность, что, казалось, воздух вокруг нее нагрелся на несколько градусов.

Вот дерьмо. Любовный треугольник в отделении. Две женщины, готовые вцепиться друг другу в волосы из-за меня. А у меня еще Анна Бестужева на горизонте маячит.

Нужно срочно что-то с этим делать, пока они не устроили тут «Санта-Барбару» с выяснением отношений, битьем посуды и прочими женскими радостями.

Я уже собирался уходить, когда в дверь постучали.

Стук был робкий, неуверенный, словно человек за дверью сомневался, стоит ли вообще беспокоить.

— Войдите! — крикнула Глафира Степановна, отвлекшись от Ольги.

Дверь приоткрылась на пару сантиметров, и в щель просунулась голова.

Я едва не выронил историю болезни, которую машинально взял со стола.

Это был барон Михаил Долгоруков собственной персоной.

Что он тут забыл?

У него сегодня должна быть операция с Ильюшиным.

— Доктор Пирогов, — прошептал он хриплым, сломанным голосом. — Можно вас на минутку?

В его голосе звучало отчаяние, граничащее с паникой. Глаза бегали, не фокусируясь ни на чем конкретном — признак сильного стресса или страха.

Странно видеть такое от бывшего военного.

— Конечно, барон, — я встал. — Коллеги, извините.

Долгоруков поманил меня пальцем — жест был судорожный, почти истерический. Палец дрожал так сильно, что казалось: он пытается дирижировать невидимым оркестром.

Я вышел в коридор. Долгоруков огляделся — влево, вправо, даже вверх посмотрел, словно ожидал, что враги могут свалиться с потолка.

Убедившись, что коридор пуст, он вдруг схватил себя за волосы обеими руками. Его лицо исказилось гримасой абсолютного ужаса:

— СПАСИ МЕНЯ!

Глава 13

— Барон, выдохни, — сказал я, заметив, что он начинает синеть от недостатка кислорода. — Вдох-выдох. Медленно. Что случилось?

— Свят! — он схватил меня за рукав халата. — Я погиб! Окончательно и бесповоротно погиб!

— Это медицинский диагноз или фигура речи?

— Хуже! Это социальная смерть!

Ах да. Похоже, он все-таки последовал моему совету.

— Барон Долгоруков, — я использовал официальный тон, чтобы привести его в чувство. — Объясните внятно и по порядку, что произошло.

Он огляделся по сторонам, словно ожидая, что из-за угла выпрыгнет опасность:

— Я идиот, Свят! Полный, законченный, безнадежный идиот!

— Это самодиагностика? — уточнил я. — В Международной Классификации болезней такого диагноза нет. Есть олигофрения — или умственная отсталость, но ты под критерии не подходишь. Хотя еще минут пять такого поведения, и я начну находить симптомы этой болезни.

— Да хуже! — он всплеснул руками. — Вчера вечером я… я кинул клич!

— Клич? В больнице? Видимо, не боевой.

— Я написал всем знакомым! — простонал он. — Всем! Что лежу в больнице, что мне предстоит серьезная операция! Ну как ты и говорил.

— Логично. И что в этом плохого?

— А то, что откликнулись ВСЕ!

— Популярность — это же хорошо, — пожал я плечами.

— Не все, а ВСЕ ОНИ! — он смотрел на меня с ужасом человека, приговоренного к четвертованию. — Все мои… как бы это сказать…

— Кредиторы? — предположил я с усмешкой, хотя прекрасно понимал, о чем речь. Видеть его в таком состоянии было забавно.

— Хуже! Поклонницы!

Это неудивительно. Барон Долгоруков — молодой, богатый, титулованный, да еще и смазливый — лакомый кусочек для всех московских невест на выданье.

— И сколько их? — поинтересовался я.

— Как минимум десять! — он начал загибать пальцы. — Графиня Воронцова, княжна Оболенская, баронесса фон Штейн, купеческая дочь Золотарева — у нее отец миллионер, очень настойчивая девица. Потом сестры Веселовские — они близнецы, всегда ходят парой. Генеральская дочь Карпова, две фрейлины императрицы — не помню фамилий, они недавно ко двору приехали. И еще статс-дама Курагина!

— Статс-дама? — удивился я. — Но ей же лет сорок!

— Сорок два! — подтвердил барон. — Но она очень… целеустремленная. Говорит, что я напоминаю ей покойного мужа в молодости.

Десять женщин разного возраста и социального положения. И все хотят заполучить молодого барона. Прямо как в плохом водевиле.

— Ну и прекрасно, — пожал я плечами. — Будет кому принести тебе бульон после операции. И компот. И почитать вслух. Десять разных наложниц. Да большинство мужиков об этом даже мечтать не могут.

— Ты не понимаешь! — Долгоруков выглядел так, словно я предложил ему прыгнуть с крыши. — Они все друг друга НЕНАВИДЯТ!

— С чего бы это?

— Потому что каждая считает, что я принадлежу именно ей!

— А разве не так? — я прищурился. — Ты что, всем обещал жениться?

— Нет! — он запротестовал. — То есть… не совсем… может, немного флиртовал…

— Немного? — зная его, он преуменьшил. Сильно.

— Ну, может, чуть больше, чем немного. Но я не обещал! Почти не обещал! Во всяком случае, не всем!

Типичный ловелас. Играл с огнем со всеми подряд, раздавал авансы направо и налево, а теперь боится, что придется платить по векселям.

— Графиня Воронцова, — продолжал барон, — уверена, что между нами тайная помолвка. Я как-то раз в пылу момента сказал, что она могла бы быть прекрасной баронессой. Она восприняла это как предложение!

Графиня? Стать баронессой? Ну что за сюр? Хотя женщины на что только не пойдут из-за любви…

— А княжна Оболенская? — спросил я.

— С ней я танцевал четыре танца подряд на последнем балу! Четыре! По правилам этикета это практически объявление о помолвке!

— Баронесса фон Штейн?

— Я написал ей сонет! Правда, я был пьян и не помню, что там написал, но она хранит его у сердца и цитирует при каждой встрече!

— А купеческая дочь?

— Ее отец намекнул, что готов дать за неё миллион приданого. Миллион! Я сказал, что подумаю. Она решила, что я уже думаю в положительную сторону.

Он запутался в собственных любовных сетях. И теперь все нити сходятся в одной точке — в больничной палате.

— Так ложись на операцию и все, — предложил я. — Она же сегодня по плану, в десять утра. Ильюшин тебя оперирует — лучший хирург больницы. Извлечение инородных тел — для него рутинная процедура. Пока ты будешь под общим наркозом, девушки устанут ждать и разойдутся.

— Ага! — Долгоруков посмотрел на меня как на наивного ребенка. — Знаешь, сколько длится операция? Два часа максимум! А потом еще час-два отхождения от наркоза. Я очнусь в палате, а они вдесятером уже там! Устроят смертельную битву прямо над моей койкой! Морта-а-ал Комба-ат!

Я еле сдержал смешок.

— Преувеличиваешь, — качнул головой я.

— Нисколько! Ты не знаешь, на что способны женщины-соперницы! В прошлом году на балу у князя Голицына две графини подрались из-за какого-то гвардейского корнета. Прямо в танцевальном зале! Одна другой корсет разорвала! Лифчик, понимаешь? При всех гостях!

— И что было дальше? — мне уже стало интересно.

— Обе упали в обморок от стыда. Потом уехали в свои имения и полгода в свете не показывались. А корнет женился на третьей — на дочери банкира.

Аристократические разборки. Хуже рыночных торговок. Те хоть за товар дерутся, а эти — за иллюзии.

— Короче, — барон схватил меня за обе руки, — им вообще нельзя встречаться! Категорически! Я не ожидал, что они ВСЕ РАЗОМ нагрянут! Думал, по одной придут, в разные дни, можно будет маневрировать!

— А они скоординировались?

— Нет! Каждая думает, что будет единственной! Но все решили приехать именно сегодня, с утра! Чтобы, цитирую, «поддержать в трудную минуту»!

Я посмотрел на часы — половина девятого. До операции час с небольшим. Барону еще самому нужно подготовиться.

— И когда они должны приехать? — уточнил я.

— Первые уже едут! Графиня Воронцова написала, что выехала в восемь! До больницы от ее дома полчаса езды! Остальные тоже с минуты на минуту!

Я посмотрел на барона — бледного, трясущегося, с безумным взглядом загнанного зверя — и понял, что нужно срочно что-то делать. Иначе он либо сбежит из больницы, сорвав операцию, либо получит нервный срыв. А осколки в мягких тканях сами себя не вырежут. И Сосуд сам себя не наполнит.

Зря я, что ли, с Ильюшиным договаривался?

— Спокойно, — твердо сказал я. — Ложись на операцию как запланировано. Я со всем разберусь.

— Правда? — в его глазах зажглась надежда. — Ты сможешь их… как-то нейтрализовать? Развести по разным углам? Усыпить? Загипнотизировать?

— Связать и каждой кляп в рот засунуть, — съязвил я. — Потом отойдешь от наркоза, будем из шланга каждую поливать и допрашивать.

— А что, неплохой вариант, — задумался Долгоруков. Похоже, ему совсем снесло крышу.

— Нет, конечно, — остудил я его пыл. — Даже не думай об этом. У меня есть план. Никто не пострадает, и скандала не будет.

— Но как?

— Это уже мои профессиональные секреты. Иди в предоперационную, готовься. Ильюшин не любит, когда пациенты опаздывают.

— Пирогов, ты спаситель! — Долгоруков схватил мою руку и тряс ее с таким энтузиазмом, что чуть не вывихнул мне плечо. — Я твой вечный должник! Если нужно будет — душу за тебя отдам!

Не надо мне твоей души. Мне своей некромантской хватает.

А вот тело после смерти — вполне себе можно. Из него бы вышел отличный воин.

И в этот момент я почувствовал легкий приток Живы — всего полпроцента, но и за то спасибо. Благодарность барона была искренней, хоть и порожденной паникой, а не настоящим излечением.

Девяносто с половиной процентов в Сосуде. Неплохо. Еще девять с половиной процентов, и будет полный запас. Можно будет некромантский ритуал провести и перейти на новый уровень.

— Идите, барон. Времени мало, — снова перешел я на официальный тон.

— Иду! — он бросился по коридору к лифту, но на полпути остановился. — А ты точно справишься? Они же как фурии! Особенно Воронцова — у нее характер!

— Справлюсь. У меня есть секретное оружие.

— Какое?

— Неважно. Иди уже!

Барон умчался, а я остался стоять в коридоре, обдумывая план.

Десять разъяренных женщин. Это будет неравный бой. Но другого выхода нет.

Костик как раз выходил из ординаторской, дожевывая очередной бутерброд — судя по запаху, с докторской колбасой и горчицей. На халате у него было несколько крошек, а в нагрудном кармане торчала шоколадка.

Вечно голодный. Интересно, у него метаболизм ускоренный или он просто любит жевать?

— Святослав! — увидев меня, он радостно замахал свободной рукой. — А чего хотел этот безумец?

— Костик, нужна твоя помощь, — я отвел его в сторонку, в небольшую нишу у окна, подальше от любопытных ушей. — Срочная и деликатная.

— Конечно! — он сразу оживился, быстро доедая бутерброд. — Что нужно? Кровь взять? Капельницу поставить? Или опять редкую болезнь диагностировать? Я, кстати, вчера весь вечер про лептоспироз читал — оказывается, его еще болезнью косарей называют!

— Нет, задача другого рода. Более… социальная.

— Социальная? — он нахмурился. — Это как?

— Видишь ли, к барону Долгорукову, которого ты любезно назвал безумцем… Так вот, к нему сейчас приедут около десяти девушек. Все его… поклонницы.

— Десять⁈ — Костик присвистнул. — Ого! Везет же некоторым! У меня вот только одна есть, да и та мамина подруга, которая всё пытается меня женить на своей племяннице.

— Не «везет», а наоборот. Проблема в том, что эти десять друг друга терпеть не могут. Каждая считает барона своим личным женихом.

— Ой-ой, — Костик сообразил. — Если они встретятся…

— Будет скандал на всю больницу. А барон сейчас уйдет на операцию. Осколки извлекать будут.

Я оценивающе разглядывал его реакцию.

Костик — не только толковый малый. Он еще и настоящий красавчик — метр восемьдесят пять роста, широкие плечи, правильные черты лица, голубые глаза и светлые волосы. Прямо с картинки из дамского романа. Девушки на него всегда заглядываются, а он, похоже, этого даже не замечает.

— Нужно, чтобы ты перехватывал всех девушек, которые будут спрашивать палату Долгорукова, — объяснил я свой план. — И распределял их по разным комнатам ожидания. Чтобы не встретились и не устроили тут Бородинское сражение в юбках.

Костик прищурился, и в его глазах появилась хитринка:

— А что мне за это будет?

Не дурак, одобряю. Понимает, что бесплатно работать не стоит. Правильно — бесплатный сыр только в мышеловке, да и тот для дохлых мышей.

— То есть как что? — я изобразил обиду. — Я тебе сколько раз помогал! Еще и снова что-то должен?

— Это да, помогал, — Костик сразу смутился. — Но…

— Получается, я просто так тебя выручал? — я покачал головой. — А ты для коллеги простую услугу оказать не можешь?

— Нет-нет! — он запаниковал. — Я не это имел в виду! Святослав, я правда благодарен! Просто… просто у меня тоже есть проблема!

— Медицинская? Пациент сложный? — уточнил я.

— Нет, не пациент. Я… — он понизил голос до шепота, — я слышал, что ты владеешь тибетскими техниками!

О черт. И до него уже дошло.

— Все в больнице об этом говорят! — продолжал Костик с горящими глазами. — Что ты уже не одного безнадежного пациента спас необычными методами! Энергетическим воздействием! Древними практиками!

Слухи растут как снежный ком. Скоро прохода мне давать не будут с этими тибетскими техниками, а это плохо.

— Научи меня! — взмолился Костик. — Ну хоть чему-нибудь! Хоть самому простому приему!

Шутка про тибетские техники зашла слишком далеко. Теперь все хотят учиться несуществующим практикам. Нужно что-то придумать, иначе отвязаться не получится.

— Это не так просто, — уклончиво ответил я. — Требуются годы подготовки. Медитации, особая диета, духовные практики…

— Я готов! Буду медитировать! На диету сяду! — в его глазах горел фанатичный огонь.

— Костик, ты же только что бутерброд доедал. Какая диета?

— С понедельника начну! — пообещал он.

— Сегодня среда.

— С ближайшего понедельника!

— Ладно, — сдался я. — Помоги мне с девушками барона, а потом поговорим. Расскажу про основы. Но учти — это долгий путь.

Конечно, я собирался научить его чему-то другому. Не некромантии, а чему-то, что сможет освоить и обычный лекарь.

— Обещаешь? — он смотрел на меня как ребенок на Деда Мороза.

— Обещаю. Но сначала — барон.

— Договорились! — Костик воодушевленно потер руки. — Где мне их ловить? Этих девушек?

— У главного входа для начала. Потом у лифта на хирургию. И у входа в хирургическое отделение — вдруг кто-то знает, где он лежит.

— А как я их узнаю?

— Поверь, узнаешь. Молодые, красивые, богато одетые, с цветами или подарками. И все будут спрашивать про барона Долгорукова.

— А что им говорить? — задумался Костик, словно никогда с девушками не общался.

— Что барон на операции. Что посетителей пока не пускают. Что нужно подождать в комнате ожидания. И разводи их по разным комнатам — у нас их четыре на разных этажах.

— А если они начнут возмущаться? Требовать?

— Очаровывай. Ты же умеешь. Я видел, как ты с медсестрами общаешься — они от тебя без ума.

Костик покраснел:

— Да ладно, преувеличиваешь…

— Не скромничай. У тебя талант. Вот и используй его на благо барона. И больницы — нам скандалы не нужны.

— Хорошо! — он отдал шуточный салют. — Операция «Развести невест» начинается!

Он развернулся и побежал к лестнице.

— Костик! — окликнул я его.

— Что?

— Начни с главного входа. И будь вежлив — это все-таки дамы из высшего общества.

— Понял! Буду галантен, как граф!

Он умчался, а я остался стоять, размышляя.

Славный парень. Наивный, восторженный, но исполнительный. Из таких получаются либо отличные врачи, либо жертвы системы. Либо выгорают и становятся циниками. Надеюсь, он останется первым вариантом.

А что насчет тибетских техник… Придется что-то придумать. Может, научить его медитации? Или дыхательным упражнениям? Это хотя бы безвредно и даже полезно для здоровья.

Тут из ординаторской вышли две фигуры — Варвара и Ольга. Они о чем-то тихо переговаривались, но, увидев меня, замолчали.

Варвара мгновенно просияла, ее лицо озарилось улыбкой, а глаза заблестели. Недолго думая, она бросилась ко мне и, подбежав, обвила руку вокруг моей, прижавшись всем телом.

Вот это поворот.

Чувствую, как она демонстративно прижимается грудью к моему плечу. Что это — внезапный приступ страсти или демонстрация?

Я покосился на Ольгу и сразу понял — второе. Варвара метила территорию, как кошка, показывая сопернице, что добыча уже занята.

— Святослав! — проворковала Варвара, еще теснее прижимаясь. — Как хорошо, что мы тебя сразу встретили! Ты сегодня такой элегантный!

Элегантный? Я в том же халате, что и вчера, и позавчера. Разве что пятен от йода сегодня нет.

— Ольга, — обратился я к девушке, стараясь игнорировать повисшую на мне Варвару. — Как твое самочувствие? Полностью восстановилась?

Ольга подняла на меня глаза, и я снова увидел в них тот же обожающий взгляд, что и двадцатью минутами ранее. Только теперь к обожанию примешалась грусть и понимание.

— Да, Святослав, — ее голос дрогнул. — Благодаря тебе я совершенно здорова. Ты спас мне жизнь.

— Это моя работа, — ответил я нейтрально. Учитывая то, что её брат и его дружки убили предыдущего хозяина этого тела, цена была более чем достойной.

— Нет, — она покачала головой. — Ты сделал больше, чем просто работу. Ты вернул мне надежду.

Она бросила быстрый взгляд на Варвару, прижавшуюся ко мне как клещ, и в ее глазах мелькнула боль. Она все поняла — Варвара таким нехитрым способом заявляла свои права, показывая превосходство. Мол, Святослав мой, я первая, а ты опоздала.

Это категорически меня не устраивает. Я же не чья-то собственность, не приз в женском соревновании. И уж точно не позволю себя приватизировать как участок земли.

— Варвара, — обратился я к прилипшей девушке, специально перейдя на официальный тон, — а что это вы так прижимаетесь? У вас что, приступ?

— Приступ? — она растерянно моргнула. — Какой приступ?

— Ну, вы же висите на мне как репей. Может, вестибулярное головокружение? Или ортостатический коллапс? Нужно измерить артериальное давление?

— Нет, я просто… — она замялась.

— А, понял! — я изобразил озарение. — У вас синдром навязчивых движений! Компульсивное поведение — то есть непреодолимое желание совершать определенные действия! Вы не можете контролировать желание прижиматься к людям!

— Что? Нет! — она покраснела.

— Тогда что? Может, вы меня с вешалкой перепутали? Понимаю — халат белый, фигура прямая, молчу в основном. Но вешалки обычно не ходят и не разговаривают. Хотя в нашей больнице всякое бывает.

Ольга не выдержала и прыснула от смеха, прикрыв рот ладонью.

— Или это новая медицинская методика? — я повернулся к Ольге. — Вы слышали о лечении прижиманием? Может, Варвара практикует альтернативную медицину?

— Святослав Игоревич! — Варвара отпустила мою руку, ее лицо пылало. — Вы издеваетесь надо мной!

— Нисколько, — я сохранял серьезное выражение лица. — Просто пытаюсь поставить диагноз вашему внезапному приступу прилипчивости. Может, это инфекционное? Вирус навязчивой нежности? Придется объявить карантин!

— Это не смешно! — воскликнула Варвара.

— А по-моему, очень даже, — вставила Ольга, уже открыто улыбаясь.

— Святослав! — Варвара топнула ногой. — Я думала, между нами…

— Между нами? — я поднял бровь. — Между нами профессиональные отношения. Мы врачи. Коллеги. И давайте оставаться в этих рамках. А то главврач увидит такие обнимашки и решит, что у нас тут не больница, а дом свиданий. Или того хуже — публичный дом.

— Как ты можешь! — Варвара выглядела шокированной.

— Очень просто. Я ценю профессионализм и не смешиваю работу с личной жизнью. И вам советую. А теперь извините, у меня дела.

Я развернулся и пошел по коридору, оставив обеих дам в полном замешательстве.

В следующий раз будешь знать, как вешаться на людей без разрешения. Думала, пометила территорию и я теперь ее собственность? Как бы не так.

А Ольге тоже урок — нечего влюбляться в лечащего врача. Это синдром переноса. Психологический феномен, между прочим. Когда пациент переносит чувства на терапевта, описанный еще Фрейдом. Непрофессионально, и обычно заканчивается разочарованием.

За спиной я услышал, как Варвара зашипела что-то злое, а Ольга тихо ответила. Потом звук удаляющихся шагов — они разошлись в разные стороны.

Одной проблемой меньше. По крайней мере, на сегодня. Хотя Варвара так просто не сдастся — она упорная. Придется быть настороже.

От Бестужева пока не было новостей о клинике, поэтому я решил навестить главврача Сомова. После вчерашних событий с Волконским нужно было предупредить руководство о возможной угрозе.

— Войдите! — раздался голос из кабинета.

Я вошел. За письменным столом, заваленным бумагами, сидел Сомов. Вид у него сегодня был замученный и усталый.

— А, Пирогов! — он поднял голову от документов. — Заходите, садитесь. Чай будете? У меня тут есть неплохой индийский.

— Спасибо, не откажусь.

Он налил чай из фарфорового чайника — вероятно, семейная реликвия, судя по сколам и потертостям.

— Что-то случилось? — спросил он, подавая мне чашку. — Вы выглядите озабоченным.

— Нужно поговорить о Волконском.

Сомов сразу напрягся, чашка в его руке дрогнула:

— Что он натворил? Опять скандал устроил?

— Пока ничего. Но у меня есть информация, что он может представлять угрозу для больницы.

— Угрозу? — Сомов побледнел. — Какую угрозу?

Конечно, я не могу рассказать ему про Орден Очищения. Это информация не для всех ушей. Придется подать под другим соусом.

— Волконский очень амбициозен, — начал я осторожно. — И он явно метит на что-то большее, чем просто должность главного диагноста. По моим данным, он хочет захватить контроль над больницей.

— Но как? Он же просто врач! — удивился Сомов.

— Не просто врач. Он аристократ, который трудится в больнице. Такие люди опасны своей уверенностью в собственном превосходстве. Он может подорвать ваш авторитет, настроить персонал против вас, создать ситуацию, когда правление больницы решит, что нужна смена руководства.

Сомов побледнел еще сильнее:

— Но… но я же сам привел его сюда! Дал ему работу. За него, конечно, отец попросил, но все же.

Отец. Кстати, интересно, чем он занимается.

— Для таких, как Волконский, благодарность — пустой звук. Он использует любого для достижения своих целей. Вы для него — просто ступенька карьерной лестницы, — объяснил я.

Глядя на паникующего главврача, я лишь удивлялся. В очередной раз. При первой же угрозе готов сдаться. Руки трясутся, на лбу испарина.

— Что же делать? — Сомов нервно теребил ручку. — Уволить его? Но нужны основания!

— Увольнять рано. Он пока ничего не сделал явно противозаконного. Нужно просто быть настороже.

— Но как?

— При любой подозрительной активности сразу сообщайте мне и главе вашей службы безопасности. Вы же помните, что у вас есть служба безопасности?

— Есть, конечно! — Сомов немного оживился. — Свиридов очень надежный человек. Спасибо вам, что посоветовали его.

— Вот и отлично, — кивнул я. — Держите связь со Свиридовым. При любых странностях в поведении Волконского — сразу к нему. И мне сообщите тоже.

— А что конкретно может сделать Волконский?

— Всё что угодно. Может саботировать лечение. Может настраивать пациентов против больницы. Может распускать слухи о некомпетентности руководства. Может даже попытаться спровоцировать медицинский скандал, чтобы вас сняли.

— Медицинский скандал? — Сомов вспотел. — Это как?

— Например, поставит неправильный диагноз важному пациенту. Пациент умрет или станет инвалидом. Родственники подадут в суд. Пресса раздует скандал. Министерство проведет проверку. И кого обвинят? Правильно — главврача, который не уследил.

— Вот черт!

— Именно. Поэтому Волконскому не доверяйте от слова «совсем». Что бы он ни предлагал, что бы ни обещал — сначала советуйтесь со мной или со Свиридовым.

— Обязательно! — Сомов яростно закивал. — Буду осторожен!

— И еще, — добавил я. — Не подписывайте никаких документов, которые принесет Волконский. Даже если это будет выглядеть как рутинная бумага.

— Понял! Никаких подписей!

— И будем надеяться, что мы нейтрализуем его до того, как он что-то предпримет.

Хотя было бы неплохо, чтобы Волконский хоть как-то себя проявил. Сделал бы что-нибудь явно противозаконное. Тогда можно было бы его нейтрализовать с чистой совестью. А пока он ведет себя тихо — трогать его нет оснований. Превентивные удары хороши на войне, но не в больнице.

— Спасибо за предупреждение, Святослав, — Сомов вытер лоб платком. — Я ценю вашу заботу о больнице.

— Это и в моих интересах тоже. Мне здесь работать.

И пациентов спасать. Иначе проклятие меня доконает.

Выйдя от Сомова, я достал телефон и набрал Свиридова.

— Да, повелитель! — бодро ответил он после первого же гудка.

Опять. Сколько можно объяснять?

— Свиридов, хватит уже! Сколько раз просил — не называй меня повелителем. Каждый раз одно и то же! Это утомляет!

— Простите, по… Святослав Игоревич. Привычка с армейских времен — уважать начальство.

— Ну не при всех же.

— А тут никого нет, — невозмутимо ответил Свиридов. — Но… Как скажете, Святослав Игоревич. Что нужно?

— Сменили состав охраны в больнице?

— В процессе, — отрапортовал Свиридов. — Половину уже заменили на проверенных людей. Все бывшие военные, надежные ребята. К концу недели полностью обновим состав.

— Прекрасно. Теперь главное — установите слежку за Волконским.

— Уже следят! — с гордостью ответил Свиридов.

— Уже? — удивился я.

— Как только выяснилось, что он опасен, я сразу приставил человека. Круглосуточное наблюдение. Куда ходит, с кем встречается, о чем говорит — все фиксируется.

— Молодец, — искренне похвалил я. — Инициатива похвальна. Докладывай о любых подозрительных контактах или действиях.

— Обязательно! Каждый вечер отчет буду присылать!

— Не нужно каждый вечер. Только если что-то важное.

— Понял! Есть еще указания?

— Да, нарой мне все, что только сможешь узнать об отце Волконского. Всю возможную информацию

— Сделаем! Еще что-то?

— Пока нет. Продолжай в том же духе.

— Слушаюсь!

Я убрал телефон. Ну хоть в этот раз без повелителя.

Почувствовал, как на плечо запрыгнул Нюхль. Костяная ящерица уселась поудобнее, обвив хвостом мою шею для равновесия.

— Ших-ших? — вопросительно зашипел он, кивая в сторону, где, судя по всему, находился Волконский.

— Знаю, малыш, — я погладил его по черепу. — Знаю, что ты тоже можешь последить за ним. С твоими способностями чувствовать энергию на расстоянии ты бы быстро вычислил, если бы Волконский использовал магию.

— Ших! — гордо кивнул Нюхль.

— Но ты нужен мне для более важных дел. Вдруг появится настоящий некромант или магическая угроза. А Волконским пусть обычные людишки занимаются. Им тоже нужно чувствовать свою полезность.

— Ших-ших, — согласился Нюхль и устроился поудобнее.

Умная ящерка. Иногда мне кажется, что он понимает больше, чем показывает. Сознание у него сложнее, чем у обычного фамильяра!

Телефон зазвонил снова. На экране высветилось «Граф Бестужев».

— Святослав! — раздался бодрый голос графа. — У меня отличные новости!

— Я представляю какие, — я остановился у окна.

— Все документы на передачу «Новой зари» готовы и подписаны с моей стороны! Осталась только ваша подпись, и клиника ваша!

— Так быстро? — удивился я. — Обычно оформление документов занимает недели.

А значит, Бестужев был невероятно заинтересован в передаче клиники, раз настолько ускорил процесс.

— У меня связи! — гордо заявил граф. — Плюс я доплатил чиновникам за срочность. Не волнуйтесь, все расходы я беру на себя — это же мой подарок!

Подарок за спасение консультанта… Щедрый подарок — целая клиника. Хотя, учитывая, что она убыточна, это скорее проблема, чем подарок. Но проблема решаемая.

— Спасибо, граф. Но прежде чем подписывать, я хотел бы посмотреть на свои будущие владения.

— Разумно! — одобрил граф. — Конечно, нужно осмотреть имущество! Приезжайте прямо сейчас, я уже там, жду вас.

— Адрес?

— Садовое кольцо, дом семнадцать.

— Еду, — сказал я. — Буду через полчаса.

— Жду с нетерпением! И Святослав… спасибо вам еще раз. За Лилию. Она сегодня утром встала и сказала, что чувствует себя лучше, чем за последние годы! Это чудо!

— Не чудо, а медицина, — автоматически поправил я.

— Для меня — чудо! До встречи!

Он отключился.

Я спустился к главному входу, где меня уже ждал Сергей с черным седаном. Он стоял, опершись на капот, и читал газету.

— Сергей! — окликнул я.

— Святослав Игоревич! — он быстро сложил газету. — Куда едем?

— Садовое кольцо, дом семнадцать. Клиника «Новая заря».

— О, знаю это место! — оживился Сергей. — Специфическое здание, я мимо часто езжу. Минут пятнадцать, если без пробок.

Мы сели в машину. Мягкие кожаные сиденья, тихий ход, кондиционированный воздух — после больничной суеты это было как оазис спокойствия.

Через пятнадцать минут машина свернула с Садового кольца в небольшой переулок и остановилась перед…

Я вышел из машины и замер, не веря своим глазам. Так, и это я должен вытащить из долговой ямы?

Глава 14

Трехэтажное здание в стиле русского классицизма стояло на обрыве Москвы-реки. Выглядело вполне респектабельно — свежая краска, чистые окна, ухоженная территория…

НО!

Стоило активировать некро-зрение, как все менялось.

Над клиникой, прямо из её геометрического центра, в небо уходила гигантская чёрная воронка. Она вращалась медленно, величественно, как торнадо из ночного кошмара.

У основания воронка была метров сто в диаметре — больше самого здания.

Она расширялась кверху, превращаясь в чудовищную пасть, засасывающую потоки Живы из окружающего пространства на километры вокруг.

Мать моя некромантка!

Это не проклятие. Это некромантическая аномалия масштаба стихийного бедствия. Как черная дыра, только для жизненной энергии.

Воронка пульсировала, и с каждым ударом я видел, как тонкие нити Живы отрываются от проходящих мимо людей, от птиц, от деревьев — от всего живого — и засасываются в эту бездонную пасть.

Но это было еще не самое страшное.

Я перевел взгляд на само здание. Клиника медленно, неумолимо сползала к обрыву.

На энергетическом уровне я видел, как некромантическая энергия разъедает фундамент, как опоры слабеют, как вся конструкция миллиметр за миллиметром движется к краю.

Она падает. Буквально падает в пропасть. Может, не сегодня, не через месяц, но через год-два это здание рухнет в Москву-реку. Если, конечно, проклятие не ускорит процесс.

Я увидел трещины в энергетической структуре здания — они расходились от центра как паутина. Некоторые уже достигли несущих стен. В обычном спектре их не было видно, но на энергетическом уровне здание выглядело как треснувшее яйцо.

И самое интересное: воронка не просто висит над зданием. Она привязана к нему. Когда здание упадет, воронка схлопнется. И высвободившаяся энергия… создаст взрыв, который ощутят все маги в радиусе тысячи километров.

Я быстро деактивировал некромантское зрение и сделал несколько глубоких вдохов.

— Святослав! — граф Бестужев стоял у парадного входа и нетерпеливо махал рукой. — Что вы там застыли как соляной столп? Идемте внутрь, я покажу вам операционные! Там новейшее оборудование из Германии!

Внутрь? В эту некромантическую мясорубку? Туда, где каждый квадратный метр пропитан проклятой энергией? Спасибо, обойдусь. Мало мне в жизни проклятий!

— Сейчас, граф! — крикнул я в ответ. — Минутку!

Это полная жопа. Здесь поработал кто-то очень сильный. Некромант уровня магистра как минимум, а скорее всего — архимагистр. Чтобы создать такую аномалию, нужны месяцы подготовки, сложнейшие ритуалы и огромные затраты энергии.

Но зачем? Какая цель? Убить всех пациентов? Но я видел, как люди выходят живыми. Собрать энергию? Но куда она девается?

Проклято было само место, каждый камень, каждая доска. И это означало, что всякий входящий туда рисковал стать частью этой некромантической системы. Особенно опасно для некроманта — такие проклятия часто настроены на магическую энергию и реагируют на нее как иммунная система на чужеродный антиген.

Я посмотрел на Бестужева, который продолжал махать мне от входа. Граф выглядит абсолютно здоровым. Я проверил его энергетику очень тщательно — никаких следов проклятия, он чистый, как слеза младенца.

Значит, проклятие действует избирательно? Выбирает жертв по какому-то принципу? Или оно вообще не нацелено на убийство, а выполняет другую функцию?

Слишком много неизвестных. Слишком много переменных. Нужно наблюдать, собирать данные, анализировать.

— Святослав Игоревич!

Я обернулся. Сергей не просто вылез из машины — он буквально выскочил и теперь быстро шел ко мне. Обычно флегматичный и невозмутимый водитель выглядел серьезно встревоженным.

— Святослав Игоревич, с вами все в порядке? — он подошел вплотную, разглядывая мое лицо. — Вы как-то странно застыли, потом покачнулись, побледнели. Я уж думал, вам плохо стало!

— Все нормально, Сергей, — я постарался улыбнуться успокаивающе. — Просто задумался.

— Задумались? — он явно не поверил. — Вы прямо позеленели на секунду! Как будто вас сейчас стошнит! Может, давление скакнуло? Или сахар? У моего отца так было.

Проницательный мужик. Заметил изменение цвета лица и даже диагноз предположил.

Это некромантское зрение дает такой побочный эффект, если его врубить на полную мощность — кровь отливает от периферических сосудов, концентрируясь в мозге для обработки магической информации. Для постановки диагнозов я использую этот навык в куда меньшем объеме.

— Сергей, спасибо за заботу, но правда все хорошо, — я положил руку ему на плечо. — Просто это здание необычное. Я изучаю его с… профессиональной точки зрения.

— Необычное — это точно, — Сергей покосился на клинику. — Я тут много лет езжу, иногда врачей возил для графа Ливенталя. И знаете что? Никто эту клинику не любит.

— Правда? — заинтересовался я. — Почему же?

— Да как-то… нехорошо тут. Тяжело. Вроде красивое здание, ухоженное, а подъезжаешь — и на душе тоскливо становится. Некоторые водители вообще отказываются сюда ездить.

Обычные люди чувствуют некромантическую ауру. Не видят, не понимают, но чувствуют. Инстинкт самосохранения работает даже у тех, кто не имеет магических способностей.

— И что про нее говорят? — спросил я.

— Всякое, — Сергей понизил голос. — Что пациенты тут пропадают. Что по ночам странные звуки слышны. Что главврач предыдущий повесился прямо в своем кабинете. Хотя это, может, и сплетни.

— Повесился? Когда?

— Года два назад. Или три. Точно не помню. Но с тех пор тут главврачи меняются как перчатки. Никто долго не задерживается.

Интересная информация. Если воронка существует два-три года, то она появилась примерно в то же время. Совпадение? Не думаю.

— Спасибо за информацию, Сергей. Жди меня здесь, я осмотрю территорию и вернусь.

— Точно сами справитесь? — он все еще выглядел обеспокоенным.

— Да-да, все хорошо. Если что — позову.

— Ладно, — Сергей неохотно направился обратно к машине. — Я буду здесь. Но если вам опять плохо станет — сразу кричите!

Хороший человек. Искренне переживает.

Я медленно, осторожно двинулся к зданию.

Инстинкт самосохранения, помноженный на некромантическую чувствительность, орал на всех частотах: «ОПАСНОСТЬ! УХОДИ! БЕГИ!»

Спокойно. Да, это очень большое проклятие, но принцип тот же. Нужно только понять его структуру.

Я переступил границу территории клиники — невысокую кованую ограду с витым узором. В момент пересечения почувствовал легкое покалывание, как от статического электричества.

Первый периметр. Сканирующий барьер. Проклятие знает, что я вошел на территорию.

Остановился, прислушиваясь к ощущениям. Ничего. Проклятие не атаковало, не пыталось захватить. Просто… наблюдало.

Умное. Не тратит энергию на всех подряд. Выжидает.

Еще шаг. Потом еще. Я двигался зигзагами, как сапер на минном поле, прощупывая энергетическое пространство. С каждым метром картина становилась яснее.

Интересная структура. Проклятие активно только внутри здания. Территория вокруг служит буферной зоной — тут оно только наблюдает и оценивает. Это хорошая новость — можно безопасно изучать снаружи.

Я подошел ближе к главному входу — массивным дубовым дверям с бронзовыми ручками в виде переплетенных змей Асклепия. Красиво, дорого, со вкусом.

Благо Бестужев уже отправился внутрь — ждать меня там. Но его ждёт горькое разочарование. Ибо мне предстоит работа снаружи.

Активировал некромантское зрение на долю секунды.

Двери пылали багровым светом, как врата в преисподнюю. Энергетические потоки закручивались вокруг них спиралью, создавая своего рода воронку поменьше.

Точка входа. Портал проклятия. Именно через эти двери оно захватывает жертв. Умно — люди сами идут в ловушку, думая, что идут за исцелением.

Ирония судьбы — больница, которая должна лечить, становится источником болезни. Хотя, если подумать, многие больницы такие — пришел с насморком, ушел с внутрибольничной инфекцией.

На моем плече зашевелился Нюхль. Костяная ящерица наклонилась к моему уху, ее маленькие глазницы светились слабым зеленоватым огнем:

— Ших-ших! Ших! Ших-ших-ших!

По интонации я понял — он предлагает проверить здание. Мол, я маленький, юркий, меня не заметят.

— Нет, малыш, — покачал я головой, поглаживая его по костяному хребту. — Слишком опасно.

— Ших? — он наклонил голову, явно не понимая.

— Послушай, Нюхль. Ты мой единственный фамильяр. Потерять тебя — это как потерять часть себя. К тому же восстановление связи с новым фамильяром займет месяцы, если не годы. А ты мне нужен целым и невредимым.

— Ших-ших! — он явно настаивал, мол, он сильный, справится.

— Знаю, что ты сильный. Но это проклятие создано архимагистром. Оно может быть настроено на уничтожение любой некромантической сущности. Включая фамильяров.

— Ших… — опечалился Нюхль.

— Не расстраивайся. Будем решать проблему вместе, когда поймем, с чем имеем дело. Ты мне понадобишься, обещаю. Но сначала — разведка.

Я проверил свои резервы, мой Сосуд заполнен на девяносто процентов. Это дает мне серьезное преимущество. Могу поставить защитный барьер, если проклятие атакует. Могу даже контратаковать, если придется. Но лучше не рисковать без необходимости.

Могу держать защиту девять часов или атаковать пятнадцать раз, или телепортироваться три раза. Неплохой запас для экстренной ситуации.

Я отошел от здания и устроился на старой деревянной лавочке через дорогу. Краска облупилась, доски рассохлись, но сидеть можно. Отсюда открывался прекрасный вид на главный вход и боковую стену клиники.

Нюхль устроился у меня на коленях, свернувшись, как обычная кошка. Если не присматриваться, можно было не заметить, что он скелет.

— Ну что, малыш, — тихо сказал я. — Начнем наблюдение.

— Ших, — согласился он.

Первым к клинике подошел пожилой мужчина лет семидесяти. Седая борода, потертое пальто, трость с набалдашником в виде головы волка. Хромал на левую ногу.

Я активировал некромантское зрение на мгновение. Чистый — никаких следов магии, проклятий или болезней на энергетическом уровне. Обычный старик с артрозом.

Он вошел в здание. Двери закрылись за ним с тихим щелчком.

Я засек время на часах. Десять минут… пятнадцать… двадцать…

Двери открылись. Старик вышел. Шел все так же, хромая, но что-то изменилось.

Активировал зрение.

Черт!

На старике было проклятие. Слабое, размером с грецкий орех, прицепившееся к его ауре в районе солнечного сплетения. Оно пульсировало, высасывая жизненную энергию — медленно, по капле, но неуклонно.

Заражает. Входишь здоровым — выходишь проклятым. Классическая ловушка.

— Ших? — спросил Нюхль.

— Да, вижу. Маленькое проклятие-паразит. Будет тянуть энергию месяца два, потом отвалится само. Не смертельно, но неприятно.

Следующей была молодая женщина лет тридцати с девочкой лет семи. Мать и дочь, судя по сходству — те же каштановые волосы, те же карие глаза, тот же упрямый подбородок.

Проверил — обе чистые. Вошли в клинику.

Ждал полчаса. Вышли.

Проверил снова.

Что за черт?

Обе чистые. Никаких проклятий, никаких паразитов, никаких изменений в ауре.

— Ших⁈ — Нюхль тоже удивился.

— Не понимаю, — пробормотал я. — Почему их не тронуло? Что в них особенного?

Может, дело в возрасте? Старика прокляло, а женщину с ребенком — нет. Но это нелогично.

Следующими были трое — семья купцов, судя по дорогой, но безвкусной одежде. Отец лет пятидесяти — пузатый, с золотой цепью на жилете. Мать примерно того же возраста — в мехах, несмотря на теплую погоду. Сын лет двадцати пяти — щеголь в модном прикиде.

Проверил — все трое чистые.

Вошли. Пробыли внутри минут сорок.

Вышли.

Вот это да!

Отец — проклят, слабый паразит на печени. Мать — проклята, паразит на сердце. Сын — чист как слеза!

— Ших-ших⁈ — Нюхль встал на задние лапы от удивления.

— Сам в шоке, малыш. Родителей прокляло, а сына — нет. Хотя были вместе. В чем логика?

Может, проклятие реагирует на что-то конкретное? На жадность — купцы же жадные? Но сын тоже купеческий, должен быть жадным. На возраст? Но старику семьдесят, купцам по пятьдесят, а женщине тридцать — и ее не тронуло.

Следующий посетитель заставил меня подскочить на лавочке.

Мужчина средних лет, худой, бледный, с темными кругами под глазами. Но не это было странным.

Он был уже проклят. Причем серьезно — темная метка размером с кулак пульсировала на его груди, опутывая щупальцами все органы. Классическое проклятие на медленную смерть — такое убивает за год-полтора.

— Ших! — встревожился Нюхль.

— Вижу. Сейчас будет интересно.

Мужчина вошел в клинику. Я приготовился к худшему — двойное проклятие могло убить его на месте. Энергетические паразиты не любят конкуренцию и часто дерутся за жертву, разрывая ее в процессе.

Прошло десять минут. Двадцать. Тридцать. Сорок.

Двери открылись. Мужчина вышел.

Я активировал зрение и чуть не упал с лавочки.

Чистый.

Абсолютно, кристально чистый. Никаких следов проклятия, как будто его и не было. Аура светилась здоровым золотистым светом.

— ШИХ⁈ — Нюхль подпрыгнул.

— Я тоже в шоке! — прошептал я. — Клиника сняла проклятие! Полностью! Но как⁈

Это переворачивает все с ног на голову. Клиника не только проклинает, но и лечит? Или это часть какого-то сложного процесса?

За следующий час я насчитал:

Вошли здоровыми — вышли проклятыми: пятнадцать человек. Все разного возраста (от двадцати до восьмидесяти лет). Разного пола (восемь мужчин, семь женщин). Разного социального статуса (от нищих до аристократов). Проклятия разные — от слабых паразитов до серьезных энергетических пиявок.

Вошли здоровыми — вышли здоровыми: двенадцать человек. Опять же, никакой системы по возрасту, полу или статусу. Провели внутри от десяти минут до часа. Некоторые выглядели даже лучше, чем до входа.

Вошли проклятыми — вышли здоровыми: восемь человек. Все с разными проклятиями — от простых до сложных. Время внутри — от получаса до полутора часов. Выходили значительно здоровее, чем входили.

Вошли проклятыми — вышли с другим проклятием: четверо. Старые проклятия заменялись новыми. Иногда более слабыми, иногда более сильными.

Логики не наблюдалось. Хаотично.

Я помассировал виски. Или есть система, которую я не вижу? Может, дело в том, за чем они пришли? Или с кем встретились внутри? Или что делали?

— Ших-ших? — спросил Нюхль.

— Не знаю, малыш. Это самое странное проклятие, которое я видел. Оно как… как сортировочная машина. Но сортирует по непонятному принципу.

Телефон в кармане завибрировал.

На экране светилось «Граф Бестужев».

— Святослав! — раздался раздраженный голос, как только я принял вызов. — Где вы пропали? Я уже час жду в кабинете главврача! Он специально освободил время для нашей встречи!

— Я снаружи, граф. Изучаю здание.

— Снаружи? — в голосе послышалось недоумение. — Что за чушь? Снаружи что изучать — кирпичи? Заходите немедленно, нечего время терять!

— Я не зайду, — спокойно ответил я.

Пауза. Долгая пауза. Я даже проверил, не оборвалась ли связь.

— Что⁈ — наконец взорвался граф. — Как это «не зайдете»? Вы в своем уме?

— В полном. Именно поэтому и не захожу.

— Пирогов, это что за фокусы? Мы же договаривались! Я подготовил все документы, заплатил пошлины, уговорил чиновников ускорить процесс!

— Граф, я ценю ваши усилия, но есть проблема с клиникой.

— Какая еще проблема? — его голос поднялся на октаву. — Здание в прекрасном состоянии! Оборудование новое! Персонал квалифицированный! Да, не вывозим в операционке, но вы за этим нам и нужны.

— Проблема не в этом. Рекомендую вам как можно скорее покинуть здание.

— Что⁈ Вы серьезно?

— Абсолютно. Выходите, и я все объясню.

— Да вы с ума сошли! — граф уже откровенно кричал. — Что за цирк вы устраиваете? Это оскорбление!

— Никакого оскорбления, граф. Просто забота о вашем здоровье.

— О моем… Пирогов, вы что, пьяны? Или это такая шутка? — Бестужев повысил голос, он не мог меня понять.

— Я не пью и не шучу. Граф, поверьте мне — это здание опасно.

— Опасно? — в голосе появились истерические нотки. — Это больница! Тут лечат людей! Какая опасность?

— Та, которую вы не видите, но которая есть.

— Бред! Полный бред! Если вы не хотите клинику, так и скажите прямо! Не надо придумывать идиотские отговорки!

— Граф…

— Знаете что? Я выхожу! Выхожу, и мы сейчас выясним, что за спектакль вы тут устроили! Черт знает что! — он бросил трубку.

Упрямый аристократ. Не привык, чтобы ему перечили. Ладно, подождем. Рано или поздно выйдет. Надеюсь, без последствий.

Я вернулся к наблюдениям.

Еще несколько человек вошли и вышли с разными результатами. Молодая девушка вошла чистой, вышла с паразитом на матке. Вероятно, проблемы с деторождением в будущем.

Пожилая дама вошла с проклятием на суставы, вышла абсолютно здоровой. Мужчина с ребенком вошли оба чистыми, вышли тоже чистыми.

Никакой логики. Или я чего-то не вижу. Может, дело не в людях, а в том, что происходит внутри? К какому врачу они идут? Какое лечение получают?

Через двадцать минут после звонка входные двери распахнулись с такой силой, что ударились о стену. Из здания вышел граф Бестужев.

Нет, не вышел — вылетел, как пробка из бутылки шампанского.

Лицо красное как помидор, усы топорщатся в разные стороны, глаза навыкате. Пиджак распахнут, галстук сбился набок. В руке он сжимал трость так крепко, что костяшки пальцев побелели.

Рядом с ним шел мужчина.

Высокий — метр девяносто минимум. Худощавый, почти костлявый. Лет пятьдесят-пятьдесят пять. Седые виски, аккуратно подстриженная бородка клинышком. Дорогой костюм-тройка темно-серого цвета, золотые часы, трость с серебряным набалдашником.

Я немедленно активировал некромантское зрение.

Бестужев был чист как стеклышко — ни следа проклятия, ни намека на магическое воздействие. Его аура светилась ровным золотистым светом здорового человека.

А вот его спутник…

Вот дерьмо. Вот тройное концентрированное дерьмо с соусом из дерьма.

Мужчина был не просто проклят. Он САМ был ходячим проклятием. Его аура не светилась — она чернела, пульсировала тьмой, источала некромантическую энергию. От него тянулись сотни, тысячи черных нитей — к зданию, к воронке, к проходящим мимо людям.

Он был подключен к той самой воронке как паук к паутине. Нет, не как паук — как часть паутины, как один из узлов этой чудовищной конструкции.

Похоже, я нашел источник заразы. Или, по крайней мере, одного из распространителей. Интересно, он жертва или соучастник?

Граф заметил меня на лавочке и решительно направился в мою сторону. Топал так, что голуби шарахались. Мужчина следовал за ним размеренным, спокойным шагом.

— Пирогов! — граф остановился в двух метрах от меня, уперев руки в бока. — Что за цирк вы тут устроили? Объяснитесь немедленно!

— Никакого цирка, граф, — я встал с лавочки, держа руки за спиной. — Просто соблюдаю разумную осторожность.

— Разумную? — он покраснел еще сильнее, если это было возможно. — РАЗУМНУЮ⁈ Вы отказываетесь войти в здание, которое я вам дарю, и называете это разумным⁈

— Именно так.

— Но почему⁈ Чего вы боитесь? Заразы? Так это больница, тут везде дезинфекция!

— Я боюсь не обычной заразы, граф, — спокойно ответил я.

— А какой же? — он всплеснул руками. — Мистической? Магической? Проклятия древнего рода?

Почти угадал.

— Что-то в этом роде.

— Бред! — граф повернулся к своему спутнику. — Простите за эту сцену, доктор. Я не ожидал такого поведения.

Мужчина улыбнулся — тонкие губы растянулись, обнажая ровные белые зубы:

— Ничего страшного, граф. Все мы люди, все имеем свои… особенности.

— Познакомьтесь, — граф махнул рукой в его сторону. — Это главврач клиники «Новая заря», доктор Михайлов. Сергей Павлович Михайлов. Прекрасный администратор и опытный терапевт.

— Святослав Пирогов, — представился я, не делая попытки пожать руку.

Михайлов протянул руку для рукопожатия. Длинные тонкие пальцы, бледная кожа почти без морщин, ухоженные ногти. На безымянном пальце — перстень с черным камнем. Обсидиан или черный оникс, ограненный в форме глаза.

Ни за что. Прямой контакт с таким уровнем некромантической заразы — это как сунуть руку в ведро с кислотой.

— Простите, — я демонстративно сцепил руки за спиной. — У меня правило — не здороваться за руку с незнакомцами. Профессиональная деформация.

— Профессиональная деформация? — Михайлов медленно опустил руку. — Интересно. И какая же у вас профессия?

— Врач. А врачи знают, сколько заразы передается через рукопожатие.

— Разумно, — он кивнул. — Очень разумно. Особенно в наше время, когда столько… необычных заболеваний.

В его глазах мелькнуло что-то — не то понимание, не то насмешка, не то угроза.

Он знает, что я знаю. И я знаю, что он знает, что я знаю. И он знает, что я знаю, что он знает, что я знаю. Прекрасно. Игра началась.

— Его сиятельство Граф Бестужев говорил, вы заинтересованы в приобретении нашей клиники, — продолжил Михайлов своим мягким, вкрадчивым голосом. — Весьма похвальное стремление. Частная медицина — это будущее.

— Возможно.

— Но вы отказываетесь войти внутрь. Могу я узнать причину?

— Интуиция, — уклончиво ответил я. — Медицинская интуиция. Что-то мне подсказывает, что это место… нездоровое.

— Нездоровое? — Михайлов улыбнулся шире, и от этой улыбки у меня мороз пробежал по коже. — Какой интересный выбор слов. Это больница, доктор Пирогов. Здесь по определению находятся нездоровые люди.

— Но выходят здоровыми?

— Разумеется. Мы лечим. Исцеляем. Возвращаем здоровье.

— Всем? — я посмотрел ему в глаза.

— Почти всем. Медицина, увы, не всесильна, — пожал он плечами.

— А тем, кто выходит более больным, чем вошел?

Его улыбка не дрогнула:

— Откуда такая информация?

— Наблюдение. Я сижу тут час и вижу, как люди входят и выходят.

— И что же вы видите? — в голосе появились металлические нотки.

— Странные вещи. Очень странные.

— Например?

— Например, как здоровые люди выходят больными. А больные — здоровыми. Без всякой системы.

— Вы можете определить болезнь по внешнему виду? — Михайлов изобразил удивление. — С расстояния? Впечатляет.

— У меня хорошее зрение.

— Очень хорошее, судя по всему. Почти… сверхъестественное?

Намекает. Проверяет, признаюсь ли в некромантии.

— Просто опыт и наблюдательность.

Бестужев смотрел то на меня, то на Михайлова, явно не понимая подтекста нашего разговора:

— Господа, вы о чем вообще? Почему вы говорите загадками? Что происходит?

— Ничего особенного, граф, — Михайлов повернулся к нему. — Просто профессиональная дискуссия. Знаете, врачи иногда видят мир иначе, чем обычные люди.

— Особенно некоторые врачи, — добавил я.

— Именно, — согласился Михайлов. — Некоторые врачи обладают… особыми способностями. Видят то, что скрыто от других. Чувствуют то, что неощутимо для простых смертных.

— Как и некоторые главврачи.

— Туше, — он слегка поклонился. — Вы весьма проницательны, доктор Пирогов.

— Стараюсь.

— Да что происходит⁈ — взорвался граф. — Объясните по-человечески!

— Граф, — я повернулся к нему. А пойдем-ка мы ва-банк сразу. — Поверьте мне на слово. Эта клиника — не то, чем кажется. И лучше вам держаться от нее подальше.

Глава 15

— Да хватит вам уже нагнетать! — зло пыхтел Бестужев.

— Как скажете, — качнул головой я. — Замолкаю и перестаю нагнетать.

И продолжил всматриваться в смерч над головой Михайлова.

Над макушкой главврача вращался миниатюрный черный смерч. Но это была не независимая аномалия — тонкие энергетические нити связывали его с главной воронкой над клиникой, как пуповина связывает младенца с матерью.

Но что-то здесь принципиально было не так. Михайлов не источник проклятия — энергия течет не от него, а через него. Он как… ретранслятор? Распространитель? Проводник?

В электрической сети есть электростанция — источник. Есть трансформаторы — преобразователи. И есть провода — проводники. Михайлов — это провод. Качественный, мощный, но всего лишь провод.

Главврач достал из нагрудного кармана белоснежный платок — накрахмаленный до хруста, с вышитыми инициалами «С. П. М.» — и начал методично вытирать руки.

Движения были механическими, отработанными до автоматизма. Большой палец, указательный, средний, безымянный, мизинец. Потом ладонь. Потом тыльная сторона. Потом запястье. Правая рука, затем левая.

Обсессивно-компульсивное расстройство? Или ритуал? Некоторые некромантические практики требуют ритуальной чистоты.

— Что ж, господа, — наконец заговорил Михайлов своим мягким, вкрадчивым голосом. — Если доктор Пирогов не желает входить в нашу клинику, я не могу заставить его силой.

Он сделал паузу, продолжая вытирать уже идеально сухие руки.

— Это было бы… неэтично, — продолжил он.

Граф Бестужев тем временем превратился в живую иллюстрацию нервного срыва. Рот открывался и закрывался беззвучно, лицо из красного стало багровым, потом пурпурным, на лбу вздулась вена толщиной с карандаш.

— Но… но это же… — начал он, задыхаясь. — Это же немыслимо! Возмутительно! Я привел его сюда! Организовал встречу! Потратил время!

— Время, граф, — философски заметил Михайлов, складывая платок по строго выверенным линиям, — это единственный ресурс, который нельзя вернуть. В отличие от денег, здоровья или даже жизни.

Интересное замечание. Особенно про жизнь. Намекает на воскрешение? Или просто красивая фраза?

— Свободная воля, граф Бестужев, — продолжил главврач, убирая платок обратно в карман с такой аккуратностью, будто это был бриллиант. — Основа медицинской этики со времен Гиппократа. Пациент — или в данном случае потенциальный владелец — имеет полное право отказаться от любой процедуры, осмотра или приобретения.

— Но клиника же прекрасная! — взорвался граф. — Оборудование новейшее! Персонал квалифицированный!

— Возможно, доктор Пирогов видит то, что не видим мы, — Михайлов повернулся ко мне, и я уловил в его глазах странный блеск. — Некоторые люди обладают… особенным зрением.

— Доктор Михайлов, — я решил перейти в наступление. — Позвольте вопрос профессионального характера.

— Разумеется, коллега. Всегда рад профессиональной дискуссии.

— Как долго вы работаете в этой клинике?

Он задумался, продолжая методично разглаживать несуществующие складки на своем безупречном пиджаке:

— Два года, четыре месяца и… — он посмотрел на карманные часы, — восемнадцать дней. Если быть совсем точным. А что?

Два года и четыре месяца. По словам Сергея, предыдущий главврач повесился два-три года назад. Михайлов пришел вскоре после этого. И примерно тогда же появилась воронка, судя по ее размерам.

Совпадение? В некромантии не бывает совпадений.

— Просто любопытство, — ответил я небрежно. — Профессиональное. И еще вопрос — вы довольны своей работой здесь?

В глазах Михайлова вспыхнул странный фанатичный огонек:

— Более чем доволен, доктор Пирогов. Я бы даже сказал — счастлив. Наша клиника творит настоящие чудеса. Мы исцеляем тех, от кого отказались другие врачи. Возвращаем надежду безнадежным. Даруем жизнь умирающим.

— И забираете здоровье у здоровых?

Улыбка на его лице застыла, как маска из воска. На долю секунды. Потом снова стала естественной:

— Простите, я не понимаю, о чем вы говорите.

— Неважно. Просто размышляю вслух. Дурная привычка.

— О, я вас понимаю, — Михайлов кивнул. — У всех врачей есть профессиональные причуды. Я вот, например, не могу не мыть руки каждые полчаса. Даже если они чистые.

Так вот в чем дело. Не ритуал, а навязчивость. Интересно, это следствие проклятия или было до него?

Михайлов посмотрел на часы — золотые, с гравировкой, явно дорогие. А клиника в убытках, значит. Всё становится понятнее и понятнее.

— О, время! — поднял брови он. — Первая операция через двадцать минут. Нужно подготовиться.

Он повернулся к Бестужеву, который все это время молча кипел от злости.

— Граф, может, все-таки зайдете? — спросил он. — Выпьем чаю после операции, обсудим будущее клиники? У меня есть прекрасный китайский чай, подарок одного благодарного пациента.

Бестужев задумчиво покачал головой, и я увидел, как в его глазах мелькнуло подозрение.

— Благодарю за приглашение, доктор, но у меня встреча через час, — сказал он. — В министерстве финансов. Важные переговоры о государственном займе.

Врет. Но врет умело.

Молодец, граф, учишься осторожности.

— Понимаю, — Михайлов слегка поклонился. — Дела государственной важности превыше всего. Что ж, тогда всего хорошего, господа.

— Всего хорошего, — ответил я, внимательно наблюдая за черным смерчем над его головой.

Михайлов развернулся и пошел обратно к клинике. Походка размеренная, спина прямая, ни единого лишнего движения. Я не отрывал от него взгляда, наблюдая, как черный смерч пульсирует в такт с основной воронкой.

Синхронизация идеальная. Он подключен к системе как периферийное устройство к компьютеру. Но добровольно или принудительно? Знает ли он о своей роли? Или думает, что просто лечит людей?

У самых дверей Михайлов обернулся.

— Кстати, доктор Пирогов! — улыбнулся он во все тридцать два. — Если передумаете — двери нашей клиники всегда открыты. Особенно для таких… талантливых врачей, как вы.

— Буду иметь в виду.

— И еще, — он улыбнулся, и от этой улыбки у меня мороз пробежал по коже. — Будьте осторожны. В последнее время в Москве участились… несчастные случаи. Особенно с врачами, которые видят больше, чем следует.

А вот это было лишним. Придется все-таки наведаться к тебе отдельно и потолковать с глазу на глаз. Но это чуть позже.

— Спасибо за заботу. Я всегда осторожен.

— Не сомневаюсь. До встречи, доктор.

Он исчез за дверями клиники.

Как только массивные двери закрылись за Михайловым, я повернулся к Бестужеву:

— За мной. Быстро. Не оглядываясь и не останавливаясь.

— Что? — граф моргнул. — Куда? Зачем?

— В вашу машину. Немедленно. Потом объясню.

Стальные нотки приказа в моем тоне заставили аристократа послушаться без лишних вопросов. Мы быстрым шагом, почти бегом, направились к его авто.

Машина оказалась не просто машиной — это был черный комфортабельный минивэн последней модели. Бронированный, судя по толщине стекол. С затемненными окнами и гербом Бестужевых на капоте.

Мы забрались внутрь, и я на мгновение замер, оценивая интерьер. Это не машина, это президентский номер пятизвездочного отеля на колесах.

Кожаные сиденья ручной работы, климат-контроль с ионизацией воздуха, встроенный бар с охлаждением, мультимедийная система с голографическим дисплеем. На потолке — звездное небо из оптоволокна. Даже небольшой сейф в подлокотнике.

Аристократы. Даже в машине должны чувствовать себя как во дворце. Интересно, сколько это стоит? Миллионов пять? Десять?

Дверь захлопнулась с мягким щелчком, отрезая нас от внешнего мира. Звуки улицы исчезли — машина была звукоизолирована.

И тут Бестужев взорвался, как пороховая бочка:

— Что за чертов цирк вы устроили, Пирогов⁈ — он вскочил с сиденья, размахивая руками. — Что за идиотское представление⁈ Вы выставили меня полным кретином! Дураком! Шутом гороховым!

— Граф, сядьте, — спокойно сказал я.

— Сесть⁈ СЕСТЬ⁈ — его голос поднялся до фальцета. — Вы отказываетесь от клиники, которую я вам ДАРЮ! Бесплатно! Безвозмездно! Это же целое состояние!

— Граф…

— Вы оскорбляете главврача! Ведете себя как сумасшедший параноик! Говорите загадками! Что подумает обо мне Михайлов? Что я привел к нему психа⁈

БАМ! Его кулак врезался в подлокотник, оставив заметную вмятину в полированном дереве.

— Граф, успокойтесь и выслушайте.

— Успокоиться⁈ — он покраснел еще сильнее, если это было возможно. — Вы разрушили сделку века! Знаете, сколько я потратил на оформление документов? На взятки чиновникам? На гербовые сборы?

— Клиника проклята, — сказал я ровным тоном.

Эффект был как от ушата ледяной воды. Граф замер с открытым ртом, рука застыла в воздухе.

— Что? — выдавил он после долгой паузы.

— Проклята. Некромантическое проклятие высшего уровня. Архимагистерский уровень сложности.

— Вы… вы шутите?

— Нисколько. Над клиникой висит энергетическая воронка высотой в сотню метров. Она высасывает жизненную силу из всего в радиусе километра.

Бестужев медленно опустился на сиденье:

— Продолжайте.

— Михайлов — носитель и распространитель проклятия. Не источник, но проводник. Через него проклятие заражает пациентов.

— Но он же лечит людей!

— Некоторых лечит. Некоторых калечит. Это своего рода сортировщик — но по какому принципу сортирует, я пока не понял.

— И что будет с клиникой?

— Через месяц, максимум два, вся конструкция рухнет в Москву-реку. Проклятие разъедает фундамент на энергетическом уровне. Здание буквально сползает к обрыву.

Тишина в карете была такой плотной, что я слышал, как граф сглатывает.

— Откуда… откуда вы все это знаете? — наконец спросил он.

— У меня есть свои методы диагностики. Можете не верить, если не доверяете.

Бестужев смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Я видел, как в его голове крутятся шестеренки, анализируя информацию.

— Вы некромант? — вдруг спросил он.

Вот же ж… Догадливый аристократ.

— С чего вы взяли?

— Только некромант может видеть некромантические проклятия. Это же очевидно.

— Это опасное обвинение, граф. Некромантия запрещена.

— Я никого не обвиняю, — он поднял руки. — Просто констатирую факт. Вы спасли моего сына. Спасли Лилию от смерти. Вылечили десятки безнадежных больных. Методами, которые обычная медицина объяснить не может.

— Тибетские практики, — усмехнулся я.

— Пирогов, не держите меня за идиота. Я, может, и не маг, но не дурак. Тибетские практики не позволяют видеть проклятия.

Мы смотрели друг на друга. Я прикидывал риски признания.

Если признаюсь — он может меня сдать инквизиции. Или шантажировать. Но он спас меня от голодной смерти, дал работу, предложил клинику. Вряд ли сдаст.

— Допустим, — осторожно сказал я. — Чисто гипотетически. Что вы будете делать с этой информацией?

— Ничего, — просто ответил граф. — Для меня этого достаточно. Ваши секреты останутся вашими секретами.

— Даже если эти секреты противозаконны?

— Законы пишут люди. А люди ошибаются. Если ваши… способности помогают спасать жизни, то к черту законы.

Прагматичный человек. И верный. Редкое сочетание. Однако это ставит нас в равные права, а я по таким правилам играть не любил.

— Хорошо, — кивнул я. — Верю. Но вы понимаете, что эту информацию нельзя разглашать?

— Я не самоубийца. Если инквизиция узнает, что я знал о некроманте и не донес — меня самого сожгут.

— Тогда договорились. Что будете делать с клиникой?

Бестужев задумался, потом его лицо исказила ярость:

— Меня подставили! Кто-то специально всучил мне проклятый актив!

— У вас есть подозреваемые?

— Есть! — он сжал кулаки. — Ко мне приходил министерский советник Коновалов. Из министерства здравоохранения. Очень настойчиво предлагал купить эту клинику.

— Настойчиво — это как?

— Приходил четыре раза! — граф начал загибать пальцы. — Первый раз — просто предложил. Я отказался, сказал, что подумаю. Второй раз — принес финансовые расчеты, доказывал выгоду. Третий — намекнул, что если я не куплю, то могут быть проблемы с лицензиями на мои другие клиники. Четвертый — прямо сказал, что это предложение, от которого нельзя отказаться.

Принуждение. Кто-то очень хотел, чтобы Бестужев купил проклятую клинику. Но зачем?

— И вы согласились?

— А что мне оставалось? — граф развел руками. — У меня пять клиник в Москве, три в Петербурге. Если бы отозвали лицензии — я бы разорился. К тому же я тогда активно расширялся, скупал все подряд. Эта клиника казалась неплохой инвестицией.

— А Коновалов знал о проклятии?

— Точно знал! — убежденно кивнул Бестужев. — Иначе зачем так давить? Обычную клинику не стал бы так навязывать!

— Логично. Что планируете делать?

— Разберусь с этим подлецом! — граф снова ударил кулаком по обшивке, расширяя первую вмятину. — Выясню, кто за этим стоит! Заставлю снять проклятие!

— Прекрасно, — я потянулся к дверной ручке. — Удачи вам в этом. Только без меня.

— Стойте! — граф схватил меня за рукав. — Как это без вас? А кто мне поможет?

— Граф, я врач, а не политический интриган. Разборки с министерством — не моя сфера.

— Но как я объясню Коновалову, что знаю о проклятии?

— Придумайте что-нибудь, — я пожал плечами. — Скажите, что независимый эксперт нашел проблемы с фундаментом — здание действительно сползает к обрыву. Или что местные жители рассказали о странностях — они действительно считают это место проклятым. Или просто обвините его в мошенничестве — всучил убыточный актив под видом прибыльного.

— Но…

— Граф, — я высвободил рукав, — у меня нет ни малейшего желания лезть в политические разборки. Это ваш бизнес, ваши проблемы. Найдите того, кто наложил проклятие, тогда поговорим о его снятии. Все!

Бестужев смотрел на меня с явным разочарованием:

— Вы бросаете меня одного против министерства?

— Я не ваш телохранитель и не ваш советник. У меня своя работа и свои проблемы.

И свое проклятие, которое убьет меня, если я не буду ежедневно спасать жизни. Мне некогда играть в политические игры.

Граф тяжело вздохнул, потом кивнул:

— Хорошо. Понимаю. Вы правы — это мои проблемы. Я сам влез в это дерьмо, сам и выберусь.

— Нет, никто не заставляет вас выбираться самому. Я лишь не хочу искать виновного. С этим вы справитесь и без меня.

— Но вы поможете снять проклятие, когда я найду того, кто это сотворил?

— Конечно. Но учтите, проклятие архимагистерского уровня мне пока не по зубам. Нужно будет искать специалиста посерьезнее.

— Где искать некроманта-архимагистра? — саркастически спросил граф. — Объявление в газету дать?

— Это уже не ваша забота. Но поверьте, они есть. Просто хорошо прячутся.

— От инквизиции?

— И от нее тоже.

Я открыл дверь машины:

— Удачи вам, граф. И будьте осторожны. Тот, кто способен проклясть целую клинику, может проклясть и человека.

— Спасибо за предупреждение. И Святослав… спасибо за правду. Не каждый бы рискнул признаться.

— Не за что. Мы в расчете.

Я вышел из машины и направился к своему седану.

Сергей терпеливо ждал меня в машине, читая газету. Увидев меня, он быстро сложил ее:

— В больницу, Святослав Игоревич?

— Да, обратно в «Белый Покров».

— Как скажете.

Машина мягко тронулась, и я откинулся на сиденье, размышляя о произошедшем.

Политические игры. Кто-то в министерстве здравоохранения использует проклятую клинику как оружие. Но против кого? Против Бестужева лично? Или он просто оказался удобной жертвой?

И главное — кто наложил проклятие? Архимагистр некромантии — это не шутка. В империи их единицы. И каждый на счету у инквизиции, даже если она не знает точно, кто они.

Такой некромант может быть опасен для меня самого, а потому нужно будет вычислить, кто стоит за этим проклятьем. Однако Бестужеву я об этом пока говорить не собирался. Вполне вероятно, что наложение проклятия на клинику кто-то заказал и нам надо искать двух разных людей.

Политикой пусть Бестужев занимается. У него связи, деньги, влияние. Он разберется с Коноваловым и найдет, кто стоит за проклятием. А я буду делать то, что умею — лечить людей и собирать Живу.

Еще десять процентов, и Сосуд будет полон. Это откроет новые возможности. Может, даже получится перейти на следующий уровень некромантической силы. А там, глядишь, и со своим проклятием справлюсь.

Главное — не лезть в политику. Это болото засасывает похуже любого проклятия.

— А вот и больница, — Сергей свернул к главному входу. — Приехали, Святослав Игоревич.

— Спасибо, Сергей.

Я вышел из машины.

Больница встретила меня привычной суетой. В приемном покое стонал какой-то пьяница с разбитой головой. По коридору бежала медсестра с подносом лекарств. Два санитара везли каталку с бледным стариком.

Обычный день.

Никаких проклятий, никакой политики. Только медицина. Люблю «Покров»!

Я поднялся на третий этаж по широкой лестнице с облупившейся краской на перилах. С каждым шагом странное ощущение нарастало. Что-то было не так.

На площадке второго этажа мимо меня пронеслась медсестра Катя. Лицо красное, чепец съехал набок, в глазах паника.

— Катя, что случилось? — окликнул я ее.

— Святослав Игоревич! Там такое! В вашем отделении! Драка! Настоящая драка!

— Драка? Кто дерется?

— Какие-то дамы! Богатые! Прямо в фойе катаются!

Что за черт?

Я ускорил шаг.

Чем ближе я подходил к терапевтическому отделению, тем громче становились звуки — визг, крики, звук рвущейся ткани, грохот падающей мебели.

Я влетел в двери отделения и замер на пороге.

Фойе выглядело как поле битвы.

Посередине, на полу катались две женщины. Одна — блондинка лет двадцати пяти в дорогом синем платье — визжала как банши и пыталась вырвать волосы у соперницы.

Платье было разорвано на плече, обнажая кружевное белье. Прическа, которая явно стоила целое состояние, превратилась в воронье гнездо.

Вторая — брюнетка примерно того же возраста в зеленом — рычала как дикий зверь и пыталась укусить блондинку за руку. Ее платье было разорвано сбоку, корсет расшнурован, чулок порван.

Аристократки. Дорогие платья, бриллиантовые украшения, но дерутся как базарные торговки. Хуже базарных — те хоть бы по делу дрались.

Рядом на полу сидели еще три девушки в различных стадиях поражения.

Рыжеволосая держалась за разбитую губу, кровь капала на ее желтое платье, оставляя алые пятна на шёлке.

— Мой зуб! — причитала она. — Она выбила мой зуб! Передний! Что скажет папа⁈

Вторая, шатенка в розовом, пыталась остановить носовое кровотечение, запрокинув голову назад. Платок, которым она прижимала нос, уже пропитался кровью.

— Доктор! — хрипела она. — Доктор! Она сломала мне нос! Мой прекрасный нос! Опять операция нужна будет!

Третья, совсем юная девушка лет восемнадцати, просто лежала на полу в полуобморочном состоянии, держась за голову. На лбу наливался внушительный синяк.

— Мама… — бормотала она. — Мамочка… забери меня отсюда…

Двое санитаров — Демид и Иван, здоровенные мужики, которые обычно без труда справлялись с буйными пациентами — безуспешно пытались разнять дерущихся.

— Барышни! — кричал Демид, пытаясь ухватить блондинку за руки. — Прекратите немедленно!

— Это же больница! — вторил Иван, безуспешно пытаясь оттащить брюнетку. — Здесь больные люди! Нельзя так шуметь!

— ОТПУСТИ, ДРЯНЬ! — визжала блондинка. — ОН МОЙ! БАРОН МОЙ!

— ТВОЙ⁈ — рычала брюнетка. — ДА ОН НА ТЕБЯ И НЕ СМОТРИТ! СТАРАЯ КАРГА!

— КАРГА⁈ МНЕ ДВАДЦАТЬ ТРИ! А ТЕБЕ УЖЕ ДВАДЦАТЬ СЕМЬ, СТАРУХА!

— Я ВЫГЛЯЖУ НА ВОСЕМНАДЦАТЬ!

— НА ТРИДЦАТЬ ВОСЕМЬ!

И они снова вцепились друг в друга с удвоенной яростью.

Над всей этой вакханалией, у окна, стояли еще две женщины, наблюдая за происходящим с разными эмоциями.

Одна — дама лет сорока пяти в строгом черном платье с высоким воротником — смотрела на драку с выражением брезгливого превосходства, как смотрят на возню дворовых собак.

Статс-дама определялась по осанке и манерам. Привыкла к придворным интригам. Для нее это развлечение.

Вторая — девушка лет двадцати в нежно-голубом — прикрывала рот кружевным платочком, но я видел, как блестят ее глаза от еле сдерживаемого смеха.

Фрейлина. Молодая, только ко двору попала. Для нее это приключение.

— Какие страсти, — услышал я, как статс-дама говорит фрейлине. — В мое время дамы умели сдерживаться.

— О да, — отвечала фрейлина, пряча улыбку. — Хотя, должна признать, весьма… поучительное зрелище.

— Поучительное?

— Теперь я знаю, как не надо бороться за мужчину.

Умная девочка. Учится на чужих ошибках.

У стены, максимально далеко от эпицентра сражения, прижался Костик. Бледный как полотно, с выпученными глазами, дрожащий как осиновый лист.

Бедняга. Не справился с невыполнимой миссией — удержать десять влюбленных женщин от встречи.

Я подошел к нему:

— Ну что, Костик? Не уследил за поклонницами барона Долгорукова?

— С-с-святослав! — он чуть заикался, губы тряслись. — Я… я… они…

— Спокойно. Глубокий вдох через нос. Задержать на три секунды. Выдох через рот. Еще раз. И еще. Вот так. А теперь рассказывай, что произошло.

Костик сделал несколько дыхательных упражнений и немного успокоился:

— Я сделал все, как ты сказал! Честное слово! Встретил их у входа — по одной, по две. Очень вежливо объяснил, что барон на операции, что посещения запрещены до завтра.

— И?

— Развел по разным комнатам отдыха! — он начал загибать пальцы. — Графиню Воронцову — в комнату на первом этаже. Княжну Оболенскую — на втором. Купеческую дочь — в ординаторскую. Фрейлин — в процедурный кабинет…

— Погоди, в процедурный?

— Там никого не было! Я проверил! Остальных тоже рассадил — кого в коридоре на лавочки, кого в пустые палаты.

— Разумно. И что пошло не так?

— Они сидели спокойно! — Костик всплеснул руками. — Час! Полтора! Я уже думал — все, пронесло! А потом…

— Что?

— Я не знаю как! — простонал он. — Они все узнали, что операция барона закончилась! Мол, все прошло успешно, скоро очнется от наркоза!

— И побежали к нему?

— Как ошпаренные! А по дороге встретились. Ну и… Слово за слово…

— И понеслось?

— Как лавина! — Костик схватился за голову. — Они кричали, обвиняли друг друга…

Он показал на поле боя:

— Сначала графиня Воронцова заявила, что она официальная невеста и имеет право первой увидеть жениха.

— Официальная?

— Ну, типа того. Говорит, барон сделал ей предложение. Правда, без свидетелей и кольца, но это детали.

— Конечно, детали, — я усмехнулся.

БАМ! Блондинка швырнула в брюнетку туфлю. Промахнулась — туфля влетела в окно, разбив стекло.

— Ну все, — сказал я. — Хватит. Нюхль, твой выход!

Костяная ящерица на моем плече встрепенулась:

— Ших?

— Время развлечь дам. Покажи им фокус с исчезновением.

— Ших-ших! — радостно закивал Нюхль и спрыгнул с плеча.

Он побежал прямо в эпицентр битвы и начал свой коронный номер — прыгал, вертелся, щекотал дам костяным хвостом.

— ААААА! — завизжала блондинка. — Что это⁈

— Скелет! — брюнетка отскочила. — Живой скелет!

— Это ящерица! — крикнула рыжая. — Мертвая ящерица!

— Ших-ших-ших! — Нюхль радостно скакал между ними, явно наслаждаясь произведенным эффектом.

Дамы с визгом разбежались в разные стороны, забыв о драке.

Эффективно. Ничто так не отрезвляет женщин, как неожиданная встреча с чем-то скользким, холодным или костяным.

И именно в этот момент, когда дамы визжали, санитары пытались их успокоить, а Нюхль весело скакал посреди хаоса, за спиной раздался голос — громкий, властный, не терпящий возражений:

— Что здесь, черт возьми, происходит⁈

Я обернулся.

В дверях стоял главврач Сомов. Лицо багровое от злости, редкие волосы растрепаны, очки съехали на кончик носа. Руки сжаты в кулаки так крепко, что костяшки побелели.

Но не он заставил меня внутренне напрячься. Хотя и его я видел в таком настроении впервые.

За ним, молчаливыми тенями, стояли трое.

Черные мундиры с серебряными пуговицами — по восемь штук, двумя рядами. Высокие сапоги до колен, начищенные до зеркального блеска. Белые перчатки.

И самое главное — на груди каждого знак в виде пламенеющего меча, пронзающего змею.

Святая инквизиция.

Отдел по борьбе с магическими преступлениями. Официальные охотники на ведьм, некромантов и прочих «врагов империи».

Черт, черт, черт. Только их не хватало. Если они почувствуют мою некромантическую ауру…

Глава 16

Я быстро подавил остатки некроматской энергии, загнав их глубоко в Сосуд. Теперь я был обычным человеком. По крайней мере, для поверхностного сканирования.

Старший из троих инквизиторов — мужчина лет сорока пяти — сделал шаг вперед. Седые виски, аккуратно подстриженная бородка, шрам через левую бровь. Глаза серые, холодные, как лед на Москве-реке в январе.

На погонах — три звезды. Капитан инквизиции.

Капитан — это серьезно. Они не разбрасываются высокими чинами. Обычно по больницам ходят лейтенанты, максимум поручики. Капитан — это когда есть серьезные подозрения.

Дамы, увидев инквизиторов, мгновенно прекратили визжать. Даже воздух в помещении как будто загустел от страха.

Все боятся инквизицию. Даже аристократки. Потому что перед инквизицией все равны — хоть граф, хоть нищий. Подозрение в запрещенной магии — и ты уже на костре. Ну в смысле — за решеткой. А там и до смертной казни недалеко.

А в запрещенных магических практиках могли заподозрить кого угодно… Проще говоря, в ней подозревали неугодных Империи людей.

Даже Нюхль замер и начал медленно, незаметно ползти обратно ко мне.

Умная ящерица. Чует опасность.

Сомов сделал еще шаг вперед, разглядывая разгром:

— Я требую объяснений! — его голос дрожал от ярости. — В моей больнице! В лечебном учреждении! Драка! Беспорядок! Это недопустимо!

Сомневаюсь, что его вывела из себя именно драка. Скорее приход инквизиции, а этот случай с дамами лишь стал поводом, чтобы выплеснуть ярость. Однако мне понравилась вторая сторона Сомова. Таким и должен быть главврач. Персонал у него должен по струнке ходить, опасаясь накосячить.

Он повернулся к санитарам:

— Демид! Иван! Как вы это допустили⁈

— Петр Александрович, — начал Демид, — мы пытались…

— Молчать! — рявкнул Сомов. Очень логичено с его стороны, попросить объяснений, а потом не дослушать оправданий. Да наш главврач, на пределе. — Потом поговорим! Сначала я хочу знать, кто эти… эти…

Он не находил слов, глядя на растрепанных аристократок.

Старший инквизитор — капитан — окинул взглядом разгромленное фойе. Разбитое окно, перевернутая мебель, кровь на полу, порванные платья, женские туфли и шляпки, разбросанные повсюду.

— Действительно, весьма… живописная картина, — сказал он ровным, лишенным эмоций голосом. — Я видел поля сражений, которые выглядели лучше. Но в больнице такие вещи просто недопустимы.

Его взгляд скользнул по присутствующим и остановился на мне. Я почувствовал, как эти серые глаза буквально сканируют меня с головы до ног.

— Доктор Пирогов, полагаю? — уточнил он.

Он знает, кто я. Значит, пришли не случайно.

— К вашим услугам, господин…? — я вскинул бровь.

— Инквизитор Стрельцов. Капитан Алексей Петрович Стрельцов.

Он сделал шаг ближе:

— Я много слышал о вас, доктор. Говорят, вы творите… чудеса.

Проверяет. Ищет реакцию на слово «чудеса». Инквизиторы обучены читать микровыражения лица.

— Никаких чудес, капитан Стрельцов, — ответил я максимально спокойно. — Только медицина, упорный труд и немного везения.

— Везения? — он поднял бровь. — Странно. Мне говорили, что вы ставите безошибочные диагнозы. Что вы видите болезнь там, где другие врачи ничего не находят.

— Опыт и наблюдательность. Ничего сверхъестественного.

Я сохранял хладнокровие.

— Конечно, — его губы дрогнули в подобии улыбки. — Ничего сверхъестественного. В нашей империи некоторое сверхъестественное запрещено. Статья триста первая Уголовного кодекса — применение запрещенной магии карается смертью.

— Я знаю законы, капитан.

— Не сомневаюсь. Образованные люди всегда знают законы. Особенно те, которые их касаются.

Намекает. Пытается спровоцировать.

«Нюхль, исчезай. Немедленно. Без следов и остаточной энергии.» — Я послал мысленную команду своему фамильяру, стараясь сохранить абсолютно нейтральное выражение лица.

Костяная ящерица на полу едва заметно дрогнула — знак, что приказ понят — и начала процесс контролируемой дематериализации.

Нюхль растворялся в воздухе. Процесс занял ровно три с половиной секунды.

И именно в этот момент капитан Стрельцов едва заметно приподнял левую бровь.

Черт возьми. Он заметил.

Движение было минимальным — подъем брови на миллиметр, не больше. Девяносто девять процентов людей не обратили бы внимания. Но я много изучал микровыражения лиц. Пациенты часто врут о симптомах, но лицо всегда выдает правду.

И это микродвижение брови кричало громче любых слов: «Я засек аномалию в энергетическом поле».

Он чувствует некромантию. Не видит напрямую — иначе бы уже арестовал — но ощущает возмущения в потоках магической энергии. Интересный тип. Крайне интересный и чертовски опасный.

Я припомнил, что читал об инквизиторах в книгах этого мира. Их специально отбирают среди людей с врожденной чувствительностью к магии. Они не маги сами по себе — использование магии для инквизитора означает немедленную казнь, но способны ощущать ее присутствие. Как собаки-ищейки чуют наркотики или взрывчатку.

Инквизиторов их обучают годами. Учат различать типы магии по «запаху» энергии. Некромантия пахнет гнилью и холодом. Стихийная магия — озоном и дымом. Целительство — травами и солнечным светом. Проклятия — серой и кровью.

И Стрельцов явно из опытных. Капитан инквизиции в сорок пять лет — это либо гений, либо фанатик. А судя по холодному расчету в глазах — и то, и другое.

Но он не подал виду, что заметил что-то необычное. Просто продолжил осматривать разгромленное фойе, отмечая взглядом разбитое окно, опрокинутую мебель, капли крови на полу.

Умный хищник. Не показывает жертве, что учуял ее. Будет наблюдать, собирать доказательства, плести паутину. А потом ударит — быстро, точно, смертельно.

— Безобразие, — пробормотал главврач Сомов, вытирая вспотевший лоб уже насквозь мокрым платком. — Абсолютное безобразие. В моей больнице! В лечебном учреждении!

— Действительно, весьма прискорбно, — согласился Стрельцов ровным тоном. — Но инцидент, полагаю, исчерпан? Дамы были разняты, виновные… не наказаны, но хотя бы пристыжены.

— Да-да, конечно, — закивал Сомов. — Сейчас санитары все приберут, стекольщика вызовем, к обеду все будет как новое!

— Прекрасно, — кивнул Стрельцов.

Сомов повернулся к толпе медработников, собравшихся поглазеть на последствия драки:

— Внимание! Всем внимание! — его голос сорвался, и он прокашлялся. — Коллеги! Прошу внимания!

Шум стих. Все повернулись к главврачу.

— С сегодняшнего дня, — Сомов сделал глубокий вдох, — в нашей больнице начинается плановая проверка Святой Инквизиции.

По толпе пробежал шепоток. Медсестры переглядываются, санитары нервно переминаются с ноги на ногу, врачи напряженно молчат.

Все боятся инквизиции. Это нормальная реакция нормальных людей. Даже те, кому абсолютно нечего скрывать, инстинктивно страшатся черных мундиров. Генетическая память о кострах, когда в Империи карали даже невиновных.

— Прошу всех отнестись к этому спокойно! — продолжал Сомов, хотя сам был далек от спокойствия. — Это обычная процедура! Инквизиторы будут присутствовать при вашей работе, наблюдать, задавать вопросы, проверять документацию!

— И искать следы магии, — добавил Стрельцов громким голосом. — Любые аномалии, подозрительные предметы, странные случаи исцеления. Все, что выходит за рамки общепринятой медицины.

— Но у нас нет ничего подобного! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Вот и прекрасно, — улыбнулся капитан, и от этой улыбки мороз пробежал по коже. — Значит, проверка пройдет быстро и безболезненно. Как простой медосмотр.

Ага, как же. Инквизиторский «медосмотр» обычно заканчивается костром для пациента.

— Никаких отклонений от обычного распорядка! — Сомов пытался взять ситуацию под контроль. — Работаем в штатном режиме! Лечим больных, выполняем назначения, ведем документацию!

— И помните, — Стрельцов повысил голос, — сотрудничество с инквизицией обязательно по закону. Отказ отвечать на вопросы карается по статье двести девяносто восемь Уголовного кодекса — от трех до пяти лет общественных работ.

— А препятствование проверке или попытка скрыть улики, — добавил молодой лейтенант, — это уже статья триста вторая. Пособничество магическим преступлениям. От десяти лет каторги до смертной казни.

— Через повешение, — уточнил третий инквизитор, поручик. — Или сожжение, если будет доказано использование магии.

Толпа притихла окончательно. Даже дышать, казалось, стали тише.

— Ну что стоите? — вдруг рявкнул Сомов. — По местам! Работа не ждет! У нас больные люди!

Народ начал медленно расходиться. Медсестры торопливо семенили по коридорам, врачи степенно расходились по кабинетам, санитары принялись убирать разгромленное фойе.

Сомов осторожно повернулся к Стрельцову:

— Капитан, прошу вас в мой кабинет. Обсудим детали проверки. Я предоставлю все необходимые документы.

— С удовольствием, — Стрельцов кивнул своим подчиненным. — Лейтенант Морозов — осмотрите первый этаж. Особое внимание на аптеку. Проверьте все препараты, особенно те, что могут использоваться в алхимии.

— Есть, капитан! — отчеканил лейтенант.

— Поручик Власов — вам морг и патологоанатомическое отделение. Ищите следы некромантии. Любые аномалии в состоянии трупов — докладывать немедленно.

— Слушаюсь!

Морг. Конечно же морг. Первое место, где инквизиция ищет некромантов. Однако от Мертвого они ничего не добьются.

Стрельцов направился к лифту вслед за Сомовым, но у самых дверей остановился и обернулся. Его взгляд нашел меня в толпе расходящихся медработников:

— Доктор Пирогов!

— Да, капитан? — спокойно отозвался я.

— Мы обязательно побеседуем. У меня есть к вам несколько вопросов.

— Я к вашим услугам. В любое удобное для вас время.

— О, время я найду, — он усмехнулся. — И вопросов будет много. Очень много.

— Готов ответить на все.

— Посмотрим, — его глаза сузились.

Я остался стоять посреди постепенно пустеющего фойе, анализируя ситуацию.

Итак, что мы имеем. Инквизиция в больнице на целую неделю минимум. Возможно, дольше. Капитан Стрельцов явно заинтересовался мной персонально. Он что-то заподозрил — иначе не стал бы так пристально наблюдать.

Варианты развития событий:

Первый — это плановая проверка, я просто параноик, и через неделю они уйдут. Вероятность — процентов десять. Инквизиция не разбрасывается капитанами для рутинных проверок.

Второй — кто-то донес. На меня, на мои «чудесные» исцеления. Но тогда почему не арестовали сразу? Значит, донос неконкретный, без доказательств. «Доктор Пирогов лечит слишком хорошо, это подозрительно». Вероятность — процентов тридцать.

Третий — проверяют нового главврача. Сомов на посту всего пару недель. Вероятность — процентов сорок.

Четвертый — ищут что-то конкретное. Магический артефакт, запрещенные алхимические препараты, следы некромантии. Может, кто-то из пациентов умер при странных обстоятельствах? Вероятность — процентов двадцать.

Скорее всего, комбинация факторов. Пришли проверить Сомова, заодно поискать магические следы, а если повезет — поймать настоящего мага. Меня.

Что делать? Очевидно — максимально сократить использование некромантии. Никаких чудесных исцелений, никаких манипуляций с некромантской энергией. Только целительская магия, в которой я не силён. И обычная медицина.

Проблема лишь в том, что мое проклятие требует ежедневно спасать жизни. А без некромантии мои способности уменьшаются в разы. Придется компенсировать усердием и везением.

И нужно подготовить алиби для всех подозрительных случаев. История с «тибетскими практиками» работает, но нужно больше деталей. Может, даже состряпать фальшивые документы о обучении в Тибете?

Нет, это проверят. Лучше придерживаться полуправды — особая наблюдательность, нестандартное мышление, везение.

А еще нужно предупредить Нюхля, чтобы не появлялся без крайней необходимости. И Капитана с Костомаром дома — чтобы вели себя тише воды, ниже травы. Инквизиция наверняка установит за мной слежку.

Девяносто процентов в Сосуде — это хорошо. Но против целого отделения инквизиции этого мало. Стрельцов один стоит как минимум боевого мага среднего уровня — у него наверняка есть артефакты против магии. А с ним еще двое помощников.

Нужна не сила, а хитрость. Изображать обычного, слегка эксцентричного врача. Никакой магии, только медицина и удача.

Сзади раздались женские голоса. Я обернулся.

Те самые аристократки, которые полчаса назад катались по полу, выдирая друг другу волосы, теперь стояли кучкой возле окна и оживленно что-то обсуждали.

— Вы видели эту ящерицу? — восклицала графиня Воронцова, придерживая разорванное на плече платье. — Она была как настоящий скелет! Кости, и больше ничего!

— Омерзительное создание! — поддержала княжна Оболенская, промакивая платком расцарапанную щеку. — Откуда такая гадость? Это вообще законно — держать мертвых животных?

Я подошел к дамам, стараясь выглядеть строгим и профессиональным:

— Дамы, раз уж вы все здесь и более-менее успокоились, прошу следовать за мной.

— Зачем? — надменно спросила статс-дама Курагина, глядя на меня как на прислугу.

— Затем, что я лечащий врач барона Долгорукова, и мне нужно обсудить с вами его состояние.

Эффект был мгновенным. Все разговоры прекратились, все взгляды устремились на меня.

— Миша! — воскликнула графиня. — Как он? Операция прошла успешно?

— Он жив? — спросила княжна.

— Когда можно его увидеть? — добавила купеческая дочь.

— Пройдемте в конференц-зал, — я жестом указал направление. — Там и поговорим. Здесь слишком много ушей.

И инквизиторских глаз. Хотя обсуждение состояния пациента — это нормальная врачебная практика. Ничего подозрительного.

Но нужно помочь Долгорукову разобраться с этим цирком. Десять невест на одного барона — это слишком даже для распутника.

Конференц-зал располагался в административном крыле больницы — небольшая комната с овальным столом из полированного дуба, двенадцатью стульями с высокими спинками и портретом императора на стене.

— Садитесь, дамы, — я жестом указал на стулья.

Они расселись, инстинктивно разделившись на две группы. Графиня Воронцова заняла место во главе стола справа, княжна Оболенская — слева. Остальные распределились между ними, создавая подобие двух враждующих лагерей.

Как на военном совете. Две армии перед битвой. Только вместо генералов — влюбленные дамы, а вместо солдат — их амбиции.

Я остался стоять, опершись руками о стол:

— Итак, дамы, прежде чем обсуждать состояние барона, я хочу понять — что вас всех сюда привело? И не говорите, что случайно встретились.

— Мы пришли навестить жениха! — заявила графиня с таким видом, словно это объясняло все.

— Будущего мужа! — поправила княжна.

— Он обещал жениться на мне! — вставила купеческая дочь.

— Нет, на мне! — возразила баронесса фон Штейн.

— Девочки, он раньше всех присматривался ко мне, — величественно произнесла статс-дама Курагина.

— Это потому что вы старше всех! — съязвила одна из сестер Веселовских.

— Дерзкая девчонка! — возмутилась статс-дама.

— Дамы! — я повысил голос. — Тихо!

Они замолчали, но продолжали обмениваться злыми взглядами.

— Значит, барон обещал жениться на каждой из вас? — уточнил я.

— Не обещал, а намекал, — уклончиво ответила фрейлина Волконская.

— Очень прозрачно намекал! — добавила вторая сестра Веселовская.

— Он подарил мне кольцо! — графиня продемонстрировала перстень с сапфиром.

— А мне — брошь! — княжна показала украшение на груди.

— А мне написал стихи! — купеческая дочь полезла в ридикюль за бумагой.

— Стихи⁈ — фыркнула баронесса. — Он и мне писал стихи! Те же самые, готова поспорить!

— Как вы смеете! — возмутилась купеческая дочь.

— А давайте сравним! — предложила одна из сестер.

— ТИХО! — я рявкнул так, что задребезжали стекла.

Наступила тишина.

— Так, продолжим, — продолжил я уже спокойнее. — Барон Долгоруков — редкостный ловелас, который обещал жениться всем подряд. Прекрасно. Теперь перейдем к медицинской части. У меня есть новости о состоянии барона после операции.

Все дамы напряглись.

— Боюсь, новости неутешительные, — я сделал паузу для драматического эффекта. — Крайне неутешительные.

— Он умер⁈ — воскликнула одна из сестер.

— Нет, но возможно, смерть была бы милосерднее.

— Что вы имеете в виду? — нахмурилась графиня.

— Операция прошла с осложнениями. Серьезными осложнениями.

Я обвел взглядом притихших дам:

— При извлечении осколка хирург повредил важнейший нерв. Спинномозговой нерв в области поясничного отдела позвоночника. Если точнее — нервус спиналис лумбалис, — так на латыни звучит «поясничный спинномозговой нерв». Пафосно и устрашающе. — Отвечающий за иннервацию нижних конечностей.

— Говорите по-человечески! — потребовала купеческая дочь.

— По-человечески? Хорошо. Барон парализован ниже пояса. Навсегда.

Несколько дам ахнули.

— Парализован? — переспросила графиня. — Но это же…

— Это значит, что он больше никогда не сможет ходить. Остаток жизни проведет в инвалидном кресле. Потребуется постоянный уход — кормление, мытье, смена белья, массажи для предотвращения пролежней.

— Пролежней? — не поняла фрейлина.

— Некроз мягких тканей от постоянного давления. Если парализованного человека не переворачивать каждые два часа, на коже образуются язвы. Глубокие, гноящиеся, с неприятным запахом.

Несколько дам поморщились.

— Но это еще не все, — продолжил я. — Паралич нижних конечностей часто сопровождается нарушением функций тазовых органов. Проще говоря — недержание мочи и кала.

— Фу! — воскликнула одна из сестер Веселовских. — Это отвратительно!

— Это медицинская реальность, — пожал я плечами. — Барону потребуются памперсы. Как младенцу.

Сестры Веселовские переглянулись.

— Я… мне нужно подумать, — сказала первая.

— И мне, — добавила вторая. — Это слишком… неожиданно.

— Конечно, — кивнул я. — Понимаю. Не каждая готова связать жизнь с инвалидом.

Они встали и быстро вышли, не прощаясь.

Две долой. Осталось восемь. Продолжаем отсев.

— Разумеется, — продолжил я, — инвалидность — это дорого. Очень дорого. Специальное кресло — сотни тысяч рублей. Сиделка — тысячи рублей в месяц. Лекарства от осложнений — еще пятьдесят. Массажист — тридцать. Врач для регулярных осмотров — двадцать.

— Двести тысяч рублей в месяц? — купеческая дочь быстро считала. — Это два миллиона четыреста тысяч в год!

— Минимум. А если начнутся серьезные осложнения — инфекции мочевыводящих путей, пневмония от застоя в легких, тромбозы от неподвижности — расходы удвоятся.

— Пять миллионов в год… — она продолжала считать. — За десять лет — пятьдесят миллионов. За тридцать — сто пятьдесят!

— А барон проживет тридцать лет в таком состоянии? — практично спросила баронесса.

— При хорошем уходе — возможно. Хотя средняя продолжительность жизни парализованных — десять-пятнадцать лет. Из-за осложнений.

— И все его состояние уйдет на лечение? — уточнила купеческая дочь.

— Все и еще придется занимать. Его состояния хватит на него одного лет на двадцать при экономном расходовании. И это единственное, что радует

— А потом?

— Потом — нищета. Богадельня. Или смерть от отсутствия ухода.

Купеческая дочь встала:

— Что ж, очень жаль барона. Искренне сочувствую. Но я не могу связать свою судьбу с… с банкротом. У меня репутация. И папенька не поймет.

Она направилась к двери, остановилась:

— Передайте барону, что я буду молиться за его здоровье. Это все, что я могу сделать.

Три долой. Молитвами паралич не вылечишь, но хоть совесть успокоит.

— Кстати, о деньгах, — продолжил я. — Есть еще одна проблема. Имение барона заложено в банке. Ежемесячный платеж — пятьсот рублей. С учетом расходов на лечение, он не сможет платить.

— И что будет? — спросила баронесса.

— Через год банк заберет имение за долги. Барон останется не только инвалидом и нищим, но и бездомным.

Баронесса фон Штейн встала:

— Без денег, без имения, без здоровья… Это уже не барон. Это никто. Пустое место.

Она подошла к двери, обернулась:

— Жаль. Он был красивым мужчиной. Был.

За ней вышли еще две дамы, имен которых я так и не запомнил.

Шесть долой. Осталось четыре. Переходим к деликатной части.

— Но финансы и инвалидность — это еще не самое страшное, — я понизил голос до интимного шепота.

Оставшиеся — графиня Воронцова, княжна Оболенская, статс-дама Курагина и фрейлина Волконская — подались вперед.

— Что может быть хуже? — спросила статс-дама.

— Повреждение спинного мозга затронуло не только двигательные функции. Пострадала также… интимная сфера.

— Что вы имеете в виду? — не поняла графиня.

— Я имею в виду, что барон теперь страдает от полной эректильной дисфункции. В народе это называют импотенцией.

— Импотенцией? — переспросила княжна.

— Неспособность к совершению полового акта. Член не встает. Совсем. Никогда.

Статс-дама Курагина резко встала:

— Мужчина, который не может исполнять супружеские обязанности — это не мужчина вовсе. Это евнух. А мне евнухи не нужны.

Она величественно направилась к выходу:

— Я слишком молода и не могу без платонической любви. Всего доброго.

Семь долой. Честная женщина — уважаю.

— А дети? — спросила фрейлина. — Он сможет иметь детей?

— Исключено. При таком повреждении нарушается не только эрекция, но и сперматогенез — процесс образования сперматозоидов. Даже если бы каким-то чудом эрекция произошла, семенная жидкость стерильна.

— Никаких наследников? — уточнила она.

— Никаких. Род Долгоруковых на нем прервется.

Фрейлина встала:

— Императрица никогда не одобрит брак без возможности произвести наследника. Дворянский род должен продолжаться. Это мой долг.

Она сделала реверанс:

— Передайте барону мои искренние соболезнования.

Восемь долой. Остались две самые упорные.

Я внимательно изучал оставшихся — графиню Воронцову и княжну Оболенскую. Они сидели друг напротив друга, не шевелясь, глядя мне в глаза.

Либо они действительно любят Долгорукова, либо у них есть очень веские скрытые мотивы.

— Что ж, дамы, — я сел на стул между ними. — Должен признать, я впечатлен. Ваши чувства к барону действительно глубоки, раз вы готовы связать свою жизнь с парализованным, нищим, импотентным инвалидом.

Графиня выпрямила спину:

— Доктор Пирогов, любовь не измеряется деньгами или физическими возможностями. Я люблю Мишу таким, какой он есть.

— Истинные чувства выше телесных немощей, — добавила княжна. — Я готова посвятить жизнь заботе о нем.

Трогательно. И похоже они обе действительно влюблены по уши.

— Прекрасно. Восхищаюсь вашей преданностью. Но есть проблема.

— Какая? — насторожилась графиня.

— Вас двое. А барон один. И в его состоянии любовный треугольник может стать фатальным. Стресс противопоказан парализованным — может случиться инсульт.

Дамы переглянулись.

— Что вы предлагаете? — спросила княжна.

— Вам придется договориться. Либо одна уступает другой, либо вы как-то делите обязанности по уходу.

— Делим⁈ — возмутилась графиня. — Я не собираюсь делить мужа!

— Я тоже! — поддержала княжна.

— Тогда решайте между собой. Но без драк. Барону нужен покой.

Они смотрели друг на друга долгим взглядом.

— Может, пусть он сам выберет? — предложила графиня.

— Пускай, — одобрил я. — Только не сразу. Для начала ему следует прийти в себя.

Посмотрим, как Долгоруков выкрутится.

Мы отправились в палату к барону.

Сам Долгоруков лежал на кровати, бледный как полотно. Последствия общего наркоза еще были заметны — расширенные зрачки, легкий тремор рук, периодическое помутнение взгляда.

Увидев нас, он попытался приподняться на локтях:

— Доктор Пирогов! Вы пришли!

Потом его взгляд упал на дам, и на лице отразился чистый, неподдельный ужас:

— Екатерина⁈ Александра⁈ Вы… вы обе здесь⁈ Вместе⁈

— Миша! — графиня бросилась к кровати. — Милый! Как ты?

— Мишенька! — княжна не отстала. — Родной!

Барон выглядел как кролик между двумя удавами:

— Ур-ра… — пробормотал он. — Вроде бы в порядке…

Бедняга совсем растерялся. Не ожидал такого поворота.

Я прокашлялся:

— Барон, мне нужно сообщить вам важную информацию о результатах операции.

— Результатах? — он нахмурился. — Но доктор Ильюшин сказал, что все прошло отлично! Осколок удален, кровотечения не было, швы наложены идеально!

Глава 17

Я выразительно посмотрел на Долгорукова, медленно произнося каждое слово:

— К сожалению, при извлечении осколка был задет важный нерв. Спинномозговой нерв в области поясницы. Вы парализованы ниже пояса.

Долгоруков моргнул. Потом еще раз. В его глазах мелькнуло понимание моего намека. Что перед дамами необходимо соврать.

— Пара… парализован? — переспросил он дрожащим голосом.

— Полностью. Ноги больше не будут двигаться. Никогда.

— О нет! — барон схватился за одеяло. — Я… я не чувствую ног! Совсем не чувствую! Они как деревянные!

Он попытался пошевелить ногами под одеялом. Естественно, ноги прекрасно двигались — никакого паралича не было — но он старательно держал их неподвижными.

— Это кошмар! — простонал он. — Я калека! Инвалид!

Неплохая игра. Почти поверил бы, если бы не видел, как дергается мышца на бедре от усилия держать ногу неподвижной.

— Миша, не отчаивайся! — графиня взяла его за руку. — Я буду заботиться о тебе!

— И я! — княжна схватила вторую руку. — Мы обе будем!

— И это еще не все плохие новости, — добавил я, наслаждаясь моментом. — Ваш мужской орган тоже пострадал.

Долгоруков покраснел:

— Мой… что?

— Половой член, барон. Он больше не функционирует. Полная эректильная дисфункция на фоне повреждения нервных окончаний.

— Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, что вы импотент. Навсегда.

— НЕТ! — барон закрыл лицо руками. — Это невозможно! Я же молодой! Мне всего ничего!

— Возраст тут ни при чем. Нервы повреждены необратимо.

— Значит, никакого секса? — уточнил он сквозь пальцы.

— Никакого.

— И детей?

— Тоже никаких. Сперматогенез нарушен полностью.

Барон простонал:

— Лучше бы я умер на операционном столе!

— Не говори так! — воскликнула графиня. — Главное — ты жив!

— Да, жив! — поддержала княжна. — Остальное неважно!

Долгоруков опустил руки и посмотрел на них с изумлением:

— Неважно? Я парализованный импотент, а вы говорите — неважно?

— Любовь выше физических немощей! — заявила графиня.

— Духовная близость важнее телесной! — добавила княжна.

Либо они обе сошли с ума от любви, либо тут что-то другое. Может, одна из них знает, что паралич — фикция? Но откуда догадывается?

Я взял со стола медицинскую карту барона Долгорукова. Раскрыл на последней записи и углубился в изучение хирургического протокола.

«Операция: удаление инородных тел из мягких тканей спины. Хирург: Ильюшин А. В. бал-бал-бла…. бла- бла-бла… успешно…. бла-бла-бла…. Осложнений не наблюдается.»

Прекрасная работа, доктор Ильюшин. Чистая, аккуратная, профессиональная. Никаких поврежденных нервов, никакого паралича, никакой импотенции. Барон будет скакать как молодой жеребец через неделю максимум.

Я закрыл папку и повернулся к Долгорукову, который лежал на кровати с выражением христианского мученика времен Нерона.

Графиня Воронцова сидела справа от него, держа его руку обеими ладонями и периодически прикладывая ее к своей щеке. Княжна Оболенская устроилась слева и поглаживала его вторую руку, время от времени целуя пальцы.

Бедняга выглядит как приговоренный к казни. Еще час такой заботы, и он взмолится о настоящем параличе.

— Вот и прекрасно, — я улыбнулся. — Значит, все вопросы решены. Теперь, дамы, ваша главная задача — обеспечить барону полный покой и неподвижность. Любое резкое движение может усугубить повреждение нервов.

— Мы проследим! — заверила графиня.

— Он даже пальцем не пошевелит без разрешения! — добавила княжна.

— Отлично. И не забывайте о пролежнях. Это некроз мягких тканей от длительного сдавления. Начинается с покраснения кожи, потом образуется язва, потом гангрена. Особенно опасны пролежни в области крестца и пяток.

— Гангрена⁈ — барон попытался приподняться, но дамы прижали его к кровати.

— Не двигайся, милый! — воскликнула графиня.

— Лежи спокойно, родной! — вторила княжна.

— И еще важный момент, — продолжил я, наслаждаясь паникой в глазах барона. — Массаж ягодичных мышц. Обязательно каждые четыре часа. Глубокий, интенсивный массаж для улучшения кровообращения.

— Массаж… ягодиц? — барон покраснел.

— Именно. Седалищные мышцы особенно подвержены атрофии при параличе. Без массажа они превратятся в желе за месяц.

— Я буду делать массаж! — воскликнула графиня.

— Нет, я! У меня сертификат о прохождении курсов! — возразила княжна.

— Можете по очереди, — великодушно разрешил я. — Главное — регулярность и тщательность.

Долгоруков закрыл глаза и, кажется, начал беззвучно молиться.

Молись, молись, авантюрист. Это тебе наука — не играй с чувствами женщин. Особенно если их десять штук одновременно.

— Ну что ж, я оставляю вас, — я направился к двери. — Барон в надежных, заботливых руках. Дамы, если что-то понадобится — зовите медсестру. Она покажет, как правильно переворачивать парализованного пациента. Её, кстати, тоже надо предупредить о нашем небольшом розыгрыше.

— Мы справимся! — заверили обе хором.

Я вышел из палаты, закрыв за собой дверь. Через секунду услышал приглушенный стон барона и успокаивающее воркование дам.

Отличный урок получился. Посмотрим, сколько он продержится. Ставлю на три дня максимум. Потом либо «чудесно исцелится», либо сбежит через окно.

Я направился в палату номер двенадцать, размышляя о предстоящей встрече.

Кирилл Красников. Самый загадочный мой пациент. Я запустил его сердце дефибриллятором, но он впал в кому. Две недели лежал овощем. А потом я влил в него приличную порцию Живы. И он очнулся. Но с полностью стертой памятью.

В прошлый раз нам удалось выяснить, что он работал программистом, и на этом — всё.

Амнезия — это не самое интересное. Интересно другое — его организм не просто принял чужую Живу, но и начал ее генерировать самостоятельно. Это невозможно с точки зрения некромантии. Но факт остается фактом.

Палата встретила меня уютом и оживлением. В отличие от стандартных больничных комнат с их казенными стенами и запахом хлорки, здесь чувствовалась жизнь.

На подоконнике выстроились горшки с цветами — фиалки, герань, даже маленький фикус.

Медсестры притащили из дома, жалея симпатичного пациента без памяти? На стенах висели самодельные плакаты с пожеланиями выздоровления, детские рисунки — это постарались пациенты из соседних палат.

На тумбочке громоздилась стопка книг — от детективов до философских трактатов. Рядом — портативный радиоприемник и блокнот с ручкой.

Сам Кирилл сидел на кровати по-турецки и играл в карты с медсестрой Машей. Судя по кучке мелочи возле Маши и почти пустому месту возле Кирилла, проигрывал он.

— Двадцать одно! — с триумфом воскликнула Маша, выкладывая карты.

— Опять? — Кирилл рассмеялся. — Маша, вы же жульничаете!

— Ничего подобного! — она покраснела от возмущения. — Просто вы плохо блефуете!

— Плохо блефую? Да я вообще не помню, умел ли блефовать раньше!

Использует амнезию как преимущество. Умный ход. «Я не помню» — универсальная отговорка.

— Опять развлекаете медперсонал? — спросил я, входя в палату.

— Доктор Пирогов! — Кирилл мгновенно оживился. — Я не развлекаю, я реабилитируюсь! Карточные игры развивают память и мышление!

— Особенно игра на деньги?

— Это не деньги, это фишки! — Маша торопливо сгребла мелочь в карман. — Мы просто… для интереса!

— Конечно-конечно, — я усмехнулся. — Маша, вас наверное ждут другие пациенты?

— Ой, точно! — она вскочила. — Лекарства разносить пора! Кирилл, партию доиграем вечером!

— Обязательно, — он подмигнул ей. — И я отыграюсь!

— Мечтайте! — она выпорхнула из палаты, бросив на него теплый взгляд через плечо.

Обаяшка. Даже с начисто стертой памятью умудряется очаровывать женщин. Это явно врожденная способность, а не приобретенный навык.

— Как самочувствие? — спросил я, доставая стетоскоп из кармана.

— Превосходно! — Кирилл расстегнул больничную пижаму. — Честно говоря, я никогда… то есть, насколько я помню… а я ничего не помню… в общем, я чувствую себя потрясающе!

— Это хорошо. Давайте послушаем.

Я приложил стетоскоп к его груди. Сердце билось ровно — шестьдесят два удара в минуту. Ритм правильный, тоны чистые. В легких — нормальное дыхание, хрипов нет.

— Глубоко вдохните. Задержите. Выдохните, — велел я.

Он послушно выполнил команды.

— Теперь покашляйте.

— Кхе-кхе.

С точки зрения обычной медицины — абсолютно здоров. Можно выписывать. Но есть нюанс…

— Кирилл, закройте глаза на минуту. Хочу проверить неврологические рефлексы, — попросил я.

— Как скажете, док.

Он закрыл глаза и расслабился. Я быстро оглянулся — дверь закрыта, в коридоре тихо. Активировал некромантское зрение.

Жива Кирилла не просто присутствовала — она сияла. Если у обычного человека жизненная сила выглядит как ровное свечение, то у Кирилла это был настоящий фейерверк.

Потоки Живы циркулировали по его телу с невероятной скоростью, создавая сложные узоры. А в области сердца пульсировало нечто вроде… ядра? Сгустка концентрированной жизненной энергии размером с кулак.

Я влил в него Живу две недели назад. Она должна была рассеяться за пару дней максимум. Организм не может удерживать чужую жизненную силу долго — это базовый закон некромантии.

А тут она не только сохранилась, но и увеличилась раза в три!

Более того — структура изменилась. Это уже не моя Жива. Она трансформировалась, адаптировалась, стала частью его организма. Как будто его тело научилось производить жизненную силу самостоятельно.

— Можно уже открыть глаза? — спросил Кирилл.

— Да, конечно, — я деактивировал зрение. — Все в порядке. Рефлексы в норме.

— Отлично! А то я уже начал беспокоиться — вдруг вы уснули, наблюдая за моими закрытыми веками.

— Очень смешно. Скажите, Кирилл, не замечали за собой чего-нибудь… необычного в последнее время?

— Необычного? — он задумался, почесав затылок. — Ну, кроме того, что я проснулся в больнице без единого воспоминания о прошлой жизни? Не знаю своего полного имени, адреса? Не помню родителей, друзей, любимых?

— Я имею в виду физические ощущения. Или… как бы это сказать… интуитивные озарения?

— А, вы об этом! — он оживился. — Да, есть такое. Странные вещи происходят.

— Например?

— Ну, во-первых, я как будто чувствую эмоции людей. Не читаю мысли, нет, но эмоциональное состояние определяю безошибочно.

— И как это проявляется?

— Вчера медсестра Катя пришла на обход. Улыбается, шутит, все как обычно. А я смотрю на нее и чувствую — грусть. Прямо волнами от нее исходит. Спросил, что случилось. Она сначала отнекивалась, а потом расплакалась. Оказывается, ее кот умер. Двенадцать лет прожил.

Эмпатия. Способность чувствовать чужие эмоции. Базовый признак пробуждающихся магических способностей.

— Что еще?

— Силы прибавилось. Серьезно! Санитар Демид — вы его знаете? Двухметровый шкаф, бывший грузчик. Предложил поармрестлить от скуки. Я согласился, думал, он меня как щенка уделает. А я его положил! Три раза подряд! Он потом полчаса руку растирал, говорил, что у меня хватка как у гидравлического пресса.

Усиление физических параметров. Избыток Живы повышает мышечную силу и выносливость.

— А со сном как? — спросил я.

— Сплю по четыре часа и высыпаюсь полностью. Больше не могу — энергия прямо распирает. Хочется бегать, прыгать, что-то делать.

— Аппетит?

— Зверский! Ем три полные порции и через час опять голодный. Медсестры уже шутят, что я не пациент, а утилизатор пищевых отходов.

Ускоренный метаболизм. Организм сжигает калории с бешеной скоростью, превращая их в Живу. Феноменально.

— Но почему вы спрашиваете? — удивился Кирилл. — Вы что-то обнаружили?

Умный парень. Быстро соображает.

— Скажем так — ваше восстановление идет нестандартно. Слишком быстро и слишком… качественно.

— Это плохо?

— Это необычно. И с медицинской точки зрения крайне интересно.

— Я подопытный кролик? — он улыбнулся.

— В каком-то смысле. Но кролик уникальный. Кирилл, хотите поучаствовать в медицинском эксперименте?

— Зависит от эксперимента. Если нужно будет глотать радиоактивные пилюли или позволить вживить мне второе сердце — пас.

— Ничего такого, — я рассмеялся. — Просто специальные упражнения. Медитация, дыхательные практики, концентрация внимания. Совершенно безопасно.

— Медитация? Как у буддистов?

— Примерно. Только адаптированная для медицинских целей. Поможет контролировать ваше состояние, направлять энергию в нужное русло.

На самом деле я собираюсь учить его базовым техникам управления Живой. Если он способен ее генерировать, нужно научить контролировать. Иначе может случиться спонтанный выброс. А это опасно и для него, и для окружающих.

— Звучит интересно, — кивнул Кирилл. — Я согласен. Когда начнем?

— Завтра. Сегодня я принесу необходимую литературу, вы почитаете основы.

— Литературу по медитации, — удивился Красников

— По восточным практикам работы с внутренней энергией, — как ни в чем ни бывало, ответил я. — Ци, прана, жизненная сила — разные названия одного явления.

— А это не шарлатанство? — засомневался он.

— В исполнении шарлатанов — да, — кивнул я. — В руках специалиста — рабочий инструмент. Вопрос в подходе и понимании механизмов.

И в наличии реальной Живы. Без нее все эти практики — просто гимнастика для успокоения нервов.

— Хорошо, доверяю вам, док. Вы меня из комы вытащили, не дадите помереть от медитации.

— Вот и отлично. Отдыхайте пока. Завтра начнем.

Интересный эксперимент получается. Если удастся развить его способности, он станет первым известным мне генератором Живы. Не вампиром, как некроманты, а именно генератором. Это может изменить все представления о магии жизни.

А для меня это потенциальный источник энергии. Не нужно будет постоянно спасать людей — достаточно помогать Кириллу развиваться. Обучение ведь тоже своего рода спасение. Спасение потенциала.

Дверь палаты распахнулась без стука. В проеме стояла Ольга Полякова — моей коллеги, которую я недавно избавил от проклятия. И почему у нее вечно озабоченное выражение лица?

Сейчас озабоченность достигла максимума.

— Доктор Пирогов! Наконец-то я вас нашла! — улыбнулась она.

— Что-то срочное? — приподнял бровь я.

— Очень! — ее глаза молили о помощи. — Мне нужно с вами поговорить. Немедленно. И желательно наедине.

Я посмотрел на Кирилла:

— Простите, долг зовет.

— Без проблем, док. Я почитаю пока, — он взял с тумбочки книгу. — «Философия Канта». Увлекательное чтиво для амнезика.

Мы с Ольгой вышли в коридор. Она огляделась по сторонам, убеждаясь, что никого нет, потом подошла ближе и понизила голос до шепота:

— Это касается Николая.

— Что с ним? — нахмурился я.

— Доктор, он ничего не понял из той ситуации. Абсолютно ничего!

Не удивлен. Дурак редко делает правильные выводы из своих ошибок. Проще обвинить других.

— И что он натворил теперь?

— Пока ничего, но… Мне кажется, он что-то затевает. Что-то плохое. И направлено это против тебя.

— Против меня? — я удивился. — С чего ты взяла?

— Он звонил мне вчера вечером. Часов в одиннадцать. Был пьян — я по голосу слышала.

— И?

— Сначала нес всякую чушь — что любит меня, что я единственная, что без меня жизнь не мила. Обычный пьяный бред отвергнутого мужчины.

— Логично. Ты его отвергла? — и когда только успела…

— Еще как! Между нами намечался роман, но я не собираюсь связывать себя с таким… В общем, сказала, чтобы не звонил больше. Но он не унимался. Начал говорить, что ты меня околдовал, что ты опасный человек, что используешь черную магию.

Вот оно. Идиот что-то заподозрил. Или просто ищет оправдание своим неудачам.

— И?

— Предупреждал, чтобы я держалась от тебя подальше. Говорил, что ты не тот, за кого себя выдаете. Что у вас «нечистые методы лечения». Это его слова, не мои.

— Понятно. Что еще? — хмыкнул я.

— Сказал, что собирается это доказать. Что найдет доказательства и предъявит их… куда надо. Он не уточнил куда, но по тону я поняла — что-то серьезное задумал.

Только доносчика мне и не хватало. Особенно сейчас, когда инквизиция в больнице.

— Он говорил что-то конкретное? Какие доказательства? Что именно собирается делать?

— Нет, только общие угрозы. Но еще он сказал, что предупредил Варвару. Просил ее тоже держаться от тебя подальше.

При упоминании имени Варвары Ольга заметно помрачнела, опустила глаза, начала теребить край фартука.

Ревнует. Классика. Варвара красивее и умнее. Конкуренция неравная. Но у Ольги грудь больше. Так что у каждой свои плюсы.

— Спасибо за предупреждение, Ольга. Я буду осторожнее, — кивнул я.

— Не за что. Вы спасли мне жизнь. Меньшее, что я могу — предупредить об опасности.

Она сделала шаг к лестнице, потом остановилась. Несколько секунд топталась на месте, явно собираясь с духом.

— Доктор Пирогов…

— Да?

— Можно личный вопрос? Очень личный?

О, сейчас будет признание в любви. Чувствую по напряжению в голосе.

— Спрашивай.

— Я… я понимаю, что не могу тягаться с Варварой. Она красавица, аристократка, образованная. А я простая… девушка… ничего особенного, — Ольга смутилась и опустила взгляд.

— Ольга, ты себя недооцениваешь.

— Нет, я трезво смотрю на вещи. Но… но я не могу не спросить. У меня есть хоть какой-то шанс? Хоть маленький?

Она подняла глаза и посмотрела на меня с мольбой. В этом взгляде было столько надежды и страха одновременно, что стало почти жалко.

Влюбилась. Классический перенос — спаситель становится объектом обожания. Психология жертвы. С одной стороны, это проблема — влюбленная женщина непредсказуема. С другой — потенциальный источник Живы. Благодарность плюс любовь дают мощный выброс жизненной энергии.

— Ольга, — я выбрал слова тщательно, — в жизни всегда есть шансы. Никогда не знаешь, как повернется судьба.

— То есть… есть надежда?

— Надежда есть всегда. Главное — не отчаиваться и оставаться собой. Ты прекрасная девушка, — с большой грудью, — добрая, искренняя. Любой мужчина был бы счастлив…

Но договорить я не успел.

Двери в конце коридора распахнулись с такой силой, что картина на стене покосилась. В отделение влетел главврач Сомов. Вид у него был как у человека, убегающего от стаи голодных волков.

Лицо багровое, с лба градом катится пот. Редкие волосы растрепаны и торчат во все стороны, как у безумного ученого. Очки съехали на самый кончик носа и держались на честном слове. Галстук расстегнут, верхняя пуговица рубашки оторвана.

— ПИРОГОВ! — заорал он так, что задрожали стекла. — ГДЕ ПИРОГОВ⁈

— Я здесь, Петр Александрович, — отозвался я.

— Слава богу! — он подбежал ко мне, тяжело дыша. — Быстро! За мной! Немедленно! Сейчас же!

— Что случилось?

— Катастрофа! Кошмар! Апокалипсис! — затараторил он.

— Можно конкретнее?

— НЕКОГДА ОБЪЯСНЯТЬ! — он схватил меня за рукав. — Бежим! Каждая секунда на счету!

Я обернулся к Ольге:

— Похоже, наш разговор придется отложить. Долг зовет, причем очень громко.

— Я понимаю, — она грустно улыбнулась. — Спасайте людей, доктор. Это важнее личных разговоров.

— Не отчаивайтесь. Все будет хорошо.

— ПИРОГОВ! — взревел Сомов. — Я СЕЙЧАС ИНФАРКТ ПОЛУЧУ!

Судя по пульсирующей вене на виске, это не преувеличение.

Я побежал за Сомовым. Он несся по коридору как олимпийский спринтер, что удивительно для его комплекции и возраста. Я еле поспевал.

— Петр Александрович, хоть намекните, что происходит!

— Пациент! — выдохнул он. — Невозможный пациент!

— В смысле невозможный?

— В прямом! Симптомы не укладываются ни в одну известную болезнь! Уже пять врачей смотрели, включая меня! Никто ничего не понимает!

— И что в этом катастрофического?

— СТРЕЛЬЦОВ! — он чуть не споткнулся на повороте. — Капитан Стрельцов стоит рядом и все записывает! Наблюдает! Вопросы задает!

Вот оно что. Инквизитор следит за необычным случаем. Ищет следы запрещенной магии.

— И вы хотите, чтобы я?..

— Разобрались! Поставили диагноз! Вылечили! Но без фокусов! Умоляю! Без вот этих ваших штучек. Я ведь знаю, что у вас не обычная целительская магия. Стрельцов все видит! У него глаз как рентген!

— Петр Александрович…

— Да-да, конечно, — он покосился на меня. — И ваши чудесные исцеления — это просто везение и наблюдательность. Я все понимаю. Но сейчас, пожалуйста, будьте максимально осторожны!

— А если я не смогу поставить диагноз?

— Тогда мы все в заднице! — он вытер пот рукавом. — Стрельцов решит, что мы что-то скрываем.

— Но если мы действительно не знаем…

— Инквизиции плевать! Для них «не знаем» равно «скрываем»! Они презумпцию невиновности не признают!

Логично. Инквизиция работает по принципу «виновен, пока не доказано обратное». И даже если докажешь — все равно подозрительный.

Мы влетели в отделение интенсивной терапии.

Палата интенсивной терапии встретила нас напряженной тишиной.

У кровати пациента столпилось человек восемь врачей. Все с мрачными лицами, переговаривающиеся шепотом.

У окна стоял профессор Марков — светило кардиологии, приглашенный консультант. Рядом с ним — доктор Василевская, лучший инфекционист больницы. Тут же крутился молодой ординатор, судорожно что-то записывающий.

В углу, скрестив руки на груди, стоял капитан Стрельцов. Лицо бесстрастное, но глаза внимательно следят за каждым движением. Рядом — лейтенант с блокнотом, куда он что-то постоянно записывал.

На кровати лежал пациент. Мужчина лет шестидесяти, но еще крепкий — широкие плечи, мощная грудная клетка, большие рабочие руки. Лицо обветренное, загорелое — явно человек физического труда.

Но сейчас это лицо пылало жаром, пот лил ручьями, пропитывая простыни. Дыхание хриплое, со свистом, грудная клетка вздымалась неравномерно.

Мониторы показывали полный хаос. Пульс скакал от шестидесяти до ста сорока ударов в минуту без всякой системы. Давление — то девяносто на шестьдесят, то сто восемьдесят на сто десять.

Сатурация прыгала от восьмидесяти пяти до девяноста восьми процентов. Температура держалась на отметке сорок целых три десятых и не сбивалась ничем.

— Вот, — Сомов подтолкнул меня вперед, — это доктор Пирогов. Наш лучший диагност. Если кто и разберется, то только он.

Стрельцов медленно повернул голову:

— А, доктор Пирогов. Тот самый, с чудесными исцелениями. Наконец-то. Надеюсь, вы сможете объяснить этот… феномен.

Издевается. И проверяет одновременно.

Доктор Мелихов — дежурный реаниматолог, мужчина лет пятидесяти с усталым лицом — начал докладывать:

— Пациент Громов Петр Николаевич, шестьдесят два года, слесарь-сантехник. Поступил четыре часа назад на скорой. Жалобы на острую боль в груди, удушье, лихорадку. При поступлении температура тридцать девять и пять, пульс сто десять, давление сто пятьдесят на девяносто пять.

— Что показало обследование? — спросил я.

— Вот тут начинается самое интересное, — Мелихов взял планшет с результатами. — ЭКГ — признаки перегрузки левых отделов, но не типичные для инфаркта. Эхокардиография — вот тут сюрприз.

Он показал мне снимок. Я присмотрелся и нахмурился:

— Что это на митральном клапане?

— Вегетации. Массивные вегетации. Размером до двух сантиметров.

— Вегетации? — переспросил Стрельцов.

— Патологические разрастания на створках клапана, — пояснил Мелихов. — Обычно это скопление бактерий, фибрина — белка свертывания крови, тромбоцитов и воспалительных клеток. Классический признак инфекционного эндокардита.

— Эндокардит — это? — уточнил лейтенант, записывая.

— Воспаление внутренней оболочки сердца — эндокарда. Обычно вызывается бактериальной инфекцией. Стрептококки, стафилококки, энтерококки — типичные возбудители.

— И в чем проблема? — спросил Стрельцов. — Давайте антибиотики и лечите.

— Даем! — воскликнул Мелихов. — Уже четыре часа как даем! Ванкомицин — антибиотик против грамположительных бактерий, гентамицин — аминогликозид широкого спектра, даже меропенем — антибиотик резерва подключили! Нулевой эффект!

— Может, устойчивая флора? — предположил Стрельцов.

— В том-то и дело, что флоры нет! — Мелихов развел руками. — Посевы крови стерильны! Пять раз брали из разных вен, в разное время, на разные среды — ничего! Ни бактерий, ни грибков!

— Но это невозможно, — заметил профессор Марков. — Эндокардит без возбудителя не бывает. Это аксиома.

— Может, вирусный? — предположила доктор Василевская.

— Проверяли. ПЦР на весь спектр кардиотропных вирусов — отрицательно.

— Аутоиммунный? — предложил кто-то другой.

— Анализы на ревматические заболевания, маркеры аутоиммунных процессов, маркеры системной красной волчанки — все в норме.

— Тогда что это, черт возьми⁈ — воскликнул Сомов.

Все посмотрели на меня.

Прекрасно. Теперь я должен изобразить чудо диагностики, не используя магию. При этом Стрельцов следит за каждым моим движением.

— Можно осмотреть пациента? — спросил я.

— Конечно, — Мелихов отошел в сторону.

Я подошел к кровати. Громов лежал с закрытыми глазами, но по движению глазных яблок под веками было видно — он не спит, а находится в полубреду.

— Господин Громов, вы меня слышите? — спросил я.

Никакой реакции.

— Мне нужно вас послушать. Это может быть неприятно, но необходимо, — я достал стетоскоп и приложил к груди пациента. И сделал вид, что сосредоточенно слушаю.

Твою же мать! Что это за хрень⁈

Сердце Громова было не просто больным органом. Это был улей. Самый настоящий улей!

Глава 18

На самом деле мне не нужен был стетоскоп — некромантские способности позволяли слышать то, что недоступно обычному уху. Даже без привычной активации. Эти способности работали постоянно — на уровне восприятия.

Я закрыл глаза, изображая глубокую концентрацию, и прислушался.

То, что услышал, заставило меня внутренне похолодеть, хотя внешне я оставался спокоен как удав после обеда.

Вместо привычного ритмичного «тук-тук» — первый и второй тоны сердца, сокращение и расслабление сердечной мышцы — из груди пациента доносилась какофония звуков, от которой многим бы захотелось заткнуть уши.

Жужжание. Тихое, но отчетливое жужжание сотен, нет, тысяч крошечных крыльев. Как будто кто-то запустил в грудную клетку рой микроскопических пчел-мутантов. Частота колебаний — около трехсот герц, амплитуда переменная. Обычному уху такое не уловить никогда.

Мать моя некромантка!

Это же целый улей. Судя по интенсивности звука, паразитов там минимум три тысячи. Может, больше.

Между жужжанием я различал другие звуки — ритмичные щелчки. Чавкающие, мерзкие щелчки, похожие на звук челюстей, перемалывающих сырое мясо. Частота — примерно два щелчка в секунду от каждой особи. Помножить на три тысячи…

Шесть тысяч укусов в секунду. Они жрут его сердце заживо. Буквально выедают митральный клапан по кусочку.

Но самым жутким был третий звук — низкий, пульсирующий гул. Он шел из глубины, из самого центра паразитарной колонии. БУМ… БУМ… БУМ… Медленнее сердцебиения, около сорока ударов в минуту. Мощный, уверенный, доминирующий.

Матка. Королева этого кошмара. Судя по частоте пульсаций, она почти созрела. Еще час-полтора, и начнется массовый выплод. Тысячи взрослых магических паразитов хлынут в кровоток.

Я сосредоточился, пытаясь определить точную локализацию по звуку. Основное скопление — передняя створка митрального клапана. Вторичные колонии — на хордах и папиллярных мышцах.

Классическое расположение для астральных паразитов. Они любят места с максимальным током крови — больше пищи проходит мимо. Умные твари.

Открыл глаза и снял стетоскоп. Лицо сохранял бесстрастным, как у игрока в покер с парой тузов на руках. Хотя уголок губ предательски дернулся — рефлекторная реакция на услышанный ужас.

Нужно изображать растерянность. Если я сразу поставлю диагноз, Стрельцов заподозрит использование некромантии. Обычный целитель не может определить астральных паразитов на слух.

— Странные звуки, — произнес я вслух, нахмурившись. — Очень странные. Жужжание вместо нормальных сердечных тонов. И какой-то… гул.

— Жужжание? — переспросил профессор Марков. — Это может быть турбулентный ток крови через поврежденный клапан. Или вибрация вегетаций.

— Возможно, — я кивнул. — Но тут что-то другое. Более… органическое. Что показало магическое сканирование? — я обвел взглядом присутствующих. — Кто-нибудь уже проводил диагностические заклинания?

Доктор Мелихов откашлялся:

— Я проводил стандартное диагностическое заклинание третьего круга. С усилением на кардиологическую патологию.

— И? — нетерпеливо спросил Сомов.

— Воспаление визуализируется. Сильное воспаление эндокарда. Но природа… — он развел руками. — Как будто смотришь сквозь матовое стекло. Вижу проблему, но не вижу причину.

— Я тоже сканировала, — вступила доктор Василевская. — Использовала усиленный поиск патогенов пятого уровня.

— Впечатляющее заклинание, — заметил лейтенант Кравченко, делая пометки в блокноте. — Что показало?

— Абсолютно ничего, — она покачала головой, явно расстроенная. — Как будто сканирую пустоту. Или что-то активно блокирует магическое восприятие.

Конечно блокирует. Астральные паразиты существуют на границе миров. Обычная целительская магия их не берет — нужен некромантический компонент. Но сказать это вслух — все равно что надеть на себя петлю.

— Я пробовал термальное сканирование, — добавил профессор Марков. — Есть очаги гипертермии в области митрального клапана. Но это может быть просто воспаление.

— А структурный анализ? — спросил я.

— Проводил, — кивнул он. — Вегетации определяются, размером до двух сантиметров. Но их природа… неопределяемая. Не бактериальные, не грибковые, не тромботические.

Сомов удивленно посмотрел на меня:

— А разве вы ничего не увидели, Пирогов? Вы же наш лучший диагност! Тот, кто находит то, что другие пропускают!

Ох, Петр Александрович, если бы вы знали, что я вижу. Точнее, слышу.

— Нет, — я покачал головой с расстроенным видом. — Слышу аномальные звуки. Но визуализировать источник целительской магией не получается. Словно что-то блокирует восприятие.

— Может, недостаточно силы? — предположила Василевская.

— Или неправильный спектр, — добавил Мелихов. — Некоторые патологии требуют особой настройки магического зрения.

— Нужны дополнительные обследования, — заключил я. — Возможно, комплексное магическое сканирование с усилением. И желательно несколькими целителями одновременно для повышения разрешающей способности.

— Но у нас нет времени на эксперименты! — воскликнул профессор Марков. — Температура пациента уже сорок целых четыре десятых! Еще немного, и начнется разрушение структуры белковых молекул!

— Тогда действуем быстро, — сказал я.

— Крайне странно, — холодный голос капитана Стрельцова разрезал напряженную дискуссию как скальпель. — Столько опытных врачей, дипломированных целителей, специалистов с учеными степенями, и никто — подчеркиваю, НИКТО — не может поставить диагноз?

Он медленно отделился от стены, где до этого стоял, наблюдая за нами как коршун за курятником. Подошел ко мне размеренным шагом, его ботинки отстукивали ритм на кафельном полу. Остановился в полуметре, вторгаясь в личное пространство.

Классический прием допроса. Физическое давление через нарушение дистанции. Учили вас в инквизиторской школе, капитан.

— Особенно странно, доктор Пирогов, — он смотрел мне в глаза, не мигая, — что именно вы ничего не обнаружили. Ведь вы прославились способностью находить то, что другие пропускают. Ставить невозможные диагнозы. Лечить безнадежных.

— Медицина не волшебство, капитан, — я выдержал его взгляд. — Даже легальная магическая медицина имеет свои ограничения.

— Правда? — он наклонил голову, как хищная птица. — А мне показалось — именно показалось — что я видел, как изменилось ваше лицо, когда вы слушали пациента.

— Изменилось?

— Уголок губ дернулся. Едва заметно — миллиметр, не больше. Но дернулся. Это была реакция узнавания. Вы что-то определили, но не говорите.

Проницательный гад. Натренированный глаз инквизитора. Следит за каждой микроэмоцией, каждым рефлексом. Ищет трещину в броне.

— Возможно, это была непроизвольная реакция на необычные звуки, — спокойно ответил я. — Жужжание в человеческом сердце действительно настораживает любого врача.

— Жужжание… — Стрельцов придвинулся еще ближе, теперь между нами было сантиметров тридцать. — И что, по-вашему мнению, может жужжать в сердце?

Я пожал плечами:

— Вариантов множество. Турбулентный поток крови через суженный клапан создает вибрацию частотой двести-триста герц — это воспринимается как жужжание. Вегетации на створках могут вибрировать в токе крови — еще один источник. Резонанс воспаленных тканей при определенной частоте сердечных сокращений. Даже образование пузырьков при высокоскоростном токе крови…

— Вы перечисляете варианты, — перебил он. — Но думаете о чем-то конкретном. Я вижу это в ваших глазах.

— Вы видите то, что хотите видеть, капитан.

— Я вижу человека, который что-то скрывает.

— А я вижу инквизитора, который ищет ересь там, где ее нет.

Повисла напряженная тишина. Мы смотрели друг другу в глаза как два дуэлянта перед выстрелом.

— Вы знаете, что там, в сердце пациента, — медленно произнес Стрельцов. — Но не хотите говорить при инквизиции. Почему? Боитесь выдать использование запрещенной магии?

Прямая атака. Пытается спровоцировать на эмоциональную реакцию. Не выйдет, капитан.

— Я не говорю, потому что не уверен, — твердо ответил я. — Есть подозрение, да. Но озвучивать диагноз без доказательств — непрофессионально и опасно. Особенно если ошибешься в присутствии инквизиции.

— Или если диагноз можно поставить только некромантией, — сверлил меня взглядом Стрельцов.

— Капитан, если бы я использовал некромантию, вы бы это почувствовали. Насколько мне известно, инквизиторов специально обучают распознавать следы темной магии. Холод, запах тлена, ощущение смерти — классические маркеры.

Лучшая защита — нападение. Покажи, что знаешь их методы. Пусть думает, что я уверен в его способностях и потому спокоен.

Стрельцов прищурился:

— Вы удивительно хорошо осведомлены о методах работы инквизиции.

— Я читаю профессиональную литературу, — спокойно парировал я. — В медицинских журналах регулярно публикуют статьи о ваших проверках. Нужно же знать, чего ожидать.

— Медицинские журналы… — он усмехнулся. — И что же они пишут о некромантах в больницах?

— Что их там быть не должно. Некромантия и медицина — антагонисты. Одна забирает жизнь, другая дарует.

— Красиво сказано. Почти убедительно.

— Истина всегда убедительна, капитан.

Мы смотрели друг другу в глаза. Психологическая дуэль доходила до пика.

— Господа, мы в тупике, — констатировал Сомов, вытирая взмокший лоб уже насквозь мокрым платком. — Диагноза нет, эффективного лечения нет, а пациент умирает. Температура сорок целых четыре десятых и продолжает расти. Пульс сто сорок. Давление падает — девяносто на шестьдесят.

— Сколько ему осталось? — спросил Стрельцов, не отрывая от меня взгляда.

— При такой динамике? — Сомов посмотрел на мониторы. — Два дня. Максимум три. Потом полиорганная недостаточность и смерть.

Это значило, что пациент умрет из-за отказа всех органов.

— Я ожидал большего от больницы с такой репутацией, — холодно заметил капитан. — «Лучшее медицинское учреждение Москвы» — так, кажется, написано на вашем сайте?

Ну давай же, предложи сам что-нибудь. Ты же видишь, что обычными методами тут не обойтись. Или твоя инквизиторская гордость не позволяет признать необходимость нестандартного подхода?

Но вместо Стрельцова заговорил лейтенант Кравченко:

— Капитан, а что если применить коллективное усиление? Я читал в «Вестнике Императорской медицинской академии» о групповых диагностических ритуалах.

Надо же! Ну хоть он догадался! Начитанный инквизитор. И предлагает именно то, что мне нужно. Спасибо, лейтенант, вы только что стали моим любимым карателем.

Он предложил ровно то же, что и я пару минут назад, но другими словами. Однако мое предложение опровергли из-за нежелания ставить эксперименты. Но когда это предлагает инквизитор — вопрос стоит уже иначе.

— Групповых ритуалах? — переспросил Стрельцов.

— Да. Когда несколько целителей объединяют усилия, направляя магическую энергию одному самому сильному специалисту. Это усиливает его диагностические способности в разы, — пояснил лейтенант.

— Это же идея, — подхватил Сомов, вцепившись в соломинку надежды. — Коллективное сканирование! Почему я сразу не подумал? Мы же изучали это ещё в академии!

— Поддерживаю, — быстро кивнул я. — Объединенная магическая мощь может пробить блокировку, если она есть. И вы, Петр Александрович, как главврач и самый опытный специалист, должны возглавить ритуал.

На самом деле даже с усилением он вряд ли что-то увидит. Астральных паразитов можно разглядеть только некромантским зрением. Но мне нужна суматоха, много магической энергии в воздухе. Будет проще замаскировать свои манипуляции под общим шумом.

— Я? — Сомов явно занервничал, на лбу выступили новые капли пота. — Но… но может, лучше кто-то помоложе? У молодых больше магических резервов, сильнее каналы…

— Петр Александрович, не скромничайте, — сказал я. — Сила без опыта — что молоток без гвоздя. Ваш тридцатилетний опыт плюс наша энергетическая подпитка — оптимальная комбинация.

— Но я не специализируюсь на диагностике…

— Зато вы видели сотни случаев. Ваша насмотренность компенсирует узкую специализацию.

— Согласен с доктором Пироговым, — неожиданно поддержал Стрельцов. — К тому же, мне будет крайне интересно наблюдать коллективную работу целителей. Это ведь полностью легальная форма медицинской магии, не так ли?

— Абсолютно легальная! — поспешно подтвердил доктор Мелихов. — Прописана в параграфе сорок два Устава Императорской медицинской академии. Одобрена Министерством здравоохранения. Сертифицирована Комиссией по магическому контролю.

— Я знаю устав, — Стрельцов отошел к стене. — Проверял вас. Что ж… Тогда начинайте. Мы с лейтенантом Кравченко будем наблюдать. Чисто в образовательных целях.

Конечно, в образовательных. А еще в целях поиска любых признаков некромантии. Ну что ж, игра начинается.

— Коллеги, формируем круг! — скомандовал Сомов, стараясь взять себя в руки.

Мы встали вокруг кровати пациента. Восемь врачей-целителей, включая меня. Сомов занял позицию у изголовья, положив руки на виски пациента. Остальные распределились по периметру на равном расстоянии.

— Напоминаю протокол, — сказал доктор Мелихов. — Синхронизируем дыхание. На вдохе накапливаем энергию, на выдохе направляем к фокусу — то есть к Петру Александровичу.

— Какой спектр используем? — спросила доктор Василевская.

— Полный диагностический. От инфракрасного до ультрафиолетового, — ответил Сомов. — Нужно проверить все диапазоны.

Умные слова, но бесполезные. Пускай стараются и имитируют бурную деятельность. Мне это только на руку. Чем хаотичнее их действия, тем незаметнее будут мои.

— Готовы? — спросил Сомов. Голос слегка дрожал от напряжения.

— Готовы, — ответили мы хором.

— Начинаем. Вдох… задержка… выдох с направлением энергии.

Я закрыл глаза и почувствовал, как целительская магия начала течь от врачей к Сомову. Теплая, мягкая, пахнущая летними травами и солнечным светом. Золотистые потоки энергии сплетались над головой главврача, формируя светящийся кокон.

Слабовато. Восемь целителей — это как восемь фонариков против прожектора. Нужно больше силы для моего плана.

Я тоже направил свою целительскую энергию к Сомову. Чистую, без примеси некромантии. Но по минимуму. Не больше ноль-одного процента.

Пока рано показывать козыри. Нужно дождаться подходящего момента.

Ритуал длился три минуты. Потом три с половиной. Четыре.

Сомов напрягся, на лбу вздулись вены. Он явно старался изо всех сил, сканируя пациента на всех доступных уровнях.

Наконец он открыл глаза и с разочарованием покачал головой:

— Ничего нового. Вижу сильнейшее воспаление эндокарда. Вижу вегетации на митральном клапане — массивные, до двух с половиной сантиметров. Вижу нарушение гемодинамики, то есть движения крови. Но природу патологии определить не могу. Как будто смотрю сквозь туман или матовое стекло.

— Может, помехи? — предположил доктор Марков. — Иногда сам пациент неосознанно блокирует сканирование.

— Нет, — покачал головой Сомов. — Это другое. Как будто сама патология существует в другом измерении. Я вижу последствия, но не вижу причину.

Точный диагноз, Петр Александрович. Паразиты действительно существуют «в другом измерении» — на границе между физическим и астральным планами.

— Недостаточно усиления, — заключил я. — Восемь человек — маловато для прорыва через такую блокировку. Петр Александрович, давайте позовем больше докторов. Всех, кто свободен и владеет целительской магией.

— Всех? — Сомов нахмурился. — Но это же нарушение распорядка работы больницы. У людей плановые обходы, процедуры…

— Петр Александрович, — я посмотрел ему в глаза. — У нас умирающий пациент. Неизвестная патология. И инквизиция, которая наблюдает за каждым нашим шагом. Думаете, стоит экономить усилия?

Сомов побледнел. Я видел, как в его глазах мелькнул страх. Он опасался, что инквизиция заподозрит его в сокрытии магических патологий, а это уже карается по закону.

— Вы правы, — он повернулся к медсестре. — Галина Сергеевна! Срочно оповестите всех свободных врачей! Всех, кто владеет хотя бы базовой целительской магией! Пусть бросают все и идут сюда!

— Но Петр Александрович…

— Это приказ! Экстренная ситуация! У нас код красный!

«Код красный» — внутрибольничный сигнал чрезвычайной ситуации. Умно, Сомов. Теперь никто не откажется прийти.

Через десять минут палата интенсивной терапии была забита под завязку. Девятнадцать врачей прибежали на вызов, некоторых выдернули прямо с процедур — на халатах еще были брызги крови. Кого-то притащили из столовой — от одного пахло борщом, от другого дезинфектором.

Двадцать четыре целителя, включая меня и Сомова. Это была почти вся магическая мощь больницы.

Отлично. Двадцать четыре источника целительской энергии создадут такой магический шум, что моя щепотка некромантии затеряется как снежинка в метели.

— Коллеги! — Сомов обвел взглядом собравшихся. — Ситуация критическая. Неизвестная патология, пациент умирает. Нужна абсолютная концентрация и полная отдача!

Я видел, как он нервничает. Руки слегка дрожат, на лбу выступила испарина, дыхание учащенное — пульс наверняка под сто двадцать.

Еще бы не нервничать. Стрельцов только и ждет повода копнуть глубже.

— Формируем тройной круг силы! — скомандовал доктор Мелихов. — Младшие по опыту — внешний круг. Средние — второй. Старшие — внутренний.

Все начали перестраиваться. Молодые ординаторы встали в самый дальний круг. Врачи со стажем пять-десять лет — в средний. Ветераны медицины — во внутренний, непосредственно у кровати.

Я занял позицию прямо за спиной Сомова.

Идеальная позиция. Смогу направить некромантическая энергию прямо в его затылок. Тонкой струйкой, замаскированной под мощный поток целительства. Главное — не переборщить.

— Протокол усиленного коллективного сканирования! — объявил Мелихов. — Синхронизация дыхания обязательна! Младший круг — генерация. Средний — усиление. Старший — фокусировка. Вся энергия идет к Петру Александровичу!

— Понятно! — ответили хором.

— Начинаем!

Воздух в палате загудел от магии. Двадцать четыре потока целительской силы устремились к центру, где стоял Сомов. Золотистое сияние заполнило комнату, стало трудно дышать от концентрации магической энергии.

Мониторы начали потрескивать — электромагнитные помехи от такого количества магии.

Шикарно. Такой магический шторм скроет что угодно. Время действовать.

Я глубоко вдохнул и начал формировать свой поток. Сначала чистое целительство — яркое, теплое, правильное. Пятнадцать процентов моего резерва.

Потом, когда все вокруг уже были погружены в транс, я добавил к потоку тончайшую нить некромантии. Меньше одного процента от общего объема. Холодная, темная энергия, спрятанная внутри золотого потока как змея в сене.

Направил все это прямо в затылок Сомова, в точку соединения позвоночника и черепа. Там, где по восточным учениям находится «врата духа».

Эффект был мгновенным.

Сомов вздрогнул всем телом. Глаза расширились. Зрачки сузились до точек. Дыхание стало прерывистым.

Он видит. Некромантическая добавка открыла ему «мертвое зрение». Временно, на несколько минут, но этого хватит.

— Вижу! — выдохнул Сомов. — О великие небеса, я вижу!

— Что? Что вы видите? — резко спросил Стрельцов, подойдя ближе.

— Паразиты! Сотни… нет, тысячи паразитов!

— Опишите подробно! — приказал капитан.

— Они… они везде! На митральном клапане! Размером с рисовые зерна, может чуть больше. Светятся зеленым, тусклым таким светом. Копошатся, извиваются… О боже, они едят! Грызут ткань клапана!

— Что еще видите?

— В центре… что-то большое. Размером с грецкий орех. Черное, пульсирующее. Похоже на… на матку? Да, это матка! Я вижу, как из нее выползают новые паразиты! Маленькие, полупрозрачные!

— Скорость размножения?

— Примерно… примерно одна особь каждые пять секунд! Они растут прямо на глазах!

— Астральные паразиты, — констатировал доктор Мелихов дрожащим голосом. — Легенды оказались правдой. Паразиты с границы миров.

— Сколько времени до критической массы? — спросил Стрельцов.

Сомов сосредоточился, всматриваясь в то, что открыло ему некромантическое зрение:

— Матка увеличивается… Пульсирует все чаще… День! Максимум полтора дня до взрыва!

— Взрыва?

— Она лопнет! Выпустит тысячи взрослых особей в кровоток! Они разнесутся по всему организму за минуты!

Ритуал закончился. Все врачи тяжело дышали, некоторые покачивались от истощения. Отдача столько энергии — серьезная нагрузка.

Сомов чуть не упал. Я поддержал его под локоть.

Отлично! Никто ничего не заподозрил и меня не видел!

— Если это то, о чем я думаю, — мрачно произнес Стрельцов, — то пациент вероятнее всего обречен. Астральные паразиты не лечатся обычными методами. Даже магическими.

Не согласен, капитан. Есть способы. Некромантический огонь, например. Или ритуал изгнания через смерть и воскрешение. Правда, оба метода незаконны, что слегка осложняет ситуацию. Ну и пациент вряд ли на это пойдет.

— Как это не лечатся? — возмутился доктор Мелихов. — В трактате магистра Северцева, изданном в тысяча восемьсот девяносто третьем году, описан случай успешного излечения!

— Я знаком с этим трактатом, — холодно ответил Стрельцов. — Пациент умер через неделю от осложнений.

— Но паразитов изгнали!

— Ценой жизни пациента. Это не лечение, а отсроченная казнь.

— Это был семнадцатый век! — не сдавался Мелихов. — Медицина с тех пор шагнула далеко вперед!

— А паразиты остались те же, — парировал капитан.

— У нас есть антибиотики! Магические стимуляторы! Аппараты жизнеобеспечения!

— Которые бесполезны против существ с границы миров.

Пока они спорят, можно перевести дух и обдумать ситуацию. Паразиты обнаружены, но как их изгнать без некромантии? Задачка со звездочкой.

Сомов незаметно подошел ко мне, пока все были увлечены дискуссией. Попросил отойти в коридор. А коргда мы оказались наедине, наклонился к уху:

— Спасибо, — прошептал он едва слышно.

— За что? — я изобразил непонимание.

Хотя сам направил поток энергии именно к Сомову, понимая что скорее всего он догадается. И я разыграю с ним новую игру. Теперь, когда он знает, ставки повышаются. И его роль становится значительнее. Совсем скоро это привет к интересным результатам.

— Не прикидывайтесь. Я почувствовал. Вы дали мне особую силу. Холодную, темную, но именно она открыла мне глаза.

— Вы ошибаетесь, Петр Александрович…

— Нет. Я не знаю, что это было, и знать не хочу. Понимаете? НЕ ХОЧУ ЗНАТЬ. Но вы спасли меня от позора. И возможно, от чего похуже.

— Петр Александрович…

— Молчите. Просто… спасибо. За все.

Он крепко пожал мне руку. И в этот момент я почувствовал мощный поток Живы. Десять процентов влилось в мой Сосуд!

Ого! Десять процентов разом! Для Сомова это действительно был вопрос жизни и смерти. Но почему такой страх перед инквизицией? Что он скрывает?

Сосуд переполнился. Сто процентов. Максимум для моего уровня некромантии. С этими мыслями я и вернулся в плату… но уже снова желал выйти из нее.

Черт возьми! Нужно срочно провести ритуал повышения уровня! Иначе избыточная Жива начнет разрушать Сосуд изнутри. Уже чувствую покалывание в груди — первый признак перегрузки.

— Простите, мне нужно срочно отлучиться, — бросил я, направляясь к двери.

— Куда это вы собрались? — окликнул Стрельцов.

— В туалет, капитан. Или инквизиция теперь контролирует и естественные потребности?

— Очень вовремя у вас приспичило.

— Магическое истощение влияет на мочевой пузырь. Или вы не верите мне? Могу видео из кабинки прислать. Но сразу говорю — там будет шумно. Санфаянс бы струей не расколоть.

— Пять минут, Пирогов. Потом нужно решать, что делать с пациентом, — нахмурился он.

— Разумеется.

Я почти бежал по лестнице вниз. Первый этаж — приемное отделение. Цокольный — хозяйственные помещения. Подвал — морг.

Проводить ритуал повышения уровня, когда в здании полно инквизиторов — чистое безумие. С другой стороны, если не сбросить давление прямо сейчас, может произойти спонтанный выброс. А это гарантированное разоблачение.

Покалывание в груди усилилось. Сосуд трещал по швам от избытка Живы.

Нет выбора. Либо контролируемый ритуал в морге, либо неконтролируемый взрыв посреди больницы. Первое опасно, второе — смертельно.

Морг встретил меня привычной тишиной и холодом. Температура — плюс четыре градуса. Влажность — семьдесят процентов. Идеальные условия для хранения тел.

Три ряда каталок, накрытых простынями. Судя по биркам на ногах — двенадцать «клиентов». Вчерашние и позавчерашние поступления.

Запах формалина и хлорки забивал ноздри. Тусклый свет единственной лампы под потолком создавал длинные тени.

Никого. Доктор Мертвый ушел на обед — на двери висела табличка написанная от руки «Вернусь в 14:00». Санитары тоже отсутствовали.

Отлично. Минимум полчаса в моем распоряжении.

— Нюхль, ко мне, — прошептал я.

Воздух задрожал, и костяная ящерица материализовалась на моем плече:

— Ших?

— Будешь якорем для ритуала. И часовым. Если кто-то пойдет сюда — предупреди, — велел я.

— Ших-ших!

Нюхль спрыгнул и побежал к двери, заняв позицию наблюдателя.

Я огляделся, выбирая место.

За неимением Костомара придется импровизировать. Трупы послужат якорями для некромантической энергии. Нюхль — фокусом для концентрации. Должно хватить для перехода на новый уровень.

Достал из внутреннего кармана мел. Начертил на полу пентаграмму диаметром три метра. В углах — знаки смерти и возрождения. По периметру — руны связывания.

Встал в центр пентаграммы. Глубокий вдох. Выдох. Концентрация.

— Нюхль, иди сюда.

Ящерица прибежала и встала передо мной:

— Ших?

— Будешь проводником. Не двигайся, что бы ни случилось.

— Ших!

Я закрыл глаза и начал ритуал. В этот раз он будет сложнее и ресурсозатратнее.

— Смерть и жизнь, я есть граница, — произнес на мертвой латыни.

Сосуд внутри меня завибрировал. Избыточная Жива искала выход, билась о стенки как пойманная птица.

— Через смерть к жизни. Через жизнь к смерти.

Некромантическая энергия начала просачиваться из меня, заполняя пентаграмму. Черный туман поднялся от пола, закручиваясь спиралью.

— Я прошу восхождения.

Температура в морге упала еще на пару градусов. На металлических поверхностях выступил иней.

— Откройте врата!

Сосуд внутри меня треснул. Не разрушился, но дал трещину, через которую хлынула концентрированная Жива. Смешалась с некромантической энергией, создавая парадоксальный коктейль жизни и смерти.

БУМ!

Волна силы вырвалась из меня. Не просто вырвалась — взорвалась, как граната в замкнутом пространстве.

Иссиня-фиолетовая ударная волна прокатилась по моргу, по всему подвалу, поднялась по вентиляционным шахтам на верхние этажи.

Черт! Это слишком мощно! Десять процентов от Сомова оказались качественнее, чем я думал!

Окна задрожали. Лампа под потолком мигнула и погасла. В темноте остались только черные свечи и мое некромантическое свечение.

А потом произошло то, чего я совсем не ожидал.

Все трупы в морге поднялись и сели.

Одновременно.

С хрустом окоченевших суставов и скрипом каталок.

Двенадцать мертвецов сидели на своих каталках, уставившись на меня пустыми глазами. Простыни сползли, открывая вскрытые грудные клетки, зашитые грубыми стежками. У некоторых отсутствовали органы, ибо были изъяты для исследования.

Они не двигались. Просто сидели и смотрели. Как куклы, которых дернули за ниточки, а потом бросили.

Спонтанное воскрешение. Классический побочный эффект при переходе на новый уровень. Некромантическая волна активировала остаточную энергию в трупах. Через минуту-две они снова лягут.

— Ших? — обеспокоенно спросил Нюхль.

— Ага, — кивнул ему я. — Я тоже такого давно не видел.

И тут я услышал голос за спиной. Спокойный, слегка насмешливый:

— Вот это поворот.

Я резко обернулся.

В дверном проеме стоял — доктор Мертвый. И он меня видел.

От авторов:

Дорогие читатели! Благодарим Вас за интерес к нашей истории. Отдельное спасибо за Ваши лайки награды и комментарии. Они очень мотивируют нас продолжать эту историю.

Продолжение истории доктора Пирогова уже выложено здесь:

https://author.today/reader/499525/4701296

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Проклятый Лекарь. Том 5

Content

Проклятый Лекарь. Том 5

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Nota bene