Бастард Александра

Пролог

Ноябрь 2024 года

Стоя у иллюминатора, смотрю, как взобравшись на гребень волны, судно вальяжно переваливается на другой борт и, ускоряясь, катится вниз по длинному пологому склону океанской зыби. Вот, достигнув самой нижней точки, оно зарывается носом в белую пену следующего вала и, вынырнув из него, начинает очередной подъем.

Отвернувшись, бросаю взгляд на часы — 13:00 судового времени!

«Капитану пора на мостик, — мелькает в голове без всякого энтузиазма. — Старпом с боцманом, поди, уже ждут!»

Сегодня суббота, а значит еженедельный обход и инспекция спасательного и противопожарного оборудования. Можно, конечно, никуда не ходить, а просто отпустить вожжи, и старпом поставит галочки в проверочные чек-листы, мол, все у нас в порядке.

На современном торговом флоте это даже и не нарушение; так делается повсеместно. Действительно, зачем напрягаться? Ведь куда эти огнетушители, шлюпки, плоты и прочее денутся в открытом море! Истечёт положенный по документам срок службы — тогда и поменяем. Можно и так! Я ведь капитан; кто мне что скажет? Старпом с боцманом только рады будут. Им этот обход вообще не в кайф: я вечно докапываюсь до чего-нибудь и напихиваю им обоим по первое число.

Да, можно так, но я не привык делать, как проще. Вздохнув, поднимаю пульт и выключаю телевизор. На темнеющем экране гаснет заставка пятого и последнего документального фильма из серии «Войны диадохов». Эту подборку я специально скачал перед контрактом. История всегда была мне интересна, и я с большим удовольствием просмотрел все пять фильмов.

Окинув еще раз взглядом каюту, выхожу в коридор и привычно поднимаюсь по трапу. Один переход, второй — и, толкнув дверь, захожу на мостик.

Тут же затихает звук оживленной беседы, и я киваю повернувшимся на звук второму помощнику, старпому и боцману.

— Good morning!

Тут следует пояснить, что команда у меня очень разношерстная. С миру по нитке, можно сказать! Старпом — индус, стармех и вся машина — поляки, второй помощник — с Украины, а боцман и палубная команда — филиппинцы. Судно, что под моей командой — это контейнеровоз под флагом Белиза на полторы тысячи двадцатифутовых контейнеров. Менеджмент его сидит где-то в Лондоне и вместо положенного снабжения предпочитает слать мне лишь бесконечные месседжи с инструкциями. Судну уже двадцать пять лет и ему давно требуется хороший ремонт, но судовладелец не чешется. Они там предпочитают, не вкладываясь и не думая о завтрашнем дне, выжимать из посудины по максимуму.

«Хорошо хоть зарплату платят вовремя, и на том спасибо!»

Хмыкнув про себя, быстро прохожу к двери на крыло мостика, по ходу кивая всем остальным.

— OK, guys, let’s go!

Выйдя на крыло, спускаюсь по трапу на шлюпочную палубу и сразу натыкаюсь на ляп. Два дня назад в порту меняли спасательные плоты, и филиппинцы неправильно закрепили гидростат. Я еще тогда сказал об этом старпому, но вижу тот пропустил мои слова мимо ушей.

— What does it mean, Chief⁈ (Что это значит, старпом⁈) — повернувшись к старпому, показываю ему на неправильно закреплённый к спасательному плоту гидростат. — I told you to change it two days ago! Why wasn’t it done⁈ (Я сказал тебе поменять два дня назад! Почему не сделано⁈)

Старпом молчит, и его маслянистые, чуть навыкате, глаза смотрят на меня с растерянностью десятилетнего ребёнка. Затем он поворачивается к боцману, и моя фраза передаётся ему в полном объёме и практически с той же интонацией. Тот молча пялит раскосые филиппинские глаза и лишь разводит руками.

— It’s not my duty, Master! (Это не мои обязанности!)

Он намекает на то, что спасательное имущество лежит в ведении второго помощника, но в данной ситуации мне плевать в чьи обязанности это входит. Об этом я так прямо им и заявляю. Стараясь не повышать голос, говорю тихо, но предельно жёстко.

— Rectify it immediately! (Исправить немедленно!)

Дальше, в том же тоне, предупреждаю обоих, что подобное отношение к делу очень непрофессионально, и если такое повторится ещё раз, то я попросту потребую замену обоих. Те пробуют оправдаться, но я не собираюсь слушать их идиотский лепет и иду дальше.

Едва спускаемся на ют, как натыкаемся на филиппинца-матроса, явно бегущего на мостик. Тот с испуганным видом кидается к боцману и шепчет тому что-то на ухо. На лице боцмана тоже появляется тревога, и, не выдержав, я рявкаю на них:

— What happened⁈ (Что случилось⁈)

Боцман, как может, объясняет мне, что из вентиляции второго трюма идёт дым. Даже не дослушав его до конца, я поворачиваюсь к старпому:

— Can you explain this⁈ (Можешь объяснить⁈)

Старпом на судне — грузовой помощник, и на отход он давал мне грузовой план, согласно которому во втором трюме попросту нечему гореть.

Побледнев как смерть, старпом молчит, но мой взгляд требует объяснений. Ещё одна секунда тяжёлого молчания — и тот начинает сбивчиво рассказывать, что стивидоры ошиблись и контейнер с опасным грузом, который должен был идти на палубу, был погружен в трюм.

— Why did you tell me nothing before sailing⁈ (Почему ты ничего не сказал мне до выхода⁈)

Побледнев ещё больше, индус что-то мычит в своё оправдание, мол, он не думал, что может случиться что-то плохое. Мне его оправдания не нужны, мне и так всё понятно. Он прошляпил, и опасный контейнер загрузили в трюм. Когда он разобрался, было уже поздно. Чтобы достать тот контейнер, надо было выгружать полтрюма, а это — простой, дополнительная работа стивидоров и прочее. Порт такое бы не спустил, и, пусть стивидоры тоже виноваты, но жалоба на нас обязательно пошла бы к судовладельцу. Старпому за это сильно бы прилетело, и он попросту труханул. Решив, авось пронесёт, он никому ничего не сказал, поставив в финальном грузовом плане всё так, как должно было быть. К сожалению для всех нас, не пронесло, и контейнер с опасным грузом самовозгорелся. Стоял бы он на палубе, как положено, — потушить его было бы намного проще.

Уже всё решив для себя и оставив разборки на потом, резко бросаю боцману:

— Immediately close the vent of hold number two! (Немедленно закрыть вентиляцию второго трюма!)

Боцман с матросом бросились исполнять, а я вновь поднялся на мостик и, позвонив стармеху, приказал готовить углекислотные баллоны к тушению второго трюма. Каждое современное судно оборудовано станцией углекислотного тушения, проще говоря, несколькими десятками баллонов с углекислым газом. Трубки от них ведут к самым пожароопасным помещениям: машинному отделению, малярке, грузовым трюмам и другим подобным отсекам. Система довольно надёжна, поскольку, как известно, без кислорода огонь существовать не может. Главное — перекрыть подачу воздуха в помещение, а потом уж запущенный туда СО₂ сделает своё дело.

С мрачным видом жду рапорта от боцмана о том, что он задраил вентиляцию трюма. Наконец, в динамике рации слышится его голос: трюм полностью изолирован от доступа воздуха, и я даю команду пустить СО₂.

Третья часть баллонов выпускает газ, и через пару секунд я запрашиваю у боцмана результат. Тот испуганно отвечает, что дым продолжает валить и его стало даже ещё больше. Это странно, и я подспудно чувствую какой-то подвох, но по инерции командую открыть вторую треть баллонов.

Через пяток секунд голос боцмана возвещает, что ожидаемого результата нет. Тут надо сказать, что станция СО₂ оборудована так, что баллоны открываются дистанционно и разделены на три партии, две из которых я только что безрезультатно использовал. В резерве осталась последняя треть, и это заставляет меня задуматься.

«Почему пожар не тухнет? — спрашиваю себя, и ответ только один. — Потому что есть доступ кислорода. Откуда? Ведь боцман доложил, что они закрыли всю вентиляцию трюма. Крышки трюма герметичны, и, значит, доступа воздуха быть не должно. Если только…!»

Беру рацию и переспрашиваю боцмана ещё раз:

— Did you close all the vents⁈ (Вы закрыли всю вентиляцию⁈)

Несколько секунд тишины, и, наконец, замявшийся голос из динамика изрекает, что нет. Часть вентиляции по левому борту, там, где самый густой дым, они не задраили. Боцман бормочет что-то о том, что там, мол, дым и это опасно, но я его не слушаю. Ещё десять минут назад, когда я послал их закрывать вентиляцию, по левому борту стелился лишь ручеёк серого дыма, а теперь там клубится сплошная чёрная стена.

Грязно выругавшись и пройдясь по матери всех филиппинцев вместе взятых, быстро решаю, что делать.

«Прежде чем выпускать последнюю партию СО₂, надо всё же загерметизировать трюм, иначе она уйдёт так же безрезультатно, как и две предыдущие. Значит, надо идти в этот чертов дым! Если филиппинцы не пошли туда, когда не было реальной опасности, то сейчас не полезут и подавно».

Кого послать? Мой взгляд скользит по лицам старпома и второго. На лицах обоих — настоящий ужас.

«Нет, эти двое не пойдут, — решаю про себя, — и уговаривать их нет времени!»

Остаётся только одно! Если хочешь, чтобы было сделано хорошо, — сделай это сам!

Резко бросаю в лицо старпому:

— I’ll go myself! Get the breathing apparatus for me. (Я иду сам! Принесите дыхательный аппарат мне.)

На лице индуса — явное облегчение, но мне не до этого. Не дожидаясь ответа, быстро шагаю к двери и почти бегом спускаюсь по трапу вниз. Там уже готовят дыхательный аппарат. Одеваю пожарный костюм, баллон с воздухом, маску и, обойдя надстройку, выхожу на главную палубу. Весь левый борт закрыт чёрной пеленой дыма, но проход между трюмами и реллингом ограждения неширокий — заблудиться тут невозможно. Пробираюсь вперёд, на ощупь отмечаю конец третьего трюма и начало второго.

«Так, теперь надо отыскать грибки вентиляции!» — тревожно мелькает в голове, потому что не видно даже собственной вытянутой руки.

Где он примерно должен быть, я знаю и, ориентируясь по углу трюма, довольно быстро нахожу первый. Пока кручу вентиль, в голове звякает ещё одна тревожная мысль:

«Господи, помоги! Не дай этой дряни взорваться!»

Я нервничаю не зря. Тот контейнер, что горит сейчас в трюме, был отмечен на грузовом плане не только как пожаро-, но и взрывоопасный.

— Так, с одним закончили! — бормочу вполголоса и ищу на ощупь второй.

Пара шагов вперёд в чёрной темноте, руки шарят в поисках круглой ручки вентиля. Ещё пара шагов, и вот, вроде, он. Быстро закрываю вентиляцию и, зажав тангенту, вызываю стармеха. Едва тот ответил, как я кричу в эфир:

— Open the last CO₂ balloons! (Открывай последнюю партию!)

Слышу в ответ «ОК», но облегчённо вздохнуть не успеваю, потому что раздаётся страшный грохот разрыва, и всё тело пронзает чудовищная боль. Ещё мгновение — и я ощущаю, как, подбросив вверх, меня крутит в чёрной мути дыма, но тут же теряю сознание…

Глава 1

// Часть 1 Смерть Александра

Неизвестность

В непроницаемой тьме все мои ощущения сводятся лишь к одному — к сковывающей всё тело тесноте. Жмёт так, словно бы мне на голову напялили противогазную маску на два размера меньше и одновременно натянули на ноги малоразмерные сапоги.

«Что это⁈ Я умер! — вспыхивает первая здравая мысль. — Неужто вот так выглядит ад и его первый круг?»

В памяти вспыхивает воспоминание о взрыве и чудовищной силе, взметнувшей меня над палубой. И всё…! Больше ничего не помню, только темнота и эта, сводящая судорогой, теснота!

Ещё несколько мгновений кошмара, и я вдруг осознаю, что не болтаюсь в пространстве и пустоте, а просто лежу на спине с закрытыми глазами. Хочу их открыть и понимаю, что боюсь это сделать.

«Что я увижу? — пугающе бухает в висках страх. — Выжженную пустыню? Пламя под кипящими котлами?»

Я продукт своего времени, и ад в моей голове рисуется сообразно виденным когда-то картинам и голливудским фильмам.

Страх настолько силен, что почти вытесняет из головы разум, но где-то в самой глубине сознания я все же цепляюсь за остатки здравого смысла.

«Если я мертв, то с адом что-то не так! Уж больно по-земному рассуждает моя душа! Вообще, разве грешная душа может рассуждать? Она должна страдать, страдать и страдать! Может, я не умер? — Этот вопрос вдруг зажигает меня надеждой. — А если так, то какой смысл прятаться в темноте, лучше уж встретить грядущую опасность лицом к лицу!»

Все это проносится в моей голове за долю секунды, и с решительным усилием я распахиваю глаза. Внутренне готовлюсь к самому худшему, но вокруг нет ничего страшного.

Подняв голову, медленно обвожу взглядом пустую комнату.

«Довольно большая, квадратов тридцать, не меньше! Оштукатурена довольно грубо. На противоположной стене — большая фреска! Не вдаваясь в смысл нарисованного, мой взгляд скользит дальше. Тяжёлая занавесь скрывает, скорее всего, окно; дальше — стол с кувшином и тазиком на нём, табурет…»

В каком-то ступоре опускаю глаза и вижу кровать, на которой лежу, ковёр на мраморном полу.

Этот вполне мирный вид приносит успокоение, и я позволяю себе немного иронии:

«Нет! На ад это не похоже! Впрочем, и на рай тоже!»

Пробую пошевелить ногой, рукой. Все нормально! Все конечности слушаются меня без проблем. Осознав это, спускаю ноги с кровати и, аккуратно пройдясь по ковру, застываю перед задернутым окном. На миг сковывает оцепенение.

«Может, не стоит? Я могу увидеть там то, что может мне совсем не понравиться!»

Отбрасываю эту мысль и со злостью накидываюсь на себя:

«Не будь идиотом! Что бы ты там ни увидел, лучше знать, чем прятать голову в песок!»

С решимостью обреченного протягиваю руку — и вот тут замираю по-настоящему. Казалось, что ещё могло бы меня озадачить, но перед моими глазами совсем не моя рука!

«Это даже не рука взрослого человека… Скорее, ребенка! — В каком-то ступоре пялюсь на свою ладонь, а сознание непроизвольно отмечает. — Маленькие пухлые пальчики, розовая ладошка! Лет десять, не больше!»

Страшное предчувствие жахнуло в груди горячечным взрывом, и я заметался глазами в поисках зеркала. Не найдя, бросаю занавесь и почти бегом возвращаюсь к столу, где стоит тазик с водой. Склоняюсь над ровной, почти зеркальной поверхностью и вижу отражение детского лица: тёмные кучерявые волосы, прямой нос, широкие скулы.

«Мать честная, да как же это?» — тяжело дыша, всматриваюсь в своё отражение и не могу свыкнуться с чудовищной реальностью. В памяти вновь проносится взрыв, боль, темнота…!

Собрав волю в кулак, пытаюсь иронией вернуть себе способность мыслить:

— Если выбирать между взрослым трупом и живым ребёнком, то выбор, пожалуй, сделан правильно.

Несколько минут бездумно стою, склонившись над тазиком, пока здравый смысл не начинает раскладывать всё по полочкам.

«Хорошая новость в том, что я живой! Плохая — что в теле совершенно незнакомого мне ребёнка! Я никогда не видел этого лица! Кто этот малец⁈ И где я вообще⁈» — на этой мысли я, словно встряхнувшись, поднимаю голову и стремительно подскакиваю обратно к окну.

Резко распахиваю тяжёлую занавеску и жмурюсь от ударившего прямо в глаза яркого солнца. Жар южного дня пыхнул мне в лицо, и, морщась от слепящего света, я смотрю на раскинувшийся внизу город. Прямо под окном зеленеют кроны пальм, а за ними — тысячи и тысячи плоских белых крыш. Ещё дальше, в раскалённом мареве, синеет лента реки, пилоны городских ворот и зиккураты храмов на другом берегу.

«Это что? — ошарашено спрашиваю сам себя. — Азия? Багдад? Дамаск?»

Перечисляю города и понимаю, что это не так! Пара секунд, и до меня доходит главное несоответствие: нет торчащих мусульманских минаретов и многоэтажных современных зданий. В голове мелькает четкая мысль:

«Хотя бы одну высотку или торговый центр я увидел бы с любого ракурса!»

В этот момент слышу шаги за спиной и, обернувшись, вижу входящую красивую тридцатилетнюю женщину с осунувшимся лицом и красными от слез глазами. Не успеваю ничего сказать, как она бросается ко мне и, прижав к груди, начинает причитать:

— Бедный, бедный мой мальчик! Какое горе! Какая беда обрушилась на нас! — Она до боли втиснула в себя мою голову. — Он умер! Твой великий отец покинул нас навсегда!

Первым желанием было вырваться из объятий и потребовать объяснений. Кто умер⁈ Чей отец, и причём тут я⁈ Тысячи вопросов одолевают мой разум, но нехорошее предчувствие останавливает моё желание их задать. Слишком много вокруг необычного и странного. Такого, что не укладывается ни в одно объяснение, и в этой ситуации инстинкт самосохранения говорит мне — не торопись!

За годы морской карьеры я бывал в разных стрессовых ситуациях, и главное правило, что я вынес из них, гласило: не дёргайся, и что бы ни случилось, излучай уверенность и спокойствие.

Вот и сейчас, подавив в себе протест и вопросы, я решаю сначала разобраться в том, что происходит, а потом уж… Едва принимаю такое решение, как сразу же приходит осознание, что женщина говорит не на русском, не на английском, а я её отлично понимаю. Даже более того, в моей голове есть чёткое понимание, что она говорит на смеси греческого и персидского, и я знаю оба этих языка.

Замерев, слушаю причитания женщины:

— Кто теперь нас защитит? Кто убережёт моего мальчика, моего Геракла, от этой стервы Роксаны?

Она вдруг отпустила меня и подняла голову:

— Мемнон! Нам надо бежать! Теперь, когда Александра больше нет, нас обязательно убьют! О нас некому позаботиться!

Вслед за ней тоже поднимаю глаза и вижу стоящего над нами толстого невысокого мужчину с выбритой головой и пухлыми губами. Он попытался было открыть рот, но женщина тут же перебила его:

— Собирай вещи, Мемнон! Мы уезжаем в Пергам!

После этого выкрика она, словно бы враз обессилев, отпустила меня и отрешённо замолчала, а тот, кого назвали Мемноном, получил, наконец, возможность вставить слово.

— Моя госпожа, — начал он неуверенно, — ты не можешь покинуть Вавилон без разрешения Пердикки! К тому же у нас совсем нет денег! Да и такой внезапный отъезд все расценят как бегство! Пойдут нехорошие слухи…! Чего доброго, тебя ещё заподозрят…

— Ты что несёшь! — оттолкнув меня, женщина вскочила на ноги. — Я любила Александра! Всегда любила…

Недоговорив, она вдруг безвольно опустилась на табурет и разрыдалась.

Остолбенев от всего происходящего, я стою и смотрю на подрагивающие от рыданий женские плечи и пытаюсь осмыслить услышанное.

«Александр, Пердикка, Вавилон…! — в сознании настойчиво скачут эти три слова. — О чём это они⁈ Ощущение, будто они тоже недавно посмотрели фильм о войнах диадохов!»

Мой оценочный взгляд в очередной раз проходится по лицам этих странных людей, и в очередной раз я не нахожу и тени наигранности. Даже более того, горе, изливаемое женщиной, абсолютно искреннее, а маленький толстый человечек буквально вибрирует переполняющим его страхом.

«Если это актёры, — убеждённо говорю самому себе, — то актёры первоклассные! Но кому придёт в голову разыгрывать меня, да ещё так затратно?»

Мысли мешаются в голове, а глаза вдруг упираются в мои собственные детские стопы. Тут на ум приходит только одно:

«Ты идиот⁈ Какой розыгрыш?!. Ведь ты — это уже не ты, а какой-то малолетний пацан! Такой розыгрыш никому не по плечу, разве что Господу Богу!»

Как последняя возможность уцепиться хоть за что-то разумное, в голове вспыхивает спасительная мысль:

«А может, это всё галлюцинация? Может, я без сознания, и всё это лишь продукт моего разума?»

На всякий случай щипаю себя за ногу и, скривившись от боли, бросаю взгляд в окно на раскинувшийся там город.

«Может быть, действительно, это все мираж? Может, это какая-то виртуальная картинка?»

Но нет, город выглядит вполне настоящим. От окна веет очень даже реальным жаром, и память подсказывает, что плачущая женщина тоже обнимала меня вполне материалистично. К тому же, толстяк слишком уж сильно воняет потом для призрака.

Словно бы в подтверждение своей материалистичности, тот начинает извиняюще бормотать:

— Моя госпожа, я совсем не желал тебя обидеть, я только хотел сказать, что людские языки злы, а помыслы полны зависти. Стоит тебе уехать, и твои враги мгновенно обратят это против тебя. По городу поползут слухи — раз Барсина сбежала, значит, совесть ее нечиста!

«Барсина! — повторяю про себя последнее прозвучавшее имя, и память подсказывает единственного известного мне человека с таким именем. — Персидская наложница Александра Македонского, родившая ему сына Геракла!»

И тут, как вспышка, в голове проносится совсем недавнее воспоминание. Вошедшая женщина обнимает меня и яростно шепчет:

«Кто теперь нас защитит? Кто убережет моего мальчика, моего ГЕРАКЛА, от этой стервы Роксаны?»

Почти обреченно шепчу про себя:

«Это же меня…! Это меня она назвала своим сыном Гераклом!»

Еще не высказанное предположение так логично вяжется с тем, что я уже увидел и услышал, но… Принять такое невозможно! Во всяком случае сразу! Я все еще не могу поверить. Принять то, что там за окном не две тысячи двадцать четвертый, а триста двадцать третий год до нашей эры, — это совсем нелегко. Еще труднее поверить в то, что я уже не старый, многоопытный капитан дальнего плавания, а малолетний бастард Великого Александра.

«Нет, нет и нет! — зажмурив глаза, мотаю головой и мысленно отказываюсь принять новую реальность. — Этого не может быть!»

В это время, словно в противовес моим мыслям, звучит голос толстяка:

— Госпожа, все, кто скорбит о смерти Александра, сейчас рядом с его телом. Тебе и твоему сыну тоже следовало бы быть там. Твое отсутствие лишь развяжет злые языки.

Открываю глаза и вижу, как только что плачущая женщина вдруг резко поднялась и утерла поплывшую тушь. Протянув мне открытую ладонь, она произнесла уже твердым грудным голосом:

— Геракл, дай мне руку! Мы идем прощаться с твоим отцом!

То, что она назвала Гераклом именно меня, теперь уже точно не вызывает никаких сомнений. Поэтому, не найдя лучшего решения, я подчиняюсь и просто подаю ей свою пухлую ладошку.

* * *

В пустом коридоре гулко отпечатываются торопливые шаги. Я едва поспеваю за взрослыми, и женщина буквально тянет меня за собой. Слева, семеня короткими ножками, сопит лысый толстяк.

Перед глазами проплывают украшенные фресками стены, мозаичные полы и резные мраморные колонны. Пытаясь оценить увиденное, я лихорадочно верчу головой. Надежда на то, что все это какой-то идиотский розыгрыш, до сих пор теплится в моем подсознании, и я тщетно стараюсь найти ей подтверждения. Как назло, все выглядит совершенно аутентично: никакого новодела, современных материалов и даже намека на машинную работу.

Впереди более ярким пятном высветился арочный проход, и мы притормаживаем перед ним. Женщина поправляет прическу, платье, а мужчина просто пытается отдышаться. Затем они вдвоем гордо вскидывают головы, надевают на лица скорбный вид, и мы заходим.

Впереди огромный зал с циклопическими колоннами, и только где-то у дальней стены видны собравшиеся люди. Навскидку, их человек пятьдесят, но в формате открывшегося пространства они кажутся крохотной кучкой, жмущейся в углу.

«Так, — быстро прихожу к пониманию, — если все-таки поверить в реальность происходящего, то, скорее всего, это дворцовый храм, а там, у алтаря, ближний круг прощается с безвременно покинувшим этот мир Александром».

Мы подходим все ближе, и лишь несколько человек из собравшихся, повернувшись к нам, приветственно кивают. Толстяк шепотом отмечает каждый такой жест, и в его шевелении губ я разбираю:

— Птолемей, Эвмен — да! Мелеагр, Селевк, Аттал, Антигон — нет!

С последним именем прослеживаю взгляд своего спутника и упираюсь в суровое лицо с повязкой, закрывающей один глаз.

В этот момент одноглазый повернулся в мою сторону, и его взгляд прошелся по мне как по пустому месту. Нет, скорее, он глянул на меня как на муху, насекомое, которое он прихлопнет, не задумываясь, стоит мне лишь задеть его слух своим писком.

Теперь я смотрю на всех остальных собравшихся здесь мужчин, и у меня пропадает всякое сомнение в том, где я нахожусь. В глазах каждого из них я нахожу убедительное доказательство того, что передо мной не актеры, что все эти люди вообще не имеют ничего общего с двадцать первым веком.

Я даже не знаю, как это объяснить, но с первого взгляда видно, что это совсем другие люди, слепленные из совсем другого теста. В глубине их глаз я нахожу такое абсолютное равнодушие к чужой жизни, что аж дрожь пробирает. Нет, это не маньяки и не убийцы; эти мужчины чтят закон, право и всё такое прочее, но любому из них раскроить череп или вспороть живот другому человеку так же легко, как плюнуть.

Эта привычка убивать, это равнодушие к чужим страданиям и смерти читается в каждом их взгляде, жесте, повороте головы… Это настолько очевидно и убедительно, что мне становится не по себе. В этот миг я по-настоящему начинаю понимать своих спутников: эту перепуганную женщину, этого задыхающегося от страха толстяка.

Здесь, в этом страшном мире, куда я так неожиданно попал, жизнь человека не стоит и ломаного гроша, и понимание этого каждым из ныне живущих впитывается с молоком матери.

Это понимание, как и одномоментное осознание того безумия, в которое я угодил, на миг вгоняет меня в ступор, но тут же отпускает. Многолетняя привычка не впадать в панику в сложных ситуациях берет свое.

«Как бы там ни было, — решаю для себя четко и бесповоротно, — каким бы безумием мне это ни казалось, но если существует хоть малейшая вероятность того, что я каким-то образом угодил в 323 год до нашей эры, то надо руководствоваться только этим резоном и никаким больше! Потому что если это действительно так, то любая ошибка, любое необдуманно сказанное слово может стоить мне жизни!»

Тут я не перебарщиваю, а рассуждаю согласно главному морскому правилу, которое гласит: всегда считай себя ближе к опасности! А в том, что 323 год до нашей эры уже сам по себе несет угрозу и опасность, сомневаться не приходится; достаточно лишь пройтись взглядом по жестким лицам людей, собравшихся в этом зале.

Решив так, я тут же задаю себе краеугольный вопрос:

«Что же мне тогда делать?»

Прямого ответа у меня нет, но зато в памяти всплывает недавно почерпнутый факт: внебрачный сын Александра от наложницы Барсины по имени Геракл был убит вместе с матерью лишь в 309 году до нашей эры.

«Значит, — определяю для себя линию поведения, — у меня в запасе есть еще четырнадцать лет, и суетиться не стоит. Надо постараться не высовываться и вести себя так, как вел бы настоящий десятилетний ребенок».

Тут я понимаю, что плохо представляю себе поведение ребенка. Мои собственные дети давно уже взрослые, да и были они детьми из совсем другого времени.

«Как ведут себя нынешние дети?» — на этот вопрос, понятно, ответа у меня нет, но есть общее представление о том, что в этом времени думать о правах ребенка никому и в голову не приходило.

«Однозначно, надо проявлять сдержанность и покорность. Больше внимать и поменьше говорить, — тут я иронично улыбнулся, — и, конечно же, слушаться 'любимую мамочку»!

В этот момент голос жреца возвысился от заунывного завывания почти до крика и оторвал меня от размышлений. Этот вопль вдруг акцентировал меня на том, что я слышу совсем не русскую речь и, как ни странно, всё понимаю.

«Еще бы они говорили на русском! Сдурел? Конечно, они говорят на греческом! Вернее, на македонском диалекте греческого», — подсказывает мне часть моего нового подсознания.

И только сейчас я по-настоящему осознаю тот факт, что понимаю этот древний, давно умерший язык как родной. Это удивительно, но я уже устал удивляться! В сравнении со всем остальным эта способность как бы уже и не чудо вовсе, а так… вполне объяснимое явление. Просто часть памяти того десятилетнего мальчика, в которого я превратился, сохранилась в моем сознании.

Подняв глаза, вижу, как четыре раба подняли лежащее на алтаре тело и опустили его в серебряную ванну. Отсюда мне не виден раствор, в который положили тело Великого Александра, но из просмотренной серии фильмов я знаю, что там — мед. В меду, как считали древние, тело не разлагается и его можно хранить достаточно долго.

Почетный караул встал у тела царя, а присутствующие начали постепенно расходиться. Моя «мать» и Мемнон продолжают стоять, и я вместе с ними. Пользуясь моментом, прислушиваюсь и ловлю все долетающие до меня разговоры.

Вот одноглазый Антигон повернулся к кому-то из незнакомых мне людей, и я слышу его негромкий голос:

— Сегодня вечером Пердикка собирает всех на совет.

Ответ его собеседника я не успеваю разобрать, потому что в этот момент тот, кого Мемнон назвал Эвменом, остановился рядом с «моей матерью».

— Смерть царя — большая беда для всех нас, но твое горе, Барсина, безмерно. Я приношу тебе свои соболезнования, и знай, ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь и сочувствие.

Глава 2

Город Вавилон, начало июня 323 года до н.э.

Занавесь окна отдернута, и я смотрю на огромный город. Диск солнца уже скрылся за громадой дворца, и его прощальный, желто-багряный отсвет делает древний Вавилон еще более величественным и помпезным. Крыши богатых вилл, река, пальмы, верхушки храмовых пирамид и даже глиняные хибары бедняков — все отливает золотом, словно бы весь город окунули перед сном в расплавленный металл.

Я один и все в той же комнате. После обряда «мать» вновь привела меня сюда и велела не выходить, а ложиться спать. Сна нет ни в одном глазу, и я просто пялюсь в открытое окно. Как ни странно, но поход в храм помог мне ускоренно пройти фазы неверия и отторжения. Теперь у меня нет никаких сомнений, что все вокруг меня реально, и я, действительно, в теле ребенка в триста двадцать третьем году до нашей эры. Я практически успокоился и даже смирился со своим нынешним положением. Отбросив эмоции и нервы, я сосредоточился только на одной мысли — как мне выжить в этом новом, жутковатом мире.

«Для начала, — убеждаю себя быть рассудительным и практичным, — надо бы упорядочить все, что я знаю об этом времени и его „славных героях“».

Еще подумав, начинаю с самого начала.

'Примерно одиннадцать лет назад двадцатидвухлетний Александр переправился с войском через Геллеспонт (пролив Дарданеллы) и начал свой великий поход. К этому времени юный македонский царь успел уже отличиться как полководец. За ним числилась победа над фракийцами и разгром города Фивы, на тот момент самого крупного и влиятельного греческого мегаполиса.

Царь и полководец был юн, смел и амбициозен. Его греко-македонское войско было самым большим и мощным за всю историю Эллады, и, тем не менее, в тот день, когда они вступили на землю Персидской державы, никто не верил, что победа будет столь быстрой и грандиозной.

Так почему же Александру удалось достичь столь многого? Меня всегда занимал этот вопрос, и однозначного ответа на него у меня как не было, так и нет. Может, новое боевое построение войска сыграло ключевую роль? Так называемая македонская фаланга? Пожалуй, нет! Она имела столько уязвимых мест, что и не перечесть.

Дальнейшая история не раз это доказывала. В войнах диадохов, как и в войнах с Римом, мощная, но не способная к быстрому маневру македонская фаланга многократно терпела поражения. Что же тогда? Может, какая-то неповторимая гениальная тактика, к которой невозможно приспособиться? Тоже нет!

Взглянув на любую из битв Александра, можно увидеть, что разнообразием он не баловал. Всегда один и тот же тактический прием: атака тяжелой кавалерии преимущественно с правого фланга и дальнейшее развитие успеха отрядами гоплитов и гипаспистов. Эти небольшие по численности отряды частенько так далеко отрывались от стоящей на месте фаланги, что какие-нибудь монголы враз устроили бы им кровавую баню. К счастью для Александра, не было тогда на востоке ни Чингисханов, ни Тамерланов, а был лишь персидский царь Дарий III, не отличавшийся ни талантом, ни храбростью.

Тут ключевое слово — «к счастью». Ведь действительно, удача неотступно следовала за Александром, можно сказать, освещала каждый его шаг. Язык не повернется назвать удачливым человека, умершего в тридцать три года, но это так.

Читая о его жизни, ясно понимаешь, что он и умер так рано, потому что растратил всю отпущенную ему удачу и энергию за этот короткий срок. Даже то, что не повстречался Александру достойный противник, тоже можно отнести к его удачливости.

Дарий III был не совсем уж пропащим царем; конечно, до Кира Великого ему было как до Луны, но в других обстоятельствах он бы правил не хуже своих предшественников. К сожалению, небеса послали ему и его державе суровое испытание, к которому он был не готов.

Ну, не было у него ни таланта полководца, ни крепости духа, ни отчаянного желания стоять насмерть за свою державу. Наверное, Олимпийские боги видели это, поэтому они отказали Дарию даже в умении ставить верных и талантливых людей на ключевые посты.

Был у него один шанс, если не выиграть войну, то хотя бы затянуть ее надолго, что, по сути, было бы для него то же самое.

Когда греко-македонское войско при Гранике нанесло первое поражение персам, служивший персидскому царю греческий стратег Мемнон предложил Дарию использовать тактику выжженной земли: не вступая в крупные сражения, парализовать растянувшиеся коммуникации противника и лишить его возможности добывать провиант на завоеванной территории.

То есть то, что почти через тысячу лет предложил Кутузов императору Александру I, но, в отличие от последнего, у Дария не хватило ума послушать умного человека. Наоборот, разгневавшись, он отправил Мемнона подальше от себя, то бишь командовать флотом. На море талантливый грек выиграл пару сражений, и, будь судьба к нему более благосклонной, мог бы вообще отрезать македонскую армию от метрополии и снабжения.

К сожалению для него и, опять же, к удачливости Александра, Мемнон вскоре погиб в одном из сражений. Других талантов в земле персидской не нашлось, и в результате очень скоро персидский флот потерпел крупное поражение, а затем и вовсе перестал существовать, как и вся персидская держава'.

Вижу, что размышления полезли в не совсем нужном мне сейчас направлении, и, мотнув головой, пытаюсь перенастроиться.

'Так! Удачливость и героические победы юного царя меня сейчас мало интересуют. Куда важнее понять, что за люди стояли тогда рядом с Александром и с кем из них мне придется иметь дело сейчас, после его смерти. В начале похода точно можно сказать, что ближний круг царя делился на два лагеря. Первый — это старые полководцы, воевавшие еще с отцом Александра, Филиппом. Второй — это молодежь, по большей части ровесники царя, беззаветно верящие в его звезду.

Из первых я знаю только Пармениона и Антипатра. Обоим не очень нравилась безграничная самоуверенность Александра и его неуемные амбиции. Эти двое поддержали Александра после убийства отца и тем самым привели его к власти. Однако после начала Великого похода жажда царя рисковать буквально всем и постоянная игра ва-банк показалась им слишком уж опасной и неуместной.

Им хотелось бы чего-нибудь более прагматичного; например, оттяпать кусок персидской державы их вполне бы устроило. Именно поэтому после второй победы над Дарием они усердно уговаривали Александра принять предложение персов о мире. Условия действительно были превосходные. Дарий готов был отдать им всю Переднюю Азию и еще много чего сверху, но Александр отказался.

Он уперся и ни в какую! Ему нужна была великая победа и всемирная слава, а старым полководцам хотелось уверенности в завтрашнем дне и твердой земли под ногами. Эти желания были настолько противоположными, что не могли закончиться ничем иным, кроме попытки убрать зарвавшегося царя.

Тут вновь вмешалась судьба и сохранила своего любимчика для великих свершений. Заговоры зрели один за другим, но все они заканчивались неудачно для заговорщиков. Вот уже казнен Парменион и его сын, а Антипатра пока спасает только пост наместника в Македонии.

Александр опасается, что его казнь может вызвать ненужные волнения на родине. За Антипатра Александр взялся позднее, после возвращения в Вавилон. Ровно за год до смерти он послал Кратера и Полиперхона в Македонию, дабы сместить Антипатра и доставить того к нему на суд.

Тут я притормаживаю, останавливаясь на двух новых именах.

«Кратер — ближайший сподвижник и друг Александра. Ближе него к царю стоял только Гефестион. Эти двое были преданы ему беспредельно, но, как в шутку говорил сам Александр, Кратер — друг царя, а Гефестион — друг Александра. Гефестион умер год назад скоропостижно и трагично из-за внезапной болезни. Возможно, его отравили, как и самого Александра, но это сейчас неважно!»

Не даю воспоминаниям увести меня в сторону и сосредотачиваюсь только на том, что представляет интерес на этот момент.

'Итак, Кратер и Полиперхон поехали смещать наместника Македонии, но смерть царя смешала все карты: и вместо ареста Антипатра они оба встали на его сторону. Более того, вскоре они и вовсе предадут клятву верности своему почившему царю.

В будущей войне за власть между Антипатром, Антигоном и Птолемеем с одной стороны и Пердикой с другой, Полиперхон и Кратер выступят против последнего, несмотря на то что тот будет представлять интересы сына Александра. Того самого сына, что через месяц еще только родит его бактрийская вдова Роксана'.

Яростно тру виски.

'Нет, к черту Полиперхона и Кратера! Их сейчас здесь нет, значит, они для меня пока неинтересны. Мне нужно сосредоточиться на тех, кто сейчас в Вавилоне, или на тех, кто будет играть первую скрипку в будущей войне. Это Антипатр, Птолемей, одноглазый Антигон и Пердикка.

Надо выбрать из них того, на кого хоть в какой-то степени можно будет рассчитывать. С Антипатром мне яснее всего: насколько я могу судить, он слишком далек в своих мыслях и мечтает лишь о самостоятельной власти над Македонией и уж точно не будет иметь дело с персидским бастардом. Остаются Антигон, Птолемей и Пердикка'.

Пытаюсь вспомнить все, что я знаю о каждом из них, и начинаю перечислять:

'Пердикка — аристократ до мозга костей, из семьи, чуть ли не родственной царским Аргеадам. Сейчас ему тридцать пять — сорок лет. Он почти ровесник Александра и всегда разделял его идеи и мечты о великом царстве от Балкан до Индии.

Говорят, что перед азиатским походом, когда Александр раздал все свое имущество друзьям, его спросили: что же ты оставишь себе? Тогда юный царь с вызовом ответил: надежды! Услышавший это Пердикка тут же вернул обратно все подаренное ему добро со словами: мне не нужно богатство, я тоже хочу иметь долю в надеждах!

В последние годы жизни Александра Пердикка стал особенно близок ему — настолько, что, будучи уже на смертном одре, царь передал ему кольцо с царской печатью и поручил заботу о своей семье и о еще не рожденном наследнике.

Пердикка до самой своей смерти будет отстаивать интересы наследника своего царя и, по сути, будет единственным из его друзей, кто сохранит верность даже мертвому Александру.

Значит ли это, что я, как незаконнорожденный сын царя, могу рассчитывать на его поддержку⁈'

Посидев в раздумье и не найдя ответа на свой вопрос, перехожу к следующему кандидату на роль своего защитника.

'Одноглазый Антигон! Этот, в отличие от Пердикки, из тех немногих стариков, что не запятнали себя причастностью к заговорам против царя. Ему сейчас почти шестьдесят.

После завоевания Малой Азии, как ее называли тогда, Великой Фригии, Александр оставил его там сатрапом. Антигон не участвовал в дальнейшем походе, но благодаря уму и организаторским способностям очень выгодно использовал географическое положение своей сатрапии. Она стала связующим мостом между метрополией и растянувшимися коммуникациями Великого похода.

Армия Александра вовремя получала пополнение и снабжение, и вместе с этим неуклонно росло влияние Антигона на царя. После смерти Александра и раздела полномочий Антигону оставят его сатрапию — Великую Фригию. Вот только подчиняться центральной власти, то бишь Пердикке — регенту новорожденного царского сына, он не захочет.

Он примкнет к лагерю Антипатра и Птолемея, к тем, кто открыто объявил о своей независимости. Можно ли рассчитывать, что, не приняв власть прямого наследника, он станет помогать бастарду⁈ Вряд ли!'

Сходу отвергнув Антигона, я вспоминаю все, что знаю про Птолемея.

'Птолемей — ровесник Александра и почти друг детства, но по-настоящему его влияние при дворе усилилось, когда он раскрыл так называемый «заговор пажей». Несколько юных дегустаторов царских блюд замыслили отравить Александра, а Птолемей узнал об этом и предотвратил покушение.

С этого момента и без того верный друг стал ближайшим соратником царя. Он был одним из самых ближайших и верных друзей Александра живого, но, по иронии судьбы, первым предавшим его мертвого. Едва получив власть в Египте, он тут же отказался признать власть новорожденного наследника и его регента Пердикки.

Думать, что человек, предавший клятву своему царю и другу ради собственной царской власти, встанет на защиту незаконнорожденного отпрыска, по меньшей мере глупо! Я несу ему угрозу уже одним своим существованием!'

Отбросив и Птолемея, я прихожу к выводу, что единственным, на кого я могу рассчитывать, все-таки остается Пердикка. Но и с ним не все так гладко.

«Пердикка ставит на будущего сына законной жены царя Роксаны, и с рождением полноценного наследника я стану для него опасной обузой. Кто поручится за то, что ему не придет в голову избавиться от меня, особенно если на этом будет настаивать кровожадная бактрийская вдова?»

Выдохнув, чувствую, что совсем обессилел. Мозговой штурм не принес никакого реального результата, но вымотал меня до предела. Бездумно сижу, устремив неподвижный взгляд вдаль, и тут на память приходят недавние подслушанные слова одноглазого.

«Он сказал, — повторяю про себя, — сегодня вечером Пердикка собирает большой совет. Значит, тот процесс передела власти, что в истории называется Вавилонским разделом, начнется именно сегодня. Чем это собрание закончится, в общем-то, я знаю и, тем не менее, было бы неплохо поприсутствовать на сем сборище. Хотя бы для того чтобы, все-таки, определиться, на кого же делать ставку!»

Остается только один вопрос: как это сделать⁈ Попросить об этом «мать» или Мемнона было бы неразумно — им сейчас не до детских капризов. Да и, думаю, такое странное желание у десятилетнего мальчика их бы сильно удивило. Мне это совсем ни к чему, и, если честно, они все равно не смогли бы помочь, даже если бы и захотели, ведь их самих никто на это собрание не приглашал.

«А могли бы и позвать! Барсина все же мать, пусть и незаконнорожденного, но сына Александра!» — недовольно бурчу про себя, но точно знаю, что ведущие полководцы почившего царя не позвали на свой совет никого из родственников Александра. Ни мать его бастарда, то бишь меня, ни одну из его трех освященных браком жен, ни слабоумного сводного брата Филлипа Арридея. Никого!

Почему⁈ Да потому, что собрались решать их судьбу и судьбу всей империи, совершенно не учитывая их интересы!

«Пусть так, — упрямо закусываю губу, — и тем не менее, я был бы не прочь поприсутствовать на сем благородном собрании, хотя бы негласно. Это будет полезно для реального понимания, кто есть кто!»

Подумав так, я осторожно подхожу к двери и слегка приоткрываю ее. Мой взгляд проникает в щель, и я вижу стоящего напротив чернокожего молодого парня в одной набедренной повязке. Как я и ожидал, моя заботливая «мамочка» не решилась оставить сыночка без присмотра в такое тревожное время.

«Что делать? — на мгновение задумываюсь, и тут же в голову приходит фраза из известной советской комедии. — Кто нам мешает, тот нам и поможет!»

А действительно, даже если я выйду из комнаты, то как в этом огромном дворце найти ту комнату, в которой будет проходить совещание? В поисках у меня куда больше шансов совсем заблудиться, чем найти зал совета. К тому же мне нужен даже не сам зал, а то место, откуда я смогу беспрепятственно подслушивать, а в идеале еще и подсматривать. Для этого желателен человек, знающий расположение дворца. Возможно, слуга, стоящий у моей двери, может мне в этом помочь.

Дело осталось за малым — уговорить бедолагу. Раскрыв дверь пошире, я подзываю слугу:

— Подойди!

Тот испуганно вздрагивает и делает шаг навстречу. Резко схватив его за руку, я втаскиваю ошеломленного парня в комнату. Тот не кричит, а лишь издает надрывный шепот:

— Что ты делаешь, юный господин?

Вместо ответа я сам задаю вопрос:

— Как тебя зовут?

Я всю жизнь работал на самых разных судах с самыми разномастными экипажами, и как находить общий язык с людьми, знаю не понаслышке. Первое дело — наладить контакт, а для этого тот, кто тебе нужен, должен почувствовать твое участие и интерес. Поэтому я и начинаю с имени.

Ситуация для раба настолько странная, что в первую секунду он ошарашенно замирает, но потом все же находит силы ответить:

— Зику! Меня зовут Зику!

Я понимаю, что удивляет парня. До сего дня никто из господ не интересовался его именем, и чаще всего к нему обращались просто: «Раб, иди сюда! Раб, принеси то или это!»

Одно только имя превращает раба, то есть вещь, обратно в человека. Это наполняет уважением к самому себе, а уважение подчас стоит дороже денег.

Я вижу, что того, кто стоит сейчас передо мной, сильно смущает тот факт, что я ребенок. Видно, что он не привык иметь со мной дело, а это значит — он не служит мне постоянно. Скорее всего, этот паренек поставлен у моей двери впервые.

Проведя эту быструю оценку, я делаю строгое лицо:

— Я тебя не знаю, Зику! Давно ли ты служишь во дворце⁈

— Во дворце давно, но раньше я был слугой господина Мемнона! Только сегодня меня поставили охранять твой покой, юный господин.

«Ясно, — мысленно расставляю все по своим местам, — верных людей у „моей матушки“ немного, и на охрану сына Барсина и Мемнон поставили того, кому хоть сколько-нибудь доверяют».

Еще раз окидываю тощую фигуру парня и мысленно усмехаюсь.

«Вряд ли этот доходяга смог бы защитить меня от убийцы, но, видать, „моя мать“ решила, что на безрыбье и рак — рыба!»

Прокрутив все это в голове, перехожу к делу и добавляю в голос немного благожелательности:

— Раз ты, Зику, давно служишь во дворце, то наверняка знаешь, где сегодня будет проходить совет полководцев моего отца.

— Все приготовления идут в восточном пиршественном зале, — на автомате отвечает парень и только потом проявляет удивление. — А зачем тебе это, юный господин?

Не отвечая, я задаю главный вопрос:

— Скажи-ка мне, Зику, есть ли во дворце такое место, откуда можно было бы слышать и видеть все, что происходит в той зале, оставаясь при этом незамеченным?

На лице парня появляется страх, и он начинает немного заикаться:

— За-зачем тее-бе это, юный господин? Твоя матушка сказала тебе ложиться спа-ать, а не…

Обрываю его на полуслове и стараюсь придать своему голосу максимум жесткости:

— Это не твое дело, Зику! Не забывайся! — По его смятению я чувствую, что он что-то знает, и дожимаю его. — Не вздумай соврать мне, Зику! Соврать господину — преступление! За такое тебя будет ждать суровое наказание! Поэтому хорошенько подумай, прежде чем ответить, когда я спрошу тебя еще раз. Знаешь ли ты…

Едва дослушав меня, он кивнул головой:

— Я знаю, но тебе, юный господин, нельзя этого делать. Если твоя мать узнает, то тебя непременно накажут, а…

Он затих, словно бы проглотив последние слова, но в его напряженном молчании явно читается продолжение: а меня попросту запорют насмерть!

Тут я расплываюсь в радушной улыбке и даже беру его за руку:

— Не бойся, никто не узнает! Я просто послушаю, о чем пойдет речь, и все! Даже если меня раскроют, я никому не скажу о тебе.

Последняя фраза явно была лишней. Мое обещание не упоминать его имени он даже не услышал, а вот слова «если меня раскроют» напугали его до смерти. Он даже руку свою выдернул:

— Нет! Нет, юный господин! И не проси меня!

«Вот черт! — мысленно крою себя за допущенную ошибку. — Ладно! Раз уж не получилась игра в доброго полицейского, то придется выпускать злого!»

Недобро прищурив глаза, изображаю крайнюю обиду:

— Ты отказываешь мне, Зику! Ты отказываешь своему господину! А что, если я завтра скажу матери, что ты издевался надо мной и обзывал бастардом⁈

И без того испуганное лицо парня исказила гримаса ужаса.

— Ты не поступишь так со мной, юный господин! — Зику отшатнулся от меня, как от исчадия ада. — Я ведь ничего тебе не сделал!

Я молчу и стараюсь держать на лице капризную маску злого избалованного ребенка. Это угрожающее молчание убеждает Зику сильнее всяких слов.

— Хорошо, юный господин, — шепчет он, не смотря мне в глаза, — я покажу тебе…

Не дослушав, я расплываюсь в добродушной улыбке:

— Вот и отлично! Тогда не будем терять время, а то пропустим самое интересное.

* * *

Маленькая комнатка завалена всяким хламом. Здесь что-то вроде помещения для персонала: какие-то метлы, остатки старой мебели и глиняные горшки. Зику идет впереди, стараясь ничего не задеть. Я в точности следую его примеру и проявляю максимум осторожности.

Вот он опустился на колени, а затем, распластавшись на полу, пополз под заполненный всякой всячиной стеллаж. Я — за ним. Ползу в полной темноте, ориентируясь лишь на тусклое пятнышко света впереди. Пробираюсь туда, пока не натыкаюсь на Зику. Тот показывает мне на свет, и я понимаю, что это дыра в стыке перекрытия и стены. Прильнув к ней, я вижу внизу что-то вроде расставленных вдоль стен широких лавок и возлежащих на них мужчин. В центре зала на низком столике стоит большой керамический горшок, из которого раб черпает половником вино и разливает полулежащим гостям.

«Как это должно быть неудобно, — приходит мне в голову, — есть и пить лежа!»

Отбросив ненужные сейчас мысли, протискиваюсь поближе к дырке, подставляя еще и ухо. Теперь в идущем из дыры приглушенном гуле я отчетливо разбираю слова говорящего человека:

— В сложившейся ситуации мы, верные слуги дома Аргеадов и друзья почившего царя Александра, должны присягнуть на верность его еще не рожденному сыну от бактрийской принцессы Роксаны.

Поскольку говорящий продолжает лежать, как и все остальные, а его голос фонит эхом под высокими сводами, то мне не сразу удается вычленить его среди прочих. Наконец, я нахожу оратора по характерным жестам руки. Это высокий жилистый человек лет сорока с вытянутым аристократическим лицом и длинным мясистым носом. Его черные вьющиеся волосы умащены маслом, как и короткая ухоженная бородка.

Едва я успел разобраться, как оратора вдруг прервал его полный антипод — невысокий и почти квадратный громила с мрачным выражением лица. Его жидкие коротко стриженные волосы едва прикрывают низкий скошенный лоб.

— А не торопишься ли ты, Пердикка? — Приподнявшись на локте, он отхлебнул из чаши и обвел взглядом всех присутствующих. — Вдруг у Роксаны родится дочь!

По наступившей тишине стало понятно, что эта мысль обитала в головах многих. Тот, кого назвали Пердиккой, собрался было ответить, но мрачный его опередил.

— К тому же у Александра уже есть сын, Геракл, что от наложницы Барсины, дочери Артабаза!

На это все присутствующие недовольно загудели, а мрачный подытожил:

— Я это говорю лишь к тому, что не вижу, какая нам, македонцам, разница: персидский ли то бастард или законный сын от другой азиатки. В обоих случаях это полукровки, и, как бы там ни было, в жилах этих детей течёт кровь тех, кого мы многократно били в открытом бою. Так честь ли нам — признавать царями над собою побеждённых⁈

После такого заявления в зале наступила гробовая тишина. Так ставить вопрос никто до этой минуты не решался. При Александре только за одну подобную мысль можно было лишиться головы, и то, что смерть царя всё изменила, многие ещё до конца не осознали.

Пользуясь затишьем, я быстро пытаюсь вспомнить всё, что знаю об этом собрании.

«Так, тот щеголь, что ратовал за ещё не рожденного сына Роксаны, — это Пердикка. Второй, что брезгует азиатской кровью, — это, скорее всего, Мелеагр. Про него я знаю лишь то, что в походах Александра он командовал таксисом фаланги, а к 323 году приобрёл большой авторитет среди македонской пехоты».

Копаясь в памяти, я неотрывно слежу за всем, что происходит внизу, и вижу, как на слова Мелеагра недовольно дернулась щека Пердикки, и он гневно бросил в сторону своего оппонента:

— То, что ты говоришь, Мелеагр, это измена! — Он прожег своего противника взглядом, но тот ничуть не смутился.

— Почему же! — воскликнул он, ища глазами одобрения собравшихся. — Я не против царского дома Аргеадов, даже наоборот! Я за чистоту крови и предлагаю отдать трон сводному брату Александра, Арридею! Он такой же сын Филиппа, как и Александр.

— Так ведь он же слабоумный! — выкрикнул кто-то из собравшихся, а Пердикка гневно накинулся на Мелеагра:

— У Филиппа II был только один законный наследник, и это Александр Великий. Арридей — сын танцовщицы, низкорожденный бастард и…

На эти слова Мелеагр даже вскочил на ноги:

— Осторожней, Пердикка! Сейчас ты оскорбляешь царского сына! — Выпятив грудь, он вызывающе шагнул вперед. — Пусть он сын танцовщицы, но хотя бы греческой танцовщицы, а не чуждой нам персиянки или бактрийки!

Два военачальника уперлись друг в друга ненавидящими взглядами, и, разряжая накалившиеся до предела страсти, кто-то из гостей произнес:

— Кстати, греков мы тоже били!

Эта фраза многих заставила улыбнуться, но общей ситуации не разрядила. Наоборот, Мелеагр недовольно прорычал в ту сторону:

— Не надо ровнять, Птолемей! Я стоял с греками плечом к плечу во всех битвах от Персидских ворот до Индийского похода. Греки и мы вылеплены из одной глины, не то что персы и прочие!

Выцепляю взглядом того, к кому обратился Мелеагр, и вижу крепкого мужчину чуть за сорок с широким открытым лбом и выразительными глазами. Еще он резко выделяется среди всех чисто выбритым подбородком и повязкой, поддерживающей копну вьющихся волос.

«Ага, вот и будущий царь Египта, Птолемей!» — иронично усмехаюсь про себя, не ослабляя внимания.

А ситуация в зале уже приблизилась к точке кипения. Пердикка тоже вскочил со своего ложа и яростно бросил прямое оскорбление в лицо своему противнику:

— Я озвучиваю волю Божественного Александра, а ты, ничтожество, просто мутишь воду ради собственной выгоды!

Лицо Мелеагра побагровело от гнева, и он потянулся к поясу в поисках оружия:

— Я ничтожество⁈ Ты ответишь за это… — Его рука, не найдя рукояти меча, нервно сжалась в кулак и занеслась для удара.

Броситься на обидчика Мелеагру не дали. На нем тут же повисли его соратники, удерживая от необдуманного поступка, и один из них выкрикнул в сторону Пердикки:

— А может, это ты, Пердикка, пытаешься прибрать к рукам всю власть, прикрываясь нерожденным ребенком!

В одно мгновение вокруг обоих зачинщиков скандала собрались их сторонники, и сразу стало ясно, что конфликт возник не на пустом месте. Эта линия разлома македонской элиты была давней и глубокой.

Раньше только непререкаемый авторитет Александра не давал ей выйти наружу, а теперь… Теперь, когда царь умер, сдерживать глубинное недовольство македонской аристократии его политикой объединения македонян и азиатов стало некому. И уж точно такое было не под силу Пердикке.

Я смотрю, как все меньше и меньше гостей остается лежать, и все больше их присоединяется к тому или иному лагерю. Навскидку, оба они примерно равны, и, насколько я помню, тут выявляется еще один водораздел македонско-греческой аристократии. За Пердикку встали почти все командиры тяжелой конницы, то бишь высшая родовая знать, а за Мелеагром выстроились таксиархи и тетрархи пехоты, то есть новая аристократия, выросшая за годы Великого похода, — рангом пониже и родом поскуднее!

В этой набирающей силу заварухе спокойствие сохранили лишь немногие. В их числе — тот, кого на траурной церемонии Мемнон назвал Эвменом. Продолжая полулежать все это время, он поднялся лишь тогда, когда словесная баталия встала на грань перехода в рукопашную.

Встав между двух огней, он умоляюще поднял руки:

— Друзья мои, одумайтесь! Сегодняшний день и так полон горечи, давайте не будем омрачать его еще и братоубийственной междоусобицей. — Он умиротворяюще посмотрел сначала на одних, потом на других. — Сегодня мы выслушали два предложения, но ничто не говорит нам о том, что мы должны решить этот вопрос именно сейчас. Давайте разойдемся и подумаем хорошенько, а через два дня соберемся вновь и примем обдуманное и взвешенное решение.

Его разумные слова и спокойный тон подействовали на всех отрезвляюще, и с обоих сторон донеслись крики:

— Грек прав!

— Эвмен дело говорит!

В этих условиях первым нашелся Пердикка. Он поднял руку вверх, призывая к вниманию, и произнес:

— Хорошо! Я объявляю перерыв в сегодняшнем собрании. Через два дня мы вновь встретимся в этом зале и, надеюсь, сможем прийти к согласию!

Глава 3

Город Вавилон, начало июня 323 года до н.э.

В руке Зику чадящий масляный светильник, и его крохотный язычок пламени лишь сгущает сумрак вокруг. Стараясь не издавать лишних звуков, мы возвращаемся обратно в спальню. Зику идет впереди; его черная фигура практически сливается с темнотой, и если бы не белая повязка на бедрах, то я потерял бы его в двух шагах.

Приглушенно шмякают по мраморным плитам босые ноги. От толстых каменных стен веет холодом, и я плотнее кутаюсь в кусок шерстяной ткани, который здесь, по недоразумению, называют одеждой.

К счастью, мы уже пришли. Зику останавливается у двери моей комнаты; его рука уже ложится на ручку, и тут я вдруг замечаю, что дверь закрыта неплотно. Я закрывал ее сам и точно помню, как чуть перекошенная дверь упиралась, и мне пришлось поднажать, чтобы вогнать ее в рамку.

То ли я пересмотрел в прошлой жизни шпионских фильмов, то ли сегодня я на таком адреналине, что весь на нервах, но я перехватываю запястье парня, прежде чем он успевает толкнуть дверь.

Рука Зику замирает в воздухе, а сам он с недоумением смотрит на меня: мол, что случилось? Я же, толком, не могу ему ничего объяснить. С одной стороны, вроде бы и нечего объяснять — мало ли кто мог зайти в мою комнату за время нашего отсутствия, — а с другой… Если кто-то ждет меня за этой дверью, то лучше не объявлять ему, что он обнаружен.

Приложив палец к губам, тяну парня за собой подальше от двери. Отойдя на шаг, молча показываю ему на щель, но в отличие от понятливых героев боевиков, Зику лишь пожимает плечами и недоуменно таращит глаза: мол, и что⁈

«Действительно, и что⁈ — мысленно спрашиваю себя. — Звать охрану? А если там никого нет? Надо мной будет потешаться весь Вавилон! Это еще полбеды, гораздо хуже, если те, кто охраняют дворец, как раз сейчас и находятся в моей спальне!»

Ответа у меня нет, как нет и понимания, что делать. Пользуясь моей нерешительностью, Зику высвобождает свою руку и, одарив меня ободряющей улыбкой, вновь берется за дверную ручку. Для пущей уверенности он передает мне светильник и толкает дверь.

Противно заскрипев, проворачиваются петли, и дверное полотно медленно поплыло вовнутрь комнаты. По-прежнему держа на губах улыбку, Зику делает шаг, и в этот момент его лицо искажается гримасой боли. Тело заторможенно начинает оседать на пол, и в неверном свете чадящего огня я вижу торчащий у него из груди нож.

«Твою ж мать!» — успеваю выругаться, и в тот же миг мои глаза упираются в глаза убийцы, стоящего по ту сторону дверного проема.

Дальше уже срабатывают рефлексы! Не раздумывая, я бросаю светильник прямо в эти глаза и, не дожидаясь результата, срываюсь с места. Сзади вспыхивает разлитое по полу масло, а я бегу по коридору в обратную сторону. В спину мне раздается яростный рев боли, а по стенам скачут отсветы огня.

Не оборачиваясь, припускаюсь еще быстрее, и в гулком топоте слышу чей-то отчаянный крик:

— Помогите! На помощь!

Не сразу, но до меня все-таки доходит, что это именно я ору; просто мой собственный голос мне незнаком. Бегу в полной темноте до тех пор, пока с разбегу не врезаюсь во что-то жесткое и холодное, а откуда-то сверху не раздается хриплый бас:

— Ты чего, парень⁈ Что случилось⁈

Может, капитан дальнего плавания и дал бы на этот вопрос исчерпывающий ответ, но тот ребенок, в теле которого я нахожусь, смог лишь пропищать:

— Та-а-ам! — И лишь через мгновение я все-таки смог выдавить: — Та-ам уби-ийца!

Потом уже был свет факелов, несколько стражников, сгрудившихся над трупом Зику. Убийцы, конечно, уже не было в комнате, но вонь палёных волос убедительно доказывала, что он здесь был.

Вскоре прибежала «моя мать», и мне пришлось рассказать ей всю историю по новой, естественно, без упоминания, куда мы с Зику ходили. Когда женщина наконец убедилась, что я цел, ее страх трансформировался в раздражение, и она напустилась на меня с упреками: «Куда это тебя понесло среди ночи⁈»

Всё, что я мог придумать, — это «я вышел по нужде». Наверняка сморозил глупость, потому как вряд ли в этом времени есть отдельные туалетные комнаты, а ночной горшок, вероятно, стоит у меня в спальне. В ночном сумбуре, к счастью, никто не обратил на это внимания, а начальник стражи и вовсе сгладил мою оплошность, сказав:

— Повезло тебе, парень! Если бы не захотел поссать, то лежал бы сейчас рядом с этим рабом.

Эти слова направили мысли Барсины в другое русло, и опасных вопросов она больше мне не задавала. Ещё с час вокруг меня вертелась всяческая заботливая суета, которую я стоически перетерпел, успев ещё раза три рассказать свою версию событий прибывающему и прибывающему народу.

Всё это длилось бесконечно долго, но в конце концов труп Зику вытащили из комнаты, пятно крови засыпали опилками, замели и, выставив в коридоре охрану, оставили меня наконец одного.

* * *

Завалившись на жесткий неудобный матрац, я закрываю глаза и пытаюсь успокоиться. Перед глазами встает картина того, как по коридору тащили за ноги тело мертвого Зику, как глухо стукался о неровности плит его затылок и как никому до этого не было дела.

Этот образ окончательно вышибает из меня последние сомнения, затаившиеся где-то в глубине подсознания. Теперь даже на нервно-мышечном уровне я поверил: это не розыгрыш и не сон, а жутковатая, абсолютно реальная жизнь! Моя новая жизнь, которую кто-то или что-то подарило мне за какие-то неведомые заслуги или прегрешения.

Да, я действительно переместился во времени и пространстве и реально угодил в тело десятилетнего ребенка, да еще бастарда Александра Великого. От такого откровения может поехать крыша, особенно если в довершение тебя только что хотели отправить на тот свет. Смириться с новой реальностью очень нелегко, но ситуация не дает мне времени на раскачку.

Да, я бывал в разных передрягах, случалось и серьезно драться, но вот так, нос к носу столкнуться с собственной смертью еще не доводилось. Нервный мандраж колотит меня до сих пор, но рассуждать здраво я уже могу.

'Странно, — завертелись в голове тревожные мысли, — в просмотренной мною серии фильмов о диадохах ничего не говорилось о покушении на Геракла. Даже наоборот, после смерти Александра про Барсину с сыном там словно бы вообще забыли.

Упоминалось лишь, что после первого раздела Пердикка отпустил их в Пергам, где они и жили до 309 года до нашей эры. Неужели мое перемещение в прошлое уже внесло коррективы в реальность⁈'

Этот вопрос хоть и глобальный, но для меня скорее риторический. На данный момент мне куда важнее другое: кому нужна моя смерть?

«Ведь я собственными ушами слышал, как совет практически единогласно отказал мне в праве на престол! — мысленно возмущаюсь неразумностью своих убийц. — Я никому не опасен!»

Мне это понятно, но кто-то, видать, считает по-другому, и сейчас самое главное для меня — выяснить почему.

«Причина желать мне смерти есть у четырех человек: у бывшей бактрийской жены Александра, Роксаны, — потому что она на восьмом месяце беременности, и я представляю опасную конкуренцию ее будущему ребенку; у персидских вдов Статиры и Парисатиды — потому что они могут быть беременны от Александра; и, наконец, у сводного брата Александра, Филиппа Арридея. Он хоть и считается слабоумным, но, возможно, тоже мечтает занять македонский трон».

Перечислив всех, решаю пойти методом исключения.

'Персидских вдов, пожалуй, можно отбросить сразу. Они при дворе всего год и не пользуются здесь никакой поддержкой. Скорее, эти женщины сами находятся во враждебном окружении. Нанять киллера в такой обстановке им было бы, прямо скажем, трудновато.

Остаются Арридей и Роксана! Вот только для сводного брата Александра главным соперником является Роксана, а не я! Если уж он и решился подослать убийцу, то первой следовало убрать ее, а не меня. Зато вот бактрийской принцессе есть смысл. Замахнуться сейчас на царского брата ей страшновато — такое никто не поддержит, а вот расчистить поле от других конкурентов послабее — это самое то. Сначала грохнуть меня, потом персидских вдовушек на всякий случай, а дальше уже как пойдет!'

Сделав упор на Роксану, я начинаю думать о том, как бы убедить ее в своей лояльности и безобидности.

«Все македонские военачальники отказались даже рассматривать меня в качестве претендента! — снова начал я с той же мысли, и тут меня осенило. — Так ведь Роксана этого еще не знает. Она просто сработала на упреждение, дабы избавить стратегов от мучительных потуг выбора!»

Ирония подействовала на меня успокаивающе.

«Возможно, когда Роксана узнает итоги сегодняшнего ночного совещания, — подумалось мне, — у нее сменятся приоритеты, и она поймет, что я ей не соперник».

Мне очень бы хотелось в это верить, потому как я совершенно не понимаю, что можно противопоставить желанию злобной мегеры убить меня. Мне, как минимум, требуется время, чтобы разобраться в тонкостях здешней жизни и хоть как-то определиться со своей ролью в ней.

«Кем ты хочешь себя видеть в этом новом мире? — задаю самому себе этот вопрос и мысленно усмехаюсь. — Однозначно не трупом!»

На этом мои мыслительные способности начали отключаться, уступая место враз навалившейся усталости. Голова наполнилась тяжелой сонливостью, глаза начали слипаться, и, даже не замечая, как это произошло, я провалился в глубокий сон.

* * *

Несмотря на бессонную ночь, я проснулся, едва первый солнечный луч проник в щель между тяжелыми занавесями. Резко открыв глаза, я на секунду замер в раздумье. Чужой детский организм беззаботно требовал продолжения сна, а вот мой собственный разум убеждал в том, что я не могу себе этого позволить. Терять время на сон, когда в любой момент меня могут убить, — это уж слишком расточительно.

Встав, шлепаю босыми ногами к туалетному столику. Черпаю пригоршнями воду из тазика и плескаю в лицо, затем накидываю хитон и склоняюсь к тесёмкам сандалий. С этим пришлось повозиться: приладить к ноге деревянную подошву с кожаными ремешками оказалось непросто. Наконец справляюсь и подхожу к двери.

Памятуя о ночных событиях, приоткрываю дверь чуть-чуть и выглядываю наружу. Там, прямо за порогом, на полу растянулся какой-то мужик и, несмотря на холод и жесткость ложа, дрыхнет без задних ног.

Окинув его взглядом, прихожу к самому очевидному выводу:

«Оружия нет, да и выглядит он до неприличия безобидно! Скорее всего, это очередной мой охранник».

Аккуратно, стараясь не разбудить, перешагиваю через спящее тело и на цыпочках шагаю дальше. Для того чтобы всё хорошенько обдумать, мне необходимо движение. Сидеть в закрытой комнате — это не для меня; мои мозги лучше работают, когда я куда-нибудь иду, всё равно куда.

С этой целью я решил выйти в сад, что был виден из окна моей спальни, побродить там в одиночестве и помозговать, как мне быть дальше. Коли уж меня закинуло в этот кошмар, то надо срочно определяться с видением будущего и стратегией своего поведения.

Спустившись на первый этаж, я почти сразу же натолкнулся на арку, выходящую в сад. Еще пара ступенек крыльца — и вот я уже на садовой тропинке, усыпанной мраморной крошкой. Вокруг меня — буйная зелень, диковинные цветы и пение птиц, но я этого почти не замечаю: мне сейчас не до красот природы. Я полностью сосредоточен на своих проблемах.

«Затаиться и спрятаться от мира не удастся! — однозначно убеждаю я самого себя. — Так говорит не я, так утверждает история! В эти времена любой царь, вступая на престол, начинает с того, что истребляет всю свою родню. Не должно остаться никого, кто мог бы оспаривать у него трон, а тот ребенок, в теле которого я сейчас нахожусь, — может! Тем я и опасен для любого из претендентов. Опасен уже фактом своего рождения, и потому, сколько бы я ни прятался, обо мне все равно вспомнят, найдут и убьют!»

Шаркая сандалиями, иду по дорожке и терзаю себя тревожными мыслями.

«Для ребенка, в жилах которого течет царская кровь, единственный способ остаться в живых — это самому забраться на трон! Все претенденты хорошо знакомы с этим негласным правилом, потому и лезут наверх, не считаясь ни с чем. Жестокий закон джунглей — либо ты, либо тебя!»

Из всего этого следует вывод, который мне совсем не нравится:

«Чтобы выжить, я тоже должен включиться в борьбу за трон и победить! Задача совершенно нереальная. Я — десятилетний ребенок, и один я ничего не смогу сделать. В таком деле нужна поддержка влиятельных людей, но все главные игроки в этой партии не рассматривают меня как серьезную фигуру. Вот такой вот парадокс: для того чтобы отправить на тот свет, аргументов достаточно, а вот для того чтобы занять трон — маловато».

То, что я незаконнорожденный, как выяснилось вчера ночью, не так уж и важно; гораздо хуже то, что я рожден персидской наложницей, а значит, наполовину перс. Македоняне не желают подчиняться персу!

У меня нет ни малейшего желания влезать в эти кровавые разборки! Если честно, мне бы хотелось для начала хотя бы примириться с новым телом. Привыкнуть к тому, что я — ребенок, а уж потом можно было бы подумать и о чем-то другом.

Очевидно, что мне нужно время, и я мысленно пытаюсь просчитать, есть ли у меня хоть какой-то запас и сколько.

«Согласно тому, что мне известно, Гераклу суждено погибнуть лишь в 309 году до нашей эры. Значит, по идее, у меня в запасе как минимум еще четырнадцать лет. Хотя ночной инцидент говорит, что все может быть и не так. Мое появление явно внесло изменения во временной цикл, и теперь вся история может потечь совсем по другому сценарию».

Тут я понимаю, что все мои рассуждения имеют под собой лишь зыбкую почву предположения. Никакие мои знания не дают возможности рассчитывать на что-либо конкретное и незыблемое. Излишняя активность может привести моих конкурентов к негативной реакции, но и пассивность тоже не дает никаких гарантий.

«Однозначно, надо соблюдать крайнюю осторожность! — делаю этот напрашивающийся сам собою вывод. — Любые действия должны быть хорошо спланированы и продуманы. Таких нервных дамочек, как Роксана, лучше не провоцировать!»

Усмехнувшись, осознаю, что нашагал я уже порядочно, а ничего путного придумать так и не сумел. Единственная позитивная мысль за все это время — мне нужны союзники!

«Где же их взять⁈ — с тоской задаю вопрос самому себе. — Я во всех смыслах здесь чужой! Как духом, так и телом! Про дух и говорить не приходится, а тело…! Македонская аристократия считает меня жалким персом, и вряд ли хоть кто-нибудь из них изменит свое мнение и захочет сделать на меня ставку!»

В этот момент я слышу какой-то посторонний звук и поднимаю взгляд. Как раз вовремя, потому что вижу, как в шагах десяти от меня из кустов вылезает здоровенная псина — нечто среднее между итальянским мастифом и кавказской овчаркой, и вид у нее крайне недружелюбный.

Очевидно, застать здесь чужого зверюга не ожидала и потому застыла в раздумьях. Сомнения у нее длились недолго, и буквально через мгновение собака с утробным рычанием кинулась на меня.

За свою прошлую жизнь я был владельцем нескольких сторожевых собак. Занимался их обучением и знаю два непреложных правила: первое — никогда не бежать от зверя, и второе — не показывать страха! Наоборот, во всех случаях надо демонстрировать уверенность и право хозяина.

И то, и другое, и третье исполнить трудновато, когда на тебя несется такая махина. Коленки начинают дрожать, но я по-прежнему стою на месте. Оружия у меня нет, да и силы наши явно неравны, и потому в моем арсенале только вербальное воздействие.

Стараясь, чтобы голос звучал как можно тверже, начинаю орать все, что приходит на ум:

— Стоять, тварь! Сидеть! Да я тебя, зараза…!

Все знают: чтобы произвести впечатление друг на друга, звери громко рычат, ревут и прочее. Мои действия из той же оперы, только с давлением на опыт общения собаки с хозяином — надеюсь, в этом времени команды и ругательства такие же.

Мой грозный ор, как ни странно, подействовал, и зверюга недоуменно остановилась в трех шагах от меня. Продолжая рычать, она припала на передние лапы, скаля громадные клыки и оглашая сад оглушающим лаем.

Чем этот рев закончился бы в дальнейшем, не знаю, но, к счастью, на тропе появился хозяин собаки. Его негромкая команда привела к мгновенному результату. Псина успокоилась и тут же подбежала к ноге хозяина, а сам он подошел ко мне и улыбнулся.

— А ты не стушевался! Молодец, Геракл!

Меня всего колотит от нервного перевозбуждения, но я все-таки нахожу в себе силы не показать этого. Запрокинув голову, всматриваюсь в лицо незнакомца и вдруг понимаю, что я его знаю. Вернее, видел вчера ночью в зале и могу назвать его имя.

«Эвмен!» — произношу про себя имя, вспоминая, что именно так назвал его Мемнон и что именно этот человек своей речью предотвратил ночную ссору.

За долю секунды в моей голове проносится все, что я знаю об этом человеке.

«Эвмен из Кардии! Единственный грек, который достиг при македонском дворе самых высших должностей. Личный секретарь Филиппа II и начальник всей царской канцелярии при его сыне Александре Великом».

Едва я мысленно произношу это, как меня вдруг осеняет: вот он! Вот тот человек, который может стать моим союзником. Он грек и тоже чужой среди македонской аристократии. Они его втайне презирают, и именно этот факт приведет его к гибели. На этом можно сыграть!

Как претворить этот замысел в жизнь, я пока не знаю и лихорадочно ищу тему для продолжения разговора. Как назло, в голове полный затык, хорошо хоть Эвмен никуда не торопится.

По-прежнему держа на губах радушную улыбку, он вновь обратился ко мне:

— Что ты делаешь здесь, Геракл⁈ В этой части сада обычно никого не бывает в такой час.

Он еще не закончил, а меня неожиданно осенила идея, как заручиться помощью этого человека.

Изобразив максимально серьезное лицо, я встречаю взгляд его голубых глаз:

— Я искал тебя, Эвмен!

Глава 4

Город Вавилон, начало июня 323 года до н.э.

На вытянутом аристократическом лице грека появилось удивление, чуть прикрытое снисходительностью взрослого к ребенку.

— Меня? Зачем же, интересно?

Тут я напрягся.

«Главное, не переборщить! — мысленно убеждаю я самого себя. — Не забывай, он видит перед собой десятилетнего ребенка!»

Выдержав паузу, начинаю говорить:

— Вчера ночью ко мне приходил мой покойный отец! Вернее, его неупокоившийся дух! — Чуть прикрываю глаза и добавляю в голос торжественности. — Он сказал мне, что не может спокойно уйти в царство Аида, потому как незавершенные дела держат его на земле. Он видит, как в ближайшем будущем разрушится все, что он создал, к чему стремился и ради чего сражался. Его держава падет, и не от вражеских рук, а от деяний его ближайших друзей. Оставив наш бренный мир, он увидел души своих ближайших друзей и ужаснулся их черноте!

С удовлетворением отмечаю, как после последней фразы с лица Эвмена исчезла снисходительная улыбочка. Он прекрасно понимает, о чем я говорю, и то, что эти слова произносит ребенок, лишь добавляет им достоверности.

В его понимании, десятилетний пацан не может разбираться в политике, честолюбии и лицемерии взрослых. Не может ничего знать о той грязной пене из жадности и жажды власти, что поднялась в соратниках Александра после его смерти. Значит, кто-то вложил в его уста эти слова. Кто⁈ Действительно, призрак или кто-то более приземленный и материальный?

Я вижу, как этот вопрос загорелся в глубине глаз грека. Глава канцелярии двух царей не может быть наивным, и, первым делом, он ищет подвох в моих словах. Он быстро перебирает всех, кто мог бы подсказать мне такое, и остается в недоумении. Ведь выбор небогат: всего лишь Мемнон или Барсина! Зачем им это⁈ Они слишком ничтожны, чтобы вести самостоятельную игру!

Эвмен не таится от ребенка, и за несколько мгновений паузы я читаю на его лице всю эту гамму чувств.

«Отлично! — мысленно отмечаю растерянность грека. — Пора внести немного мистической таинственности!»

Изобразив на лице полную отрешенность, я закатываю глаза и добавляю в свой детский голос чутка грудной хрипотцы.

— Эвмен, друг мой! Из всей толпы лживых и вероломных людей, называющих себя моими друзьями, только ты оказался настоящим…! — Как могу, изображаю проникновение в себя инородной силы, а в голос вкладываю нотку патетического разочарования. — Ты, единственный мой верный друг! Как жаль, что осознал я это слишком поздно и уже не могу наградить тебя за преданность и воздать коварству по заслугам. Я не могу наказать моих лживых друзей за предательство, но оценить чистоту и преданность твоей души, Эвмен, у меня еще есть силы!

Читаю полное смятение на лице грека и решаю, что пора заканчивать.

— Возможно, ты еще не понимаешь, о чем я, — добавляю нотку возвышенной отрешенности, — не видишь всей картины предательства, но вскоре поймешь! Очень скоро мои бывшие друзья начнут разворовывать плоды моих усилий, растаскивать по частям созданную мной державу. Ты в числе немногих встанешь у них на пути и погибнешь, а я не хочу этого! Я покажу тебе путь к спасению и победе! Держись моего сына, он покажет…

Тут я картинно изображаю обморок и падаю на землю.

«Все разжевывать нельзя, — проносится у меня в голове, — будет выглядеть слишком подозрительно! Эвмен умен, а слишком болтливый призрак попахивает театральщиной!»

Лежу на земле, пока меня тормошат жесткие пальцы. Слышу встревоженный голос грека:

— Эй, ты как, парень⁈

И лишь когда по щеке прилетает увесистая затрещина, резко распахиваю глаза, а мой невидящий взгляд застывает на лице Эвмена.

Закатываю глаза, а пальцами судорожно вцепляюсь в его запястье.

— Ты для них чужой, Эвмен! — шиплю, как пришелец из ада. — Жалкий гречишка, писака! Так они называют тебя за глаза, и когда ты встанешь у них на пути, они предадут тебя… Предадут и убьют! Подло, гадко, ударом в спину!

Выдохнув всё это, откидываюсь назад и для натуральности вздрагиваю в конвульсиях. Несколько мгновений бьюсь, как эпилептик, и вытягиваюсь в изнеможении.

«Кажется, получилось неплохо! — выдыхаю, но не теряю концентрации. — Пора возвращаться в обычное состояние!»

— А! Что⁈ Где я⁈ — Приоткрыв глаза, изображаю полное непонимание и испуг. Затем — несколько мгновений растерянности и, наконец, понимание.

— Мой отец снова приходил⁈ — впиваюсь глазами в грека, и тот, смутившись, отводит глаза.

Ему не хочется признаваться, и это хороший признак. Значит, я сыграл убедительно, и он поверил. Если бы нет, то он сейчас рассмеялся бы мне в лицо и сказал что-нибудь типа: «Не пудри мне мозги, сынок!»

Держась за его руку, поднимаюсь на ноги и, ни слова не говоря, разворачиваюсь и ухожу. Иду, как сомнамбула, пошатываясь и старательно изображая полную потерю сил.

Чувствую нацеленный мне в спину взгляд грека, а в повисшей тишине — его растерянность и непонимание.

«Ничего, — рассуждаю про себя, — он мальчик взрослый, дальше сам догадается, что делать, и через кого держать связь с усопшим Александром!»

* * *

Вжившись в роль, так и иду, покачиваясь как пьяный, пока садовая тропинка не сворачивает за деревья. Тут я перевожу дух, но полностью насладиться своей триумфальной игрой мне не позволяет вылетевший прямо на меня мужичонка.

— Вот ты где, молодой господин! — вопит он с явным облегчением. — Хвала Великой Иштар, я нашёл тебя!

«Какого черта ему надо⁈» — бросаю на мужичонку раздражённый взгляд и тут узнаю в нём своего утреннего стража.

«Никак бедолага проснулся, увидел, что меня нет, и перепугался!» — успеваю так подумать, но мужичок тут же опровергает мой вывод.

— Ваша мать, юный господин, ищет вас повсюду! — Он бросил испуганный взгляд в сторону дворца, намекая, какие страшные угрозы в свой адрес он уже успел выслушать. — Она очень встревожена и просит вас немедленно прибыть в свою комнату!

Я, собственно, ничего не имею против, поэтому, молча обхожу своего стража и направляюсь в сторону дворца.

У самого крыльца, с которого я недавно сошёл, меня встречает ещё несколько встревоженных до крайности рабов. На их лицах я также читаю огромное облегчение и понимаю, что им тоже досталось от моей «мамочки».

Стоило мне о ней подумать, как из распахнувшейся двери вылетел тайфун под названием Барсина и смял меня в объятия, совершенно не считаясь с моими желаниями.

Несколько томительных секунд стоически переношу тысячу поцелуев, тисканий и объятий.

— Ну, где ты был! — она засыпает меня вопросами в перерывах между поцелуями. — Я вся извелась! Мы все здесь места себе не находили!

«Просто терпи и ничего не говори!» — заклинаю себя и подавляю рвущееся наружу возмущение.

Я пожилой, уставший от жизни мужчина и, мягко говоря, давно уже отвык от такого обращения. И потом, Барсина красивая, очень фигуристая женщина, а одето на ней всего лишь тонкая полупрозрачная туника, ни трусиков, ни лифчика. Она прижимает меня к своей груди, и я чувствую ее твердые соски, гладкие упругие ноги, и во мне просыпаются совсем не те чувства, какие должны возникать у ее маленького сыночка.

«Не хватало еще, чтобы кто-нибудь заметил мою эрекцию!» — Вырываюсь из «мамочкиных» объятий, демонстрируя юный максимализм ребенка.

— Ну, хватит! — с трудом отцепляю от себя её руки. — Я уже большой!

Барсина с умилением смотрит на меня, а потом оборачивается к Мемнону:

— Ты слышал⁈ Он уже большой!

— Мужчина! — с удовольствием подыгрывает ей толстяк, и, следуя заданному алгоритму, я изображаю обиду.

— Ну, хватит вам! — обижено надув губы, прохожу мимо них с независимым видом, а они оба продолжают умиляться.

— Нет, ты видел! Просто вылитый отец!

«Пусть несут вздор, — мысленно закатываю глаза, — лишь бы оставили меня в покое!»

Одновременно отмечаю выгодную для себя линию поведения.

«Подростковая обида на излишнюю опеку! Такая реакция не должна никого удивлять, зато позволит мне избавиться от „мамочкиных“ нежностей».

Я уже было собираюсь отправиться к себе в комнату, но тут Барсина бесцеремонно хватает меня за руку.

— Солнце уже давно встало, а ты еще не завтракал! — Не отпуская моей ладони, она затащила меня в проем двери и бодро зашагала совсем в другом направлении.

Короткий коридор сменился большой комнатой с открытыми арочными окнами, выходящими в сад. Вкусно запахло свежеиспеченным хлебом и сыром.

Мой взгляд автоматически ищет стол, но находит лишь две лежанки и что-то типа среднеазиатского дастархана перед ними. На этом низеньком столике в грубоватых глиняных тарелках лежат хлеб, сыр и куски нарезанного мяса.

Не торопясь, пропускаю вперёд взрослых. В таких мелочах легко проколоться: ведь я совершенно не знаком с правилами этикета. Как сидеть, то бишь лежать? Брать еду руками или столовыми приборами, которых я пока не вижу? Накладывать еду из общей тарелки самому или ждать, пока положат слуги? Просто масса вопросов! Настоящий сын Барсины, наверняка, всё это знал, и мне не хочется попадать впросак.

Вчера я ел у себя в комнате и на фоне общего нервного потрясения совершенно не обратил на это внимания. Помню, мне принесли всё тот же хлеб, сыр, оливки в отдельной миске, и всё это я сжевал, даже не чувствуя вкуса.

«А сейчас что? — мысленно задаюсь вопросом. — У „мамочки“ хорошее настроение, и она решила позавтракать с сыном, или мы всегда принимаем пищу втроём?»

Насчёт втроём я тоже погорячился. Оказалось, что Мемнон с нами завтракать не будет. Пока Барсина укладывалась на кушетке, он отступил на шаг и встал рядом со старой рабыней, что замерла деревянным истуканом у самых дверей.

«Интересно, — косясь на „мамочку“, ищу удобную позу, — в каком же статусе наш милейший толстяк, неужели он тоже раб?»

Пристраиваю локоть левой руки на подушку, ладонью подпираю голову — всё, я готов к трапезе.

Смотрю, как Барсина потянулась свободной правой рукой к пшеничной булке, оторвала от неё кусочек, макнула его в оливковое масло и отправила в рот. Затем так же ловко и быстро повторила тот же маневр с мясом.

Наблюдаю за ней с некоторым чувством зависти любителя перед профессионалом. Её правая рука работает со скоростью конвейерного манипулятора, выполняющего запрограммированную операцию.

Вот она подхватила ломтик сыра, потыкала им в мисочку с мёдом и поднесла его к накрашенным губам. Те неожиданно прервали процесс и вопросительно изогнулись.

— Что ты так смотришь на меня, Геракл? И почему ты ничего не ешь? Может, ты заболел? — Она прожевала свой сыр и воскликнула, словно осенённый догадкой Архимед. — Тебя продуло в саду! Зачем ты вообще попёрся в сад с самого утра⁈

Вопросы сыпятся на меня как из рога изобилия, но видно, что Барсина совершенно не ждёт на них ответа.

«Так ещё проще!» — решаю про себя и, включив набычившегося подростка, молча начинаю есть.

Моя правая рука не показывает чудес ловкости, и я с трудом отламываю кусок булки. Он оказывается слишком большим, чтобы сразу запихать его в рот, и мне приходится жевать просто хлеб и лишь потом тянуться за мясом.

«Что за идиотская традиция — есть лёжа, да ещё и одной рукой!» — ругаюсь про себя, но всё-таки пытаюсь запихать в себя как можно больше, памятуя, что вчера меня кормили всего один раз.

Как говорится, голод не тётка, и сейчас за столом я неожиданно почувствовал, что зверски проголодался.

Молча работаю челюстями, одновременно поглядывая на «мамочку», а та вдруг подняла свой пустой бокал.

На это движение сразу же среагировал Мемнон. Подскочив к столу, он зачерпнул черпаком из стоящего рядом горшка розовато-красную жидкость и налил Барсине.

Повторяю её жест, и мне тоже наполняют бокал. От него пахнет вином, но, попробовав, я понимаю, что это даже не вино, разбавленное водой, а вода с добавлением чуточки вина.

Покончив с едой, я лежу и стараюсь не смотреть на Барсину, но вот она тоже закончила завтракать, и её требовательный взгляд упёрся в меня.

«Чего она хочет?» — пытаюсь догадаться самостоятельно, но та сама приходит мне на помощь.

— Не хочешь сказать маме спасибо⁈

В её голосе слышится жесткость, но едва я произношу волшебное слово, как она меняет гнев на милость.

— Подойди, малыш, и чмокни свою любимую мамочку!

Покорно подхожу и чмокаю в подставленную щёку. При этом мой взгляд непроизвольно цепляется за её оголённую кожу, и я проклинаю ещё и здешнюю одежду, или, точнее, её отсутствие.

Гоню от себя этот морок и получаю милостивое «мамочкино» напутствие:

— Иди к себе, мой милый Геракл, и не броди больше по парку! Сейчас слишком опасные времена!

* * *

Сижу на табурете в своей комнате и с полной безнадёгой пялюсь в угол. Нервное напряжение спало, и мне стало до невозможности тоскливо. Первая же свободная минута ввергла моё сознание в состояние грустной безнадёжности.

«Ты будешь играть в песочнице деревянными лошадками, слушать сюсюканье Барсины и страдать из-за этого идиотского тела подростка по ночам!»

— Тьфу ты! — не могу сдержать отвращения перед открывающейся перспективой. — Ну за что мне всё это⁈

Тут я с удивлением слышу скрип открывающейся двери и не успеваю раздражённо подумать, кого это ещё принесло, как в комнату заходит благообразный старик с завитой бородой и уложенными жидкими волосиками.

— Здравствуй, Геракл! — Старикан чуть склоняет голову, приветствуя меня, и я невольно отвечаю.

— Здравствуй… — Тут я теряюсь и добавляю уже про себя:

«Уж не знаю, как тебя зовут!»

— Вижу, у тебя сегодня плохое настроение. — Не смутившись, старик отреагировал на моё бурчание вполне по-взрослому.

Улыбнувшись, он заговорщицки подмигнул мне:

— Я слышал, ты сегодня утром заблудился в саду. Не расскажешь, чего искал?

Не отвечая, быстро пытаюсь понять, как себя вести.

«Судя по тону, настоящий Геракл был в дружеских отношениях с этим стариканом. Это плохо! Ему будут более заметны так внезапно появившиеся изменения».

Никак не отреагировав на моё угрюмое молчание, старик добродушно улыбнулся.

— Ладно, не хочешь поболтать со стариком, тогда давай перейдём к уроку. Раз уж ты посвятил сегодняшнее утро путешествию, то поговорим о географии.

«Ах, вот оно что! — радостно восклицаю про себя. — Это учитель!»

Удовлетворение от того, что наступила хоть какая-то ясность, тут же сменяется тревогой.

«Чему ты радуешься⁈ Раз учитель, то знает настоящего Геракла, как облупленного, а я даже сымитировать его не смогу, потому как совсем не представляю, каким был этот мальчишка!»

Решив, что в такой ситуации лучше всего поменьше говорить и побольше слушать, молча смотрю на учителя, а тот уже начал урок.

— Согласно учению Геродота, Земля представляет собой тело неправильной формы, состоящее из трёх континентов: Европы, Азии и Африки. Азия и Африка со всех сторон окружены Океаном. Европа же — нет. Она начинается от Геркулесовых столбов и…

С теорией Геродота я знаком не хуже этого старика, и сейчас меня больше волнует, как бы, не вызывая подозрений, узнать его имя.

Задумавшись, я пропускаю мимо ушей половину из того, что говорит учитель, и чуть ли не вздрагиваю, услышав его прямой вопрос:

— А ты что думаешь, Геракл⁈

«Интересно, о чём? — встревоженно спрашиваю самого себя и не могу удержаться от иронии. — Так глупо я себя не чувствовал со времен школы!»

Круглые глазки старика смотрят на меня насмешливо и с каким-то превосходством, подсказывая мне, что доставшийся мне Геракл не отличался умом и сообразительностью.

«Ладно, — неожиданно решаю про себя, — вечно изображать из себя дурачка всё равно не получится, а ломать стереотипы лучше сразу!»

Глядя прямо в глаза учителю, ошарашиваю его неожиданным заявлением:

— Я считаю, что Геродот неправ! Мне кажется, что более правильное представление о форме Земли у Аристотеля. Его теория о сферической форме…

Не дав закончить мысль, старик резко оборвал меня:

— Геродот — великий путешественник, объехавший весь мир, а Аристотель за всю свою жизнь ни разу не покидал пределов Эллады! Кому из них лучше знать, что представляет собой Ойкумена⁈

Вижу, что учитель воспринял мои слова уж слишком близко к сердцу. Его былая мягкая насмешливость куда-то пропала, рот вытянулся в узкую нить, а в глазах появилась холодная злость.

'Кажется, кто-то тут сильно недолюбливает Аристотеля! — Сыронизировав, вдруг понимаю, что это неплохой повод избавиться от учителя, способного заподозрить меня в подмене.

«Если вывести его из себя, то о скандале обязательно узнают, тогда к сомнениям этого старца будут относиться уже по-другому, мол, он сводит счеты с капризным ребенком!» — прихожу к такой мысли и тут же начинаю приводить свой коварный план в жизнь.

— Большое лучше видится на расстоянии! — вызывающе вскидываю взгляд на учителя. — Чтобы оценить размер и форму дома, не надо обнюхивать его углы как собака, достаточно отойти и взглянуть на него издалека.

Специально веду себя дерзко и допускаю крайне обидные сравнения. Мой укол достигает цели, и старик взрывается:

— Да как ты смеешь сравнивать великого Геродота с собакой! Я, Деметрий из Ассоса, твой наставник и учитель, говорю тебе, что это непозволительно! К Аристотелю можно относиться с уважением как к философу, но как географ он — полное ничтожество!

Нахожу, что он дал мне отличный повод, и вскакиваю с табурета.

— Сейчас вы оскорбили учителя моего отца! Если бы он был жив, вы бы никогда не позволили себе такого! — пытаюсь выдавить из себя слезу, но ни черта не получается.

Видимо, вид у меня и без слёз жалостливый, потому как учитель сразу же отыгрывает назад:

— Нет, нет! Я ни в коем случае не хотел обидеть Великого Александра! Ты меня не так понял, я лишь…

Не даю ему закончить и отворачиваюсь к стене с криком:

— Уходите! Сегодня я не хочу больше заниматься!

Слышу стариковское шарканье сандалий и понимаю, что Деметрий из Ассоса решил не травмировать ранимую психику подростка и удалился.

«Вот и правильно! — не оборачиваюсь до тех пор, пока до меня не долетает звук захлопнувшейся двери. — Теперь будет повод попросить у Барсины заменить учителя».

Глава 5

Город Вавилон, начало июня 323 года до н.э.

Радость от того, что я так ловко выпутался из довольно щекотливой ситуации, вскоре сменилась уколом совести.

«Не слишком ли жестоко я обошелся с, наверняка, заслуженным человеком. — Зашевелилось во мне сожаление. — Сможет ли он найти работу, если его попрут из дворца?»

Такое самокопание, к счастью, продлилось недолго и закончилось возмущением против собственного интеллигентского слюнтяйства.

«Если ты будешь думать о всех страждущих этого мира, то, точно, долго не протянешь. В нынешних экстремальных условиях нужно все поставить на выживание, а потом заботиться о чистоте совести и прочем! А учитель без работы не останется, в этом времени грамотные люди были в цене!»

Успокоив себя, я вновь задумался над тем, чем бы мне заняться.

«Хорошо бы библиотеку тут отыскать, — подумав так, я иронично хмыкнул. — Поработать, так сказать, с первоисточниками! Не может быть, чтобы у Александра Великого не было библиотеки».

Развить эту мысль я не успеваю, потому как в этот момент в комнату входит уже знакомый мне мужичонка. Без стука или какого-другого предупреждения, он возникает в открытом проеме двери и, сделав шаг в сторону, замирает у стены.

Встречаю его крайне недружелюбно:

— Стучать тебя не учили⁈

На что получаю совершенно искренний и непосредственный ответ:

— Нет!

С таким ответом не поспоришь, и я выражаю свое негодование лишь взглядом и молчаливым возмущением.

Вошедший же абсолютно бесстрастно доносит до меня «мамочкино» указание.

— Пресветлая госпожа Барсина указывает своему сыну Гераклу немедля прийти в обеденную залу.

Первым порывом хочу спросить «Зачем?», но тут же понимаю, что этот вопрос останется без ответа. Поэтому просто подхожу к стоящему мужчине и, впервые по-настоящему, рассматриваю его.

Худющее тело, ошейник раба на тощей шее, не по-мужски узкие плечи и вытянутое, смуглое лицо в обрамлении длинных, заплетенных в косички черных волос.

«Этот мужик приставлен ко мне вместо Зику и, по-видимому, надолго, — решаю про себя. — Тогда надо бы узнать, как его зовут!»

Не откладывая, задаю своему охраннику этот вопрос.

— Как зовут⁈

— Кого? — с полной невозмутимостью реагирует он, и я бросаю в сердцах:

— Ну, не меня же!

— Не вас⁈ — тут же вопрошает мужик. — А кого⁈

Прикрываю глаза, дабы справиться с подступающим бешенством.

«Раз, два, три, четыре…» — счет меня успокаивает, и я понимаю, что с сарказмом в этом времени надо быть поосторожнее. Этот выбесивший меня индивидуум не единственный такой.

Успокоившись, начинаю второй заход и для убедительности тыкаю в мужика пальцем.

— Как тебя зовут?

— Гуруш! — цедит он удивленно.

Еще раз убеждаюсь, что спрашивать имя у раба здесь не принято, и, тем не менее, удивляю его еще раз.

— Откуда ты?

Секундное оцепенение, словно бы мужчина мучительно вспоминает свое происхождение, и все-таки произносит:

— Я родился рабом и всегда жил здесь, в Вавилоне, но в детстве мать говорила, что мы аккадцы.

Зачем мне это, я не знаю, но исхожу из того, что лишним знание не бывает. Раз этот аккадец какое-то время будет тереться рядом, то лучше знать о нем побольше.

Мой страж тяжело вздохнул: видимо, воспоминание детства у него не из приятных.

Не даю ему снова впасть в прострацию и открываю дверь.

— Так что ты, Гуруш, стоишь⁈ Веди! Куда там меня позвали⁈

* * *

Впереди с масляным светильником в руке шагает Гуруш, за ним — держащая меня за руку Барсина, и последним — не умолкающий ни на секунду Мемнон.

Вот и сейчас, в который уже раз, он начал распространяться о своих сомнениях.

— Не нравится мне все это, госпожа! Зачем Пердикке звать нас в Восточное крыло? Оно давно уже пустует.

Не оборачиваясь, Барсина бросает на ходу:

— Значит, он хочет поговорить с нами без свидетелей!

— О чем ему с нами говорить? — вздыхает в ответ Мемнон, но Барсина лишь прибавляет шагу и еще крепче сжимает мою ладонь.

Через мгновение она все же отвечает:

— А что, если он хочет сделать моего мальчика царем!

«Господи! — удивляюсь я про себя. — Откуда в этой женщине столько наивности!»

По сопению Мемнона за спиной я понимаю, что он думает примерно так же.

Несмотря на то что никто ей не возразил, Барсина продолжила, словно бы оправдываясь:

— А что⁈ Мой мальчик — сын Александра, и на сегодняшний день единственный законный наследник. У этой стервы Роксаны, помоги мне всемогущая Анахита, еще может родиться девочка, а других наследников нет.

Я не рассказывал ей о ночном совещании главных военачальников Александра и об их решении. Она, скорее всего, набросилась бы на меня с упреками, да и вообще мне как-то не пришло в голову делиться с ней информацией. Сейчас же я думаю, что зря!

«Глядишь, она не тащила бы меня бог знает куда по темным коридорам!» — бурчу про себя, еле поспевая за ее быстрым шагом.

В любом случае теперь уже поздно что-то менять.

«Пусть еще потешится мечтами! — бросаю добродушный взгляд на целеустремленный профиль своей „мамочки“. — Пусть горькая доля избавить ее от иллюзий достанется Пердикке!»

В отличие от Мемнона, мне все равно, кто нас вызвал, и его нытье уже порядком поднадоело.

«Пердикка или кто другой — какая ему разница⁈» — мысленно отвечаю на очередное ворчание советника.

А тот все не унимается:

— Нет! Определенно здесь что-то не то! Почему пришел не посыльный Пердикки Галлий, а какой-то незнакомый раб? Восточное крыло, неизвестный гонец, и вообще такие просьбы оформляются письменно, а тут…

— Да заткнись ты, наконец! — не выдержав, огрызнулась Барсина и еще прибавила шагу. — Потерпи, сейчас придем и во всем разберемся.

Длинный коридор наполнен мраком, несмотря на белый день. На всем протяжении нет ни одного окна, и мы шагаем как в подземелье. Только два масляных светильника освещают нам дорогу: один впереди у Гуруша и второй у Мемнона.

Еще несколько минут мы идем в полной тишине, пока не упираемся в закрытую дверь. Гуруш хватается за ручку, и его тщедушных усилий едва хватает на то, чтобы открыть тяжелую створку.

После темноты коридора нас встречает яркий солнечный свет, и, прищурясь, я закрываю глаза рукой. Чуть попривыкнув, отвожу ладонь и вижу большой, наполненный светом зал.

Высокие стрельчатые арки, представляющие одну из стен, открывают доступ солнцу и дневному жару. После темного коридора и запаха холодной пыли пропитанная ароматами цветов комната кажется настоящим раем.

Диссонансом в этом раю звучит гневный голос Барсины:

— А вы что здесь делаете⁈

Только сейчас замечаю, что мы здесь не одни. В зале есть еще две молодые женщины. Присматриваюсь и отмечаю, что они очень похожи на мою «мамочку» своей яркой восточной красотой: такие же густые черные волосы, точеные черты лица и пышные формы.

Они, явно, в замешательстве, и, похоже, так же как и мы, совсем не ожидали нас здесь увидеть, но Барсина этого не замечает.

— Статира, Парисатида! — повышает она голос. — Я еще раз спрашиваю вас, что вы здесь делаете⁈

«Статира, Парисатида! — повторяю за Барсиной эти женские имена и чувствую, как у меня по спине побежала капля холодного пота. — Это же те две жены Александра, которые были убиты Роксаной сразу после того, как их муж отошел в мир иной!»

В памяти сразу же всплывает все, что я знаю о них.

«Это дочери персидских царей Дария III и Артаксеркса III. На обеих Александр Македонский женился буквально за год до смерти. Тогда была грандиозная свадьба: он переженил полсотни своих друзей на представительницах высшей персидской аристократии. Можно сказать, объединение наций через постель!»

Теперь мне стали более понятны подозрения Мемнона, и я уже по-новому взглянул на сияющий от солнечных лучей зал. В этом свете он показался мне совсем не похожим на рай, а скорее на пряничный домик ведьмы и подготовленную западню.

Дернув «мамочку» за руку, я вскинул на нее встревоженный взгляд:

— Пойдем отсюда скорее!

Увлеченная разборкой с соперницами, та даже не обратила на меня внимания!

«Вот она, трагичная участь ребенка! — выдыхаю со злым сарказмом. — Никто не воспринимает его всерьез!»

Три женщины на повышенных тонах выясняют отношения, и высокие своды зала еще более усиливают невыносимый женский крик.

Нервозно озираюсь вокруг. Пока никого!

Успеваю подумать: «Может, пронесло?» — но тут же вижу, что нет!

С трех разных входов появляются мрачные типы в тяжелых, явно не по сезону, одеждах. Шерстяные халаты, остроносые сапоги, а на головах что-то наподобие чалмы. Так в Вавилоне никто не одевается, а у греков и македонцев вообще минимум одежды на теле.

«Откуда эти черти взялись⁈» — спрашиваю сам себя, и мое удивление разрешает вошедшая в зал беременная женщина.

Она в тончайшем шелковом халате, а на голове что-то вроде турецкой фески с жемчужной сеткой, в которой уложены тяжелые черные локоны.

«Роксана! — без всякого сомнения определяю вошедшую. — Бактрийская принцесса!»

Во всем облике этой женщины и ее приспешников чувствуется среднеазиатский налет, позволяющий мне без сомнений определить, кто она. Здесь, в Вавилоне, только Роксана и ее свита, сохраняя верность своей далекой горной стране, упорно одевались так по-восточному вычурно, отказываясь от греческих хитонов и сандалий.

Персидские царевны и Барсина не сразу заметили присутствие чужаков, а когда увидели, то ужас исказил их лица. Царевны бросились к выходу, а моя «мамочка», надо отдать ей должное, растопырив руки, закрыла нас с Мемноном собой.

Все три выхода из зала были уже заблокированы, и бактрийцы мгновенно поймали беглянок. Без всякого пиетета они схватили персиянок за волосы и бросили к ногам Роксаны.

Есть такое выражение: «злоба исказила его лицо до неузнаваемости». До сего дня для меня это было просто выражение, но сегодня я увидел его воочию.

Роксана подошла к лежащим и молящим о пощаде женщинам, и ее красивое лицо в этот момент превратилось в маску чудовищного демона. Ненависть, злоба и жажда крови извратили черты ее лица настолько, что она стала походить больше на монстра, чем на женщину.

Обе персидские царевны, увидев такое перевоплощение, отчаянно завыли, предчувствуя свой конец, а Роксана с каким-то сладострастием провела ладонью по горлу, показывая своим палачам: «Мол, кончайте».

Сверкнуло лезвие ножа, и вырывающий душу женский визг затих. Вокруг двух тел начала быстро расползаться бесформенная кровавая лужа, а Роксана хладнокровно стояла на месте, пока текущая кровь не тронула носков ее туфель. Лишь после этого она повернула голову и уставилась на нас бездушными глазами маниакального убийцы. Храня на лице все ту же жуткую улыбочку, она двинулась в нашу сторону.

Я не мальчик Геракл, а повидавший виды капитан дальнего плавания, но тут, прямо скажу, душа у меня ушла в пятки, и все тело обмякло, как ватное. Страх полностью парализовал мою нервную систему настолько, что ни один мускул даже не дернулся в попытке сопротивления.

В свое оправдание могу сказать, что бежать, в общем-то, некуда, а в борьбе с двумя бугаями, стоящими за спиной, шансов у меня никаких.

Роксана остановилась в шаге от нас, и на ее чудовищной маске проявилась печать злорадного удовлетворения.

— Тебя, мерзкая шлюха, и твоего ублюдка, — прошипела она, — я убью сама своей собственной рукой!

Барсина отшатнулась от злобной мегеры и с силой прижала меня к себе:

— Не трогай моего сына, гадина! Убей меня, но пощади ребенка!

В ответ ей послышался смех, больше похожий на шипение змеи. Как завороженный, смотрю на женскую ладонь, сжимающую рукоять кинжала, и выползающее из ножен кривое лезвие.

И вот тут меня пробивает!

«Да что ж это я! Ведь не ребенок, чай, а веду себя словно загипнотизированный кролик. Давай, покажи, что ты мужчина, а то перед женщинами стыдно!»

Еще мгновение назад совершенно пустая голова сразу же заполнилась десятками разных мыслей, но в этом хаосе преобладала только одна.

«Сейчас самое главное — остановить эту маньячку, а дальше посмотрим! Раз она решилась на убийство, значит, она не знает результатов вчерашнего собрания; иначе ей следовало бы резать не нас, а слабоумного братца Александра, Арридея!»

Живот беременной Роксаны лезет мне в глаза, словно подсказывая единственное уязвимое место этого безжалостного чудовища, и тогда меня осеняет.

Сжимаю кулаки и стараюсь изо всех сил, чтобы голос не дрогнул.

— Остановись, Роксана! Убьешь нас и лишишь своего сына трона!

Собственные голосовые связки меня не подвели, и получилось хлестко, как удар кнута.

Остановив движение своей руки, Роксана уставилась на меня ледяным, немигающим взглядом.

— Кто это там пискнул⁈ — усмехнувшись, показала она край белых ровных зубов. — Неужто персидский щенок умеет говорить⁈

Держа на лице кривую издевательскую ухмылку, она замолчала, и, пользуясь заминкой, я пытаюсь успеть донести до нее свою мысль.

— Вчера на собрании диадохов мнения о том, кому наследовать царство, разделились практически поровну. Пердикка встал на сторону твоего еще неродившегося сына, а вот Мелеагр потребовал на трон Филиппа Арридея. — вцепляюсь взглядом прямо в безжалостные глаза. — Как ты думаешь, кому из них добавит сторонников убийство тобой сына Александра⁈

Вижу, что в таком состоянии она соображает туговато, и сам же отвечаю на свой вопрос.

— Мелеагр использует мое убийство для того, чтобы обвинить тебя в святотатстве и лишить твоего сына права наследования!

Мои слова, наконец, доходят до Роксаны, и она вычленяет только то из них, что ей действительно важно.

— Ты сказал «сына»⁈ — в ее безумных глазах появилось что-то человеческое. — Откуда ты знаешь?

«Действительно, откуда⁈ — лихорадочно ищу ответ на этот вопрос и вспоминаю недавний разговор с Эвменом. — Зачем выдумывать что-то новое, если уже есть опробованный ход? Может, попробовать и здесь⁈»

Заминка в ответе тут же вызвала бешеную вспышку в глазах Роксаны, и я отметаю сомнения. Разыгрывать припадок здесь не нужно, и это уже легче.

Начинаю говорить, вкладывая в голос абсолютную убежденность:

— Призрак моего отца и твоего мужа приходил ко мне вчера ночью. Это он рассказал мне о том, что у тебя будет сын…

Обрывая меня, Роксана почти выкрикнула вопрос:

— Он будет править⁈

Обстоятельства настойчиво советуют мне солгать, но что-то во мне противится этому. Как все моряки, я немного суеверен, а тут, знаете ли, призрак, судьба… Играть с ними не рекомендуется. Уж коли ссылаешься на них, то врать нельзя, как ни курьезно это звучит!

Поэтому нахожу золотую середину.

— Будет, но не сейчас! — тут я не вру, хотя мог бы добавить: и недолго, и не совсем править!

Да, я не грешу против истины: две полубезумные тетки, жена и мать Великого Александра, через пять лет захватят власть в Македонии. Хватит их всего на полгода, но это время номинальным царем всей македонской державы будет ее пятилетний сын Александр IV.

Мой ответ немного успокоил Роксану, но ей захотелось знать большего.

— Когда⁈ — прорычала она. — Когда он станет царём⁈

На это я лишь пожимаю плечами. Тут я спокоен: предсказание у греков никогда не было стопроцентным, и Дельфийский оракул в том порука. Его пророчества всегда были больше похожими на загадки и всегда двусмысленными.

Все еще держа руку на рукояти кинжала, Роксана подошла ко мне вплотную и, нагнувшись, заглянула мне прямо в глаза. Мне стоило неимоверных усилий не отшатнуться и выдержать ее злобный полубезумный взгляд.

Несколько секунд она изучала мое лицо, и все это время мне казалось, что сейчас она зашипит, а изо рта выскользнет раздвоенное змеиное жало. И все же я не дрогнул, не отпрянул и не отвел глаза.

Это успокоило бешеную бабу. Она выпрямилась и процедила:

— Ладно, щенок, ты выторговал себе пару дней жизни. — Она кивнула своим мордоворотам. — Заберите ублюдка, пусть пока посидит взаперти.

Ее голова вновь повернулась к Барсине:

— А ты, персидская шлюха, все равно сдохнешь от моей руки!

Дернув кинжал из ножен, она занесла его над головой Барсины, и та, зажмурившись, беспомощно закрылась от удара голыми руками.

Так не должно было быть. Я точно знаю, что Барсине не суждено погибнуть сегодня. Ее убьют лишь через четырнадцать лет, как, впрочем, и меня. Скорее всего, мое вторжение в это время повлекло изменения, и судьба всеми силами старается нивелировать их и побыстрее покончить со мной. Поэтому мы здесь, в этом зале, где нас не должно было быть — ни Барсины, ни меня!

Все это промелькнуло в моей голове и привело к странному выводу.

«Судьба привела меня в этот зал для того, чтобы убить, но я выкрутился, и судьба уступила. Значит, только в моих силах противостоять попыткам злого рока избавиться от меня, и если я смог вывести из-под удара себя, то смогу защитить и Барсину!»

Решив это, я резко рванулся из рук бактрийцев. Те, явно, не ожидали от меня такой прыти и лопухнулись. Получив на мгновение свободу, я бросился между Роксаной и Барсиной.

Закрыв своей тщедушной тушкой лежащую женщину, я зажмурился что есть сил и постарался как следует разозлиться. Оскалившись, словно загнанный в угол волчонок, я вскинул яростный взгляд на Роксану:

— Тронешь нас, и твой сын никогда не увидит света! Он сгниет в твоей утробе!

В ответ послышался бешеный рев рассвирепевшей тигрицы, но кинжал замер в занесенном состоянии.

— Ах, ты исчадие Аримана! — рубанула она кинжалом воздух и с ненавистью уставилась на меня.

Я делаю ставку на то, что она только что поверила будто я общаюсь с духом Александра. Одно влечет другое! Тот, кто говорит с мертвыми, в особой милости у бога смерти, а раз так, то он может накликать зло, от которого нет спасения. Она может не бояться живых, но все боятся мертвых.

Захочет ли она ради мести рисковать своим неродившимся ребенком⁈ Этот вопрос висит в накалившемся до предела воздухе, пока мы меряемся взглядами, и я делаю еще один ход.

— Сегодня утром я виделся с Эвменом и передал ему послание своего отца! Завтра я должен увидеться с ним снова. Если меня не будет на месте, он поднимет шум, и все узнают, что ты подняла руку на сына Александра.

Закатив глаза, повышаю голос до крика:

— Бойся, женщина, делами своими нарушить пророчество! Ибо расплачиваться за грехи твои придется плоду твоему!

Это подействовало, и, скалясь как дикая кошка, Роксана отступила на шаг. Еще раз рубанув воздух, она с силой вонзила кинжал в ножны.

— Ладно, живите пока! — прорычав, она развернулась к своим подручным и кивнула на трупы персидских царевен. — Заберите этих шлюх и сбросьте в Евфрат.

Отдав приказ и больше не оборачиваясь в нашу сторону, она тяжело двинулась к выходу.

Глава 6

Город Вавилон, конец июня 323 года до н. э

Базар Вавилона — это нечто грандиозное. Такое ощущение, будто боги прямо сейчас разрушили ту пресловутую башню, и все народы мира столпились здесь, на рыночной площади, крича и не понимая друг друга.

Пробираясь в плотной толпе, я иду вдоль торговых рядов и глазею на выложенный повсюду товар. Он везде: на лотках, в шатрах, в загонах и клетках, а то и просто разложен на пыльных плитах. Тысячи людей в арабских бурнусах, в греческих хитонах, в шерстяных азиатских халатах или вообще в одних набедренных повязках стоят, сидят или бредут сами не понимая куда. Все они, независимо от того, идут ли сами по себе или тащат за собой груженых ослов и верблюдов, зыркают ли выпученными белками или узким азиатским прищуром, не переставая ни на миг кричат, бормочут и торгуются на всех языках бескрайней ойкумены.

Все это создает впечатление, будто злорадствующие боги хаоса согнали сюда всех представителей человечества и заставили их бессмысленно продавать и покупать все подряд ради только им одним понятного злого веселья.

Сзади не отставая ни на шаг и испуганно косясь на царящее вокруг столпотворение, тащится Гуруш. Он постоянно придерживает меня за ворот хитона, боясь потерять в сутолоке тысяч людей.

Как меня, десятилетнего пацана отпустили на рынок в компании всего лишь одного раба? Да просто, после той роковой встречи с Роксаной, я, в одночасье, перестал быть маленьким ребенком, во всяком случае, в глазах «мамочки». То, что я спас нас всех от смерти, справился с наводящей ужас полубезумной Роксаной, произвело на нее неизгладимое впечатление. Я словно бы вырос в ее глазах, в один миг, превратившись во взрослого мужчину. В маленького ростом, десятилетнего, но уже взрослого мужика! Что, в принципе, полностью соответствует действительности, вот такой вот парадокс!

Она теперь советуется со мной по всем вопросам, никогда не ругает и не спорит. Все ее вопросы ко мне всегда заканчиваются примерно так.

Куда ты идешь, Геракл? В город! Это не опасно? Нет! Ну, тогда иди, милый!

Конечно, она по-прежнему изводит меня своей безграничной заботой и любовью, но при этом всегда смотрит на меня с немым обожанием и безграничной гордостью, словно бы крича всему миру: «Посмотрите, это мой сын! Он никого не боится и победит любого, кто посмеет даже косо взглянуть на его любимую мамочку!»

Должен сказать, это утомляет меня даже больше, чем ее прежнее отношение. Тогда хоть не было этого тяжкого груза завышенных ожиданий. Теперь она смотрит на меня так, будто ежесекундно ждет от меня подвига, и частенько мне отчаянно хочется закричать:

— Не надо! Я не герой, и Геракл — лишь по недоразумению, а не по призванию!

Тяжело вздохнув о своей нелегкой доле, останавливаюсь у лавки с оружием. В основном лежит всякое «гавно»: железо отвратительного качества. Бронза получше, но оружие из бронзы есть оружие из бронзы — тут никаких слов не надо!

Среди всякого лома из сырого железа нахожу один объект, достойный внимания. Прямой обоюдоострый клинок висит на стене отдельно от прочего товара.

— Сколько просишь? — показываю взглядом на меч.

Но продавец попросту отмахивается от меня.

— Иди, мальчик, отсюда! — брезгливо скривив губы, толстый сириец небрежно махнул рукой. — Нечего тебе тут делать!

Вынимаю из спрятанного на поясе кошеля серебряную тетрадрахму и показываю ее торговцу, как паспорт. Одной монеты, явно, недостаточно за меч, но само ее наличие придает мне солидности, и сириец тут же меняется в лице.

— Вай, малчик! Отличный клинок! Ты только взгляни! — Он снимает меч со стены и, не выпуская из рук, показывает мне.

Посмотрев вблизи на неплохую ковку, я повторяю вопрос:

— Сколько⁈

Торгаш, помявшись, называет сумму в пятьдесят драхм, и я сразу же делю ее надвое.

«Значит, хороший меч стоит около двадцати пяти!»

В действительности мне не нужен меч: чтобы полноценно владеть им, надо еще учиться и учиться. Я просто хочу иметь свое представление о ценах. Так, на будущее! Раз уж я угодил в это время и никаких возможностей вернуться обратно у меня нет, то надо вживаться в местную действительность.

Последнее столкновение с Роксаной показало, что прожить спокойную жизнь простого человека мне не дадут. Независимо от того, хочу я получить царский венец или нет, меня все равно не оставят в покое. Не поверят, что бы я ни говорил, и будут подозревать до тех пор, пока не убьют — просто на всякий случай!

Тот же случай с Роксаной дал мне понять, что и тех, вроде бы гарантированных историей, четырнадцати лет у меня нет. Измененное моим переносом пространство и время будет стремиться избавиться от меня любыми способами. Поэтому мне даже ходить следует с осторожностью, поглядывая под ноги и на небо: вдруг кирпич с крыши упадет или люк незакрытый оставят!

Смеюсь, конечно! Жить в постоянном страхе невозможно, так что я решил для себя: будь что будет, и плевать на все! Я буду жить и бороться. Не хотите оставить меня в покое — пусть вам же будет хуже! Я вступаю в борьбу за трон! Только действовать надо аккуратно, не спеша и имея хорошо продуманный план.

Сперва надо изучить существующие реалии и, уже исходя из них, оценить свои возможности. До серьезной заявки на трон мне надо прожить здесь еще лет пять, пока не стукнет хотя бы пятнадцать. Раньше никто не будет воспринимать меня серьезно.

Эти пять лет не должны пропасть даром; их надо использовать для подготовки плацдарма. Какого и как — я еще не решил! На сегодня у меня есть только один пункт стратегического плана — изучать и вживаться!

Пока я раздумываю, сириец расценивает мое молчание как элемент торговли и восклицает, воздев руки к небу:

— Эээ, мальчик! — Он вскидывает растопыренные пальцы. — Я же вижу, ты хороший малыш, поэтому специально для тебя сброшу целых десять драхм. Что скажешь?

Ничего не говорю, а молча поворачиваюсь и иду дальше. Вслед мне несутся увещевания сирийца, но я не слушаю. У меня еще много дел! Рынок Вавилона огромен, и, пока я здесь, в городе, мне надо успеть обойти как можно больше.

Я говорю «пока», потому что события идут своим чередом и согласно тому, что я знаю. Очень скоро мамочка вместе со мной должна переехать из Вавилона в Пергам.

Насколько возможно в моих обстоятельствах, я тщательно слежу за изменениями вокруг, и они подсказывают мне, что близятся два события: разборка между регентами и наш отъезд в Пергам.

За прошедшие две недели много чего произошло. Собрание диадохов в большинстве своем поддержало предложение Пердикки, но Мелеагр с таким решением не смирился. Пользуясь большим влиянием у фалангитов, он убедил пехоту в том, что аристократы во главе с Пердиккой попирают их интересы и сажают на престол азиата. Мол, вельможи из конницы ни в грош не ставят желания простых людей из пехоты, а ведь все знают, кто вынес на своих плечах всю тяжесть Великого похода.

Возмущенные фалангиты с лозунгом «Хотим македонского царя!» бросились во дворец, и Пердикке пришлось спешно бежать из Вавилона. Правда, ненадолго! Подняв стоявшие вокруг города конные части, он мгновенно перекрыл все подступы к городу и заблокировал подвоз продуктов.

В переполненном народом и войсками Вавилоне нехватка провианта почувствовалась буквально сразу. Дело грозило обернуться голодом и большой войной, чего никто не хотел. И вновь решение подсказал Эвмен.

За день до этого он зашел к моей «матери», якобы чтобы узнать, не нуждается ли она в чем-нибудь в эти сложные времена. После разговора с ней он подошел ко мне, поинтересовался моими делами и как бы в шутку спросил, кого бы предпочел увидеть на троне мой отец: еще не рожденного сына Роксаны или своего брата Арридея.

Этот вопрос, должен сказать, меня сильно обрадовал. Он означал, что Эвмен поверил мне. Полностью или нет — не знаю, но если перед тем как вынести свое предложение на суд диадохов он интересуется у меня мнением почившего отца, значит, мои слова не стали для него пустыми фантазиями полубезумного ребенка.

Из своей прошлой жизни я знал, что именно Эвмен предложит совету высших полководцев приемлемое решение, выраженное простой формулой:

«Если нельзя выбрать одного наследника из двух, то пусть будут оба, и регентов тоже пусть будет два — Пердикка и Мелеагр!»

Я также знал, что его предложение будет принято советом, поэтому в тот день я взглянул ему прямо в глаза и, коснувшись ладонью его руки, проникновенно произнес:

— Александр согласен с тобой, Эвмен!

Получилось превосходно! Маленький Геракл не мог знать о планах Эвмена, и получилось так, словно бы незримый дух проник в замыслы грека и через меня передал ему свое одобрение.

На мои слова Эвмен удовлетворенно кивнул и удалился, а на следующее утро я узнал, что совет диадохов подавляющим большинством принял его предложение.

С того дня у нас в державе — двоевластие. С одной стороны, слабоумный брат Александра, Филипп Арридей, со своим регентом Мелеагром и поддержкой части элитной пехоты, а с другой — беременная Роксана и ее регент Пердикка, мечтающий, чтобы она родила мальчика.

На том совете все собравшиеся военачальники, а по сути реальные наследники Македонской державы, хотели только одного — побыстрее разделить завоеванные земли, получить положенные им сатрапии и узаконить свое положение. Ради этого они готовы были принять и двух царей, и Пердикку, и Мелеагра, и черта лысого, потому что знали — это не конец, а только начало борьбы!

Один плюс все-таки в том решении был. Бурлящий после смерти Александра Вавилон на время успокоился, и в городе стало меньше войск. Разобрав свои подразделения, диадохи разъехались по выделенным им сатрапиям, и Вавилон в кои-то веки стал походить на мирный город, а не на военный лагерь.

Так, размышляя обо всем, я перехожу от лавки к лавке, стараясь, чтобы меня не затоптали копыта бесчисленных ослов, лошадей и верблюдов. Свернув от палаток с коврами к рядам с тканями, двигаюсь все дальше от центра к окраинам рынка.

Пестрые ткани сменяются блеющим и мычащим товаром. В загонах крутятся сотни овец, грозно ревут быки, нервно теребят копытами лучшие жеребцы этой части мира. И всюду, куда ни глянь, перед глазами — пестрые одежды бесчисленно снующих людей: от набедренных повязок и черных торсов жителей Африки до мрачных фигур горцев, закутанных в халаты и бурнусы.

Все они что-то орут, показывают, требуют или просят — это создает немыслимый гул, царящий над площадью общим подавляющим фоном.

Неспешно прицениваясь к стоимости зерна, шагаю вдоль лотков с пшеницей и ячменем и выхожу к самым границам рынка. Здесь, на крохотной площади, стоит храм Деметры. Его построили не так давно, уже при Александре, и белые дорийские колонны на фоне пестрого азиатского столпотворения как бы символизируют идею Александра о единении Европы и Азии под его мудрым владычеством.

Рассматривая храм, подхожу ближе. Ничего интересного! Так, слепили на скорую руку, дабы хоть что-то противопоставить персидским и аккадским храмам.

Мой взгляд, не цепляясь, скользит сверху вниз: от двускатной крыши к пошарпанным стенам и дальше — к ступеням крыльца с многочисленными нищими и калеками. Все эти еще живые люди уже практически мертвецы. Выжить в этом мире и здоровому человеку нелегко, а калеке и подавно. Понимание этого написано на изможденных лицах и в потухших глазах странников, облепивших ступени храма.

Помочь им не в моих силах, и я уже отвожу взгляд, но в последний момент задерживаюсь на крепком еще мужчине с культей вместо левой руки. То, что он воин и еще недавно стоял в строю фаланги, очевидно, и я не могу удержаться от злого сарказма.

«Что-то не больно озаботился Александр о своих ветеранах!»

Подхожу ближе и, вытащив два медных обола, кидаю в глиняный осколок миски перед одноруким воином.

Тот поднимает на меня благодарный взгляд, и, чтобы хоть что-то сказать, я спрашиваю:

— Откуда ты?

В ответ раздается тяжелый вздох, и взгляд ветерана затуманивается тоской.

— Есть такой городок на севере Аттики, Элевферы называется. Не слышал⁈

Я отрицательно мотаю головой и все еще не могу уйти.

— А здесь как?

— Да вот так! — Он безнадежно кивнул на культю. — Был гоплит, да весь вышел!

Сзади меня потянул за хитон Гуруш.

— Пойдем, молодой господин, отсюда побыстрее. Место тут нехорошее!

Знаю, он прав. Зачем я вообще сюда забрел и чего тут стою, и сам не понимаю. К чему жалеть одного солдата, когда вокруг столько горя и нищеты⁈

Напоследок, словно извиняясь, бросаю ветерану:

— Желаю тебе милости Деметры! Пусть светлая богиня позаботится о тебе!

Повернувшись, иду обратно через пыльную площадь, и тут откуда ни возьмись появляется девчонка. Лет двенадцати-тринадцати, мелкая, но вертлявая, как змея, она повисла на мне, не давая прохода.

— Откуда ты, богатенький такой? — она зыркнула на меня черными дьявольскими зрачками. — Хочешь, доставлю твоему малышу удовольствие?

Она запустила свою цепкую ручонку мне под хитон и больно стиснула мой член.

— Одна драхма, и я подрочу тебе! Можешь даже потискать мои сиськи! — для наглядности она обнажила соски плоской, совсем детской груди.

Ее напор несколько ошеломил, но рука у меня «в штанах» — это уже чересчур.

— Брысь, вертихвостка! — отбрасываю настырную руку и отталкиваю саму девчонку. — Сгинь!

Вид чумазого подростка меня нисколько не возбуждает. Мне шестьдесят лет, и на малолетних детей меня никогда не тянуло. Все, что я чувствую, глядя на эту беспризорницу, — это жалость и безнадега.

В ответ мне несется ее вызывающий писк.

— Фу ты, какой он грозный! — не унимаясь, она подбоченилась, явно не собираясь сдаваться без боя.

Тут на подмогу мне выступил Гуруш. Не церемонясь, он замахнулся на нее.

— А ну пошла вон, шалава малолетняя!

Та ловко отпрыгнула в сторону и зашипела, как озлившаяся кошка.

— Сам ты шалава, толстожопый ублюдок!

— Ах ты, дрянь! — Гуруш попер на девчонку, норовя ухватить ее за волосы, но тут из соседней улочки появилась группа парней.

Один из них, на вид лет тринадцати, запустил в Гуруша камнем и тоже отметил нескладность фигуры моего защитника.

— Эй ты, толстожопый, отстань от моей сестры!

Булыжник угодил моему охраннику в голову, и тот, ойкнув, схватился за разбитый лоб.

Через мгновение я уже стоял в окружении малолетних разбойников, а мой страж опасливо косился на них из-за моей спины.

Тот, что запустил камнем в Гуруша, видимо вожак этой стаи, бросил на меня угрожающий взгляд.

— Ты оскорбил мою сестру, назвал ее шлюхой! — Он сплюнул себе под ноги. — За такое тебя следовало бы прибить на месте, но я сегодня добрый.

Вавилонский гаврош протянул свою грязную пятерню.

— Отдавай свой кошель, и так уж и быть — мы тебя отпустим!

Я рожден в СССР и всю эту кухню прошел еще в школьные годы. Тогда за проход по нашему двору чужаку предлагали купить кирпич или еще что-то подобное. Здесь же приманкой служит девка! Все это неважно, потому что я знаю точно: заплачу я или нет — по шее мне надают все равно. Тут выход один, и он тоже проверен временем и моей школьной юностью. Бей и беги!

Закавыка только в стонущем за моей спиной Гуруше. У меня большие сомнения, что он вообще умеет бегать, а с разбитой башкой и подавно. Отдать его на съедение этой стае оборванцев я не могу. Не так воспитан!

Тяжело вздохнув, прихожу ко второму непреложному правилу всех уличных разборок — если видишь, что драки не избежать, бей первым!

Беспризорник стоит прямо передо мной с издевательской ухмылкой на губах. Промахнуться невозможно, и мой кулак четко впечатывается ему в подбородок!

Хотелось бы мне, чтобы это было так, но я совсем выпустил из виду, что от меня здесь только сознание, а тело принадлежит увальню и маменькиному сынку.

Движение мое слишком медленное, а удар слишком слабый! Кулак лишь чиркает малолетнего грабителя по носу, и, отскочив, тот вскидывает на меня возмущенно-ошарашенное лицо.

— Ты чо, мышь жирная, ударил меня⁈ — Он утер нос и, посмотрев на испачканные кровью пальцы, яростно завопил:

— А ну, пацаны, бей его!

Тут же вся стая с криком бросилась на меня. Со всех сторон посыпались удары, кто-то повис на шее, опрокидывая на землю. Дальше пошло еще хуже — в ход пошли палки и ноги.

Слава богу, в таком деле опыт важнее тренированности тела, и, мгновенно вспомнив все неудачные прогулки в чужих районах, прикрываю руками голову и вжимаюсь в землю.

Чувствую, как жесткие босые ступни валтузят меня по ребрам, слышу отчаянные крики Гуруша о помощи и думаю лишь об одном — как бы не прибили совсем, зверье беспризорное!

И вдруг избиение прекратилось. Еще несколько секунд лежу без движения — на всякий случай! Ударов нет, и я поднимаю голову. Прямо надо мной стоит тот самый однорукий нищий, а в руке у него что-то вроде посоха.

Слышу его жесткий голос:

— Так, порезвились и будя, а то совсем забьете парня!

Перевожу взгляд на стаю беспризорников и вижу, что атаман и еще несколько его ватажников, морщась от боли, потирают отбитые места.

Понимаю, что мой спаситель не церемонился с ними, и позволяю себе позлорадствовать:

«Так вам и надо, шантрапа малолетняя!»

Поднимаюсь на ноги и, отряхнув испачканный хитон, благодарю своего спасителя. Тот никак не реагирует и продолжает смотреть мимо меня. Невольно веду взглядом в ту же сторону и вижу троих крепких парней, появившихся из темноты узкой улочки.

Двое из них лет восемнадцати, а вот третий — уже взрослый мужик с густой бородой и налысо побритой головой.

Он тоже смотрит на нас, но обращается только к моему спасителю.

— Ты влез не в свое дело, Эней! Я дал тебе место у храма, позволил собирать милостыню, а ты что?!. Обижаешь моих парней!

Он вытащил из складок длинного халата нож и демонстративно крутанул его в руке.

— Это мой район, Эней, и мальцы тоже мои! Ты ведь это знал, грек, не так ли?

Перевожу взгляд с бородатого «мафиози» на моего спасителя.

Застывшее изможденное лицо, блеклые усталые глаза… Он всем своим видом словно бы кричит миру: «Пошло оно все к черту! Уж лучше сдохнуть, чем так жить!»

«Кажется, я рано обрадовался! — несмотря на боль во всем теле, пытаюсь иронизировать. — Спасение может и не состояться!»

Мрачная троица медленно приближается, обходя однорукого с трех сторон, а ее вожак вновь ощерился в злой гримасе.

— Ты хороший парень, Эней, но это мой район, и я не могу позволить какому-то нищему нарушать мои порядки. Твой пример послужит уроком…

Не договорив, он неожиданно выбросил руку с ножом вперед. Отполированное бронзовое лезвие блеснуло на солнце, устремляясь прямо в живот жертве, но, в отличие от меня, жертва оказалась готова к такому повороту.

Верхний утолщенный конец нищенского посоха, как орлиный клюв, резко ударил руку с ножом, и смертоносная бронза полетела в пыль площади. В тот же миг клюв изменил траекторию движения и атаковал провалившегося в выпаде главаря.

Бородатое лицо встретилось с тяжелым набалдашником и отвалилось в сторону. Брызги слюны вперемешку с передними зубами прыснули из разинутого рта!

Доля секунды — и посох перевернулся в руке нищего, атакуя острым концом пособников главаря. Один удар в живот, и следом второй! Оба здоровяка не успели даже осознать, что произошло, как согнулись от разрывающей боли в животе.

Разгром превосходящего противника произошел на моих глазах и в считанные секунды. Атаман, держась за разбитый рот, пополз прочь; его подельники еще корчатся в пыли, а малолетняя стая, открыв рот, пялится на чудо из подворотни.

Потрясенный случившимся, поворачиваюсь к нищему.

— С такими талантами и на свободе! — от растерянности пытаюсь шутить, но меня, естественно, никто не понимает.

— Чего⁈ — переспрашивает однорукий грек.

— Что? — в тон ему пялится на меня Гуруш, а я просто отмахиваюсь.

— Не берите в голову!

Никто опять меня не понимает, а мне вдруг приходит в голову одна мысль:

«Вот такой телохранитель мне бы подошел куда лучше Гуруша. С таким не страшно и по ночному Вавилону ходить!»

Еще не зная, как я буду объяснять это Барсине, обращаюсь к греку:

— Я так понимаю, место на ступенях храма тебе теперь заказано.

Нищий соглашается угрюмым молчаливым кивком, а я продолжаю:

— Да и в Вавилоне тебе оставаться опасно! Эти… — киваю в сторону стонущих грабителей, — все равно не отстанут!

Уже не кивая, нищий молча смотрит на меня, и я-таки решаюсь:

— Предлагаю тебу работу. Телохранителем! — Немного помявшись, добавляю: — Правда, платить тебе мне нечем, зато могу предложить кров, стол и мою дружбу!

Знаю, как комично смотрится это со стороны, но все равно протягиваю ему руку:

— Что скажешь⁈ По рукам⁈

Несколько секунд грек хмуро смотрит на меня сверху вниз, и мне все это время кажется, что он вот-вот спросит: «А мамочка твоя разрешит⁈» Но он вновь меня удивляет.

Внезапно улыбнувшись во всю ширь своего лица, он протягивает мне свою огромную пятерню.

— А ты, малой, ничего! Один на целую свору попер! Смелый!

Он сжал мою пухлую ладошку так, что мне пришлось стиснуть зубы, чтобы не закричать, и довольно оскалился:

— По рукам, малыш!

Глава 7

Город Вавилон, середина августа 323 года до н. э

— Щит выше, молодой господин! — командует Эней и тут же повышает голос. — Выше держи, я сказал!

Его посох больно бьет меня в плечо, убедительно демонстрируя, куда ведут подобные ошибки.

Рука устала, тяжелый щит тянет ее вниз, плечо горит от удара, на ногах ноют следы прежних воспитательных моментов.

Стиснув зубы, терплю. Таков уговор! Эней согласился учить меня владеть мечом и щитом, а я обязался: не ныть, не жаловаться и выполнять все его требования.

После той драки на рынке я понял, что доставшееся мне тело совершенно непригодно для выполнения поставленных задач. Оно слабое, толстое и неловкое!

Как пел когда-то Высоцкий: «Если хилый — сразу в гроб…!»

И рецепт против этого во все века только один — зарядка, тренировка и закалка! С местом для всего этого тут проблем нет. Греки и македонцы — фанаты здорового тела, и во всех городах у них в обязательном порядке есть гимнасии и стадиумы. Александр Великий и сам был не чужд занятий, и здесь, в Вавилонском дворце, у него оборудованы несколько залов для борьбы и фехтования, а в парке отгорожен атлетический стадион и манеж для верховой езды.

В общем, места тут предостаточно, а что делать и как делать, меня учить не надо. Бег, отжимания, подтягивания, качание пресса — и так по кругу, и каждый день. Самостоятельно я не могу освоить только фехтование и верховую езду. Этим, прямо скажу, в прошлой жизни мне не приходило в голову заниматься. На лошади сидел несколько раз, могу проехаться рысью и даже галопом, но с возрастом и эти редкие выезды пришлось оставить. Ноги стали уже не те, а для конного спорта ноги — это все!

Задумавшись, теряю концентрацию и тут же пропускаю удар в голову. Звонко гудит бронзовый шлем, у меня все плывет перед глазами, а голос Энея гневно требует от меня полного внимания.

— Не спи, Геракл!

Бах! Грохочет его посох о мой щит. Бах! Закрываюсь от удара с другой стороны и делаю выпад…

Атака отдается пронизывающей болью в руке, а выбитый меч летит на песок ристалища.

— Неплохо! — подбадривает меня грек. — Только живее надо! Живее!

Подбираю оружие и вновь становлюсь в стойку. Глядя в глаза своему учителю, вспоминаю тот день, когда я в первый раз привел его во дворец.

Барсина с оханьем и вздохами выслушала мой рассказ. Раз десять она прерывала его своими взываниями к Мемнону.

— Ты слышал, Мемнон! Да наш мальчик — настоящий герой!

На это лысый толстяк каждый раз пафосно отвечал:

— Так ведь есть в кого! Недаром вы назвали сына Гераклом, моя госпожа!

Когда дело дошло до Энея, и я рассказал о том, что он меня спас, «мамочка» уже устала от восторгов.

Бросив брезгливый взгляд на грязную одежду нищего, она произнесла буднично и со своим неизменным снобизмом:

— Ты поступил очень достойно…

Забыв его имя, она вопросительно посмотрела на меня, и я, осуждающе наморщив лоб, подсказал.

— Эней!

Она мило улыбнулась в ответ.

— Да, Эней, ты поступил отважно! Даже удивительно, ведь ты не благородного происхождения! — Она изобразила милостивую улыбку. — Тебя проводят на кухню и накормят!

На мой очередной гневный взгляд она спохватилась и добавила:

— Конечно, конечно! Мы очень благодарны, и я прикажу, чтобы тебя щедро наградили!

Дав ей высказаться, я плотно сжал губы, изображая непреклонную волю избалованного ребенка.

— Нет, мама! Эней останется с нами! Отныне он будет моим учителем фехтования и телохранителем.

После этого у Барсины случился нервный шок, но выдержка этой женщины достойна уважения. Справившись с вспыхнувшим желанием наорать на своего слишком уж самостоятельного сыночка, она лишь удивлённо спросила:

— А Гуруш⁈ Разве он тебе не подходит?

Не дожидаясь ответа, её вспыльчивая, но лёгкая натура тут же приняла неизбежное, и она мгновенно вернулась к своему обычному безразличию.

— Ладно, пусть будет Эней, — её хорошенький носик испортила упрямая морщинка, — а Гуруша, раз он тебе больше не нужен, я прикажу продать. Мы не можем содержать лишних рабов!

В тот момент Гуруш позеленел от страха. Продажа для раба — это лотерея с практически нулевым шансом хоть что-то выиграть. Как бы ни был плох хозяин, раб всё равно предпочтёт его новому и неизвестному. Ведь вместо ложа из соломы в городском доме всегда можно получить лавку на галере или кайло в каменоломне. И там и там жизнь раба не продлится более нескольких месяцев.

Гуруш, конечно, бесполезен, но зла я ему не желал. Капризно оттопырив нижнюю губу, я демонстративно набычился:

— Хочу обоих!

Добавив в голос зарождающейся истерики, я быстро сломил сопротивление «мамочки». Да и, если честно, про кормление лишних рабов она бессовестно приврала. Сознательно или нет — не знаю, только никого она не кормит за свой счёт. Весь её крохотный двор полностью на содержании царской казны. Кто там сейчас ею распоряжается, Пердикка или Мелеагр, — неизвестно, только во дворце столько лишних людей крутится, что одним больше, одним меньше, никто и не заметит.

Встряхнув головой, отбрасываю воспоминания. Не время! Выравниваю дыхание и, закрывшись круглым щитом, выставляю вперёд тяжелый бронзовый меч.

Оценив взглядом мою стойку, Эней на всякий случай уточняет:

— Готов⁈

Я киваю, чувствуя, как не по размеру большой шлем качнулся на голове и съехал на лоб. Дальше уже стало не до того!

Бах! Бах! Бах! Один за другим посыпались удары. Все принимаю на щит, тщательно следя за движениями Энея.

Тяжёлый шлем закрывает почти всё лицо. Нащёчники и наносник оставляют для обзора лишь узкую щель, в которую я ловлю широкий замах Энея.

Удар слева! Рука со щитом автоматически потянулась закрыться, но на этот трюк я уже покупался неоднократно.

«Стоп!» — рычу на самого себя и, сжавшись в пружину, жду до последнего.

Вот тяжелый наконечник посоха замер в высшей точке и, крутанув дугу, пошёл в атаку совсем с другой стороны. К счастью, я готов к такому повороту событий и принимаю удар на выставленный меч.

— Молодец! — кричит мой учитель, надавив на посох. — А теперь держи! Не дай себя продавить!

Легко сказать! Он хоть и давит вполсилы, но для моего нынешнего тела это как паровой пресс. Собрав в кулак всё, что есть в моём хилом организме, отталкиваю мечом посох и выскальзываю с траектории удара.

— Неплохо! — грек отвёл посох и, уперев его в землю, повторил: — Неплохо! Ладно, на сегодня достаточно, можешь отдохнуть.

Скупая похвала Энея дорогого стоит. Я не слышал от него ничего подобного с самого начала занятий, а ведь уже полтора месяца как он ежедневно гоняет меня и в хвост и в гриву.

Эней зашагал в сторону дворца, а я, стянув с головы шлем, прищурился на яркое солнце.

Я доволен похвалой, но ещё больше доволен тем, что истязания наконец-то закончились. Лучший момент в тренировке — это её окончание, особенно если ты удовлетворён своим результатом.

Бросаю щит и меч на песок и сам валюсь рядом в изнеможении. Надо передохнуть, впереди ещё манеж и упражнения в верховой езде. Там учитель — фессалиец Пелопид, желчный и вредный старик. Изводит меня своими придирками, а верховая езда в эти времена — ещё то испытание.

Да, если кто не знает, здесь нет ни седла, ни стремян. Ну, не изобрели этого ещё!

Чисто теоретически я это знал, но одно дело — теория, а другое… В общем, когда мне первый раз подвели коня, я застыл в недоумении и чуть было не брякнул: «А где седло, где стремена?» Удержался, и слава богу!

На спине лошади лежала только закреплённая кожаными ремнями попона, и всё! Это озадачило меня настолько, что от избытка чувств мне захотелось сразу же осчастливить человечество. К счастью, здравый смысл взял верх, и я повременил с обнародованием открытия. Неожиданно я осознал все перспективы, что сулили мне эти простые и доступные в реализации вещи.

В одно мгновение в моей памяти пронеслась вся история развития кавалерии, и меня вдруг пробило понимание. Седло и стремя — это те козыри, которые не стоит выкладывать в начале игры; лучше приберечь их если не к финалу, то уж точно к кульминации.

В тот момент у меня в голове появились первые наброски моего будущего плана. Они ещё не сформировались ни во что конкретное и умещались в одну простую мысль:

«В век господства пехоты ставка на кавалерию может принести неплохой результат!»

Приподнимаюсь и сажусь, вытянув ноги. Под задницей тёплый песок, глаза щурятся от яркого солнца. Лепота! Могу позволить себе несколько минут просто понежиться на солнце.

Наслаждаюсь блаженством и слышу за спиной шаркающие шаги. Даже не оборачиваясь, узнаю Гуруша. После того как я не позволил его продать, этот человек проникся ко мне безграничным доверием и какой-то щенячьей привязанностью.

Он по-прежнему неловок, неуклюж, и все его чересчур старательные попытки услужить мне вызывают лишь жалостливую иронию, но при этом оказалось, что Гуруш не так уж и бесполезен.

Внезапно открылось одно его бесценное качество. Он мог быть незаметным! Не в прямом смысле, конечно, а в том, что никто и никогда не обращает на него внимания. Дворня, рабы и даже хозяева дворца и их гости могли спокойно обсуждать свои дела, не обращая внимания на трущегося рядом Гуруша. Было в нём что-то от неживого; может, поэтому люди и не опасались говорить при нём, как рядом с колонной или деревом.

Как результат, Гуруш был всегда в центре всех слухов, ходивших не только в кулуарах дворца, но и на рынках и улицах города. Заметив это его качество, я дал ему, можно сказать, вольную — в том смысле, что разрешил ходить куда угодно и когда угодно с одним-единственным условием: рассказывать мне обо всём, что он услышит и увидит за день.

Так детям моего возраста добрые нянюшки рассказывают на ночь добрые сказки, а мне женоподобный Гуруш пересказывал все дворцовые и городские сплетни.

Кто-то скажет, что не мужское это дело — прислушиваться к домыслам досужих кумушек и к грязным слухам, но я не соглашусь. Сплетни бывают разные. Большей частью, конечно же, полная чушь, но случается, что в них вплетается отрывок каких-то важных, подслушанных разговоров, и тогда этот слушок уже несёт в себе известную долю конфиденциальной информации. Если разумно вычленить её из общей массы, то можно получить те секретные сведения, которые кто-то старательно пытался скрыть.

Зачем мне это⁈ Глупый вопрос! Для человека, жизнь которого находится в постоянной опасности, информация — это один из важнейших инструментов выживания.

Краем глаза секу, как Гуруш остановился в полушаге от меня и с видом каменной статуи произнёс:

— Захочет ли молодой господин знать или нет, не знаю, но скажу… От рабов регента я слышал, что вчера вернулось свадебное посольство Пердикки, которое он посылал к сестре покойного царя Александра, Кинане. Поговаривают, что он сватался к её дочери Агее, мол, губа у регента не дура, и он замыслил породниться с царским домом Аргеадов.

Он замолчал, ожидая моей реакции. Обычно, если новость мне интересна, я киваю головой, если нет, то просто отмахиваюсь рукой, мол, давай следующую.

Сейчас я кивнул, и Гуруш забубнил дальше:

— На рынке уже несколько дней неспокойно. Пошёл слух, что в лагерях фалагитов у северных ворот назревает мятеж. Вавилон ждёт беды! Ещё Кирван, лидийский повар Мелеагра, вчера болтал на рынке, будто его хозяин очень недоволен чванством Пердикки и его неприкрытым желанием стать царём в обход прямых наследников Александра. Мол, Пердикка хочет жениться на дочери Кинаны, чтобы породниться с царями и иметь повод претендовать на царский венец.

Поднимаю открытую ладонь, мол, подожди, надо подумать. Гуруш послушно замолкает и начинает собирать моё разбросанное оружие.

Услышанное крайне интересно! Из когда-то просмотренной мною серии фильмов я знаю, что конфликт между двумя регентами неизбежен, а новость Гуруша говорит о том, что он приближается к завершающей стадии.

В той истории, что мне известна, он закончился победой Пердикки. Как будет на этот раз⁈ Я не уверен, что всё пойдёт по накатанным рельсам!

Поднимаюсь на ноги, и Гуруш, уронив мой щит обратно на землю, бросается расстёгивать ремни моего панциря.

Даю ему возможность попытаться, пока мои мысли всё ещё заняты услышанным.

«Есть ли для меня разница, кто победит, Мелеагр или Пердикка⁈» — хорошенько подумав, прихожу к выводу, что есть. Если победа достанется Пердикке, то все дальнейшие события пойдут так, как они изложены в истории. Стало быть, я буду знать их результат и хронологию. Если же победит Мелеагр, то история покатится с чистого листа!'

«Нет, такого мне точно не надо! — делаю безапелляционный вывод. — Тогда я потеряю одно из своих главных преимуществ — знание будущего!»

Гуруш всё ещё возится с ремнями. Его пухлые пальцы, как обычно, всё делают не так.

Вижу, пора вмешаться, иначе придётся стоять тут до вечера. Быстро расстегнув ремни, стаскиваю с себя панцирь и, подняв щит с мечом, укладываю всё это на подставленные руки Гурушу.

Избавившись от сковывающей тяжести, делаю глубокий вздох и не спеша направляюсь к манежу. Гуруш семенит за мной, таща на себе всю тяжесть моего снаряжения.

Еле поспевая, он всё равно успевает говорить:

— Если молодому господину интересно, то я скажу ещё… — Он дожидается моего кивка и продолжает: — На рынке прошёл слух, что посольство вернулось ни с чем и вдова Аминты, Кинана, совсем не жаждет отдать свою дочь Пердикке.

Тут он оступился и, нелепо взмахнув руками, с грохотом выронил все мои доспехи и оружие на землю. Испуганно косясь на меня, он бросился собирать их, и я терпеливо жду, тщательно скрывая своё недовольство.

Не потому, что у меня ангельский характер, а чисто из практических соображений. С Гурушем так быстрее! Весь мой предыдущий опыт общения с этим человеком подсказывает, что если сейчас начать на него орать или испепелять раздражённым взглядом, то он разнервничается настолько, что его неловкие руки вообще утратят всякую способность что-либо держать. Тогда мне придётся собирать и тащить свою амуницию самому.

Наконец, собрав всё, Гуруш поднялся, и я двинулся дальше, показывая жестом, мол, продолжай, что ты там говорил…

Надрывно сопя, тот тут же затараторил:

— Пантелеон, раб того Алкеты, что родной брат регента Пердикки, сегодня утром покупал новую сбрую для коня своего хозяина. Так вот, он сболтнул, что его хозяин с большим отрядом вчера выступил к Геллеспонту.

Перехватив воздуха, Гуруш продолжил, не сбавляя темпа:

— А молочница, чья сестра спит с одним из гипаспистов Пердикки, шептала своей подруге по секрету, что Кинана бессовестно обманула регента. Обещала отдать ему свою дочь, а сама тайно сговорилась с Мелеагром о браке своей дочери и нынешнего царя Филиппа Арридея. Теперь она тайно спешит в Вавилон, а Пердикка в бешенстве. Есть даже слух, что он послал своего брата Алкету перехватить обманувшую его Кинану.

Гуруш ещё что-то бормочет, но я уже не слушаю. Из известной мне истории я знаю, что воинственная сестра Александра Кинана решила сыграть свою партию и в обход Пердикки выдать свою дочь за царя Арридея! Такой союз сразу бы вывел её из тени и поставил в один ряд с нынешними вершителями судеб империи. К сожалению для неё, провернуть этот трюк ей не удалось. Посланный своим братом на перехват Алкета встретил её отряд сразу после переправы через Геллеспонт. На предложение сдаться на милость регента Кинана ответила отказом. Она, как настоящая амазонка, бросилась впереди своих воинов на превосходящие силы врага и погибла в жестокой схватке.

Убийство сестры Александра привело к взрыву недовольства в войске, чем не преминул воспользоваться Мелеагр. Он пошёл на открытый конфликт с Пердиккой, который закончился для него плачевно.

Всё это я знаю, и в целом меня такой вариант развития устраивает, потому что я постоянно держу в голове два краеугольных постулата. Первый: всё должно развиваться так, как записано в истории, тогда я смогу предвидеть и при необходимости контролировать дальнейшие события. Второй: я очень надеюсь, что при отсутствии каких-либо расхождений с историей разорванное временное пространство успокоится и перестанет считать меня чужеродным объектом, от которого следует избавиться любыми способами.

Это в стратегическом видении, а в тактическом мне тоже выгоднее победа Пердикки. Ведь, согласно всё той же истории, после победы над своим главным соперником Пердикка должен совсем успокоиться и отпустить Барсину вместе со мной в Пергам. Там, вдали от царского трона и происков Роксаны, в тихой спокойной обстановке провинциального городка я планирую заняться подготовкой к своему будущему вступлению в игру.

Пока я думал о своём, мы уже подошли к манежу. Отправляю Гуруша со снаряжением в оружейку, а сам открываю калитку.

Спасибо, что читаете!

Если книга вам нравится, хотел бы попросить вас поставить лайк, добавить в библиотеку, написать комментарий и, если есть такая возможность и очень понравилось, дать награду. Всё это очень важно не только для солидности книги, но и для повышения рейтинга и привлечения новых читателей. Для меня это очень важно, и я буду очень благодарен вам за поддержку!

Плюс, на «Автор Тудей» идёт постоянная борьба между жанрами «Альтернативной Истории» и «Боярь-Аниме». Поставив лайк, добавив в библиотеку и написав комментарий, вы поможете показать кузькину мать последним!))

Глава 8

Город Вавилон, середина августа 323 года до н. э

Только ступаю на песок манежа, как сразу же натыкаюсь на мрачный взгляд Пелопида и его безмолвный упрек: «Если ты сын царя, это еще не повод опаздывать!»

Даже не пытаюсь извиняться — будет еще хуже. Уже пробовал и получил жесткую, но справедливую отповедь: сын царя, хоть и незаконный, не извиняется!

Поэтому, не стремясь понять логику этого сурового грека, просто принимаю все как есть. Пелопид — желчный, ненавидящий всех и вся старик, но лучший учитель и знаток лошадей, коих он, буквально, боготворит.

«Терпи! — говорю я себе. — Терпи и учись! Вряд ли ты сможешь хоть когда-нибудь сидеть в седле так же, как этот старый упырь, но хотя бы постараться обязан!»

Да, несмотря на возраст, этот злобный фессалиец сидит «в седле» так, словно это не всадник и лошадь, а какой-то кентавр. Причем, как я уже говорил, он делает это без стремян, держа и пружиня собственный вес лишь за счет силы своих коленей.

Я слышал от Энея, что в Фессалии лучшие лошади и всадники во всей Элладе и что конница Александра наполовину состояла из фессалийцев.

Впрочем, мне от этого нисколько не легче. В жесткости обучения Пелопид ни в чем не уступает Энею: чуть замешкаешься — и его кнут мгновенно добавит тебе расторопности!

Старый фессалиец немногословен, и сейчас он тоже не сказал ни слова. Наградив меня осуждающим взглядом, он показал на «оседланную» лошадь. Это мерин с громким именем Софос, что в прямом переводе означает «мудрый».

Я учусь верховой езде только на нем, и он действительно полностью соответствует своему имени. Этот конь проявляет столько терпения и понимания, что я сам понемногу начинаю разделять убежденность Пелопида в божественном происхождении лошади.

Софос спокойно стоит рядом со специальной подставкой. Ее я использую, чтобы взобраться в седло, ибо без стремени сделать это не так уж и легко.

Помню, как я пришел сюда в первый раз. Софос стоял на этом же самом месте, и Пелопид встретил меня примерно таким же взглядом. Затем, ни слова не говоря, он подошел к своему коню и одним прыжком взлетел в седло. Посмотрев на меня с высоты конской спины, он показал мне глазами на Софоса: мол, повтори.

Сразу я не понял, в чем подвох, и осознал это, лишь подойдя к своему мерину. Нога потянулась к стремени и провалилась в пустоту. Дальше были мучительные попытки подпрыгнуть и, подтянувшись на руках, затащить-таки свое рыхлое тело на спину лошади. Естественно, закончилось все плачевно, а Пелопид все это время смотрел на мои бесплодные старания и издевательски хмыкал.

Кто-то назовет такое поведение непедагогичным, и будет абсолютно прав, только старому фессалийцу на это плевать. На педагогику, на чувства ребенка и прочую чушь! У него задача — научить мальца ездить верхом, а все остальное — бабья блажь!

Совершив с пяток безрезультатных попыток забраться на лошадь с земли и получив полную меру издевательских смешков от своего учителя, я понял, что надо искать другой подход к решению проблемы.

«Этот самодовольный фессалиец самоутверждается, издеваясь над ребенком, — подумал я тогда, бросив злой взгляд в сторону Пелопида. — Не на того напал! Я не доставлю ему такого удовольствия! Взрослый человек из двадцать первого века найдет способ забраться на лошадь».

Осмотрев еще раз весь манеж, я остановил свой взгляд на ограждении. Столбы высотою метра полтора выставлены по периметру манежа через каждые три-четыре шага, между каждой парой столбов закреплены три горизонтальные жердины.

«Даже со второй, — вычислил я на глаз, — легко заберусь на спину лошади!»

Решив это, я тут же начал приводить свой план в исполнение. Подвел коня к изгороди и, глядя в его умные глаза, пообещал неделю приносить ему сладкие яблоки, если он не тронется с места, пока я буду забираться на изгородь.

Оправдывая свое имя, Софос посмотрел на меня так, словно бы произнес: «Я бы и так постоял, но раз уж ты пообещал, то смотри… Никто тебя за язык не тянул!»

Забравшись на вторую жердину ограждения, я перебрался с нее на спину коня, и все то время, пока я лез, Софос с любопытством следил за моими маневрами. Лишь убедившись, что я уверенно уселся на попону, он сделал шаг и потянулся губами к ветке акации.

Я же, очень довольный собой, поднял взгляд на учителя. Тот уже не хмыкал, а внимательно смотрел на меня. Поймав мой самодовольный взгляд, он иронично пожал плечами.

— Конечно, можно и так, но обычно…

Он повел глазами чуть в сторону, и я увидел что-то вроде маленького переносного крылечка из трех ступенек. Как я не заметил его раньше — загадка! Явно же, таких, как фессалиец, способных одним движением запрыгнуть в седло, найдется немного, а для остальных…

Что и говорить, лопухнулся я тогда знатно. В момент мое чувство превосходства человека двадцать первого века опустилось до нуля, но я не стал посыпать голову пеплом.

«В конце концов, задача стояла забраться „в седло“, — быстро успокоил я сам себя, — и я с ней справился. Пусть я пошел не самым простым путем, но это уже другой уровень проблемы!»

Вспомнив прошлое, я иронично улыбнулся.

«Ничего, лопухнуться иногда тоже бывает полезно — сбивает самонадеянность и спесь!»

Взбежав по трапику, запрыгиваю в «седло» и поднимаю голову, мол, я готов. Пелопид неуловимым движением ног направляет своего коня в центр манежа и командует мне:

— Пошел по кругу! Рысью!

Софоса не надо понукать, ему достаточно слова. Говорю «поехали» и чуть сжимаю лошадиный круп коленями. Умнейший конь тут же трогается с места, сходу переходя на рысь.

— Держи спину! — тут же повышает голос Пелопид. — Не ложись на лошадь, держи посадку!

Делаем кругов пять рысью, затем следует команда Пелопида, и мы переходим в галоп. Я уже месяц почти ежедневно занимаюсь этим, и все равно не чувствую себя достаточно уверенно в такие минуты. Пока для меня полнейшая загадка, как можно в момент, когда все силы уходят только на то, чтобы удержаться в седле, еще и стрелять из лука или махать саблей.

Если бы я не видел этого своими глазами, то никогда бы не поверил. Сейчас мой собственный опыт говорит мне, что достичь такого нереально.

Звучит команда Пелопида, и Софос переходит на шаг. После галопа это действительно отдых: можно сесть на задницу и дать отдых гудящим мышцам ног. Отдых длится недолго, ровно столько, сколько необходимо лошади; Пелопид ориентируется только на это. Он бережет коня, а моя усталость его мало волнует.

Софос пошел галопом, и мою левую ногу ожег удар хлыста.

— Держи спину, Геракл! — тут же слышен голос учителя. — Я повторять не буду!

Это я уже знаю: за ним не заржавеет. Нет, он не бьет царского сына открыто, он делает это хитро. Стеганет, вроде бы, коня, но обязательно достанет и всадника. Старые шрамы от его кнута не успевают заживать, как появляются новые.

Он словно бы каждый раз проверяет меня на прочность. Пожалуюсь я или нет? Заплачу, запрошу пощады или нет? Никто, и тем более Пелопид, мне этого не говорил, но я это чувствую. И пока я терплю, этот чертов фессалиец думает, что из меня еще что-то выйдет, а стоит мне хоть раз дать слабину — и все, он поставит на мне крест. Терпи и не жалуйся — таков его девиз обучения, и в этом он похож на Энея. Методы у них одинаковые: все через боль, терпение и страдание. Только так!

Я сам выбрал себе таких учителей и потому не жалуюсь. Раз я собираюсь ставить на кавалерию, то сам должен сидеть в седле как минимум не хуже других, а в идеале — лучше, если не всех, то многих. Про владение мечом и говорить не приходится. В этом времени царь не стоит позади войска, он всегда на острие атаки и ведет своих воинов к победе. Так поступал Великий Александр, так поступает каждый его военачальник, а без этого уважения войска не добиться.

Если я собираюсь вступить с ними в борьбу, то должен соответствовать, иначе о победе можно и не мечтать. С моим старым телом такая концепция была бы невозможна, но раз перенос подарил мне новое, то надо расценивать это как бонус. Пусть оно пока не в лучшей форме, но потенциал у него есть. За месяц тренировок я уже чувствую результат: живот пропал, на мышцах проявился зачаток рельефа, а в руках и ногах я ощущаю приток сил, а самое главное — упорства.

Я уже не валюсь без сил после десятка отжиманий, а довожу счет до тридцати, восстанавливаюсь и снова до тридцати, восстанавливаюсь и снова… И так со всеми мышцами рук и ног! Каждое упражнение — по максимуму и по три подхода, не снижая количества. Поначалу было неимоверно тяжко, но я это уже пережил. Теперь я и восстанавливаюсь намного быстрее, и делаю в разы больше.

Задумавшись, вновь теряю концентрацию, и хлыст учителя напоминает мне об этом.

— Держи спину! — Рычит Пелопид, и кончик его хлыста оставляет очередной кровоподтек на моих лодыжках.

Еще одна команда фессалийца, и Софос переходит на рысь. Я словно сжатая пружина, взгляд уперся в гриву коня, колени работают в такт лошадиному шагу.

Вроде бы все как учили, но старый грек по-прежнему недоволен и раздраженно бурчит.

— Да расслабься ты! Что ты сжался, как суслик! Вцепился в узду, будто она тебя удержит!

Во мне тоже начинает закипать злость.

«Чего ему еще надо⁈ Вроде все делаю, как он же и учил! Если нет, так объясни толком, а не ори на меня!»

Все это я, конечно же, изливаю про себя; выплесни я свое недовольство наружу, и Пелопид попросту уйдет. «Не нравится — ищи себе другого учителя», — скажет он. А этот угрюмый фессалиец — единственный, кто поддался на уговоры Барсины и взялся меня учить. Времена сейчас мутные, и никто не хочет связываться с персидским бастардом. Вдруг новый царь возьмется зачищать поле от конкурентов, а тогда, всем известно, особо разбираться не будут. Сторонник ты врага или просто рядом стоял — неважно, выкосят всех просто на всякий случай.

Софос рысит еще пару кругов, и Пелопид вновь взрывается.

— Ну, не так! Не так! — Он гневно топнул ногой. — Месяц уже с тобой бьюсь, а ты все как кукла неживая!

Щеки Пелопида покрылись гневной краснотой, и он вновь заорал:

— Как ты будешь меч держать, если ты взгляд от гривы оторвать не можешь⁈ Подними голову, смотри на врага!

Он вдруг подхватил то ли палку, то ли обломанное древко дротика и бросил ее мне с криком:

— Лови! Представь, что это твой меч.

Древко летит почти вертикально и брошено с аккуратным расчетом на то, чтобы его смог поймать даже ребенок. Только вот это — левая, неудобная сторона, и подо мной не твердая земля, а бегущая лошадь.

Софос продолжает бежать; вся концентрация моего вестибулярного аппарата уходит на удержание равновесия и амортизацию его шага. В результате я всего лишь на миг перераспределяю внимание на ловлю древка — и все…!

Небо поехало куда-то вбок, а земля устремилась ко мне навстречу! Зажмуриваюсь в ожидании встречи с ней!

Шррр! Песок мягко принимает мое падение, а Софос мудро подбирает задние копыта, чтобы меня не задеть.

Лежу, вытянувшись в полный рост и раскинув руки. Боли нет! Зато в ушах — чей-то звонкий и обидный смех.

«Кто-то смеется надо мной, — в голове появляется первая здравая мысль, — и это не Пелопид!»

Я сомневаюсь, что фессалиец вообще умеет так беззаботно смеяться, да и его сиплый голос мало похож на то, что я слышу. Этот заливистый хохот что-то мне напоминает, но не могу понять что.

Поднимаю голову и вижу ту самую вертлявую девчонку, из-за которой меня тогда отметелили на рынке. Она сидит на жердине ограждения и заливается смехом, глядя на меня.

«Откуда она здесь⁈ Или у меня сотрясение мозга и глюки⁈»

Девчонка продолжает заливисто хохотать, будя в моей душе волну неудержимой злости. Она взрывается ответом на мое прежнее терпение, на обидное падение и вообще на всю несправедливость мира. Эта злость задвигает куда-то взрослого рассудительного человека, будя обиженного ребенка.

Мой рот уже открывается, чтобы выкрикнуть что-нибудь бессмысленное, злое и обидное, но тут надо мной возникает мощная фигура фессалийца.

Закрывая своей патлатой башкой солнце, Пелопид склонился к моему лицу, а его пальцы ощупывающе прошлись по всему телу.

— Цел? — то ли вопросительно, то ли утверждающе, выдавил он наконец. Я на всякий случай кивнул.

Получив от меня утвердительный кивок, Пелопид вдруг изобразил нечто похожее на ободряющую улыбку и кивнул на мою руку.

— Молодец, поймал-таки! Будет из тебя толк!

Выпрямившись, он двинулся к выходу из манежа, а я с удивлением уставился на свою левую руку, все еще сжимающую обломок дротика. Обида и злость сразу куда-то испарились, а в голове осталось только гордое удовлетворение самим собой и последняя фраза старика.

«Будет из тебя толк!» — повторяю про себя и в этот момент реально чувствую себя десятилетним мальчишкой. Не каким-то неизвестным мне Гераклом, а тем парнишкой, каким я был пятьдесят лет назад и которому так не хватало тогда подобных слов поддержки.

Обидное падение, злость, досада, а затем сразу радостная вспышка удовлетворения и уход в воспоминание! От всего навалившегося на меня вдруг накатывает такая обессиливающая волна сентиментальности, что мне хочется навсегда остаться в этом моменте, полном спокойствия и радости.

Это счастливое мгновение так и не превратилось в вечность, потому что его вдруг испортил все тот же писклявый голос.

— Эй, ты что, плачешь⁈

«Блин, только этого не хватало! — провожу пальцами по лицу и чувствую влагу. — Расчувствовался, старый хрыч! Позор! К черту воспоминания, к черту сентиментальность!»

Утерев глаза, поднимаюсь и, не отвечая, сразу же перехожу в атаку.

— Ты что здесь делаешь⁈ Кто тебя пустил⁈

Девчонка фыркает, явно не собираясь мне отвечать, но тут раздается голос Энея.

— Прости, молодой господин, это Арета. Она пришла ко мне. — Он бросил суровый взгляд на девчонку и жестко процедил: — К тому же она уже уходит!

Вижу, как грек вкладывает в девичью ладошку несколько медных монет, и слышу его шепот:

— Передай матери! И скажи, что я зайду, как смогу.

Смотрю на них, и в голове непроизвольно возникают вопросы.

«Он что, ее отец⁈ Уж больно они не похожи!»

Действительно, девчонка чернявая, вся в кудельках, как болонка, нос крупный с горбинкой, губы тонкие. На мой взгляд, настоящая еврейка, а Эней — скорее чистый дориец: чуть волнистые светло-русые волосы и бледно-голубые глаза.

Эмоции уже полностью отступили, и я вновь прежний — рассудительный и хладнокровный шестидесятилетний мужчина с одним лишь маленьким недостатком… У меня тело маленького мальчика!

Я все еще пристально смотрю на эту странную парочку, а девчонка, зажав в руке медные оболы, ожгла меня вызывающим взглядом.

— Чего вылупился⁈

В ее голосе сквозит скрытая обида, желание привлечь внимание и весь комплекс подростковых проблем, которыми так богат голливудский кинематограф. Мне ее немного жаль; жизнь ее, наверняка, очень трудна, но это и все! Это абсолютно чужая мне девочка, чужая жизнь и чужие беды, в которые мне совершенно незачем влезать. Мне не нужны чужие проблемы, мне хватает и своих!

Поэтому я веду себя как взрослый человек и реагирую на агрессию ребенка по-взрослому, то есть холодно и отстраненно.

— У тебя невоспитанная дочь, Эней. Это нехорошо!

Сказав это, разворачиваюсь и направляюсь к выходу, а вслед мне несется растерянный голос грека:

— Да не дочь она мне!

Глава 9

Город Вавилон, конец октября 323 года до н. э

В большой комнате на полу сидит Барсина и держит меня в своих объятиях. Я чувствую, как ее колотит от страха и нервного возбуждения. Рядом, и тоже на полу, растекся Мемнон. По его лицу катятся ручьи пота, хотя в комнате совсем не жарко.

Толстяк потеет от ужаса, и, должен сказать, что его страх воняет очень едко и неприятно.

«Брал бы пример с Гуруша, — мысленно издеваюсь над обоими, — тот от испуга просто коченеет, как мертвый, и ничем не пахнет!»

Мы здесь не одни: зал полон народу, и это, по большей части, женщины и дети. Здесь, в большом зале южного крыла, собрали всех высокопоставленных женщин двора, их слуг, подружек и личных рабов, потому что царский дворец Вавилона в осаде.

Кто осмелился напасть на властителей Ойкумены⁈ Да, свои же и осмелились, кто же еще! Это фалангиты из пехотных лагерей, что во множестве разбросаны вокруг столицы, так ярко проявляют свое недовольство властью регента.

Сил у Пердикки немного, защитить все помещения дворца он не в состоянии, поэтому всех и собрали здесь, в южном крыле. Оно самое удобное для обороны.

Нас привели сюда в числе последних, когда весь зал уже был полон, и выбор был лишь между тем, чтобы стоять или разместиться прямо на полу. Стоять не было сил, и Барсина первой показала пример, усевшись в углу, рядом с узким стрельчатым окном.

Я вообще не понимаю целесообразности этого скопления в одном месте. Если дворец падёт, то вряд ли нескольким бойцам охраны удастся сдержать ворвавшихся фалангитов.

Хотя это я так бурчу по-стариковски. Понятно же, что всех женщин собрали здесь скорее из психологических соображений, чем из военных. На миру и смерть красна, как говорится. Всем вместе не так страшно, и никто не натворит глупостей — например, бросившись бежать.

Стоящий у крохотного оконца Эней повернулся к нам:

— Кажется, отбились!

Там снаружи только что часть восставшей пехоты пыталась прорваться через южные ворота. Охране и дополнительным частям, что Пердикка собрал во дворце, удалось отбросить их назад, но это лишь потому, что основная часть мятежников пока ещё не принимала участия в штурме.

Эней еще раз глянул в узкое окошко и произнес:

— Ждут подкреплений! Скорее всего, общий штурм начнут завтра с рассветом.

На его слова отреагировал только Мемнон.

— Думаешь? — Он боязливо покосился на оконце, словно ждал появления напасти именно оттуда.

Никак не отреагировав на вопрос Мемнона, грек отошел от окна и тоже уселся на пол. После этого в нашем углу установилась полная тишина, нарушаемая лишь сопением Мемнона.

Провожу взглядом по переполненному залу. Больше всего он сейчас смахивает на кадр из фильма о гражданской войне в России: вокзальный зал ожидания, воздух пропитан страхом и повсюду испуганные лица женщин, искаженные ожиданием неизбежного.

Из общей толпы мой взгляд выхватывает только одно спокойное лицо — это Роксана. Она не боится, и совсем не потому, что рядом с ней ее верные бактрийские телохранители. Ее спокойствие обеспечивает совсем другой мужчина; он сейчас, завернутый в пеленку, качается на руках верной рабыни. Это ее новорожденный сын, и она уверена, что сына Великого Александра не посмеет тронуть ни один македонский солдат.

Вновь перевожу взгляд с Роксаны на трясущуюся челюсть Мемнона и думаю о том, что всё началось еще в конце августа, когда Роксана родила здорового мальчика.

Его назвали в честь отца Александром, и на радостях Пердикка закатил роскошный пир. На нем были все ведущие военачальники македонского войска, кто еще оставался в Вавилоне; не было только Мелеагра и Аттала. С этого момента всем стало ясно: это начало открытого противостояния.

Всё шло так, как я когда-то видел в серии фильмов. Обе стороны готовились к вооруженному столкновению, но никому не хватало решимости напасть первым. И Пердикка, и Мелеагр сильно зависели от мнения и настроя своих воинов, и оба знали, что армия не хочет междоусобной войны и откажет в поддержке тому, кто первым начнет бойню.

Пердикка оказался хитрее. Он втайне сговорился с ближайшим сообщником Мелеагра, Атталом. Пообещав отдать ему в жены свою сестру Аталанту, он переманил Аттала на свою сторону. Тот, по всей видимости, не особо упирался и сдал своего товарища с потрохами.

Трагедия произошла двадцать восьмого августа, в день, когда Мелеагр решил воздать почести отцу всех богов Зевсу и испросить его милости для своих дальнейших действий. С отрядом из трехсот самых верных воинов он прибыл в храм Зевса, не зная, что там ему приготовили ловушку.

Аттал предупредил Пердикку о намерении Мелеагра провести жертвоприношение в храме Зевса, и тот решил действовать. Перед ним сразу же встала непростая задача: чтобы справиться с тремя сотнями опытных бойцов и гарантированно победить, нужно противопоставить им не менее пятисот. Подтянуть пять сотен бойцов к определенному месту в городе в определенное время да так, чтобы это осталось в тайне, практически нереально.

Казалось бы, решить такую задачу невозможно. Так думал и Мелеагр со своими ближниками, но решение все-таки нашлось.

Кто-то подсказал Пердикке, или он сам додумался, — я не знаю, но вместо пяти сотен воинов, способных разболтать тайну, он предпочел собрать к храму Зевса три десятка молчаливых боевых слонов. Их погонщики-индусы тоже не отличались разговорчивостью, так что до самого рокового момента Мелеагр и его бойцы даже не догадывались, что попали в западню.

Все случилось, когда Мелеагр с телохранителями вышел из храма после жертвоприношения. Воины ждали его на площади, собравшись плотной толпой перед ступенями храма. В этот момент со всех трех улиц, выходящих на площадь, начали выходить разъяренные слоны.

Воины Мелеагра были вооружены только мечами; ни копий, ни дротиков у них не было, а без них противостоять боевому слону невозможно.

Хотя, если честно, вряд ли стоящей на площади пехоте помогли бы копья и дротики. Слишком большая скученность на слишком ограниченном пространстве. Они были обречены! Слоны почти мгновенно врезались в массу воинов и, зверея от крови, начали крушить тела направо и налево.

Гуруш принес мне слова очевидцев, что крики растоптанных слонами людей были слышны на несколько кварталов вокруг, а кровь и останки тел убирали с площади еще несколько дней.

После той трагедии жители Вавилона еще долго обсуждали греков и македонцев, всякий раз недоумевая:

«И эти люди нас называют варварами…»

Самому Мелеагру удалось избежать страшной участи — быть раздавленным, но спастись от смерти он не сумел. Он успел спрятаться в храме от боевых слонов, но священные стены не остановили убийц, идущих следом.

Каждый житель Эллады знает один непреложный закон: любой человек, попросивший убежища в стенах храма, неприкосновенен. Неважно, кто он: убийца, вор или грабитель, — пока он в храме, он находится под защитой богов.

Пердикка нарушил этот закон и приказал убить прячущегося у алтаря Зевса Мелеагра. С того момента каждый грек в Вавилоне, каждый македонец от Греции до Индии знал: дни Пердикки сочтены. Зевс никогда не прощает святотатства!

Единственный, кто плевать хотел на традиции и веру, был сам Пердикка. За десять лет Великого похода он ограбил столько самых разных храмов, что давно уже потерял страх и веру в неотвратимую кару богов. И, как показало будущее, совершенно напрасно!

После убийства Мелеагра и разгрома его сторонников на короткое время Вавилон замер в предгрозовом затишье. Полтора месяца все было спокойно, пока не пришла весть об убийстве сводной сестры Великого Александра, Кинане, и причастности к этому брата Пердикки, Алкеты.

Эта новость разом взорвала хрупкий мир. В лагерях фалангитов сторонники убитого Мелеагра тут же разнесли слух, что Пердикка убил сестру Великого Александра, дабы помешать ей выдать свою дочь Адею замуж за царя Арридея.

— Он сам хочет жениться на Адее и стать царем! — кричали они. — Мы, воины Великого Александра, обязаны встать на защиту его семьи!

И они встали! Десять тысяч томящихся от безделья пехотинцев пошли на разборки с зарвавшимся, по их мнению, регентом. Они смяли всех, кого Пердикка смог выставить на свою защиту, и загнали их во дворец.

Здесь, за стенами дворца, Пердикке ненадолго удалось остановить продвижение мятежников, но силы были слишком неравны, а укрепления слишком ненадежны, и время, когда толпы взбунтовавшихся солдат ворвутся во дворец, измерялось уже не днями, а часами.

В предчувствии надвигающейся катастрофы все обитатели дворца, от рабов и слуг до их хозяев, спрятались в этой самой дальней зале, надеясь, что при штурме они не попадут под первую волну, когда жадная кровавая пелена затуманивает человеческий разум и захватчики только режут всех подряд, да стараются ухватить как можно больше добычи.

Война на этой земле идет уже очень давно, и многие здесь научены горьким опытом. Если уцелеть в первую волну штурма, то потом будет намного проще остаться в живых. Когда безумие атаки схлынет, победители начнут разбираться, кто есть кто и кто чего заслуживает.

Почти с самого утра мы все сидим в этой комнате тише воды, ниже травы, будто бы реально опасаемся, что мятежники услышат и придут за нами. Вооруженных людей в зале немного. Охрана за дверями, а здесь, кроме бактрийцев Роксаны, с мечом в руке только Эней.

Это, наверное, и к лучшему! Трудно представить оружие в потных ладонях Мемнона или Гуруша. Эти двое скорее поранят себя, чем нанесут кому-либо удар.

Самое неприятное во всей этой катавасии то, что с того момента как мы пришли сюда, «мамочка» схватила меня в охапку и не отпускает. Меня это чертовски утомляет, но и обижать напуганную женщину мне тоже не хочется. Пока я терплю, но чувствую, что уже на пределе и надо как-то выбираться из душащих нежностью объятий Барсины.

Моя голова плотно прижата к ее пышной груди, и две потные упругие дыньки, едва прикрытые тонкой тканью, вздымаются прямо у меня перед глазами. Мой бок прижат к ее горячему животу, и весь я, стиснутый ее руками и ногами, касаюсь… Об этом лучше вообще не думать!

Размышления помогают мне абстрагироваться от глупейшей ситуации и занять себя чем-то более полезным.

«Эней сказал, что к утру будет штурм, и, значит, к утру все будет кончено. — Напрягаю свое серое вещество. — Это более чем странно! В теории так не должно было случиться. В той Истории, которую я знаю, Пердикка должен править еще без малого три года, а раз этого не происходит, значит, история опять меняется из-за моего вторжения!»

По этому поводу я уже пришел к однозначному решению. Если я виноват в наметившемся изменении Истории, то мне это следует и исправлять. Нужно приложить максимум стараний для того, чтобы исправить положение и вернуть события к исходному результату. Другой вопрос, как это сделать, если я десятилетний мальчик, которого стиснула в объятиях «дорогая мамочка».

«Что я знаю про эти события? — в очередной раз начинаю мозговой штурм. — Армия, в основном фалангиты македонского происхождения, проявила недовольство вмешательством регента в наметившийся брачный союз дочери Кинаны и царя Арридея. Пердикка послал своего брата Алкету перехватить отряд Кинаны, едущий в Вавилон. Алкета сделал все, о чем его попросили, но чутка перестарался! Кинана была убита в бою, а вот ее дочь Адея все же захвачена и доставлена в Вавилон к Пердикке!»

В той Истории, что мне известна, Пердикка уступил требованиям армии, и это привело к миру. Он позволил Филиппу Арридею жениться на дочери Кинаны, Адее, и тем самым выбил главный козырь из рук вождей мятежа. Мол, у него и в мыслях не было принуждать Адею к браку с собой! Мол, все слухи о нём ложные, а сам он «весь в белом», никогда не желал насильно породниться с царями и уж тем более не жаждал царской власти. Войско этим удовлетворилось и разошлось по лагерям, а дочь Кинаны стала царицей и получила после свадьбы имя Эвридики.

«Почему он не делает этого сейчас? — спрашиваю сам себя и понимаю, что об этом лучше всего было бы спросить самого Пердикку, но как это сделать⁈ — В любом случае единственный выход — это донести до него правильное решение; возможно, это вправит ему мозги. Возможно и нет, но в любом случае надо попробовать, и сделать это надо как можно скорее, пока не стало слишком поздно!»

Несмотря на вроде бы найденное решение, вопрос, кто сможет открыть глаза Пердикке, по-прежнему остается актуальным. Ведь невозможно пойти и сказать: «Эй, Пердикка, о чём ты думаешь⁈ Тебе не надо уступать мятежникам во всём, отдай им только дочь Кинаны, и всё сразу успокоится».

Даже если представить на миг, что мне удалось добраться до регента, что я отвечу ему на вопросы: «Откуда ты, малец, всё это знаешь⁈ Откуда у тебя такая уверенность⁈ Тебя кто-то подучил⁈ Кто⁈»

Задумываюсь и прихожу к однозначному выводу — это не вариант.

«Пердикка подозрителен до паранойи! Даже если я смогу приемлемо ответить на все его вопросы и он не захочет поспрашивать меня с применением раскаленных щипцов! Даже если он последует моему совету, то все равно я потеряю главное — свою незаметность. Мне уже никогда не удастся вновь уйти в тень. Попав в поле его зрения, я буду всегда находиться под его контролем, и он точно не отпустит меня из Вавилона!»

Здесь, в столице, под прицелом десятков следящих глаз, мне не удастся исполнить задуманное, не говоря уж о том, что это вновь изменение Истории, которое повлечет за собой необратимые последствия.

«Нужен кто-то другой, кого Пердикка обязательно выслушает и кто сможет донести до него спасительное решение. — Еще раз обвожу взглядом переполненный людьми зал и вновь останавливаюсь на Роксане. — Пожалуй, она единственная приемлемая кандидатура».

Если Роксана захочет поговорить, то Пердикка не откажет матери новорожденного царя и обязательно прислушается к ее словам; ссориться с ней ему сейчас совершенно невыгодно.

Дело осталось за малым: убедить Роксану в правильности того шага, что я предлагаю. Тогда она сама пойдет к регенту и сама убедит его пойти на уступки восставшим.

Решив, начинаю действовать! Для начала надо выбраться из объятий «мамочки».

Едва начинаю шевелиться, как слышу испуганный возглас:

— Ты куда, Геракл⁈

— Мне жарко, мама! — начинаю капризным писком. — И я хочу писать!

Слово «мама» мне особенно трудно произносить, но в этот раз без него не обойтись. Барсина неохотно выпускает меня из плена, но не спускает глаз.

— Мемнон, сходи с Гераклом! — она жестко стрельнула глазами в сторону толстяка, и тот сразу же засуетился.

— Да, да, моя госпожа! Я сейчас!

Идти надо на другой конец зала, где за обустроенной на скорую руку ширмой стоит большая керамическая ваза. Время от времени рабы выносят и опорожняют ее где-то в саду.

В моем деле толстяк мне точно не нужен, и я добавляю капризности в голос.

— Нет, я пойду один! Я уж взрослый, мама, и способен сходить по нужде самостоятельно! — Особенно упираю на слово «мама», и Барсина тут же умиляется.

— Мой мальчик! Ты так похож на своего отца! — и уже совсем другим тоном Мемнону: — Да, сиди уж…! Пока ты соберешься…!

Избавившись от опеки, иду через зал, лавируя между сидящими и стоящими дамами, их дворней и тюками с добром. Роксана расположилась в центре зала, и, в отличие от нас, она сидит не на полу, а в кресле. Рядом с ней нянька баюкает куль с младенцем, а вокруг трое свирепых на вид горцев не подпускают к ним никого ближе чем на пару шагов.

Я еще не решил, как мне начать разговор, и просто останавливаюсь рядом с креслом Роксаны. Мое присутствие не остается незамеченным, и, узнав меня, та вскидывает злой взгляд.

— Тебе чего⁈

Делаю вид, что я смущен, но все-таки решаюсь начать.

— Да, я просто… хотел спросить…! Говорят, дела у Пердикки совсем плохи, и завтра мятежники могут ворваться во дворец. Вы слышали?

Роксана морщится; я ее явно раздражаю.

— Тебе что за дело, бастард⁈ — Она не упустила шанса кольнуть меня побольнее, но тут же махнула рукой. — Не слышала, да и неважно! Главное, чтобы этот кошмар поскорее закончился!

Она почти с ненавистью обвела взглядом забитый людьми зал, а я не преминул вставить свое слово.

— Неужели вам не жалко регента⁈ Его же убьют!

— И поделом! — не сдерживает себя Роксана. — Уж слишком много он на себя берет в последнее время! Я и сама смогу стать регентом при своем сыне.

Бешеный нрав бактрийской вдовы уже закипел, и мне остается лишь направить ход ее мыслей в нужное русло.

— Вы будете лучшим регентом маленькому Александру, вот только позволят ли вам это Арридей и его жена⁈

— Какая жена⁈ — тут же отреагировала Роксана. — У полоумного нет жены!

Делаю таинственное лицо.

— Сейчас нет, но когда мятежники победят, будет! Войско хочет, чтобы Арридей женился на дочери Кинаны. — Я многозначительно усмехаюсь. — Тогда у слабоумного царя появится очень умная и амбициозная царица.

— Да, откуда тебе, малявка… — Рот Роксаны зло скривился, но, не договорив, она уставилась на меня испепеляющим взглядом. — Ты что-то знаешь⁈

Вместо ответа я поднимаю глаза на возвышающихся горцев.

— Я подойду? — Встречаю горящий взгляд бактрийки и добавляю, не отводя глаз: — Такие разговоры лучше вести без лишних ушей.

Она молча кивнула, и ее телохранители тут же уступили мне дорогу.

Встав перед разгневанной женщиной, первым делом пытаюсь ее успокоить. Мне не нужна ее истерика, мне нужны ее прагматичность и трезвый расчет.

Поэтому говорю спокойно и тихо, чтобы Роксане приходилось прислушиваться.

— Я слышал, что Пердикка хочет сам жениться на дочери Кинаны и потому упорствует. — Беру паузу, давая ей время подумать, и продолжаю. — Еще говорят, что если такое случится, то всем нам, прямой родне Александра, придется туго. Пердикка сам станет царем, а нас, чтобы не мешались…

Для убедительности провожу большим пальцем по горлу и вижу, что Роксану зацепило.

— В цари он захотел, тварь! — цедит бактрийка и награждает меня горящим взглядом. — Хрен ему! Повесят его за ноги! Мятежники припомнят ему и Мелеагра, и своих товарищей, растоптанных слонами!

— Это да! — соглашаюсь с ней и тут же начинаю сомневаться. — Только для вас такой вариант не лучше.

— Да чтоб тебя! — запутавшись, Роксана зарычала как тигрица. — Что ты опять плетешь⁈ Что не так⁈

Недоуменно развожу руками.

— Я же говорил: дочь Кинаны, Адея! Арридей слабоумен и вам не опасен, а вот когда Адея приберет его к рукам, то тогда…

Бешенство в глазах бактрийки сменилось растерянностью, и она вдруг сразу стала похожа на обычную, не слишком умную, но красивую бабу.

— Так что делать-то⁈ Запутал совсем, сопляк! — она выдохнула это и как-то обессиленно обмякла в кресле.

Вижу, что, несмотря на показную браваду, последние дни дались Роксане нелегко и ее нервная система на грани слома.

Жалеть ее я не собираюсь, но сейчас она мне нужна и в какой-то мере мы даже союзники. Поэтому, чуть нагнувшись к ней, придаю разговору элемент полной конфиденциальности.

— Нам с вами было бы выгодней, если бы на сцене остались и Пердикка, и Адея с Арридеем.

В глазах бактрийки блеснуло понимание, и я добавляю:

— Пусть они разбираются между собой и не мешают вашему сыну расти и становиться сильнее!

Несколько секунд на лице бактрийки читается лихорадочная работа мозга, а затем его портит злая, подозрительная гримаса.

— А тебе, бастард, зачем это нужно⁈

— Мне?!. — изображаю растерянный испуг.

Весь опыт моей предыдущей жизни подсказывает, что в разговоре с такими недалекими и самодовольными людьми не надо тратиться на серьезные аргументы; тут достаточно грубой беззастенчивой лести.

«Она считает себя умной и грозной! — быстро прикидываю про себя. — Наверняка уверена, что в прошлый раз напугала мальца до усрачки. Не стоит ее разочаровывать!»

Пауза затягивается, и в глазах бактрийки нарастает гневная требовательность. Держу ее в напряжении еще пару мгновений и даю ей то, что она ждет.

— Вы не убили меня и мою мать в прошлый раз, потому что вы умная женщина и поняли: я вам не опасен! Я знаю свое место и не мечтаю о царском троне! Это так! Вы мне поверили и потому не убили! А поверят ли другие⁈ Не знаю и не хочу снова испытывать судьбу! Я предпочел бы увидеть на троне вашего сына, а не Арридея или Пердикку.

Губы Роксаны скривились в презрительную ухмылку. Не надо быть провидцем, чтобы понять, что в этот момент она мысленно произнесла: «Слабак!» Всякий, кто не мечтает стать царем и не лезет к трону по головам других, для нее — недостойный внимания червь. Чего, собственно, я и хотел добиться!

Червяк не достоин внимания, но он может быть полезен, и Роксана снисходительно процедила:

— Так что конкретно ты предлагаешь?

«Ну вот мы и подошли к тому, ради чего все и затевалось!» — иронизирую про себя и пригибаюсь к самому ее уху.

— Найдите Пердикку и убедите его объявить о свадьбе Арридея и Адеи. Это выбьет почву из-под ног зачинщиков мятежа, и бунт рассосется сам собой.

— Уверен⁈ — Роксана ожгла меня вопросительным взглядом, и я утвердительно киваю.

— Абсолютно! И более того, пустите слух, что это вы всех примирили. Убьете сразу двух зайцев! Такая новость поднимет ваш авторитет в войске, а Адея будет благодарна вам за помощь. Ну а Пердикка… — тут я изображаю заговорщицкую усмешку. — Вы же сами сказали, черт с ним! Пусть утрется!

Пара мгновений мои слова переваривались в голове Роксаны, а затем она вскинула на меня недобрый взгляд.

— А ты скользкий тип, бастард! Надо будет за тобой приглядывать!

Глава 10

Сатрапия Вавилония, середина ноября 323 года до н. э

Две груженые арбы медленно катятся по пыльной дороге. Чуть впереди них также неторопливо движется еще одна двухколесная повозка. Внешне она мало чем отличается от двух других, пожалуй, лишь резными столбами, на которых закреплен навес. Внутри же различия более кардинальные: тут вместо мешков, сундуков и прочего скарба лежит множество цветных подушек, на которых с максимально возможным в этих условиях комфортом разместились Барсина и Мемнон.

Мне с величайшим трудом удалось избежать этой привилегии. «Мамочка» ни в какую не желала меня слушать и настойчиво пыталась усадить рядом с собой, убеждая, что дорога дальняя и вымотает меня.

Пришлось призвать на помощь весь арсенал воздействия ребенка на любящих родителей и даже применить пару запрещенных приемов. В общем, в неравной борьбе я все-таки вышел победителем и теперь еду верхом на Софосе в голове колонны.

Рядом со мной покачивается в седле Эней; в шаге за нами плетутся пешком Гуруш и Самир. Далее катится повозка с Барсиной, за ней, шлепая в пыли босыми ногами, идут рабыни Петра и Коки. Следом едут две арбы с поклажей, а замыкает наш маленький караван Торсан.

Самир и Торсан — такие же рабы, как и Гуруш, только эти двое родились рабами в семье Барсины и служили еще ее отцу, Артабазу. Потому они в особом доверии и даже вооружены: у каждого из них на поясе висит широкий тесак из сырого железа с деревянной ручкой. Эти двое — и есть вся наша охрана, возглавляет которую, конечно же, Эней.

За те пять месяцев, что Эней живет у нас, «мамочка» настолько прониклась к нему доверием, что Мемнон даже начал ревновать. Всякий раз, когда она спрашивает совета у грека, он начинает недовольно сопеть и фыркать. Барсина, естественно, не обращает на него никакого внимания, что, наверное, ранит утончённую душу толстяка.

Сколько бы Мемнон ни фыркал и ни возмущался, в душе он понимает, что не в состоянии выполнить и десятой доли той работы, что тащит на себе однорукий грек. Понимает и потому лишь демонстрирует недовольство, чем реально таковое испытывает.

Кроме того, что Эней возглавляет нашу охрану, он еще тянет на себе все организационные вопросы, связанные с поездкой: где встать на ночлег, чем кормить лошадей, как сохранить обоз и прочее… В общем, все валится на грека, и он безропотно со всем справляется. Его спокойный, до непробиваемости, нрав действует на Барсину положительно, вселяя в ее нервную и вечно сомневающуюся натуру чуточку спокойствия.

Особенно она оценила надежность грека во время мятежа. Без всяких просьб и приказов он взял на себя всю заботу о нашем семействе, включая Гуруша, Мемнона и прочих рабов. На несколько дней вся жизнь дворца перевернулась с ног на голову, и обычно самые простые вопросы — еда, вода и прочее — вдруг встали неразрешимой проблемой.

Эней все решил, обо всем позаботился, и мы не знали голода и жажды в те тяжелые дни сидения в общей зале. Еще он вооружил тесаками Самира и Торсана, для коих в одночасье стал непререкаемым авторитетом. Вид троих вооруженных людей, стоящих на защите ее семьи, успокаивал Барсину, более склонную к чувственной сиюминутной оценке, чем к серьезному анализу.

В общем после мятежа статус Энея как-то самопроизвольно повысился. Из моего учителя и телохранителя он в одночасье превратился в главного администратора, советника и охранника всего семейства.

Кстати, как я и предполагал, после моих поправок рельсы Истории вернулись на круги своя. Роксана убедила Пердикку поступиться малым, чтобы сохранить главное. Тот, будучи человеком не глупым, согласился с доводами разума, тем более что Кинана была не единственной царской сестрой и возможности для маневра у него оставались.

Пердикка обратился с речью к мятежному войску и объявил о свадьбе Адеи и Арридея. Затем вывел их за руки и под довольные крики тысяч воинов благословил на брак. Тут же он объявил амнистию всем, кто, пусть и противозаконно, но выступил на защиту царской семьи, и тем погасил едва разгоревшееся пламя мятежа.

Войско враз успокоилось, и воины, еще недавно истово желавшие ему смерти, с тем же энтузиазмом восславили его и разошлись по своим лагерям. Уже через час после выступления Пердикки только мусор у дворцовых стен да черные пятна кострищ напоминали о еще недавно бушующих страстях.

Через неделю после этих событий Барсина испросила позволения отъехать в Пергам, где у нашей семьи есть дом и поместье. Пердикка, еще будучи под впечатлением того, как ловко он выбрался из очередной заварухи, был в хорошем настроении и пошел ей навстречу. У него как раз начались очередные проблемы с деньгами, и просьба Барсины пришлась, можно сказать, ко двору.

«Персидская наложница и ее байстрюк не опасны, — примерно так рассудил он, — они уже вне игры! Пусть едут, здесь они только мешаются под ногами да постоянно требуют денег! Пусть убираются, глядишь, лишних ртов станет меньше!»

Еще неделя ушла на сборы, и вот сегодня с утра мы тронулись в путь. Дорога предстоит неблизкая. По меркам двадцать первого века, надо пересечь три страны: Ирак, Сирию, Турцию и выйти к побережью Эгейского моря. Это больше двух тысяч километров! Ведь Пергам, насколько я помню, находится чуть южнее турецкого пролива Дарданеллы.

Сейчас, мерно покачиваясь в седле, я вдруг впервые задумался о том, сколько же займет времени наше путешествие.

«Учитывая допотопный и вечно ломающийся транспорт, — я обернулся назад и еще раз оценил надрывно скрипящие повозки, их пассажиров и понуро шагающих мулов, — а также отсутствие сменных лошадей, непривычность Барсины к длительным путешествиям и всевозможные другие задержки, не следует рассчитывать, что в среднем удастся проходить больше, чем десять-пятнадцать километров в сутки».

Быстро делю в уме километры на скорость и прихожу к ошарашивающему результату: путешествие займет не менее полугода! К тому же надо учитывать, что постоянно двигаться в течение шести месяцев нереально и время от времени нужен будет более длительный отдых, чем просто ночевка. Это означает, что заряжаться надо на год, не меньше.

До этого я не задумывался об этом, и сейчас даже расстроился. Конечно же, я представлял, что путешествие займет время, что мерить расстояние надо не часами, не сутками, а месяцами, но все равно цифра неприятно впечатлила. Согласитесь, что даже двенадцать месяцев звучит куда безобиднее, чем целый год!

«А что, даже неплохо, — мысленно пытаюсь сменить негативный настрой и взглянуть на все с позитивной стороны, — когда приедем в Пергам, мое тело на целый год будет больше соответствовать моему возрасту!»

Ирония помогла, и я даже улыбнулся, подумав об этом.

«Действительно, какая тебе разница — сидеть в четырех стенах или куда-то ехать? В пути куда больше шансов остаться в живых, чем во дворце! А каждый прожитый в этом мире день приносит тебе новый опыт и помогает примириться как с непривычным телом, так и с суровыми условиями! Время работает на тебя, так что живи и радуйся!»

Остановившись на этой позитивной мысли, я совсем расслабился и заерзал, поудобнее устраивая свою задницу на спине Софоса. В этот момент замечаю маленькую фигуру, бредущую по обочине дороги. Тощие босые ноги, грязный хитон, из-под головного платка выбиваются завитки черных кудрявых волос.

«Кого-то она мне напоминает?» — напрягаю память. И в этот момент фигура оборачивается и радостно-удивленно восклицает:

— Эней?

Перевожу взгляд на своего телохранителя и вижу на его лице такое же искреннее недоумение.

— Арета⁈

Грек явно не ожидал увидеть девчонку здесь, на дороге, так далеко за городом. После первых мгновений растерянности он озабоченно хмурит брови.

— Ты почему здесь⁈ Где Феба?

На этот вопрос в девичьих глазах мгновенно собирается еле сдерживаемая слеза, а в голосе звучит еще не пережитое горе.

— Мама умерла!

Пока я не знаю, как мне на все это реагировать, и просто смотрю, как Эней спрыгнул на землю, а девчонка, уже не сдерживаясь, бросилась к нему в объятия.

Во всей этой сцене, кроме жалости к бедному, потерявшему мать ребенку, я почему-то испытываю ощущение грядущих неприятностей. Не то чтобы у меня были предубеждения против этой девочки, но мое сознание автоматически ассоциирует ее с проблемами, и есть отчего! Предыдущие встречи с ней не оставили у меня приятных воспоминаний.

Сквозь всхлипывания до меня долетает рассказ, из которого выходит, что местный сутенер забрал Арету у матери за долги, а та попыталась помешать и получила сильный удар в живот, от которого скончалась. Девчонка в отместку подожгла дом сутенера и сбежала. Понятно, что теперь оставаться в Вавилоне она не могла и потому вот идет куда глаза глядят, лишь бы подальше от города.

Чем дольше я слушаю, тем ощущение грядущих неприятностей становится все явственней, и я уже начинаю понимать, в чем дело.

«Кажется, сейчас я лишусь своего единственного стоящего защитника и учителя! — Оцениваю взглядом напряженную фигуру Энея и его замерший напряженно-заботливый взгляд. — Уж не знаю, кем эта девочка ему приходится, но он ее точно здесь не бросит! Тогда что получается⁈ Либо он берет ее с собой, то бишь с нами, либо остается с ней. Чтобы взять с собой, надо просить Барсину, а просить он в принципе не умеет. Во-первых, слишком гордый, а во-вторых, тогда ему надо будет за эту девку поручиться, а может ли он это сделать⁈ Ведь он знает, кто эта девчонка и чем дышит! По первому знакомству — малолетняя проститутка, воровка, член уличной банды! Как говорится, клейма ставить некуда!»

Все эти рассуждения крутятся в моей голове, пока я смотрю на застывшую спину грека. Мне уже ясно, что он думает примерно так же и предпочтет оставить службу, чем бросит беднягу на дороге или поручится за нее перед Барсиной. Он слишком хорошо знает эту малолетнюю воровку, чтобы ручаться за нее, а бросаться попусту словами Эней не привык.

Мне, если честно, совсем не хочется расставаться с Энеем, да и не только мне! Вся моя новоявленная семейка уже настолько привыкла к нему, что всем, включая Барсину, сегодня даже трудно представить, как мы вообще раньше обходились без него. К тому же найти в пути нового учителя фехтования невозможно, а ведь я только-только начал делать успехи. Уйдет Эней, и я потеряю целый год!

«Нет! Энея отпускать нельзя! — Делаю однозначный вывод и вижу, как тот поворачивается ко мне и уже открывает рот, чтобы сказать: „Прости, юный господин, но злой рок вынуждает меня расторгнуть наш договор!“»

Опережаю его на долю мгновения и, обернувшись, кричу Барсине, нажимая на требовательно-капризную ноту:

— Мама! Это девочка потеряла свою мать и совсем одна! Давай возьмем ее с собой!

Краем глаза вижу, как грек пытается возразить, и бросаю ему резко и совсем другим тоном:

— Ты хочешь, чтобы она нищенствовала и продавала себя за деньги⁈

Тот несколько ошарашенно мотает головой, и я затыкаю ему рот:

— Тогда молчи!

Наш стремительный диалог прошел для Барсины незамеченным. Она была раздражена с самого утра и занята только собой и своим недовольством всем человечеством.

На мой возглас она приподнялась на подушках и, глянув вниз на девчонку, брезгливо поджала губы.

— Страшна-то, господи, как! У нее, поди, и вшей полно! — «Мамочка» подняла на меня просительный взгляд. — Геракл, мой дорогой, может, давай дадим ей пару оболов, и пусть идет куда шла!

Вижу, как у девчонки зло затвердели скулы, а Эней сильнее сжал ей руку.

«Как я и думал, — оцениваю свое наблюдение, — девчонка несдержанная и своевольная. Хапну я еще с ней горя!»

Моя нужда в Энее перевешивает все остальные риски, и на слова Барсины я молча разворачиваю коня и подъезжаю к ее повозке.

Свесившись с седла, шепчу ей прямо в ухо.

— Эта девчонка — незаконная дочь Энея! Если мы не возьмем ее с собой, то он уйдет, а мы останемся без охраны!

Что такое незаконнорожденный ребенок, Барсина знает не понаслышке. Это сразу делает грязную нищенку почти соратницей по несчастью, а мои слова про Энея окончательно меняют ее решение.

Ее взгляд оценивающе прошелся по лицу девчонки, затем остановился на греке. Разительная разница между ними заставила ее недоуменно хмыкнуть, а затем она милостиво махнула рукой.

— Ладно, пусть нищенка остается! — процедила она и обернулась к стоящей у повозки рабыне. — Только, ради всех богов, Петра, отмой ее и найди ей какое-нибудь дело!

В ответ та склонила голову в почтительном поклоне, а я довольно повернул Софоса обратно.

Подъехав к все еще стоящему в нерешительности Энею, вижу на его лице растерянное непонимание. Все произошло так быстро, что в его голове еще не успело сформироваться окончательное решение.

Заговорщицки подмигиваю ему правым глазом.

— Можешь не благодарить! — улыбнувшись, проезжаю мимо, оставляю ему только одну возможность — последовать за мной!

* * *

Сижу на ступеньке крыльца и, закрыв глаза, пытаюсь уцепиться за последние мгновения сна. Мимо меня из дома во двор и обратно непрестанно шуршат суетливые шаги и звучат приглушенные голоса — это наш маленький караван готовится покинуть место ночевки.

Женщины снуют туда-сюда, вынося поклажу из дома, а мужчины грузят ее на повозки. Среди общей суеты выделяются командный бас Энея, нервное ржание лошадей и заливистый лай собак. Все это звучит где-то далеко, за пределами моего сна, и нисколько меня не тревожит. Я знаю: пока не позвали, можно ухватить еще пару мгновений и поспать.

Это очередное утро еще одного дня пути. Прошло всего пара недель, как мы покинули Вавилон, а кажется, что я всю жизнь только и делаю, что куда-то еду. Все вошло в привычную будничную колею, где каждый новый день абсолютно похож на предыдущий.

Единственным плюсом в этой рутине можно считать то, что наконец-то прошла одуряющая усталость первых дней. Та усталость, когда с утра ноги и руки вообще отказывались служить, когда я, стиснув зубы, заставлял себя через силу забираться в седло. Когда каждый новый рассвет начинался с отчаянной борьбы с самим собой, где всякая клетка моего ноющего тела умоляла оставить выматывающую лошадиную спину и переместиться на мягкие подушки в мамочкиной повозке.

Я клял себя за несговорчивость, ругал самыми последними словами за глупость, но каждое утро под одобрительный взгляд Энея упорно лез на лошадь. Эта мука длилась дней десять, а потом в какое-то утро я проснулся и не почувствовал обычной ноющей боли измотанных мышц. За утренней суетой я даже не понял этого, а оценил уже позже, сидя в седле.

«Кажется, твое хилое тело наконец-то приспособилось и теперь перестанет кошмарить тебя по утрам!» — мысленно поздравил я самого себя.

Единственно, с чем мой юный организм до сих пор наотрез отказывается мириться, — это подъем с восходом солнца. Я по-прежнему тяну до последнего, желая урвать хотя бы еще одно драгоценное мгновение сна.

Вот и сейчас, сквозь сон, я слышу руководящий голос Энея, тяжелые шаги Самира и Торсана, суетливую поступь Петры и бодрый скок Ареты. Они собирают наш маленький караван к еще одному дню бесконечной дороги.

Девчонка, надо сказать, влилась в наш «дружный и сплоченный» коллектив без особых проблем. Петра взяла над ней шефство, гоняя ее по всяким мелким поручениям. Та воспринимала все как должное, не огрызалась, не спорила и вообще вела себя как пай-девочка. Ее прошлые наклонности и привычки никак не проявлялись, и я уже начал подумывать, что мои опасения были напрасны.

Сквозь полудрему слышу голос Энея.

— Арета, сходи позови госпожу! Скажи, мы готовы выезжать!

Девчонка умчалась в дом, и это значит, что и мне пора вставать. Собравшись с силами, распахиваю глаза и резко поднимаюсь. Тут главное — не дать себе шанса отыграть назад.

Бреду к «оседланному» Софосу, пытаясь на ходу прогнать остатки сна. Под ногами утоптанная земля большого двора. Это поместье Ойкос. Обычно мы предпочитаем останавливаться на ночь в таких поместьях. В них больше места и комфорта, чем в деревенских домах.

Хозяева этих вилл чаще всего отсутствуют, и Эней договаривается о ночлеге с эпитропом, то бишь с управляющим. Это обычная практика нынешних времен: и путнику хорошо, и управляющему пара оболов лишними не будут!

В противном случае остается ночевка под открытым небом, ведь постоялые дворы нынче редкость. Они есть только в крупных городах, а между ними — огромные пустынные пространства с редкими оазисами таких вот поместий или деревень.

По ходу бросаю взгляд в сторону и вижу у амбара мрачного бородатого мужика, беззастенчиво пялящегося на нас. Это местный эргастерий — старший надсмотрщик за рабами. Пытаюсь вспомнить, как вчера его представил управляющий, и с удовлетворением отмечаю, что память меня еще не подводит.

«Парменид! — довольный собой, повторяю еще раз. — Надсмотрщик за рабами, Парменид!»

Взгляд у этого надсмотрщика неприятный, но, с другой стороны, а какой еще может быть взгляд у смотрителя за рабами? Подумав так, иронично усмехаюсь и выбрасываю эти мысли из головы.

Подхожу к своему коню и натыкаюсь на стоящего рядом Гуруша. Тот пытается изобразить радушную улыбку, но на его бледном лице она больше похожа на гримасу мертвеца.

— Доброе утро, юный господин! — щерится он редкими зубами и складывает ладони лодочкой.

— Доброе, Гуруш! — сквозь сон цежу я и ставлю свою сандалию на выставленные руки.

Рывок, и я уже в седле. Софос — конь высокий, и без такой помощи мне на него не забраться. Здесь, в отличие от манежа, нет специальных ступенек, а искать каждый раз что-нибудь подручное очень неудобно. Поэтому еще в самом начале пути Эней решил проблему кардинально и просто. Подставив мне свою ладонь и усадив в «седло», он тыкнул пальцем в Гуруша:

— Отныне ты будешь делать это! Назначаю тебя «стремянным» юного господина!

Надо сказать, Гурушу новая должность очень понравилась. С первых дней дороги его тяготила и пугала собственная бесполезность. В пути он перестал быть нужным, отпала нужда в его талантах. Сплетни дворни мне были неинтересны, а собирать другие новости ему было просто негде. Во всех остальных хозяйственных делах он совершенно никчемен и лишь мешался под ногами, где его постоянно шпыняли и бранили. Помня желание Барсины его продать, Гуруш совсем было поник, но новое назначение вернуло его к жизни. Теперь у него было дело! Стоило мне сойти с коня, как он тут же прилипал к Софосу и не отходил от него, пока вновь не закидывал меня к нему на спину.

Вижу, что наш караван уже выстроился, готовый тронуться в путь. Ждем только мамочку.

Вот она появилась в дверях дома, неспешно прошла через двор к повозке. Здесь Самир с Торсаном буквально занесли ее на арбу, и, устроившись там поудобнее, она махнула Энею рукой: поехали!

Тот сразу же тронул своего коня, я — за ним, а следом и весь наш крохотный караван втянулся в ворота поместья.

Глава 11

Сатрапия Вавилония, середина ноября 323 года до н. э

По ощущениям, прошло не больше часа пути, когда Эней повернулся назад и озабоченно нахмурил брови. Я оглянулся вслед за ним и увидел на горизонте облако пыли.

Тут даже мне ничего объяснять не надо. Там позади несколько всадников гнали коней во весь опор. Только скачущая галопом лошадь поднимает столб пыли, а судя по размеру этого столба, там точно не одна.

— Погоня? — негромко, чтобы не услышали остальные, спрашиваю я Энея, и тот награждает меня напряженным взглядом.

— Посмотрим!

В его тоне я слышу молчаливое осуждение. Он словно бы говорит мне, мол, ты, конечно, ребенок, но, прежде чем задавать идиотские вопросы, дай труд себе подумать.

Грек, конечно же, прав, и спрашивать тут не о чем. То, что это погоня, ясно как божий день! Простой путник, идущий сам по себе или в караване, не будет гнать лошадей по такой жаре, да еще посреди безводной равнины. Нет, люди, решившиеся на длинный переход, спешить не будут. Такое может позволить себе только царский гонец, но он был бы один, а тут, явно, скачет группа.

На пустынной дороге у такой скачущей во весь опор команды может быть только одна цель — догнать нас!

Продумав все это про себя, вновь спрашиваю Энея:

— Что будем делать?

В ответ получаю тот же самый ответ:

— Посмотрим!

Сказав это, грек тронул коня и, как ни в чем не бывало, продолжил путь.

Оправдывая свое имя, Софос самостоятельно двинулся вслед за греком, и я понимаю, что они правы. Пока не ясно, сколько людей нас преследуют и зачем; забивать себе голову бесполезными вопросами глупо.

«Может, они вообще не по нашу душу! — успокаиваю я себя и настраиваюсь на позитивный лад. — Мало ли кто тут может торопиться по своим делам!»

Прошло еще примерно около часа, прежде чем нас нагнали пятеро вооруженных всадников. Они даже не успели остановиться и ничего сказать, а я уже понял, что опасения мои были не напрасны. В главаре этой пятерки я узнал того самого бородатого Парменида, надсмотрщика за рабами из поместья.

Пропылив мимо нашего каравана, всадники остановились на дороге, преграждая нам путь. Оценив эту пятерку прищуренным взглядом, Эней придержал своего коня, а вслед за ним остановились и все остальные.

Из повозки сразу же донесся встревоженно-возмущенный голос Барсины:

— Кто эти люди⁈ Как они смеют⁈ — Она приподнялась на подушках, чтобы ее было видно. — Да знаете ли вы, кому заступили дорогу⁈

Преследователи не обратили никакого внимания на слова Барсины, а вот на вопрос Энея — что вам нужно, — их главарь выехал вперед.

— Нехорошо вы поступаете! — На его лице заиграла кривая усмешка. — Нехорошо! Эпитроп Халид дал вам приют и кров на ночь, а чем вы его отблагодарили⁈ Украли ценную вещь!

Эней еще больше нахмурился и процедил, не спуская глаз с главаря:

— Что за вещь?

— Бронзовая статуэтка Афродиты, — бородач раздвинул ладони, показывая размер. — Маленькая такая!

Ощерясь, главарь замолчал, ожидая от грека оправданий, но Эней спешить со словами не стал. Вижу, как он мастерски держит паузу, спокойно встречая требовательно-наглый взгляд эргастерия, и эта его неторопливая уверенность заставляет того нервничать.

Внезапно в эту борьбу взглядов вмешалась Барсина. Разнервничавшись и раскрасневшись, она выкрикнула из своей повозки:

— Мы ничего у вас не крали, но чёрт с вами…! Сколько стоит эта ваша статуэтка, я заплачу⁈

По тому, как надменно скривились губы бородача, понимаю, что именно такой реакции он и ждал. И весь этот демонстративный налёт устроен именно из-за этого.

«Что-то мне это напоминает! — пытаюсь я иронией унять нервную дрожь. — Всё как там, на базаре, только вместо пацанов — бородатые мужики, а вместо живой нахальной девки — холодная бронзовая Афродита!»

Эргастерий удовлетворённо перевёл взгляд на Барсину.

— Это очень дорогая вещь. — Он неторопливо снял овчинную шапку и утёр выбритую налысо голову. — Очень! Хозяева заплатили за неё тысячу драхм серебром.

Цифра астрономическая и только подтверждает мой вывод, что это — чистой воды грабёж и никакой статуэтки не было вообще.

Названная сумма произвела впечатление и на Барсину.

— Вы с ума сошли! — даже не думая сдерживаться, вскричала она. — За тысячу драхм можно купить всё ваше поместье вместе с вами, дурачье деревенское!

Барсина еще не поняла, насколько всё серьезно, и не стесняется в выражениях.

Вижу, как на её оскорбления в глазах бородача промелькнула ледяная безжалостная искра, и мне уже ясно, что нас не собираются оставлять в живых. Сумма специально названа такой высокой. В случае отказа это послужит поводом для начала резни, а в случае попытки откупиться они увидят, где мы прячем деньги.

«Дело пахнет керосином!» — вспыхивает в голове испуганная мысль, и я быстро прохожусь глазами по фигурам грабителей.

Все — рослые, здоровенные мужики; у каждого на поясе широкий тесак, наподобие тех, что носят наши Самир и Торсан. Брони и шлемов, к счастью, нет! На слегка заплывших жирком волосатых телах — лишь грязные хитоны, подвязанные обыкновенной верёвкой.

Из всей банды выделяется только сам эргастерий. У него чистая, даже я бы сказал, выглаженная одежда, широкий кожаный пояс с бронзовыми бляхами, а вместо тесака — ножны с армейским обоюдоострым мечом.

«Все пятеро привычны убивать, — читаю это по сально-предвкушающему выражению их лиц, явно не обременённых интеллектом. — Положат нас всех, и ни у кого из них ничего не ёкнет в душе!»

Барсина разошлась не на шутку, кроя грабителей почём зря, и их главарю это, наконец, надоело.

— Заткнись, сука! — Он зло рявкнул на неё, и та в момент осеклась.

С ней никогда и никто так не разговаривал, и подобная откровенная грубость разом прояснила ей мозги, и она поняла, к какой развязке движется дело. Мгновенно навалившийся страх, как обычно, загнал её в состояние полного ступора, а главарь Парменид осклабился и ещё раз с удовольствием повторил:

— Заткнись, сука, или я тебе брюхо вспорю!

Этот рык главаря послужил сигналом, и его приспешники, скатившись с седел, мгновенно разоружили наших оторопевших рабов. Они оттеснили их вместе со старой Петрой в сторону, а затем грубо вытащили из повозки Мемнона и пинками загнали его и Гуруша к остальным.

После этого Парменид повернулся к нам:

— А тебе, однорукий, что, особое приглашение нужно⁈ — Он зло стиснул зубы и положил ладонь на эфес меча. — Оружие на землю и сам слезай с лошади! Живо!

Мой взгляд метнулся к Энею — что делать? — и тот едва заметно кивнул, мол, подчиняйся.

Сползаю на землю, и меня тут же хватает за ворот чья-то жесткая рука и волочет в общую кучу.

Отсюда вижу, как Эней снял пояс с мечом и бросил на землю. Едва ножны упали в пыль, как грека тут же стянули с коня и, наградив парой ударов ногами, оттащили к нам. Женщин отделили от общей группы, и по тем взглядам, что бросают на них грабители, мне абсолютно ясно, что эти пятеро хотят не просто ограбить нас и убить, но прежде изнасиловать наших женщин.

Во мне всё кипит от негодования и собственного бессилия. Что может десятилетний ребёнок против пятерых здоровенных мужиков⁈ Вся надежда на Энея и Самира с Торсаном, но двое последних стоят, опустив глаза, а у грека на лице полная невозмутимость, словно бы вообще ничего страшного не происходит.

Двое из пятерых грабителей стоят напротив, наставив на нас свои тесаки, а трое других уже решили заняться «делом». Видать, уж больно невтерпёж!

Тот, что помельче, завалил Коки прямо на землю, а второй, здоровый как бык, схватил Арету за руку. У здоровяка сразу не заладилось, и пять тонких девичьих пальцев с грязными обкусанными ногтями впились ему в щёку, оставляя ярко-кровавый след.

— Ай, тварь! — Тыльная сторона мужской ладони наотмашь ударила Арету, опрокидывая ту под колёса повозки.

Этот удар вызвал радостную реакцию у подельников.

— Вжарь ей, Пифон! — загоготали двое их охранников. — Вжарь, а мы потом ещё добавим!

Под общий довольный гам Парменид протянул руку к Барсине, всё ещё сидящей в повозке.

— Какая ты холёная! — На его роже расплылась сальная усмешка. — Иди ко мне, я тебя приголублю!

С ужасом на лице Барсина забилась в противоположный угол.

— Не трожь меня, урод! — истерично завопила она, своим криком заводя насильника ещё пуще.

— Я тебе покажу, кто здесь урод! — зарычал Парменид и, вытащив нож, полез в повозку. — Я тебе сейчас всю рожу разрисую, тогда посмотрим, кто тут урод!

Один из стражей тут же повернулся в ту сторону.

— Подожди, Парменид, нам оставь! — заорал он обеспокоенно. — Потом порежешь!

Взгляд второго тоже направлен не на нас. Он полностью отвернулся и, пуская слюну, смотрит на задранный хитон Коки и её раздвинутые голые ноги.

В этот момент я краем глаза ловлю движение Энея. Его ступня резко бьёт слюнявого под колено, и, вскинув руки, тот валится на землю.

Всё как в замедленной съёмке! Медленно падающее тело, выпученные от ужаса глаза. Медленно падающее тело, выпученные от ужаса глаза. Рука с тесаком неестественно вскинута вверх. Затем, словно в кадр добавили скорости, — это выверенное движение грека перехватывает руку с оружием.

Хруст вывернутого сустава — и тесак уже у грека. Ещё миг, и грабитель валится на каменистую землю, а из перерезанного горла хлещет кровавый поток.

Его напарник успевает лишь развернуться и вылупить изумлённые глаза, когда удар тесака вспарывает ему брюхо.

Кишки вываливаются наружу, и предсмертный хрип оглашает пустыню. Трое оставшихся насильников разом разворачиваются на крик. Ближе всех тот, кто навалился на Коки, — его голая задница белеет между смуглых ног девушки.

Он пытается вскочить, но женские руки, ещё мгновение назад отчаянно упиравшиеся ему в грудь, неожиданно обвиваются вокруг шеи.

— Куда же ты, милый! — шепчет Коки, и её лицо искривляется маской жгучей ненависти. — Сдохни!

Потеряв долю секунды, насильник разрывает эти «любовные узы», но уже поздно. Тесак грека опускается ему на голову. Трещит налысо выбритый череп, кровища рекой заливает лежащую под ним девушку, а Эней уже рванулся к следующему.

Это тот здоровяк, что врезал Арете по лицу. Он успел подняться и, чуть присев в стойке, выставил своё оружие вперёд. Его начальник, Парменид, тоже оставил свою жертву и рванул было на помощь подельнику, но, запутавшись в подушках, упал и упустил драгоценные мгновения.

Я видел Энея в драке на рынке, видел, как учитель дрался на песке ристалища, и вот теперь могу оценить его в настоящем бою.

Здоровяк с расцарапанной мордой явно умеет держать меч. Он не ждёт нападения и атакует сам. Один замах, второй…! Эней держит дистанцию, уклоняясь от ударов. Надсмотрщик ярится, скалясь во весь рот.

— Что, гадёныш, страшно⁈ — Он всё больше и больше верит в свои силы и рвётся покончить с противником.

Ложный замах и атака с яростным криком:

— Сдохни, однорукий!

От такого удара уже не увернуться, и Эней принимает его на свой тесак. Железо высекло искру о железо, две силы упёрлись друг в друга! Кто в этот миг уступит, тот и проиграл.

Заскрежетав зубами, расцарапанный здоровяк надавил всем телом. Он словно гора навис над греком, и в этот момент я вижу, что Парменид выбрался-таки из плена подушек и спрыгнул с повозки. Ещё миг — и он ударит Энею в спину!

Думать тут некогда! В памяти, как вспышка, проносится кадр из далёкого детства. Я с другом против парня постарше из соседнего двора. Он уверен в своём превосходстве и ведёт себя вызывающе, но у нас своя техника. Мой друг кидается ему сзади под ноги, а я толкаю спереди. Крепыш падает на спину, а мы бросаемся на него сверху и молотим изо всех сил!

Из этой вспышки воспоминаний в сознании остаётся только одно: маленький и слабый может остановить большого и сильного, если…!

Это оформляется в мозгу как разумная мысль, когда я уже лечу в ноги Пармениду. Волосатая нога в тяжёлой сандалии врезается мне в бок, и вся масса огромной фигуры по инерции валится через меня на землю. Рука надсмотрщика до последнего держится за меч и не успевает амортизировать падение тела. Грузная масса опрокидывается в дорожную пыль, и широкий нос с бородатой харей принимают на себя всю тяжесть падения.

Под победный грохот достаётся и мне. Ноги Парменида рушатся на меня, как два огромных бревна. Прилетает по уху, по рёбрам, но я на таком адреналине, что не чувствую боли. Сжавшись в калач, вижу, что Эней воспользовался подаренными ему мгновениями.

Нога грека ударила нависшему горой здоровяку прямо в кость голени, и тот на миг обмяк от боли. Этого хватило! Эней отбросил оружие противника, и в ту же секунду его тесак прошёлся по животу грабителя, распарывая его, как набитый мешок.

Бум, бум, бум…! Грохочет сердце в моей груди, а пришедший в себя Парменид уже пытается вскочить на ноги. Его волосатые лодыжки прямо надо мной, и я хватаю одну из них и вцепляюсь в неё руками и зубами. Впиваюсь как собака, по-настоящему, до вкуса крови и мяса.

— Аааа! — ревёт надо мной живая гора, и гигантская рука клещами стискивает мою шею. Чувствую, как бессильно разжимаются мои зубы, и рот отчаянно хватает исчезающий воздух.

Чудовищная сила поднимает меня над землёй и бросает куда-то в дорожную пыль. Руки, ноги — всё в кучу! Полотно дороги летит мне навстречу, моё тело кубарем катится по каменисто-песчаной земле и… Темнота!

Прихожу в себя под заливистый плач Барсины и её надрывный крик:

— Геракл, сыночек! Очнись! — Зажав мою голову, она качается вместе с ней так, что меня сразу же начинает тошнить.

К моей радости, увидев мои открывшиеся глаза, она перестаёт качаться, оглашая весь мир радостным воплем:

— Очнулся! Хвала вам, всемилостивейшие боги! Очнулся!

Надо мной тут же склоняются лица Энея и Мемнона, за ними толпятся остальные, и я вижу их радостные улыбки. Меня до слёз пробирает написанное на лицах всеобщее счастье, и, чтобы не впасть в излишнюю сентиментальность, я нахожу спасение в иронии.

«В этой умилительной картине для полного комплекта не хватает только морды моего коня!» — бормочу про себя и, словно услышав меня, огромная голова Софоса просунулась между человеческими лицами.

Влажные добрые глаза лошади смотрят мягко и ободряюще, а его мягкие губы тянутся ко мне под всеобщий радостный смех и крики:

— Гляди-ка, и коняка тоже… Вот ведь умняшная скотина!

Пошевелившись, ощущаю свои руки и ноги. Немного саднят многочисленные ссадины, но в целом всё в порядке: руки-ноги на месте и функционируют исправно.

Голова тоже приходит в норму, и я делаю попытку выбраться из цепких объятий «мамочки».

Та тут же начинает на меня шикать:

— Тихо, тихо, тихо…! Геракл, полежи ещё! Не торопись, ты пока слишком слаб! — Она вновь начала меня качать, и это уже всё, перебор!

Отвожу её руки и приподнимаюсь. Немного мутит, но я всё-таки встаю на ноги. Чутка покачивает, но, в принципе, терпимо. Оглядываюсь по сторонам. Четыре трупа в лужах ещё не впитавшейся в землю крови лежат там, где и лежали.

«Значит, в отключке я был недолго!» — делаю однозначный вывод, а мой взгляд уже натыкается на главаря всей этой мёртвой кампании. С окровавленной головой и весь в синих кровоподтёках, он сидит связанный у колеса повозки.

С одного взгляда видно, что били его все, долго и от души.

«Ну и поделом ему! — мысленно одобряю „товарищеский суд“. — Пусть ещё скажет спасибо, что не убили!»

Пытаюсь шагнуть, и непослушные ноги сразу же подводят меня. Едва вновь не тыкаюсь носом в землю, но твёрдая рука Энея удерживает меня от падения.

— Не торопись! Ты сильно головой приложился. — Его серо-голубые глаза смотрят на меня одобрительно. — Головокружение пройдёт, надо просто посидеть спокойно.

Он прислонил моё плохо слушающееся тело к борту повозки, и «мамочка» тут же вновь накинулась на меня со своей несносной любовью.

— Я же говорила, полежи спокойно, — заворчала она, одновременно заматывая мне разбитую голову и крича на Мемнона. — Ну чего ты там телишься, недотепа! Неси же мазь от ушибов!

Закончив с моей головой, она вновь накинулась на многострадального толстяка:

— Да не там ты ищешь! Не там! Она в малом сундуке! — Не утерпев, она-таки вскочила и, оттолкнув Мемнона, полезла сама копаться в поклаже.

Пользуясь передышкой, опускаюсь на корточки и расслабленно пялюсь в бескрайнюю пустынную даль, окаймлённую по горизонту горной грядой с белыми шапками вершин. Несколько мгновений счастливого умиротворения, и… не спрашивая моего согласия, рядом присаживается Арета.

«Господи! — бросаю на неё испепеляющий взгляд. — Тебе-то чего надо!»

Ничуть не смущаясь моего неприкрытого недовольства, она смотрит на меня с открытым одобрением.

— А ты молодец! — Рот девчонки растянулся в улыбке. — Не струсил! Эней сказал, что ты герой и всех нас спас.

Сказав это, она не стала дожидаться моей реакции и поднялась на ноги.

— Ладно, не буду тебя доставать. Поправляйся! — Махнув рукой, она зашагала своей бодрой подпрыгивающей походкой.

Глядя ей в спину, я с почти ностальгической тоской думаю о том, что, будь я помоложе, то мог бы наверное приударить за этой бедовой девчонкой.

«Да уж, Ромео из меня никудышный! — отвожу взгляд и, усмехнувшись, качаю головой. — О душе тебе пора уже думать, а ты всё о бабах!»

Глава 12

Сатрапия Сирия, город Аузара, начало января 322 года до н. э

Я лежу на крыше дома и бездумно пялюсь в синее, абсолютно безоблачное небо. Тростниковый навес закрывает меня от по-летнему ярких лучей солнца, а ветерок с пустыни обдувает жаркими дуновениями воздуха. Пусть он и не приносит прохлады, но хоть сдувает местных назойливых мошек.

Этот большой дом, как и немалый участок вокруг с пальмами и кустами акации, Барсина сняла на неопределенный срок. Как она сказала, пока не отдохнет и ее не перестанут мучить ночные кошмары.

Дом стоит в двухстах шагах от стены города Аузара и в полукилометре от протекающей к востоку реки Евфрат. Местечко, прямо скажем, сказочное. Настоящий волшебный восток. Островок зелени и процветания посреди прокалённой солнцем пустыни: ровные прямоугольники полей, разделенные линиями высоченных пальм, белые крыши домов в окружении цветущих садов и купола бесчисленных храмов.

Всё это — благодатные дары реки Евфрат, вкупе с круглогодичным солнечным теплом и пригодной для земледелия почвой. Город Аузара здесь называют не иначе как «жемчужина пустыни», и не только из-за своих цветущих садов. С тех пор как Александр основал свою первую в Азии Александрию, самый короткий путь из Эллады в Вавилон лежит через этот город. Этот торговый путь принес в эти края расцвет торговли, земледелия и ремесел, ну и, конечно, сказочные доходы правителям этой области.

Богатство Аузара видно еще на подходе. Мощные городские стены и башни грозно встречают идущего путника, словно бы говоря каждому:

«Этот город богат, но даже не пытайся посягнуть на наши богатства! С высоты наших стен мы убьем каждого, кто попытается это сделать!»

Величие городских укреплений впечатлило и Барсину. По приезде она хотела остановиться внутри городской стены, но все дома, что там предлагались, были тесноваты, участки малы, а запрашиваемая цена — заоблачной. В результате выбрали дом в пригороде, а пухлый человечек, организовывавший нашу аренду, заверил, что даже в пригороде нечего опасаться: македонский гарнизон в городе большой, и вокруг — абсолютнейшая тишь и благодать.

Не знаю, как Барсина, а я ему поверил. То, что греко-македонские гарнизоны не церемонятся с грабителями, я убедился еще в пути, после нашей стычки с бандой Парменида.

Тогда, завершив победой наше маленькое сражение, мы продолжили путь, и где-то дня через два вышли к реке Евфрат и городку Мириим. Там Эней передал пленного главаря разбойников в руки местного гиппарха — начальника отряда конницы и, по совместительству, стратега местного гарнизона. Присутствующая при этом Барсина тогда же потребовала немедленного расследования и наказания всех виновных.

Дважды просить гиппарха не пришлось. Без малейших задержек был доставлен и допрошен владелец поместья. Его быстро признали невиновным, ибо он поклялся богами, что знать ничего не знал о бесчинствах своего управляющего. Затем допросили всех членов нашего маленького каравана, а последним привели Парменида.

Тот не стал отпираться и во всем сознался почти сразу. После этого без лишних раздумий гиппарх вынес Пармениду смертный приговор, а за его идейным вдохновителем — эпитропом поместья Халидом — был послан отряд из пяти всадников.

Единственное, что из всего этого мне показалось странным, — это признание Парменида в своей вине. Он не попытался юлить, как-то выгородить себя или вообще обвинить нас во лжи. Об этом я и спросил Мемнона как человека, наиболее сведущего в юридических тонкостях.

Толстяк искренне удивился вопросу, хотя и обрадовался моему вниманию. В двух словах он объяснил мне, что злодей просто избавил себя от лишних мучений.

— Тут же все ясно! — сказал он мне в назидательном тоне. — Свидетелей обвинения более чем достаточно, а подсудимый — вольноотпущенник!

И дальше, витиевато и многословно, он пояснил, что в таком случае, после отказа обвиняемого повиниться, его в качестве повторного допроса подвергают пытке.

— Оно ему надо? — в завершение заключил он. — Под пыткой он обязательно сознается, и тогда все вернется к исходному результату. Его всё равно казнят, только предварительно искалечат и заставят претерпеть невыносимые муки, а так он надеется, что ему присудят легкую смерть.

Выслушав Мемнона, я не смог удержаться от иронии.

«Вот это я называю эффективным методом ведения следствия! — съязвил я про себя. — Не то, что ваша пресловутая презумпция невиновности!»

Тогда же в очередной раз я подивился жестокости и абсолютной прямоте того века, в котором очутился.

Надежды Парменида на легкую смерть не сбылись, и судья, вынесший приговор, ничуть не стесняясь своей предвзятости, закончил речь такими словами:

— По тяжести совершенного преступления и поскольку подсудимый является не свободным эллином, а вольноотпущенником-сирийцем, он приговаривается к позорной казни через распятие. Он будет висеть на кресте у ворот города, покуда не сдохнет, и еще пять дней после этого в назидание другим разбойникам, посмевшим совершить преступления на вверенной мне территории.

Из этого приговора получалось, что если бы Парменид был свободным греком, македонцем или эпирцем, то его казнили приличным образом: сбросили бы со скалы или отрубили голову, а так как он азиат, да еще и бывший раб, то есть личность во всех отношениях второсортная, то ему прямая дорога на крест. Никому даже в голову не пришло завуалировать этот открытый расизм и сегрегацию какими-нибудь красивыми словами или идеями.

В тот момент я подумал о том, что Александр Македонский действительно взвалил на себя неподъемную ношу, когда собрался построить огромную единую империю из сотен разных народов, где он был бы царем, а все остальные — равноправными подданными.

«Нисколько бы не удивился, — заключил я тогда, — если бы узнал, что его отравили! Трудно построить царство божие на земле, когда у тебя под руками такие строители, как этот гиппарх!»

В общем, Парменида прибили к кресту, и те два дня, что мы прожили в том городе, в районе ворот не утихали стоны и вопли мученика. Когда же на третий день мы покидали город, то рядом с Парменидом уже висел и его начальник, эпитроп Халид.

Зрелище это, прямо скажем, не для слабонервных. Выклеванные глаза, вонища и кровь, кровь, кровь! Всё это, помноженное на вопли и стоны казненных, заставляет желудок сжиматься рвотными спазмами и травит душу жалостью и ощущением неправедности содеянного. И это при том, что распятые чуть не убили меня и людей, ставших мне почти родными. Всем же другим путникам и горожанам, что десятками проходили мимо ворот, они ничего не сделали, но, в отличие от меня, в их душах это зрелище ничего не будило. Я бы даже сказал, оставляло равнодушными. Они шли мимо, глазели на смертные муки других людей так, будто это куклы какие-то висели. Могли посмеяться, позубоскалить — и никакого сострадания!

Так что, проезжая мимо и стараясь не смотреть на казненных, я в который уже раз подивился жестокости того времени, в которое попал. Кто-то с легкостью насилует и убивает путников, а кто-то с такой же легкостью отправляет других людей на нечеловеческие муки!

«Стремительность и беспощадность местного правосудия производит впечатление!» — пронеслось тогда в моей голове. Глядя на чудовищные мучения двух незадачливых грабителей и уже отводя взгляд, я не удержался от иронии: «Если мне когда-нибудь доведется стать царем, то, обещаю, буду просто и без затей рубить преступникам головы! По старинке, без всяких там выкрутасов!»

После Мириима наш караван двинулся вдоль Евфрата, и прошло еще полтора месяца, прежде чем мы достигли Аузара, или, как называют этот сирийский город в наше время, Дейр-аз-Зора. К этому времени выдохлась не только Барсина — все уже были на пределе. Как оказалось, никто из нас, за исключением Энея, к таким переходам не был готов. Даже лошади исхудали и еле тащили груженые повозки, которые тоже требовали серьезного ремонта. В общем, все вздохнули с облегчением, когда Барсина решила остановиться в этом городе на длительный отдых.

Едва наш караван въехал в ворота города, как тут же, словно из воздуха, возник тот самый пухлый человечек, сходу пообещавший решить все наши проблемы.

— Эй, уважаемый! — по недомыслию он обратился к едущему впереди всех Энею. — Если у тебя есть нужда в ночлеге, в воде, еде или еще в чем, то я могу помочь тебе решить эти вопросы быстро и без хлопот!

Видя, что всадник не реагирует, он ничуть не смутился и, продолжая бежать рядом, лишь добавил фантазии.

— Эй, послушай! Я могу достать все, что в этом городе можно достать за деньги!

На назойливость местного прощелыги Эней попытался заехать ему хлыстом по спине, но тот ловко увернулся и, с одного взгляда оценив ситуацию, просто перескочил на левую, неудобную для грека, сторону. Здесь он пристроился рядом с повозкой Барсины и, назвавшись Стрибоном, быстро выведал у нее все ее пожелания.

Едва она произнесла, что хотела бы снять дом, как он тут же возопил, что нам невероятно повезло, что встретили его у ворот. Он знает все дома в городе, что сдаются в аренду, и за скромную плату готов их нам показать.

Барсина махнула рукой, мол, давай, и дело пошло. Так, после нескольких неудачных попыток, мы оказались в этом доме. Все сомнения насчет пригорода и безопасности наш «риэлтор» сходу отмел, и поверить ему на слово у нас были все основания.

В общем, Барсина согласилась, а ушлый человечек стал появляться у нас регулярно, по ходу решая все возникающие вопросы. Где что купить, к кому с каким вопросом обратиться — Стрибон знал всё и тут же брался проводить, представить или поручиться. Эдакий ходячий справочник и решала в одном флаконе.

Несмотря на всю ценность для нас такого человека, Эней всё равно относился к нему с подозрением. Я думаю, это из-за того, что в первый день Стрибону удалось увернуться от его кнута, а такого промаха Эней простить себе не мог.

Мы здесь уже две недели, и за это время я успел обойти весь город. Изнутри он оказался не таким уж и большим — хватило всего на один день. По большому счету, кроме рынка и храма Гермеса, смотреть здесь больше не на что и ходить некуда. Весь остальной город — это сплошной лабиринт из узких улочек в обрамлении глухих высоких заборов. Ни людей, ни движения — мертвый город. От этой безмятежной сонливости веяло только скукой, скукой и скукой!

До обеда еще куда ни шло: я занимаюсь физухой, потом фехтованием с Энеем, а вот после наступало мертвое время. Сначала дневная «сиеста», потом ранний вечерний сумрак и ночь. В отсутствие книг, не говоря уж про интернет и телевидение, заняться тут совершенно нечем. Играть с местными детьми, по понятным причинам, мне неинтересно, а никаких других развлечений больше нет и не предвидится.

Поэтому сегодня, как и во все предыдущие дни, сразу после обеда я поднялся на свое излюбленное место — на крышу дома — и залег на подобие шезлонга с матрасом, набитым листьями тростника. Предстоял еще один длинный и, до отвращения, скучный день.

Сейчас вот я лежу и смотрю на безоблачное небо, по мере сил развлекаясь тем, что пытаюсь упорядочить свои знания о грядущих событиях и понять, как десятилетний ребенок сможет обернуть эти знания в свою пользу.

'Итак, — начинаю копаться в своей памяти, — после Вавилонского раздела в огромной империи Великого Александра появилось сразу два царя. Один — родной брат Александра, Филипп Арридей, и второй — новорожденный младенец неутешной вдовы Роксаны. Оба царя были скорее ширмой, а реальным правителем стал их регент Пердикка. Почти каждый значимый полководец Александра, поклявшись выполнять волю царей, получил в свое управление провинцию, называемую на персидский манер сатрапией.

Почти сразу же на этом пестром политическом поле начали зарождаться три центра силы, к которым в той или иной степени стали примыкать все остальные полководцы. Первая — это Пердикка в Вавилоне, регент двух царей и законный правитель царства. Вторая по значимости сила — это Антипатр, старый боец, соратник еще отца Александра и бессменный наместник Македонии. Вокруг него стали собираться все те, кто был недоволен властными притязаниями Пердикки.

И, наконец, третья сила — это Птолемей в Египте. Там, вдали от суетливого центра, хитроумный македонец уже грезил о полной самостоятельности и царском венце.

Антипатр и Птолемей отказывались подчиняться Пердикке, подавая дурной пример другим диадохам, и тому не оставалось иной возможности разрубить этот узел, кроме как начать войну. Поэтому примерно через полтора года начнется так называемая первая война диадохов'.

Недовольно хмурюсь, потому что все эти знания слишком общие и для меня не имеют никакой ценности. Мне от них нет ни пользы, ни вреда!

И тут вдруг я прихожу к неожиданному выводу.

'Так это и хорошо! Мне и не нужно ни на что влиять, если события не касаются лично меня. Мне нужны минимум пять лет, чтобы подготовиться к вмешательству в игру, и, насколько я знаю, за эти пять лет не должно произойти ничего, что может мне помешать.

Пердикка проиграет, и его убьют! Ну и черт с ним, мне он не нужен. Я сделал ставку на Эвмена, а он через пять лет будет еще жив; его казнят лишь весной 316 года до н.э. Именно это время будет решающим, и именно к нему мне следует готовиться!'

Упорядочив свои мысли, я удовлетворенно откинулся на матрасе. Осталось решить сущую малость — как готовиться и что я могу сделать. Вопрос настолько глобальный и многогранный, что я пока еще не знаю, с какого бока к нему лучше подступиться.

В этот момент на лестнице послышались шаркающие шаги, и в проеме показалась голова Гуруша.

С прибытием в Аузару служба «стремянным» временно потеряла актуальность, зато вновь нашлось место его основным талантам. Все местные новости и сплетни начали доходить до меня свежими, можно сказать, прямо с пылу с жару.

Теперь по утрам он почти ежедневно крутится на рынке, а к полудню, когда из-за жары торговля затихает, приходит ко мне на крышу с докладом. Это стало одним из немногих доступных мне развлечений.

Едва высунувшись из люка, Гуруш тут же склонил голову.

— Здоровья юному господину!

Киваю ему в ответ и жестом приглашаю подняться. В одно мгновение тот оказывается рядом с «шезлонгом» и, зависнув надо мной, начинает бубнить в своей манере каменной статуи.

— Захочет ли молодой господин знать или нет, не знаю, но скажу… — Пауза, мой одобрительный жест, и он продолжает. — На рынке прошел слух, что вчера в город приехал грек Эвмен с отрядом. Мясник Римарий, что снабжает свежим мясом дом стратега Димеция, рассказывал, что сегодня с утра, когда он привез на кухню припасы, там были люди Эвмена, что остановились в доме стратега. От них он узнал, что Эвмен торопится в Вавилон и намерен скоро покинуть город.

Новость занятная, но, пока я не решил, что с ней делать, бросаю на Гуруша вопросительный взгляд, мол, что еще есть⁈

Тот начинает длительный заход с перечислением всех тех, кто от кого что узнал и при каких обстоятельствах это случилось. Я терпеливо слушаю, поскольку Гуруша лучше не перебивать: быстрее не получится, а вот понимать его станет труднее. Он начнет заикаться и проглатывать окончания.

Дослушав до конца, выясняю, что город наполнен слухами и греко-македонская верхушка города страстно увлечена интригой. Кого после своего неудавшегося сватовства к Адее регент Пердикка возьмет в жены: дочку Антипатра, Никею, или дочь Олимпиады и родную сестру Александра, Клеопатру?

Я точно знаю, что ни на ком из этих женщин Пердикка жениться не успеет, но заинтересованность местных жителей мне понятна. Женитьба регента на Никее ведет к союзу с Антипатром, а значит, к миру и спокойствию, а вот брак с Клеопатрой несет в себе угрозу усиления власти Пердикки. Этому, несомненно, воспротивятся другие диадохи, что приведет к неизбежной войне.

В целом, все это мне мало интересно, а вот новость про Эвмена все же зацепила.

«Неплохо было бы узнать, — задумываюсь под нудящий голос Гуруша, — что грек думает про меня по прошествии полугода. Эти шесть месяцев прошли для него достаточно бурно, и помнит ли он вообще про мои пророчества!»

Исходя из моих знаний об этом периоде, Эвмену по Вавилонскому разделу достались две еще не завоеванные сатрапии — Каппадокия и Пафлагония. Греку предстояло их завоевать, и он отправился туда еще летом. Войск у Эвмена было недостаточно, и Пердикка приказал сатрапам двух соседних провинций, Антигону и Леоннату, оказать ему помощь. Оба этих полководца в открытую проигнорировали приказ регента, а Леоннат даже предложил Эвмену оставить пока в покое дикую Каппадокию и двинуться с ним в Элладу на помощь Антипатру, завязшему в войне с восставшими греческими полисами. Эвмен не согласился и по-тихому сбежал из лагеря Леонната.

«Сейчас он торопится в Вавилон и собирается донести Пердикке об измене, но в его голове наверняка полно сомнений, — мысленно заключаю свои размышления. — На чью сторону встать? Сохранить верность царской семье или перейти в лагерь Антипатра⁈ Оба варианта для него туманны, но тут важно другое. Следует напомнить ему о себе, а заодно проверить, насколько сильно он поверил мне полгода назад. Если поверил, то, узнав, что я в городе, он обязательно захочет узнать мнение покойного царя и по сегодняшним проблемам».

Я не хочу ничего менять в текущих событиях; Эвмен мне будет нужен не завтра и не послезавтра, а через пять лет. И тут очень важно, чтобы к тому времени он в полной мере осознал мою ценность и значимость. Для этого необходимо регулярно появляться в его жизни, особенно в такие вот переломные моменты.

«Появляться и своими пророчествами направлять его в ту точку, в которой он и так должен оказаться в нужное мне время». Я улыбнулся своей витиеватому заключению. «Нельзя же будет потом возникнуть из неизвестности и ошарашить: „Здравствуйте, я ваш царь!“»

Последняя мысль меня совсем развеселила, и, подняв взгляд на замолчавшего Гуруша, я ошарашил его вопросом:

— А можно ли сделать так, чтобы Эвмен невзначай узнал о моем присутствии в городе?

Делаю особое ударение на слове «невзначай» и поднимаю на него многозначительный взгляд.

Тот, постояв пару секунд с каменной физиономией, удивленно посмотрел на меня, а затем задумчиво выдал:

— Можно, но тогда надо бы поторопиться!

Глава 13

Сатрапия Сирия, город Аузара, начало января 322 года до н. э

Зачем нам следует торопиться, — Гуруш не успел объяснить, — как из темного квадрата лаза показалась кудрявая голова Ареты.

Глядя на нее, Гуруш осекся на полуслове, а та, ничуть не смутившись, стрельнула в меня глазами.

— Я на рынок сейчас иду! Петра послала меня купить фруктов для госпожи.

Она замолчала, глядя на меня, и я с трудом сдерживаю раздражение.

— Так иди, раз послали! Чего ты сюда приперлась?

Грубо, но эта девчонка уже начала меня доставать. После того как я бросился в ноги грабителю, ее отношение ко мне кардинально изменилось. Ее снисходительное высокомерие (она старше меня на два года) сменилось какой-то нездоровой симпатией.

Мне все эти подростковые игры во влюбленность на хрен не нужны, но и сильно обижать девчонку тоже не хочется. Все-таки у нее одна психологическая травма за другой: то мать погибла, то чуть не изнасиловали!

Я уже жалею, что выбрал для себя уж слишком демократичную и простую форму общения с обслугой. В результате все наши рабы, чуть что, идут ко мне со всеми своими проблемами: кому прочитать что, кому объяснить, на кого Барсина наорала и пообещала продать в каменоломни. Вежливо, с неизменным добавлением «юный господин», но они все больше и больше садятся мне на шею, а Арета так вообще относится ко мне как к своему приятелю и иначе как по имени ко мне не обращается.

Барсина уже не раз ругала меня за это, неизменно добавляя, что я слишком мягкий и порчу рабов таким отношением.

«Может, действительно, права „мамочка“! — в который уже раз приходит мне в голову эта мысль. — Взять и один раз напомнить всем, что во мне течет кровь персидских и македонских царей, и пусть все идут лесом со своими просьбами и симпатиями!»

Все эти мысли, наверное, отобразились на моем лице, потому что Арета слегка озадачилась.

— Ты чего, Геракл, не с той ноги встал? Чего такой бука⁈ — Она вдруг расплылась в обаятельной улыбке. — Мне же страшно одной-то идти! Вот думала, проводишь!

От такого неприкрытого вранья я даже слегка растерялся.

«Страшно⁈ Могла бы придумать чего-нибудь подостоверней. Она же всю жизнь на Вавилонском рынке прожила, а он-то пострашнее местного будет!»

В этот момент Гуруш склонился к моему уху и зашептал:

— Эвмен уезжает завтра с рассветом, а сегодня, я слышал, его доверенный раб Карим должен к полудню зайти к скорняку за сбруей, кою отдал в починку. — Он многозначительно посмотрел на небо и добавил: — Я пойду, а то пропущу его и не успею выполнить ваш наказ, молодой господин!

Шепот Гуруша накладывается на горящие ожиданием глаза девчонки, и я принимаю неожиданное решение.

Киваю Гурушу:

— Хорошо, иди!

И, быстро поднимаясь на ноги, бросаю уже в сторону Ареты:

— Ладно, уговорила, пошли!

Та обрадованно забарабанила сандалиями вниз по лестнице; следом за ней, аккуратно держась за перила, спустился Гуруш; и последним — уже я.

На мое внезапное решение отправиться в самую жару на рынок, конечно же, повлияло не желание защитить Арету, и уж тем более ей понравиться. Просто мне вдруг стало любопытно, как Гуруш выполнит мою просьбу.

«Ведь не подойдет же он к этому Кариму и не скажет: „Эй, ты знаешь, мой хозяин сейчас в городе!“ — рассуждая про себя, сбегаю вниз по ступенькам. — Надеюсь, что нет! Гуруш, конечно, паренек со странностями, но, думаю, он понял меня правильно».

Толкнув толстую дубовую дверь, выхожу во двор. У крыльца — только Арета и Гуруш; в это время дня все стараются отсидеться в тени. Не останавливаясь, направляюсь к воротам и слышу за спиной шарканье ног Гуруша и девчачью прыгающую походку.

* * *

Рынок Аузара, конечно, не такой огромный, как в Вавилоне, но тоже не маленький. Он раскинулся на центральной площади города, занимая еще и часть прилегающих улиц.

Как только мы вышли к первым лавкам, Гуруш уверенно свернул к кварталу ремесленников. Прежде чем двинуться за ним, указываю девчонке на прилавки с фруктами:

— Иди, купи что надо, а мы подойдем попозже.

— А вы куда⁈ — не утерпела она, и я довольно жестко отрезаю:

— Не твое дело! Иди, куда тебе надо!

— Ну и пойду! — фыркнула Арета и, недовольно взмахнув гривой курчавых волос, повернулась ко мне спиной.

Глядя вслед удаляющейся девичьей фигуре, не сдерживаю усмешку.

«Детский сад, песочницы не хватает!» — проворчав, срываюсь с места и догоняю Гуруша.

Походка у Гуруша стариковская, но идет он при этом довольно быстро. Мне приходится напрягаться, чтобы удержаться у него за спиной. Так мы проходим пару кварталов, пока Гуруш не останавливается.

Обернувшись, он изобразил на лице сконфуженно-просительное выражение.

— Я не смею просить, но было бы лучше, если бы молодой господин остался здесь.

— Ладно! — соглашаюсь без возражений и, опустившись на корточки, прислоняюсь спиной к стене дома.

Гуруш благодарно приложил ладони к груди, а затем пошагал дальше.

Народу в это время на рынке немного, и с моего места мне хорошо видна кожевенная лавка на другой стороне улицы примерно в десяти шагах. Гуруш стоит у прилавка и, вроде как, рассматривает выложенный товар.

Я вижу, как он понемногу смещается задом все ближе и ближе к двери в лавку, и в тот момент, когда она открывается, он уже буквально в шаге от нее. Из распахнутого дверного проема выходит крепкий, заросший черноволосый мужик и сразу же натыкается на спину Гуруша.

В результате столкновения Гуруш летит на землю, прямо носом в пыль, а чернявый здоровяк, по всей видимости, тот самый Карим, смотрит на него как на раздавленную муху.

— Ты че под ногами путаешься⁈ — рявкнул он, а Гуруш, к моему удивлению, вдруг злобно огрызнулся:

— Да как ты посмел меня ударить, варвар! — Он вскочил, выпятив свою хилую грудь. — Да ты знаешь, кто мой хозяин⁈

Гуруш наскочил на здоровяка как драчливый петух.

— Мой хозяин — сын Великого Александра, Геракл. Тебе придется отвечать перед ним! — Он попытался толкнуть чернявого, но тот просто посторонился, и Гуруш вновь полетел в пыль.

Под хохот быстро собравшейся толпы Гуруш неловко поднялся и вновь напыжился.

— Ты, видимо, не понял, — он старательно изобразил свирепость, — мой хозяин — Геракл, сын Великого Александра!

Вскричав, он яростно бросился на обидчика и, схлопотав обидный пинок, снова оказался на земле.

Толпа вокруг все прибывает, и каждый подошедший спрашивает у уже стоящих: «Что там? Что там происходит?» И те, чуть не валясь от смеха, кричат, что там какой-то раб Геракла веселит народ.

Толпящиеся зеваки уже полностью перекрыли мне видимость, и, поднявшись, я пытаюсь протиснуться в первый ряд.

Несмотря на то что мое имя неприятно полощется всуе, я понимаю, что Гуруш делает все правильно. Своими гротескными падениями он заставляет Карима запомнить этот момент. Он делает его настолько курьезным, что тот теперь обязательно расскажет своему господину об этой встрече и не забудет, что чудаковатый раб называл своего господина Гераклом, сыном Великого Александра. А если забудет, то слух все равно долетит до Эвмена, поскольку скоро весь город будет знать и пересказывать этот случай, ибо развлечениями это время не балует.

«Кто бы мог подумать, — восклицаю я про себя, подныривая под чей-то локоть, — что за туповатой внешностью Гуруша скрывается такой тонкий, изощренный ум!»

Пробравшись в первый ряд, вижу, что подоспел к самому финалу комедии. Гуруш обессиленно лежит на земле, а черноволосый здоровяк Карим, расталкивая толпу, уходит вниз по улице.

Присматриваюсь к лежащему Гурушу и вижу, как, приподняв голову, тот обводит взглядом все еще хохочущую публику и, найдя меня, едва заметно подмигивает: мол, не волнуйся, юный господин, со мной все в порядке.

Я рад, что он не пострадал, и подмигиваю ему в ответ: мол, молодец, шоу мне понравилось!

Теперь можно и отчаливать. Пячусь назад и выбираюсь из толпы. Если я хочу, чтобы в разыгранной сцене Эвмен не заподозрил подставы, мне не следует афишировать свое присутствие.

Выбравшись, быстро удаляюсь подальше от кожевенной лавки. С полутемной улочки выхожу на залитую солнцем площадь и буквально сразу же натыкаюсь на оружейную лавку. Лавка маленькая, в укромном закутке, так что неудивительно, что я раньше ее не замечал. Ассортимент тоже самый обычный: бронзовые и железные мечи, множество всевозможных ножей, пара кожаных панцирей. Но заинтересовало меня не это.

Оружием нынешнего века меня уже не удивить, я насмотрелся на него еще в Вавилоне, но в этой лавке я увидел то, чего раньше нигде не мог найти.

Останавливаюсь у прилавка и тщательно разглядываю привлекшее мое внимание изделие. Это лук, но не просто длинный пехотный лук, коих было в достатке и у вавилонских торговцев, а то, что потом в Истории будет называться степным композитным луком.

Одного взгляда на него мне хватило для понимания: на эту вещицу следует обратить внимание.

Если ты решил вступить в игру и в своей стратегии рассчитываешь в первую очередь на конницу, то следует ясно представлять, что это будет за кавалерия. Тяжелая, делающая ставку на таранный удар, или легкая, опирающаяся на маневр и дистанционный обстрел?

У меня было много времени подумать над этим вопросом, и я пришел к выводу, что тяжело бронированная конница мне не подходит. Во-первых, дорого; во-вторых, страшно дорого; и, в-третьих, даже с внедрением стремени все равно неэффективно против основного пехотного построения этого времени — фаланги.

Другое дело — легкая конница. Волна за волной — обстреляли, откатились, обстреляли, откатились… Это изматывает малоподвижную пехоту, лишая плотное построение всех плюсов и превращая его лишь в удобную мишень. Борьба с такой тактикой — только контратака, а при тотальном превосходстве над противником в кавалерии все знают, чем такая контратака заканчивается. Подготовленной ловушкой и уничтожением!

К этому веку кавалерия — не новость! И тяжелая, и легкая есть практически во всех армиях этого времени, но я рассчитываю на два революционных ноу-хау, которые должны принести мне неоспоримое преимущество на поле боя. Одно у меня уже есть — это стремя!

Изготовить его несложно, и в любое время можно сделать в необходимом количестве. Со вторым намного сложнее. До сих пор ни в одной оружейной лавке мне не попадался композитный, мощный, но небольшой по размерам лук, пригодный для стрельбы с седла.

И вот, если глаза меня не обманывают, он лежит прямо передо мной; осталось только выяснить, кто мастер, и переманить его к себе любыми средствами.

Кто-то спросит, чего я уперся в лук, когда в моей памяти давно уже изобретен огнестрел. Зачем связываться с прошлым, когда известна дорога в будущее⁈

И пусть я никогда не занимался ни выплавкой железа, ни производством пороха, это не так уж и важно! Ствол можно отлить из бронзы, а состав пороха для меня не тайна: уголь, селитра, сера. При большом желании дымный порох можно сделать. Тем более что мочу (основной базовый ингредиент для получения селитры и серы в «домашних» условиях) здесь собирают в каждом греческом полисе.

Об этом я тоже много думал и пришел к выводу, что на данном этапе это нереально. Нет у меня для этого ни средств, ни возможностей! Я уже примерно прикинул: чтобы выплавить даже не пушку, а то, что называлось ручницей, надо два килограмма бронзы, печь, формы и, самое главное, нужен мастер. Мастеров, понятное дело, в этом времени не найдешь, значит, придется экспериментировать самому. Опыта у меня никакого, знания сугубо теоретические и поверхностные. Уйдут годы, прежде чем я создам что-то приемлемое, и это будет единичный экземпляр! Чтобы пустить это в серию, нужны поистине царские полномочия, не говоря уж про производство пороха. Сбором мочи в античных городах занимаются местные муниципалитеты и используют ее при выделке кожи. Чтобы влезть в этот бизнес и подвинуть кожевенников, тоже нужна практически царская власть.

В общем, получается замкнутый круг! Чтобы забраться на царский престол, неплохо было бы иметь огнестрельное оружие, но чтобы его создать, надо уже обладать царской властью.

Еще с огнестрелом связана и этическая проблема. Насколько прогресс в производстве оружия взаимосвязан? Взмах крыла бабочки — и так далее! Другими словами, первый огнестрел произвели в десятом веке, а атомную бомбу — в двадцатом. Если я сделаю пушку в четвертом веке до нашей эры, то не приведет ли это к более раннему созданию атомной бомбы… Ну, скажем, немцами в одна тысяча девятьсот сорок четвертом или еще раньше! Уж больно мне не хочется стать причиной уничтожения своей страны и подарить фашистской гадине победу.

Есть такая вероятность или нет, но даже сама мысль об этом пугает меня до усрачки! Вдруг злая сила, что перенесла меня сюда, вернет обратно, но вернусь я уже не в Россию, а в колонию всемирного фашистского рейха! Бррр! Даже подумать страшно! Нет, я не хочу быть к этому причастным, пусть даже косвенно, теоретически и как угодно!

Эта этическая причина будет посильнее всех прочих материальных, поэтому я решил никак не вмешиваться в оружейный прогресс, а акцентировать свои усилия на том, что уже имеется в этом времени, усовершенствуя только невоенное производство.

«Седло, стремя, лук! Это сочетание позволило монголам завоевать полмира! — сказал я себе во время очередных раздумий. — Неужели я, человек двадцать первого века, с этими же составляющими не справлюсь с завоеванием царского трона⁈»

С того момента я оставил всякую мысль о создании огнестрела, и на душе как-то сразу стало спокойней. Все-таки жить с мыслью, что твоя деятельность ведет к уничтожению человечества, тяжко, я бы сказал, даже невозможно.

Сейчас, глядя на лежащий передо мной лук, я вспомнил все свои сомнения и мысленно повторил принятый к исполнению принцип:

«Конь, стремя, лук — и никакого огнестрела!»

Улыбнувшись своим мыслям, вижу, что меня наконец-то заметили, и из глубины лавки показался хозяин.

— Чего тебе, малец? — Пузатый крепыш в длинной, расстегнутой на волосатой груди рубахе уставился на меня маслянистыми, чуть навыкате глазами.

Не смущаясь, тыкаю пальцем в лук:

— Скажи, какой мастер делает это оружие?

— Э-э-э, зачем тебе? — торгаш осклабился в ухмылке. — Купить хочешь?

Вижу, что у этого пузана даже снега зимой не выпросишь, поэтому говорю прямо:

— Хочу! Сколько просишь⁈

Еще один оценивающий взгляд прошелся по мне сверху донизу и, видимо, не дал торговцу повода отнестись к моим словам серьезно.

— Ты чей будешь, малец⁈ Родители твои знают, где ты⁈

Душу в зародыше вспыхнувшее раздражение. Тело ребенка доставляет мне такую массу проблем, что привыкнуть к нему я не могу до сих пор.

Вместо ответа бросаю на торгаша жесткий взгляд.

— Ты здесь торгуешь или вопросы задаешь⁈

В глазах купца появилось удивленное недоумение — дети здесь так не разговаривают. С его лица медленно сползла снисходительная усмешка.

— Я здесь торгую, и этот лук стоит семьдесят пять драхм серебром. — Он медленно цедит слова, не спуская с меня цепкого взгляда.

Лук, бесспорно, отличный, но названная сумма завышена раза в три, как минимум. Я отлично помню, что на рынке Вавилона лук с колчаном из двенадцати стрел стоил пятнадцать драхм. Даже если допустить, что там был простенький лук, а это — произведение искусства, то… Ну тридцать, но никак не семьдесят пять!

Я понимаю эту ситуацию так: торгаш, озадачившись поведением странного мальчонки, думает себе: а вдруг это какой-то богатенький дуралей! Почему бы не стрясти с него в три раза больше!

Выдерживаю паузу, словно бы оцениваю лук еще раз, а затем называю свою цену:

— Пятнадцать драхм, и ты рассказываешь мне все, что знаешь о создателе этого лука.

Я уже пообтерся в местных условиях и хорошо знаком как с правилами торговли, так и с ценами на оружие. К примеру, комплект македонского гоплита — копье, меч с ножнами и поножи, все среднего качества, — стоил на рынке Вавилона около тридцати драхм. Конечно, там же и один меч мог стоить пятьдесят, но это было уже нечто эксклюзивное: либо высокопробное железо, либо дорогая золотая отделка.

В общем, следуя основным правилам торга, я начал с минимальной цифры, и торговец сразу же изобразил кислую мину.

— Иди, мальчик, отсюда! — Он замахал на меня руками. — Если ты ничего не понимаешь в оружии, то иди купи себе тряпочную куклу! Ее только ты и купишь за такие смешные деньги!

Играет толстяк убедительно, вот только дело он имеет не с глупым мальчишкой. Одеваю на лицо маску полного равнодушия и начинаю поворачиваться.

— Ладно, пойду поищу кого поразумней! — Вкладываю в голос затаенную обиду, и не успеваю сделать и шага, как торгаш уже сдается.

— Эй, ты чего такой обидчивый! — С его лица мигом спадает возмущение. — Постой! Ради такого умного мальчика я готов уступить.

Физиономия толстяка расплывается в «искренней» радушной улыбке.

— Я сегодня добрый! Так уж и быть, пятьдесят драхм, и лук твой! Бери, не думай! Лучше цены ты нигде не найдешь!

Останавливаюсь, но не возвращаюсь обратно, и бросаю вполоборота:

— Двадцать пять, или я ухожу!

Лицо у торговца становится совсем грустным. Он уже понял, что его надеждам на богатого лоха не суждено сбыться.

С тоскливой обреченностью он прикладывает ладони к сердцу:

— Что ты делаешь, мальчик⁈ Ты без ножа меня режешь! Я сам заплатил за этот лук тридцать драхм, как я отдам тебе за двадцать пять!

«Ясно, — иронично усмехаюсь про себя, — он назвал мне предельную цифру, ниже которой опускаться не хочет!»

Придирчиво поджимаю губы, оценивающе прищуриваюсь и накидываю еще пять монет:

— Хорошо, уговорил! Тридцать, и на этом все!

В глазах купца блеснул радостный огонек, но он тут же его погасил и изобразил предельное отчаяние:

— Аааа, ладно! Только для тебя! Выкладывай тридцать драхм и забирай!

Вот теперь я поворачиваюсь и, сделав шаг к прилавку, протягиваю свою ладошку:

— По рукам! Тридцать монет, и ты рассказываешь все, что знаешь про мастера.

Секундное замешательство, и купец с улыбкой протягивает свою пятерню.

— И откуда ты такой взялся-то, малец⁈ — Он стискивает своей огромной ладонью мои пальцы. — Не завидую я твоим родителям!

Он довольно загоготал, оглашая своим басом весь квартал.

Дожидаюсь, когда он угомонится, и, подняв на него вопросительный взгляд, подстегиваю разошедшегося торговца:

— Так я слушаю!

— А деньги⁈

В ответ на его деланное недоумение демонстрирую совсем не детский сарказм:

— Ты не болен ли часом⁈ Думаешь, я такие деньги с собой по рынку таскаю⁈ — Несколько мгновений наслаждаюсь его замешательством, а потом говорю уже другим тоном: — Большой дом у восточных ворот, тот, что снимает бывшая царская наложница Барсина! Принесешь туда лук и получишь деньги!

Еще пара мгновений тяжелого раздумья, и толстяк всё-таки начинает рассказывать.

— Мастер не здешний! Раз в год я езжу в Пергам, закупаю там товар из Эллады… — Задумавшись, он притормозил, а потом добавил: — Ну, и продаю там кое-что!

Мой требовательный взгляд продолжает сверлить его, и тот вздыхает.

— Мастера зовут Несториас! У него мастерская на восточной окраине Пергама. Луки делает только на заказ, ибо долго и дорого очень! Этот у него завис, поскольку покупателя убили или сам помер, не знаю! Потому и взял, что со скидкой. — Он вдруг улыбнулся. — Несториаса этого оружейники в Пергаме знают. Найдешь, если надо будет!

То, что мастер из Пергама, меня сильно обрадовало.

«Это прямо знак небес! — Не показывая своей радости, иронизирую про себя. — Бывает же такое, мастер живет там, куда я направляюсь! Прямо выигрыш в лотерею! Неужто небеса посылают мне такую удачу за отказ от огнестрела!»

Совпадение уж, прямо скажем, подозрительное, и, на всякий случай, вдруг купчина соврал, решаю его пугнуть.

— Смотри, если соврал и мастера, вдруг, в Пергаме не окажется, — вцепляюсь взглядом ему прямо в лицо и старательно добавляю льда в голос, — я не поскуплюсь и заплачу людям еще пятьдесят драхм, чтобы тебя нашли и отрезали твой лживый язык!

Ловлю в глазах напротив скорее удивление, чем страх, и делаю вывод, что по реакции больше похоже на то, что торговец сказал правду.

Других доказательств все равно не получить, и, не дожидаясь ответа, я разворачиваюсь и ухожу. В том, что торговец найдет наш дом и принесет лук, я не сомневаюсь. Тридцать драхм — сумма значительная; ради таких денег любой здешний купчина отыщет даже иголку в стоге сена, не то что целый дом. Куда большая проблема мне видится в другом: как выпросить эти деньги у «мамочки».

Глава 14

Сатрапия Сирия, город Аузара, начало января 322 года до н. э

Шагаю по рынку, разглядывая по пути самый разнообразный товар. Продукты и скотина меня мало интересуют, и я сворачиваю к ремесленным рядам, где продают ткани и всевозможные изделия из керамики.

Прохожу мимо лавок с шерстяными и хлопковыми тканями, прицениваюсь к цене льняного полотна. Выделка тканей, так же как и в Вавилоне, оставляет желать лучшего, а вот цена здесь выше.

За рядами тканей пошли палатки с керамикой. В основном, это амфоры греческого образца. Они удобны при морской транспортировке на нынешних судах, но к обычным бытовым условиям совершенно не приспособлены.

«Можно осчастливить этот мир производством нормальных горшков⁈» — иронизирую про себя и протискиваюсь дальше сквозь густую толпу.

Я это к тому, что до сих пор мною не решена наиважнейшая задача: где мне раздобыть денег для реализации своих планов? Вот я и хожу, мотаю, так сказать, на ус, что, где и почём продают. Провожу, как сказали бы в моём времени, анализ рынка! Ибо не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять — без денег ничего у меня не получится! Рассчитывать на Барсину в этом плане не приходится. Она сама любительница потратить, а как я понял из ее рассказов, все что у нас есть, это дом в Пергаме и поместье в пригороде, на доходы с которого нам предстоит жить.

Вопрос простой и сложный одновременно: каким образом в этом мире можно добыть много денег за короткий промежуток времени? Этот вопрос я уже задавал себе многократно и нашёл три ответа. Первый и самый распространённый способ для всего человечества — это война. Мне не подходит, поскольку у меня ещё нет армии. Второй и не менее популярный — это занять. Дадут ли мне нынешние банкиры? До совершеннолетия рассчитывать на это не приходится, а так долго я ждать не могу. Не доживу — в самом прямом смысле этого слова! И, наконец, третий, доступный каждому, но выбираемый далеко не всеми, — это заработать.

Другими словами, произвести что-то очень ходовое и нетрудоёмкое, чтобы можно было быстро продать, поднять денег и, снова вложив в производство, удвоить или утроить прибыль. У меня уже были кое-какие мысли на этот счёт, и одна амфора, полная нефтаи (так называли нефть в Вавилоне) или петролиума, как называют её греки, покоится среди нашего скарба на самом дне одной из телег.

Там, в Вавилоне, идея с перегонкой нефти в керосин показалась мне интересной, но, проехав несколько месяцев по пустыне, я осознал её несостоятельность. С нынешним транспортом доставлять нефть из Вавилона в Пергам в товарных количествах просто нереально.

Значит, надо искать что-то другое! Вот я и ищу, и лучше всего мне думается на ходу и глядя на уже имеющийся на рынке товар.

Из рядов с керамикой и посудой перехожу к кожевенным лавкам с одной стороны улицы и мастерским по литью бронзы и меди — с другой. От кузниц пышет жаром горнов, от кожевенных лавок остро воняет уксусом, мочой и кожей.

Иду, разглядываю товар, иногда останавливаюсь у мастерских и с интересом наблюдаю за самим процессом отливки бронзовых пластин или формовки кожаного нагрудника.

У одной из лавок мальчишка-зазывала орёт во весь голос:

— Точу! Точу ножи!

Одновременно он наглядно показывает результат своего труда на длинном обоюдоостром ноже.

В руках у него кусок плотного песчаника, и он водит им туда-сюда по блестящему лезвию, полируя и без того острые края. Зрелище ничем не примечательно, но что-то заставляет меня задержать на нём взгляд.

Есть в этом какой-то дисбаланс, и только через пару мгновений я понимаю, что моя память рисует к этому крику несколько иную картинку. Опираясь на фильмы о послевоенной эпохе, моё подсознание сразу же возродило в голове образ мужика в ватнике и с папиросой в зубах, который крутит точильный круг с ножным ременным приводом.

Едва я подумал об этом, как, подобно Архимеду, чуть не вскричал «Эврика!».

«Как я мог не додуматься до этого раньше! — Обрадованный и даже чуть очумевший от своего нечаянного открытия. — Конечно же, простейший токарный станок! Закрепил резец на нужный диаметр и катай себе педаль!»

Тут же, пока идея ещё горяча, развиваю её дальше.

«А что будем точить? — Раздумье длится лишь пару мгновений. — Да хотя бы стрелы для лука! Товар ныне ценный и ходовой!»

Как я уже выяснил, стрела здесь — товар штучный, цена — от четверти до полудрахмы за штуку. Попробуй ножом выточить и идеально ровно отшлифовать! Времени занимает немало.

«А на станочке… — Обрадованно рисую себе умилительную картинку. — Да один человек за день наточит больше, чем хороший мастер за месяц!»

Тут же понимаю, что и для моих будущих планов массовое производство стрел — тоже жизненно важный процесс. Настоящий обстрел невозможен, если всадники будут беречь каждую стрелу!

Схема простейшего ножного привода уже крутится у меня в голове.

«Педаль, рычаг — к большому колесу, с него ременной привод — к маленькому для увеличения скорости вращения. На этом маленьком колесе — зажим под заготовку, а на другой стороне — просто свободно вращающийся зажим. Закрепляем заготовку между этими вращающимися зажимами и качаем педаль. Осталось лишь поставить резец с фиксированным наклоном и — вуаля… Пять минут — и стрела готова!»

Я понимаю, что до этого «вуаля» нужно провести большую предварительную работу: найти дерево, нарезать, высушить, наколоть заготовки, ну и, конечно, финальная шлифовка. Всё это так, но эти работы можно провести заранее и с большим запасом, поскольку особой квалификации для этого не требуется.

Очень довольный собой, я уже было развернулся к дому, но в этот момент мой взгляд цепляется за кузнеца, кладущего бронзовую пластину на наковальню, и меня осеняет еще одна идея.

«Да что ж за день-то сегодня такой! — Я чуть ли не потираю руки от радости. — Прямо день величайших откровений!»

Смотрю на бронзовую пластину, а затем поворачиваюсь в сторону той лавки, где я совсем недавно разглядывал отрез плотной льняной ткани.

«Ну вот и еще одна недорогая в производстве, но революционная вещь! — Довольная улыбка раздвигает мои губы. — Бригантный доспех! Дешево, быстро и сердито! Никакой уникальной кузнечной работы, справится даже подмастерье!»

В моей памяти уже всплывают детали. Несколько слоев плотного льна прокладываются конским волосом и прошиваются ромбом. В это полотно хошь заворачивайся как в мешок, хошь сшей что-нибудь приталенное и симпатичное, типа средневекового колета. Дальше еще проще: к внутренней стороне этого льняного доспеха, или к внешней, неважно, приклепываются небольшие пластины внахлест друг к другу — и получаем недорогой, но очень эффективный гибкий доспех.

«Для начала я могу организовать производство таких доспехов на продажу, а в дальнейшем одеть в них и свою конницу. — Размышляю уже на ходу, быстро шагая в сторону дома. — Кстати, ведь такой доспех был самым распространенным в монгольской армии!»

Последнее замечание приводит меня к мысли, что сегодня я не только нашел способ быстро заработать, но и решил вопрос вооружения своей будущей кавалерии. Эта мысль обрадовала меня еще больше, и я прибавил шагу.

Иду, уже не глядя по сторонам, но вдруг словно спотыкаюсь. Краем глаза замечаю у одной из лавок знакомую фигуру и притормаживаю. Теперь я отчетливо вижу у лавки с украшениями кучерявую голову Ареты, а через мгновение и ловлю в шумном гуле толпы ее испуганно-возмущенный голос:

— Отпусти меня! Это моя вещь, я ее не крала!

Сворачиваю туда и через мгновение уже могу рассмотреть крепкого здоровяка в длинной рубахе, вцепившегося в узкое девичье запястье. На широкоскулом лице — ухоженная завитая борода, волосы тоже завиты и умащены маслом. Чисто персидская прическа, как говорят, еще недавно очень распространенная, а сейчас, с приходом в Азию новых, греко-македонских хозяев, уже вышедшая из моды.

Этот перс грозно пучит глаза на Арету и кричит во весь голос:

— Откуда же тогда, объясни, у рабыни такая дорогая статуэтка⁈

— Я не рабыня!

Возмущенно вопит девчонка в ответ, но я смотрю не на нее. Мой взгляд прикован к статуэтке, что держит её правая рука.

«Маленькая бронзовая фигурка Афродиты! — шепчу я про себя. — Уж не её ли требовал вернуть Парменид и его подельники⁈»

Вопрос, скорее, риторический; я не сомневаюсь, что это она. Таких совпадений не бывает, бронзовыми статуэтками тут не разбрасываются. Здесь нет фабричного штампа, каждая такая вещица — штучный товар.

«Ах ты дрянь! — не могу сдержать своё возмущение. — Сперла все-таки и таилась! Выходит, Парменид не выдумал кражу и наезжал на нас совсем не зря!»

На миг у меня в душе всколыхнулась разочарованно-обличительная волна.

«Это что же получается, из-за нас распяли человека ни за что⁈ — Тут же память возвращает меня в тот день, на ту пыльную дорогу, и я понимаю, что статуэтка была лишь предлогом. — Нет, осудили Парменида за дело, и подельники его сдохли так же по заслугам. Они хотели нас ограбить и убить!»

Другой вопрос: решились бы они на грабеж, если бы кража их не спровоцировала? На него ответа уже никогда не узнать.

«К черту! — решительно отметаю свои моральные метания. — Ясно же, Парменид с подельниками — грабители и убийцы! Не напали бы на нас, напали бы на кого-нибудь другого, менее зубастого! Они заслужили то, что получили!»

Вот только этот факт никак не отменяет того, что Арета — воровка и подставила нас тогда своей кражей.

«Может, бросить её здесь, — проскакивает у меня в голове, — пусть с ней разбирается местное правосудие!»

Подумав так, сразу же вспоминаю лицо висящего Парменида с выклеванным глазом, и меня передергивает.

«Нет уж, методы местной Фемиды я уже видел! Какой бы сукой ни была Арета, подобной участи она не заслуживает!»

Пока я раздумывал, любитель персидской моды выхватил статуэтку из рук девчонки и заорал во всё горло:

— Стража! Позовите стражу!

Теперь картина мне абсолютно ясна. Арета хотела продать ворованную статуэтку, а торговец решил не платить даже те гроши, что она запросила. Действительно, зачем платить, когда можно забрать даром.

В голове зароились варианты того, как мне лучше поступить. Привлекать Барсину мне бы не хотелось, она и так недолюбливает Арету. Вариантов, прямо скажем, немного, но я ещё думаю. А вот рыночная стража, на удивление, тут как тут.

Два стражника уже выросли за спиной девчонки, и торговец тычет в неё статуэткой:

— Эта воровка украла у ме…

Вижу, что времени на раздумья не осталось, и если этот торгаш заявит, что Арета украла статуэтку у него, то разрулить ситуацию будет куда труднее.

«Надо действовать», — говорю сам себе и резко обрываю перса.

— Нет! — кричу со своего места и быстро иду к месту разборки. — Она не воровка и статуэтка не украдена!

Два стражника и торговец резко оборачиваются в мою сторону.

— Ты кто такой⁈ — Эта фраза вылетает у всех троих одновременно, но вместо ответа я продолжаю:

— Моя мать дала служанке эту статуэтку гетеры Фрины, чтобы она продала её на рынке.

Теперь уже стражники оторопело молчат, но торговец упорно повторяет свой вопрос:

— Ты кто такой, малец⁈

Вокруг уже собралась толпа, и все с удивлённым интересом уставились на меня. Банальная сцена поимки воровки вдруг вспыхнула новыми красками, и все полны жажды развлечений.

В вопросах словесных баталий я не новичок, особенно когда они принимают общественный оборот. В таких случаях поддержка толпы крайне важна, и её настроение может сыграть решающую роль.

Поэтому я с ходу перехожу в атаку:

— Малец — у тебя между ног, а я — Геракл, сын Великого Александра!

Сальная шутка пришлась толпе по душе, и она встретила её дружным хохотом. Даже стражники не смогли скрыть ухмылки, и щёки перса покрылись багровыми пятнами.

— Чем ты докажешь, что статуэтка твоя? — прошипел он, и я обескураживаю его ответом.

— Мне, сыну великого царя Александра, не надо ничего доказывать! — Перевожу свой нахмуренный взгляд на стражу. — Тот, кто не верит моему слову, оскорбляет бессмертную память моего великого отца!

Тут я применяю второе правило: хочешь чего-то добиться угрозой — упирай на личную ответственность оппонента.

— Кто из вас не верит слову царского сына⁈ — Перевожу взгляд с одного стражника на другого, и оба старательно отводят глаза.

После этого вновь упираюсь глазами в торговца:

— Моя мать хотела за эту бесценную вещь тридцать драхм! — Держу короткую паузу и ошарашиваю его вопросом: — Ты хочешь купить⁈

Тот непонимающе замотал головой. Как так произошло⁈ Только что он хотел бесплатно получить то, что ему предлагали купить за гроши, а теперь вдруг норовят всучить за баснословную цену.

— Я нет! Она же предлаг… — запинаясь, пытается что-то объяснить торговец, но я вновь обрываю его на полуслове:

— Если не хочешь покупать, то чего голову морочишь занятым людям⁈ — С возмущённым видом поворачиваюсь к стражникам, давая понять, кого я имею в виду.

Те согласно кивают, и, пользуясь всеобщим замешательством, я выхватываю статуэтку из рук торговца.

В полной тишине, не торопясь, осматриваю её и, словно бы найдя её состояние удовлетворительным, перевожу строгий взгляд на застывшую в каком-то очумелом ступоре Арету:

— С тобой дома разберёмся!

Сказав это, вскидываю голову к оторопелым лицам стражников:

— Спасибо за службу, я вас больше не задерживаю!

Те по привычке чуть ли не вытягиваются во фрунт, а я ещё раз грозно рявкаю на Арету:

— Иди за мной, бестолочь!

Не говоря больше ни слова, шагаю прямо на плотный круг людей, и толпа расступается передо мной. Арета дёргает рукой, и перс, всё ещё не понимая, что происходит, покорно выпускает её.

Иду сквозь толпу, и народ с нарочито почтительным видом пропускает меня. За спиной слышу торопливые девичьи шаги и с облегчением выдыхаю.

«Кажись, пронесло!»

Полностью успокаиваюсь, только когда мы сворачиваем за угол. И хотя меня прям распирает высказать Арете всё, что я о ней думаю, продолжаю шагать, не оборачиваясь. Позволяю себе выплеснуть эмоции, только когда мы уже выходим из города. Мало ли, кто за нами смотрит!

Не оборачиваясь и не снижая шага, бросаю назад:

— Ничего не хочешь объяснить⁈

Арета резко догоняет меня и заглядывает мне в глаза:

— Геракл, поверь, я не хотела! Сама не знаю, как так получилось! Зашла в дом позвать госпожу, а потом — глядь, статуэтка уже у меня в руках!

— Так что же ты не призналась там, на дороге⁈ — стреляю в неё злым взглядом. — Ведь нас же из-за неё хотели убить!

У девчонки выступают на глазах слёзы, и она заходится криком:

— Да испугалась я! Понимаешь, испугалась! Эти — с ножами! А Эней узнает — выгонит!

Меня женскими слезами не разжалобишь, я слишком стар, чтобы покупаться на такое.

— Так испугалась, что не выбросила, а решила продать! — отвечаю насмешкой на её слёзы, и Арета сразу же перестаёт реветь.

— Так ведь ценная вещь, чего выбрасывать! — Она прошлась по мне оценивающим взглядом, словно увидела впервые, и вдруг резко остановилась.

— Ты чего хочешь, Геракл⁈ — В её глазах сверкнули злые молнии. — Хочешь статуэтку? Ладно, забирай! Или ты хочешь меня пощупать⁈ Тогда так и скажи!

Она растянула губы в развратной усмешке:

— Вон там кусты… Пошли, я не против!

«Господи, что за детсад! — вздыхаю про себя. — Этой фигнёй только прыщавых юнцов на понт брать. Сначала — „искреннее“ раскаяние, а если не прошло — то имитация бурной агрессии. Она словно на голливудских штампах про подростков воспитывалась!»

Я знаю, как на такое поведение реагировать. Бросаю ей под ноги статуэтку и презрительно кривлю губы.

— Да пошла ты! — процедив, молча поворачиваюсь и иду дальше, не обращая на неё внимания.

Несколько минут слышу за спиной только шаркающие девичьи шаги, а потом доносится её неуверенный голос:

— Ну прости меня! Сама не знаю, что на меня нашло! — Она чуть замялась, но продолжила страстно и с придыханием: — Клянусь тебе, никогда больше не возьму ничего чужого! Прошу, только Энею не говори!

Ничего не отвечая, чуть усмехаюсь про себя:

«Вот теперь более достоверно, хотя всё равно не верю!»

Страх, неуверенность и ожидание расплаты — в данном случае это единственное наказание для Ареты, какое мне доступно. Ведь я не хочу расстраивать Энея и уж тем более нервировать «мамочку». Поэтому, не реагируя на её мольбы, продолжаю молча шагать к дому.

* * *

Заходим в калитку, и я сразу обращаю внимание на трёх лошадей у коновязи. Прохожусь взглядом дальше и вижу у крыльца двух воинов в кожаных формованных панцирях и с мечами в ножнах. Шлемы оба держат в руках, что сразу говорит мне о том, что у нас желанные гости, а не вторжение.

Пока я притормаживаю, Арета обгоняет меня и почти бегом скрывается за углом дома. Попадаться на глаза Барсине ей сейчас точно не стоит. Фруктов, за которыми её посылали, она не принесла, и лучше уж угодить под горячую руку Петре, чем нарваться на гнев госпожи.

«Да бог с ней, — отметаю ненужные сейчас мысли, — выкрутится как-нибудь! У неё опыт богатый!»

Сейчас меня больше интересует, кто это у нас в гостях. Иду к парадному входу, и, словно бы отвечая на мой вопрос, на крыльцо выходит Эвмен в сопровождении моей «мамочки».

— А вот и мой мальчик! — Барсина расплылась в умилительной улыбке. — Ты где был, Геракл⁈

Уважительно поклонившись гостю, отвечаю на вопрос:

— На рынке, мама! Я купил себе лук.

— Лук⁈ — Барсина озадаченно наморщила лоб и тут же, догадываясь, о чём именно идёт речь, вновь улыбнулась. — Ааа, лук!

Она повернулась к Эвмену с обворожительной улыбкой:

— Геракл весь в отца! Такой же воин и герой!

Глядя на её радость, тяжело вздыхаю про себя:

«Это она ещё не знает, сколько этот лук стоит! Думаю, когда узнает, эмоции будут не такими радужными!»

Эвмен тоже улыбнулся, а затем повернулся к Барсине и чуть склонил голову:

— Я рад, что у тебя всё хорошо, Барсина! Значит, я могу оставить тебя здесь с лёгким сердцем! — Он улыбнулся ещё мягче и сердечнее. — Завтра с утра я выезжаю и, думаю, быть в Вавилоне недели через три. Может быть, ты хочешь что-нибудь передать Пердикке?

В ответ на лице Барсины появилось трогательное выражение.

— Я очень рада, что ты зашёл проведать меня, Эвмен, и безмерно благодарна за твою заботу! Никому другому, кроме тебя, моя судьба неинтересна! — Она изобразила горькую ироничную улыбку. — Регенту же на словах передай мою благодарность и глубокий поклон!

Прощаясь, Эвмен ещё раз склонил голову и спустился по ступеням крыльца. Проходя мимо, он повернул ко мне своё широкое открытое лицо и улыбнулся:

— Проводи меня до ворот, Геракл!

Не заставляя его просить дважды, тут же приноравливаюсь к его широкому шагу. Не тороплюсь и терпеливо жду, когда он начнёт разговор: ведь ради этих минут и затевался весь цирк с выступлением Гуруша.

Расспросив, как у меня дела, и быстро выяснив, что всё отлично, Эвмен перешёл к главному:

— Твой отец ещё посещает тебя, Геракл? — Его внимательный взгляд упёрся мне прямо в лицо, и я утвердительно кивнул.

На это Эвмен тяжело вздохнул и уже без заходов спросил напрямую:

— Что Великий Александр думает о создавшейся ситуации?

На его вопрос отвечаю жёстким и неудобным вопросом.

— Ты спрашиваешь меня, чью сторону тебе принять — Антипатра или Пердикки? — Вижу, что грека смутила такая откровенная прямота, и добавляю ещё: — Леоннат уговаривал тебя перейти Геллеспонт и двинуть войска на помощь осаждённому Антипатру, но ты ему не поверил.

Лицо грека ещё больше вытянулось от изумления, и, если учесть, что с ним сейчас говорит десятилетний ребёнок, я его хорошо понимаю.

— Откуда ты знаешь⁈ — не сдержавшись, Эвмен даже повысил голос, на что я лишь покачал головой, мол, что за глупые вопросы.

Эвмен мгновенно осознал свою ошибку, но я всё же поясняю:

— Для души моего отца, застрявшей между мирами, нет таких понятий, как расстояние и время. Он может быть везде! — Для убедительности обвожу рукой пространство вокруг, и взгляд Эвмена непроизвольно следует за ней.

Мы уже вышли за ворота, и, остановившись, я поднимаю глаза на грека.

— Этой ночью мой отец сказал мне: он рад тому, что не ошибся в тебе, Эвмен! Сегодня ты единственный, кто стоит на защите прав наследников Александра! Ты правильно сделал, что покинул лагерь Леонната. Душа его полна злобы, а в замыслах одна чернота! Он хотел убить тебя, и мой отец накажет его за это! Очень скоро Леоннат умрёт!

Закатываю глаза, словно я не в себе, и нервно хватаюсь за руку грека:

— Друг мой, Эвмен, будь осторожен! — Добавляю в голос взрослой хрипоты. — Помни, вокруг тебя нет друзей! Все мои бывшие соратники думают лишь о себе, о своей власти и возвышении. Моё наследие в опасности, и лишь ты стоишь на его защите!

Я замолкаю, и Эвмен не может удержаться от вопроса.

— А как же Пердикка, ведь ты же сам доверил ему своих детей⁈

— К сожалению, Пердикка не устоял! — изображаю припадочную дрожь и добавляю надрыва в голос. — Он скоро умрёт, ибо разочаровал меня! Ты один остаёшься моей верной рукой на земле! Не предавай меня!

Обессиленно сползаю по телу грека на землю, и тот бережно придерживает мою голову.

Мне нужно передохнуть: игра в припадок вымотала меня донельзя. Всё же я капитан, а не актёр.

Тяжело дыша, лежу с закрытыми глазами, но мозг работает на полную.

«Он обратился ко мне как к Александру, и это хорошо! Это значит, он безоговорочно поверил в мои видения и в невидимое присутствие духа царя Александра. Про наказание Леонната и про смерть Пердикки я тоже удачно ввернул. Когда это случится, он вспомнит мои слова, и вера в мою связь с Великим Александром только укрепится!»

Понемногу начинаю разыгрывать моё возвращение. Глаза открываются, тяжёлое прерывистое дыхание, остаточные нервные судороги!

Не переигрывая, опираюсь на руку Эвмена и поднимаюсь. В его глазах — искреннее участие и забота.

— Ты как, Геракл? — Он осматривает меня, и я его успокаиваю.

— Со мной всё нормально, не волнуйся! — изображаю извинительную улыбку. — Связь с загробным миром тяжела для смертных!

Ещё несколько секунд — и я отпускаю руку Эвмена, показывая, что всё, я уже полностью восстановился. Грек ещё пытается заботливо придержать меня, и в этот момент из-за спины раздаётся знакомый голос:

— Какая удача…! Очень хорошо, что я встретил тебя у ворот, а то я уже начал сомневаться, тот это дом или нет!

Поворачиваюсь и вижу того самого пузатого торговца оружием, с которым я договорился о покупке лука. Раб с чехлом за его спиной говорит о том, что товар доставлен, и торгаш хочет получить расчёт сам, поскольку сумма уж очень большая.

«Вот дерьмо! — мысленно крою торговца, появившегося так не вовремя. — Я же ещё не успел подготовить Барсину! Кажется, назревает скандал!»

На неожиданное появление незнакомца и моё замешательство телохранители Эвмена реагируют по-своему. Они мгновенно вклиниваются между нами и грубо отталкивают купца и его раба.

— Эй, что это значит⁈ — Торговец оружием замахал мне рукой. — Это же я, Фармоз! Я принёс тебе лук, как и договаривались!

— Да, да…! — киваю, будто только сейчас вспомнил, а Эвмен неожиданно проявляет интерес.

— А, тот самый лук! — Он протянул руку. — Ну-ка, покажи!

Торговец окинул взглядом богатую одежду грека, его телохранителей и возразить не посмел. Бережно стянув чехол, он вытащил оружие:

— Вот, уважаемый, взгляни! Это не лук, а произведение искусства!

Эвмен взял в руки лук и, с одного взгляда оценив его стоимость, иронично улыбнулся:

— Дорогая игрушка, и как только Барсина согласилась⁈ — Его насмешливо-испытывающий взгляд пробуравил меня насквозь и понял моё смущение правильно. — Или она ещё не знает?

Всем своим видом, без слов, отвечаю «да», и Эвмен, ещё раз осмотрев лук, заговорщицки подмигнул мне.

— Тогда давай и не будем ей говорить! — Он ещё раз улыбнулся, а затем уже с серьёзным видом протянул мне оружие. — Позволь мне, Геракл, подарить тебе этот лук. Пусть он станет моим маленьким вкладом в нашу с тобой общую тайну!

Я чуть замешкался, и грек расценил это по-своему:

— Согласен, настоящему воину больше подходит меч, а не эта красивая игрушка! — Он бросил чуть презрительный взгляд на лук. — Но это не беда! К следующей нашей встрече я найду для тебя настоящее оружие, достойное сына великого Александра!

С благодарностью принимаю лук из его рук и думаю при этом, что сегодня поистине день приятных сюрпризов. Тут же вспоминаю про Арету и мысленно усмехаюсь:

«Ну, в семье не без урода!»

Эвмен тем временем запрыгнул в седло и, небрежно бросив одному из телохранителей: «Расплатись!», — опустил на меня взгляд.

— Я очень надеюсь, что мы с тобой скоро увидимся, Геракл!

Сказав это, он бросил коня с места в галоп, а я, глядя ему в спину, подумал:

«Не скоро, но обязательно увидимся, Эвмен! Будь уверен!»

Глава 15

// Часть 2 Юность Геракла

Сатрапия Геллеспонтская Фригия, город Пергам, середина июля 322 года до н. э

Слышу над ухом суровый голос Энея:

— Вставай, Геракл, скоро рассвет!

Скоро — значит, еще даже не рассвело, а меня уже поднимают. Рыча про себя, всё-таки встаю, натягиваю хитон и, плеснув в лицо водой из таза, выхожу во двор.

Здесь уже рабочий день в полном разгаре: подоенных коров и коз гонят на пастбище, женщины стайкой идут на уборку в сад, а из кузницы слышен звон молота.

Это наше поместье Фаре́са, или, как называют такое землевладение местные греки, — ойкос Фаре́са. Чуть больше шести тысяч арур, то бишь почти полторы тысячи гектаров самой разной земли — от пашни, лугов и садов до леса, части скалистого ущелья и берега реки Селинос.

Мы приехали сюда три дня назад и до сих пор обживаемся. Эпитроп поместья, то есть управляющий, Деметрий, за долгие годы отвык от хозяйского глаза. До нашего приезда он чувствовал себя здесь полноправным хозяином, с необременительной обязанностью отправлять раз в год в Вавилон деньги и припасы. Такая райская жизнь совсем его обленила, что, конечно же, сказалось на доходах поместья.

По этому поводу Барсина кипела негодованием еще в Вавилоне, а по приезду сразу же взяла бразды правления в свои руки. Жизнь эпитропа Деметрия мгновенно превратилась в ад с ежедневными проверками, вызовами на ковер и разносами.

Меня, как хозяйского сынка, хозяйственная жизнь ойкоса мало касается. Моя жизнь с приездом вообще не изменилась. Подъем с рассветом, пробежка, силовая зарядка, завтрак. Затем сто выстрелов из лука в мишень.

Если кто-то считает, что это просто, то пусть попробует! Я начинал с двадцати, и лук у меня, конечно же, не тот, что я купил на рынке Аузара. Тот я пока не могу даже натянуть, и, думаю, лет до пятнадцати вряд ли получится. Для стрельбы из того лука нужна мышечная сила взрослого тренированного мужчины, а я, как ни старайся, всего лишь одиннадцатилетний пацан.

Как говорится, выше головы не прыгнешь, но стремиться надо! Вот я и стараюсь, а пока стреляю из лука попроще. Первый сделал мне Эней, но тот уже стал для меня слишком слабым. Этот, уже второй, купили на рынке в одном из городов по дороге. Натянуть его тоже непросто, а послать стрелу хотя бы в мишень, не говоря уж про десятку, и того сложнее. После ста выстрелов руки наливаются свинцом и начинают дрожать так, что даже держать лук прямо — и то тяжело, а уж натянуть тетиву…

И это при том, что я уже давно не тот хлюпик, каким был в Вавилоне. Если сравнивать с той аморфной фигурой, какой я был год назад, то нынешний я — просто Геракл, как ни потешно это звучит. Да, год не прошел для меня даром! Ежедневные тренировки сделали свое дело: мышцы окрепли, тело подтянулось, и метаболизм всего организма ускорился. Я вытянулся, став ростом почти с Барсину, живот пропал совсем, уступив место квадратикам пресса. На руках появился непрожимаемый бицепс. Дыхалка, да и вообще общая выносливость, превзошла даже мои собственные ожидания. Я каждое утро отмахиваю, на вскидку, километров пять с такой скоростью, что раньше не мог выдержать и на стометровке.

В общем, даже для этого времени я выгляжу высоким, физически развитым парнем — в меру образованным, но не выделяющимся из общего ряда сверстников, дабы никому не пришло в голову заподозрить, что где-то там, в глубинах сознания этого подростка, скрывается шестидесятилетний мужчина двадцать первого века.

Хлопок Энея по плечу выводит меня из задумчивого состояния.

— Давай, не спи на ходу! Буду ждать тебя на стрельбище.

Киваю в знак согласия и срываюсь с места. Выбегаю за ворота и сворачиваю на лесную тропу. Бежать по лесу как-то веселее, чем по дороге, да и любопытствующих зевак тут нет.

Бегу быстро, но без напряга. Мимо мелькают толстые стволы сосен, а тропа скользит всё вверх и вверх. Первая половина круга идет в гору. Вот и поворотный камень, здесь лес уже пореже и вид на всю долину. Красиво и величественно, но я не останавливаюсь поглазеть. Уже видел, да и не хочется рвать темп. Если остановлюсь, то получится, что отдохнул, заленился, а я не хочу. Никакого отдыха и поблажек самому себе! Таков мой девиз, и я стараюсь ему следовать.

Не останавливаясь, поворачиваю и бегу вниз. Темп бега самопроизвольно возрастает, но на спуске надо быть осторожней, и я это знаю. Корни деревьев, камни, наклон — все это может обернуться падением и травмой, которая мне совсем не нужна. В нынешних условиях, при отсутствии всякой медицины, любая травма может оставить меня хромым до конца жизни.

Поэтому не расслабляюсь и не ведусь на кажущуюся легкость. Полная концентрация до самого спуска на равнину. Еще один поворот — и я выбегаю к заднему двору поместья. Здесь, на берегу реки Селинос, на небольшом пятачке свободной земли, Эней оборудовал стрельбище, стадион и ристалище.

Грек уже на месте, у него в руках лук и колчан со стрелами. У дальнего края, там, где крутой скальный подъем, выстроен забор из пуков соломы и выставлено чучело в рост человека. Чучело тоже из соломы, но сделано довольно искусно: голова, туловище, руки, ноги — все как положено!

За соломенной преградой — крутой подъем метров в пять, и это место выбрано под стрельбище не случайно. Стрелы, бывает, летят совсем не туда, куда целишься, и высокая стена за мишенью гарантирует, что я не подстрелю кого-нибудь невзначай. Забор из соломы за мишенью — это для того, чтобы не ломать стрелы о скальную стену. Накладно!

Беру у Энея лук и закидываю колчан через плечо. Отсюда до мишени ровно тридцать шагов. Одеваю перчатку и пробую натяжку — нормально! Затем вытаскиваю стрелу и накладываю на тетиву.

Наконечник стрелы нацелен в «сердце» мишени. Три пальца на тетиве. Выдох — и с максимальным усилием натягиваю тетиву до предела. Кисть у правого уха. Линия натяжения такая, чтобы отпущенная тетива не ударила по левой руке. Взгляд на мишень, точно туда, куда я хочу попасть! Левая рука замерла, и… Выстрел!

Щелкнула тетива, и, ширкнув, стрела вонзилась по самое оперенье в пук соломы рядом с мишенью.

Выдох — и следующая стрела. За ней следующая и следующая. Каждая третья попадает в мишень, и это, прямо скажу, отличный результат. Еще недавно была одна из десяти!

Стрельба из лука для меня — некое новое знание. Я неплохо стрелял из ружья и автомата в прошлой жизни, но лук — это совсем другое. Тут нет прицела, нет мушки! Из лука надо стрелять так, как бросаешь камень. Говоришь самому себе, куда хочешь попасть, настраиваешься — и попадаешь, а если нет, то увы…! Уже не научишься никогда, сколько ни старайся. Тут требуется талант, а он либо есть, либо его нет! С луком надо сродниться, как с собственной рукой, — только тогда будет толк. Так, во всяком случае, говорит Эней, и я ему верю.

Хотя он ведь был не лучником, а гоплитом в фаланге — откуда ему знать⁈ Нет, смеюсь, конечно! Это моя такая маленькая месть Энею за то, что он относится к луку вообще и к моему увлечению стрельбой в частности с изрядной долей презрительного скептицизма. Он, как и Эвмен, считает, что стрельба из лука — это удел варваров из вспомогательных подразделений, а настоящему мужчине предназначены меч и копье, ну, еще дротики — куда ни шло. Все остальное — для дикарей!

Так они считают, и что ж, имеют право. Ведь это они, вооруженные таким оружием и убеждением в своей непобедимости, прошли всю Азию — от Македонии до Индии. Прошли, и, по сути, никто так и не смог оказать им серьезного сопротивления — даже слоны не помогли!

Один колчан опустел, и Эней подает мне второй. Вновь начинаю как заведенный: стрела за стрелой идут в сторону мишени, попадая примерно с той же регулярностью.

Рука уже устала, но я стараюсь держать прежний темп — двенадцать стрел в минуту.

Спросите, как я это считаю⁈ Да просто! На каждый колчан Эней переворачивает песочные часы, и они полностью пересыпаются где-то за три минуты. На счет, конечно!

За это время я должен расстрелять полный колчан в тридцать пять стрел. Отсюда, чисто для себя, я и считаю количество стрел в минуту, ибо в моем сознании по-прежнему живут минуты, метры и килограммы, что доставляет мне массу неудобств. Ведь все местные системы мер я автоматически стараюсь пересчитать в СИ, а надо бы уже вжиться в роль «по-настоящему» и на уровне подсознания мерить все, как местные, — стадиями, локтями, минами и талантами. Правда, есть одна закавыка! В эту древнюю пору еще не озадачились точным измерением времени. Нынешнее человечество вполне удовлетворено делением на годы, месяцы и дни, и лишь кое-где, я слышал, добрались до деления дня на часы. Так что с измерением времени все равно придется держаться за старые привычки!

Колчан пуст, и, подавая следующий, грек переворачивает часы. Чутка запаздываю! Натертые тетивой пальцы уже горят, рука отяжелела, и разброс пошел куда больше. В цель прилетает лишь каждая пятая, но это тоже терпимо. Я на лавры Робин Гуда пока не претендую.

Последние тридцать пять стрел пошли уж совсем неважно. Сегодня я что-то не в форме. К концу рука уже начала дрожать, и соломенное чучело пронзило лишь три стрелы из тридцати пяти.

Колчан пуст, и я с облегчением выдыхаю.

«Хорошо, что хоть выше забора не запустил, — успокаиваю себя. — Не опозорился, совсем уж в молоко-то!»

Едва успеваю так подумать, как слышу откуда-то сбоку мальчишеский голос:

— Мазло! Стрелять научись сначала!

Поворачиваю голову и вижу пятерых сорванцов, сидящих на большом валуне, что стоит у края стрельбища. Старшему лет четырнадцать, а младшему примерно как и мне. Кричал, естественно, тот что постарше, — чернявый и длинноволосый, он явно вожак в этой стае.

Как я уже говорил, мы здесь всего третий день и еще не обвыклись. Чьи это дети, я понятия не имею. Тут у нас сложная система хозяйствования. Есть земля, которую обрабатывают рабы, а есть та, что сдается в аренду. Арендаторы тоже разные. Большая часть — из свободных крестьян, но немало и из вольноотпущенников. Так что народ вокруг самый разный, и чья это пацанва, сказать трудно.

Эней, недолго думая, шикнул на них:

— А ну, пошли отсюда! Жив…

Обрывая на полуслове, придерживаю его за рукав:

— Погоди, не гони!

Делаю шаг в сторону вскочивших пацанов и обращаюсь к главарю. Негромко, но так, чтобы все слышали.

— Считаешь мазло, так возьми, сам попробуй! — Протягиваю ему лук. — Сделаешь лучше меня — соглашусь, а нет… Тогда придется тебе извиниться!

— Перед кем⁈ Перед тобой, что ли⁈ — Начинает сразу же гнуть понты чернявый, но мое детство тоже не со скрипкой в руках прошло.

Вызывающе усмехнувшись, враз беру малолетнего главаря на слабо:

— Так что, стреляешь или ты тока базарить мастак⁈

Покраснев, тот резко соскочил с камня.

— Давай! — Он вытянул ко мне руку. — Сейчас покажу тебе, как стрелять надо!

Его банда радостно зашумела, и чернявый кивнул им:

— Ну-ка, пацаны, тащите стрелы!

Четверка мальчишек бросилась к мишени, а их главарь встал к рубежу. У меня уже целый год тренировок за плечами, а это — опыт! Одного взгляда на готовящегося стрелка мне хватило, чтобы понять: этот парень никогда не держал лук в руках. Кому-то это может показаться странным; казалось бы, крестьянский парень должен увлекаться охотой — ведь с едой в деревнях туго, а тут, как-никак, добыча и прибыль к столу, — но это иллюзия.

Хороший лук, как я уже убедился, — вещь дорогая, а из дешевой самоделки даже в утку не попадешь; те же силки куда дешевле, проще и эффективней. Да и македонская власть не жалует оружие в крестьянских домах — ведь это, как ни крути, завоеванная территория. Так что лук — это оружие профессиональных охотников и воинов, но никак не крестьянства.

Смотрю, как стая принесла своему вожаку стрелы, и тот, неумело наложив стрелу, попытался натянуть тетиву. То, что это не так просто, как ему представлялось, стало для него неприятным сюрпризом и отразилось на лице изумленной гримасой.

Приложив максимум усилий, он все же натянул тетиву и, держа все тело в напряжении, стал выцеливать мишень. Потратив на это все силы, он спустил стрелу в тот момент, когда левая рука уже дрогнула от напряжения.

Просвистев, стрела пошла высоко вверх и ударилась в гранитную скалу далеко от верхнего края соломенного забора. От удара стрела сломалась, а парень, горячась, закричал:

— Это случайно, не считается!

Эней нахмурился — каждая стрела стоила денег, — но я успокаивающе тронул его за руку, мол, пускай еще попробует.

Тут дело не в том, что мне интересны мальчишеские разборки или я таким образом хочу завести друзей. Вовсе нет! Просто я следую своему стратегическому замыслу. Раз уж судьба загнала меня в неприемлемый для серьезных дел возраст, то надо использовать его с максимальной выгодой. И выгоду я вижу в запасе времени. У меня есть время для того, чтобы вырастить свою будущую гвардию — людей, которые будут верить в мои идеи и сражаться за них.

Тут у меня есть пример из нашей русской истории. Первый отряд сумасбродного царевича Петра, смеха ради, окрестили потешным войском, а ведь на базе именно этих смешных крестьянских парней вырос грозный Преображенский полк, прапорщики которого, как цепные псы, рвали врагов императора и насаждали его волю по всей стране.

У меня нет крепостных, из которых неволей можно было бы набрать себе пареньков поспособней. У меня нет средств, чтобы нанять кого-то за деньги. У меня под рукой есть рабы, но набирать из них нельзя — не поймут! Ни мать, ни соседи-землевладельцы! Учить рабов воевать, справедливо считают они, — это своими руками рыть себе могилу!

Где же тогда взять ту команду, о которой потом летописец напишет, что они выросли вместе с царем и преданно служили ему во всем, не щадя собственной жизни? Этот вопрос мучил меня ровно до сегодняшнего утра, когда я увидел эту разношерстную пятерку.

«Вот же она — моя „армия трясогузки“! — сыронизировал я, вспомнив детскую книжку. — Дело за малым! Всего лишь приручить и подчинить себе этих волчат!»

Думая о своем, я не спускаю глаз с непутевого стрелка, а малолетний вожак запустил вторую стрелу еще выше первой. Когда же и третья сломалась, ударившись о гранит еще дальше от мишени, чем первые две, Эней не выдержал:

— Ну, хватит! Ты уже на целую драхму настрелял. — Он подошел и отобрал у паренька лук, не забыв наградить подзатыльником и проворчать: — Убыток один!

Юный главарь малолетней стаи настолько обескуражен результатом, что даже не отреагировал на подзатыльник, и вся его команда тоже выглядит расстроенной.

Подхожу к парню, и тот, надо отдать ему должное, бурчит:

— Извини! Я ведь не знал, что так трудно!

Улыбнувшись, протягиваю ему открытую ладонь:

— Ладно, проехали! Как зовут-то тебя⁈

Тот, радостно ощерясь, жмет мою ладонь:

— Андромен! — Представившись, он тут же показывает на своих друзей. — А это Клит, Полисфен и…

Я даже не стараюсь запомнить всех, просто жму протянутые руки, а потом киваю на лук в руках Энея:

— Может, еще кто хочет попробовать⁈

Грек нахмурился еще больше, но я строго посмотрел ему прямо в глаза, и он не стал возражать.

Ребята тут же набросились на лук, но из четверки смог натянуть тетиву только один, что постарше, и бурный энтузиазм мгновенно угас.

Забираю у поникших ребят лук и вдруг, словно бы осененный идеей, растягиваю губы в улыбке:

— А знаете что! Если хотите научиться стрелять и владеть мечом, то приходите с рассветом к воротам поместья. Будем учиться вместе!

* * *

Старый плотник Кассандр смотрит на нарисованный на песке чертеж и недовольно бурчит:

— Не пойму я, чего ты хочешь, юный господин. — Он скосил на меня виноватый взгляд. — Может, тебе лучше лошадку выстругать⁈ Хочешь⁈

В его глазах вспыхнула надежда, но тут же потухла.

«Себе лошадку выстругай! — зло рычу про себя, поражаясь чудовищной бестолковости старика. — Ну что ты тупишь-то, старый!»

Я делаю уже третью попытку объяснить, чего я хочу. Сначала пытался растолковать «на пальцах», но сразу понял бесперспективность такого подхода. Потом нарисовал схематично ножной привод на крутящийся вал — и тоже ничего не вышло. Теперь вот пробую разбить всю работу по отдельным узлам, но все равно идет туго.

Слышу сзади шаги и голос нашего кузнеца Евдора:

— Чего ругаетесь?

Кассандр почти умоляюще глянул на кузнеца.

— Да вот, юный господин пристал, а чего хочет, не пойму. — Он так тяжело вздохнул, что мне даже стало его жалко. Чего я мучаю старика, надо другого исполнителя поискать.

Евдор посмотрел на рисунок на песке, а затем поднял на меня заинтересованный взгляд:

— А че это такое-то, юный господин?

Стиснув зубы и мысленно пожелав себе терпения, беру палочку и, расчистив место рядом, рисую вновь токарный станок с ременным ножным приводом и объясняю принцип его работы.

Кузнец слушает меня молча, лишь напряженно хмуря брови, и я уже начинаю думать, что опять все зря, как он вдруг приятно удивляет меня вопросом:

— Это что ж, качаешь эту доску, а заготовка крутится⁈

— Точно! — Поднимаю на него почти счастливый взгляд. — Понимаешь теперь, к чему я⁈

Почесав затылок, Евдор задумался, и через мгновение в его глазах уже вспыхнула искра заинтересованности. Он тут же начал что-то быстро говорить, объясняя Кассандру и показывая руками, что и как надо сделать. Внимая кузнецу, Кассандр как-то враз проникся и даже начал задавать ему встречные вопросы.

Евдор говорит быстро, проглатывая окончания и вставляя столько незнакомых мне слов, что я с трудом улавливаю суть. Думаю, он со стариком Кассандром — из местных ионических греков или вообще с островов, потому как говорят они оба с таким жутким акцентом, что я половины слов не разбираю.

«Теперь понятно, почему старик так тупил, — мысленно иронизирую над самим собой, — он просто не понимал твой уж слишком классический греко-персидский говор!»

Спокойно жду, пока идет бурное обсуждение между кузнецом и плотником, но, как только они затихли, спрашиваю:

— Ну, так что, сделаете⁈

Бросив еще один взгляд на чертеж, потом на Кассандра, Евдор наконец решился:

— Ты вот что, юный господин, — он тяжело вздохнул, — приходи-ка денька через три! Мы тут с Кассандром покумекаем, что к чему, тоды и решим!

Глава 16

Сатрапия Геллеспонтская Фригия, город Пергам, конец октября 322 года до н. э

Иду вдоль торговых рядов и уже издали вижу свою лавку. Она сразу же выделяется среди прочих ларей и палаток — демонстрационной кирпичной стеной и печью с дымоходом. Еще одно отличие — это стоящие перед ней плетёные корзины с углем.

Спросите, а где же стрелы и бригантины, коими ты собирался торговать, и я скажу вам: не давите на больную мозоль.

Усмехнувшись, вспоминаю тот жаркий августовский день, когда мы в первый раз выставили свой товар на рынок. Место мне добыла Барсина, у нее остались кое-какие связи среди правящей аристократии Пергама. Еще с персидских времен ее семья имела огромные земельные владения в Пергаме, ведь ее отцом был никто иной, как знаменитый Артабаз. Выдающийся человек, умудрившийся за свою долгую жизнь послужить трем персидским царям.

При Артаксерксе II он поднялся на вершину, став сатрапом Гелеспонтской Фригии и командующим всей персидской армией в Малой Азии. Когда унаследовавший престол Артаксеркс III решил прижать своевольных сатрапов, Артабаз поднял мятеж, но проиграл, потерял все и бежал в Македонию. Через несколько лет он вернулся в Персию и был прощен царем, правда, прежнюю должность и сатрапию ему не вернули. Он вновь вошел в силу лишь при следующем царе Дарии III. Этому последнему царю Персии Артабаз хранил верность до последнего дня. Он отчаянно сражался против греко-македонской армии вплоть до убийства Дария. Лишь после этого он все-таки сдался Александру, и тот простил ему сопротивление и даже принял на свою службу. Говорят, молодому царю понравилась верность Артабаза своему бывшему повелителю, ну и, конечно же, не обошлось без влияния дочери.

Артабаз верно служил Александру несколько лет, был сатрапом Согдианы, послом в Бактрии, но потом попросился на покой и доживал последние годы здесь, в Пергаме. Умер он буквально за год до смерти Александра, и, поскольку за свою долгую жизнь успел наплодить немало сыновей, то из всего богатого наследства Барсине досталось лишь одно поместье Фаре’са, ну и влияние на некоторых важных людей в самом городе.

В общем, зная о старых связях моей «мамочки», я подошёл к ней с двумя просьбами. На первую из них — просьбу о торговом месте на городском рынке — Барсина ответила удивленным недовольством моими плебейскими наклонностями, но всё-таки уступила. А вот на вторую — дать денег на открытие «бизнеса» — она отреагировала категорическим отказом да еще и накричала на меня. Мол, я эксплуатирую материнскую любовь, а она не нанималась оплачивать мои дурацкие прихоти!

Деньги были нужны до зарезу: надо было расплатиться с мастерами за работу, опять же требовалось хоть как-то оборудовать торговое место на рынке — не на землю же товар выкладывать. Еще была у меня мысль провести кое-какую рекламу, а на нее тоже нужны были деньги.

Подумав как следует над проблемой, я пошел к Мемнону. Толстяк-афинянин жил в хозяйском доме, питался с хозяйского стола, но при этом получал жалованье, и я ни разу не видел, чтобы он хоть на что-нибудь его тратил.

Припертый к стене, тот поначалу уперся, не желая расставаться с кровными, но я знал, на какие больные мозоли давить.

— Я ведь тебе предлагаю не просто дать денег взаймы избалованному подростку. — Начав, я сразу перешел к откровенной лести. — Такой умный и образованный человек, как ты, Мемнон, может сделать в этой жизни чуть больше, чем чтение книг капризной женщине. Я предлагаю тебе войти в дело, которое сделает тебя богатым. Сегодня ты внесешь свой пай, а как раскрутимся, так тебе все вернется сторицей! Было бы вообще замечательно, если бы ты взял на себя финансовый контроль и учет, ведь лучше тебя с такой работой никто не справится.

Высказавшись, я посмотрел ему прямо в глаза и, увидев там тень сомнения, добил его вопросом:

— Или ты хочешь до конца жизни быть у мамочки на побегушках⁈

Этот аргумент стал решающим, и Мемнон раскупорил свою кубышку. Денег у него скопилось немало, и к первому торговому дню мы смогли подготовить две сотни стрел и три весьма добротные бригантины.

Для задуманной рекламной акции мне нужен был хороший лучник. Через Энея попробовали договориться со стрелками из гарнизона, но те запросили пять оболов за день работы, и возмущенный Эней в сердцах выругался:

— Дешевле будет купить раба на рынке, чем платить этим алчным крохоборам!

Идея показалась мне разумной, и мы втроем — я, Эней и Мемнон — отправились на невольничий рынок. Толстяк всю дорогу ныл, что еще один раб нам не нужен, что это пустая трата денег, а их осталось и так немного, и всё в таком духе. Очень хотелось рявкнуть на него: «Заткнись и не ной!» — но орать на человека, субсидирующего всё наше предприятие, было верхом неразумности, поэтому пришлось потерпеть.

Уже на рынке мнения опять разделились. Я хотел купить какого-нибудь сармата или бактрийца, ну, в общем, степняка, чтобы тот умел не просто стрелять из лука, а в идеале мог это делать верхом, на полном скаку. Я смотрел вперёд, думая решить сразу две задачи: получить стрелка и учителя верховой езды одновременно. Однако Энею и Мемнону моя идея сразу не понравилась. «Варвары с севера неспокойны и агрессивны, — заявили оба, — с ними одни проблемы».

В ответ я спокойно ответил им: «Вот и хорошо, значит, сэкономим!»

К моему огорчению и к их злорадному торжеству, таких рабов на рынке не нашлось. Война уже давно закончилась, и рабы с севера почти не поступали, да и спроса на них совсем не было. Так что их и не завозили. Из того, что требовалось, был один египтянин — уж больно хилый на вид, — да чернокожий суданец или эфиоп. Оба никогда не сидели верхом, но зато прежние хозяева давали обоим прекрасные характеристики.

Торговец тоже их нахваливал: мол, и спокойные, и послушные, и работящие, — даже захотелось спросить, что же их, таких распрекрасных, продают-то⁈

Мне они не понравились, и я начал поиск по второму кругу. Уже заканчивая обход и почти отчаявшись найти то, что надо, я вдруг увидел раба в клетке. По явно монголоидному типу лица читалось, что это представитель той степной Азии, которого я и искал.

Когда я показал на него рукой, работорговец в финикийской кипе на выбритой голове покачал головой.

— Этого не советую! — Он брезгливо поджал губы. — Зверь! Раз сбежал, поймали! Наказали сурово, а он снова убег. Второй раз словили и пороли так…! Думали, сдохнет, ан нет, выжил, гаденыш! Так что его ждёт суд и крест! Там самое подходящее место для таких, как он!

Теперь и я вижу выжженное на лбу клеймо — «раб»; такое ставят только буйным, которых надо остерегаться и держать на цепи. Подобное здесь, вообще-то, редкость. Рабов в Пергаме не заковывают в колодки днём и не привязывают цепями на ночь, чтобы не сбежали.

Нет в этом никакой нужды! Побег раба — это редкость. Не потому, что людям нравится быть рабами, а потому, что альтернатива этому только одна — смерть! Что ждёт сбежавшего раба за пределами городской стены? Куда ему идти, что есть и пить, где укрыться от погони и диких зверей⁈

Пуще всяких цепей раба держит банальный вопрос пропитания и безопасности. Сбежавший раб обречён либо на голодную смерть, либо стать жертвой хищников, либо быть пойманным и сурово наказанным. На побег мало кто решается, и то лишь в случае крайней нужды. Подобное случается, когда раба систематически избивают, грозят покалечить или убить, но такое редкость, ведь раб — это собственность и довольно дорогостоящая! Для примера, минимальная стоимость работоспособного раба-мужчины — две мины, то есть двести драхм, а наёмный батрак в поле зарабатывал в день не больше одной драхмы. Так что раб — это, в какой-то степени, даже вложение капитала, и калечить его — нонсенс, как если бы в наше время самому разбить фару на собственной машине.

После слов работорговца я чуть задумался, и мои спутники тут же накинулись на меня с отговорами, мол, даже не думай, Барсина не позволит держать такого зверя в поместье!

Замечание было разумным, но я всё же подошёл к клетке и спросил у пленника на греческом, откуда он. Тот даже не отреагировал, продолжая сидеть врубелевским демоном. Тогда я переспросил на персидском, и раб поднял на меня тяжёлый взгляд.

— Зачэм тэбэ это знать, малчик? — Он задал свой вопрос, коверкая персидские слова с явным чужеродным акцентом.

Рассказывать, зачем он мне, было, явно, лишним, и я сразу перешёл к делу.

— Хочу предложить тебе службу, если, конечно, ты справишься.

— Службу⁈ — Раб недоверчиво повторил за мной, и я подтверждающе кивнул.

— Именно так, службу! Ты ровно пять лет выполняешь для меня определённую работу, а потом я отпускаю тебя на волю. Иди куда хочешь, я даже дам тебе денег на первое время!

В глазах степняка мелькнул интерес.

— Какую работу⁈

На это я усмехнулся и покачал головой.

— Нет, начнём не с этого! Для начала ты ответишь на мои вопросы, согласен?

После этого на лице раба появилась недоверчивая озадаченность.

— Ты странный малчик! — проворчал он, но всё же кивнул. — Согласен!

В ходе быстрого опроса я выяснил, что раба зовут Экзарм и он из массагетского племени Маргуш. Служил ещё Спитамену в его наёмной дружине конных лучников. Участвовал в битве у Политимета, где удар массагетской конницы внёс решающий перелом в ход битвы. Когда же массагетские вожди предали Спитамена и выдали его голову Александру, он вместе со всей дружиной влился в македонскую армию. Перед походом на Индию многие в армии не захотели идти с Александром, и Экзарм был в их числе. Бунт подавили жёстко, кое-кого из смутьянов казнили на месте, а его, Экзарма, после наказания плетьми продали в рабство. Он много раз пытался бежать в Согдиану, но всякий раз его ловили, били и перепродавали. В этот раз всё окончилось совсем плохо, поскольку с креста, на котором он будет висеть уже завтра, сбежать невозможно.

Ещё слушая, я уже понял — этот массагет находка, даже большая, чем я надеялся! Он не просто степной воин, умеющий стрелять из лука на полном скаку, а воин с боевым опытом побед над македонской пехотой.

Выслушав краткую биографию раба, я выложил ему свои условия. Я его выкупаю, и он служит мне пять лет, не пытаясь сбежать, а потом, говоря языком будущего, я не просто отпускаю его на все четыре стороны, а оплачиваю ему «билет» до его родной Согдианы.

На мои условия он оценивающе посмотрел на меня и выложил свой контраргумент.

— Ты нэ такой, как всэ, но всё равно всего лишь рэбенок! Чэго стоить твой слово⁈

— Справедливо! — оценил я сомнение раба, а затем поднял взгляд на стоящих рядом Энея и Мемнона. — А если они поручатся за моё слово, то как, хватит тебе?

Массагет прощупал глазами обоих, чем вызвал неудовольствие Энея.

— Да он ещё кобенится! К чёрту! Пусть на кресте гонор свой показывает!

Пропустив слова грека мимо ушей, Экзарм кивнул на Мемнона.

— Пусть вон тот подтвердит!

Не знаю, почему из нас троих толстый коротышка вызвал у него наибольшее доверие, но после слов степняка все мы повернулись к Мемнону.

И вот, казалось бы, чего проще — скажи «да, подтверждаю», ведь всё это ни к чему не обязывающие слова, но Мемнон вдруг заартачился.

— Что за условия⁈ — начал он возмущаться, и хорошо ещё на греческом, который раб плохо понимал. — Почему я должен отпускать его через пять лет! Нигде таких правил нет и не было никогда!

Дёрнув толстяка за руку, я бросил на него злой взгляд.

— Просто подтверди, а расходы на покупку этого раба вычти из моей доли прибыли!

Такая постановка вопроса устроила Мемнона, и, немного побубнив себе под нос, он всё же подтвердил высказанные мною условия.

После этого раб просунул сквозь прутья клетки открытую ладонь и заявил:

— Я согласен!

Всем было понятно, что скрепить договор следовало Мемнону, но тот, явно, этого понимания не разделял. В его видении давать свою руку этому дикарю было сродни тому, чтобы засунуть её в пасть льву.

— Да с какой стати я, свободный человек, буду жать руку рабу⁈ — возмутился он, спесиво задрав подбородок.

Пришлось для понятливости больно ущипнуть его за ногу. Взвизгнув от боли, тот возмущённо покосился на меня, и я не стал сдерживаться.

— Что за спесь, Мемнон! Давно ли ты сам стал свободным! Давай, пожми ему руку, или я сильно разозлюсь, а ты знаешь…

Не дав мне договорить, Мемнон врубил заднюю.

— Ладно, ладно! Не надо так нервничать! Я же пошутил! — Он с опаской вложил свою белую пухлую ладошку в грязную пятерню степняка и даже слегка прижмурился от ужаса.

Картина была настолько комичной, что вызвала улыбку не только у меня, но и у Энея. А вот массагет не нашёл ничего забавного и пожал руку Мемнона с самым серьёзным видом.

После такого скрепления договора мы отправились за работорговцем и нашли его сидящим на камне в тени храмовой стены.

Договариваться от нас взялся Мемнон. Он подошёл к финикийцу и сходу допустил величайшую глупость, заявив, что мы берём раба.

— Сколько ты просишь за него? — спросил Мемнон после этого, и я понял, что сейчас нам влупят по максимуму.

Так и случилось! Работорговец тут же повёл носом, словно реально почуял запах шальных денег.

— Три мины! — без тени сомнения выдал он, чем заставил Мемнона поперхнуться.

— Ты что, ошалел! Ты же сам говорил, что раб никчёмный! — начал он давить торговцу на совесть, но, как известно, таковой субстанции у них отроду не бывает.

— Мало ли, что я говорил! — тут же отрезал финикиец. — Зато какой он сильный! Его вместо быка можно впрягать!

Они так препирались, пока не охрипли, а я спокойно стоял и слушал, зная, что вмешиваться сейчас глупо. Лишь дождавшись, пока оба окончательно выдохнутся, я спросил у торговца:

— Скажи мне, уважаемый, правильно ли я понимаю… — Перехватив внимание финикийца, я продолжил. — Что за неоднократный побег суд города Пергама приговорит этого раба к распятию?

Дождавшись кивка торговца, я чуть улыбнулся.

— Значит, если этого массагета никто не купит сегодня, то завтра с рассветом его распнут на кресте у восточных ворот и ты ничего на нём не заработаешь⁈

Торгаш уже почуял недоброе, но на мою очередную паузу всё же кивнул. Тогда я всё с той же улыбкой на губах назвал свою цену.

— Дам тебе за него три драхмы, и то только из уважения к твоему нелёгкому труду.

Мой намёк был очевиден, но, всё равно, уменьшенная сразу в сто раз цена прозвучала ошеломляюще. После моих слов наступила полнейшая тишина, а на лице финикийца проявилось выражение крайнего изумления.

— Кто этот ребёнок? — Слегка ошарашено он обратился почему-то к Мемнону. — Кто он?

Торговца можно понять: одиннадцатилетние дети тут так не разговаривают, тем более так умело и логично не припирают к стене.

Вопрос финикийца Мемнон воспринял буквально и, не без гордости, заявил:

— Это сын Великого Александра и Барсины, дочери Артабаза!

— Аааа! — протянул торговец, словно моё происхождение ему всё объяснило. — Тогда понятно!

Не дав ему времени на раздумье, я повторил цену.

— Три драхмы!

— Неее! — замотал головой финикиец. — Это несерьёзно!

Тогда я развернулся и потянул Мемнона и Энея за собой.

— Пойдёмте, а по пути зайдём в таверну Никоса. Вы выпьете там по чаше вина, а я расскажу людям новую притчу про торговца, что так хотел заработать три мины, что ослеп и прошел мимо трёх драхм!

Я сказал это нарочито громко, чтобы финикиец услышал, и, не оборачиваясь, потянул своих спутников за собой. Мы успели сделать только два шага, когда в спину мне донесся голос торговца.

— Пять!

— Четыре! — ответил я, чуть сбавив шаг, и ожидаемо услышал:

— Ладно, забирай!

В общем, через несколько дней на городском рынке на выделенном нам месте появилась палатка, где был разложен наш товар: пучки стрел по пять штук в каждом и два доспеха. Третий висел на деревянном манекене, а рядом с ним стоял ещё один деревянный обрубок, но уже одетый в кожаный формованный доспех.

Эней начал громко зазывать прохожих взглянуть на испытание нового доспеха, и, как я и ожидал, публику уговаривать не пришлось. Не избалованные развлечениями горожане мигом собрались у лавки, и Экзарм с тридцати шагов пустил стрелу из моего композитного лука сначала в кожаный доспех, а потом в бригантину.

Стрела прошила кожаный панцирь, войдя в него по самое оперение, и, порвав ткань на бригантине, отскочила от железной пластины.

Экзарм принёс оба доспеха и под заинтересованные восклицания продемонстрировал результат. Потом Эней показал удар мечом, и наш доспех вновь не ударил в грязь лицом.

— Прям не хуже настоящего панциря гоплита! — удивлённо выкрикнул кто-то из толпы, и Мемнон, как было условлено заранее, тут же добавил:

— Зато стоит в полтора раза дешевле! Вместо пятисот, что стоит полный бронзовый доспех, мы просим всего лишь триста!

После демонстрации, к моему величайшему разочарованию, никто не бросился покупать наши бригантины, а после озвучивания цены даже пошла критика.

— Уж больно неказист!

— Да я в нём буду как пугало на поле!

Мы провели ещё одну рекламную демонстрацию, и народ радостно глазел, но так никто ничего и не купил. Когда же я в сердцах приказал прекратить показательные выступления, то народ и вовсе разошёлся.

К концу дня мы продали лишь пяток стрел местным охотникам и ни одной бригантины! Это было моё самое глубокое разочарование с момента попадания в это время. Я был просто раздавлен! Прямо на глазах рушились мои планы, и я не знал, как это исправить! То, что, по-моему, должны были разбирать нарасхват, оказалось никому не нужным!

Я не знал, как теперь смотреть в глаза Мемнону, которому я обещал золотые горы и который потратил на моё предприятие все свои накопления! Если бы я действительно был ребёнком, то я бы реально разревелся!

Глава 17

Сатрапия Геллеспонтская Фригия, город Пергам, конец октября 322 года до н. э

Тогда, после своего коммерческого провала, я целый день не выходил из дома, по-детски грызя ногти и ломая голову над тем, как мне выбраться из этого дерьма.

«В чем моя ошибка⁈ — раз за разом задавался я одним и тем же вопросом. — Они же тут постоянно воюют, и казалось бы…!»

Дальше продолжать уже не хотелось. Было понимание, что где-то, при должной раскрутке, мой товар наверняка найдет своего покупателя, но конкретно здесь, в Пергаме, где давно уже не было войны, найти спрос будет архисложно. Искать же покупателей на всей территории необъятной империи у меня не было ни возможностей, ни желания. Да и время меня тоже поджимало! Мне необходимо было собрать свою, пусть небольшую, но мобильную и боеспособную дружину максимум через пять лет, а для этого нужны деньги уже сейчас, чтобы разместить заказы на оружие, лошадей и прочее. Ведь с нынешним уровнем производства все делается страшно, страшно медленно!

Возьми хоть тот же лук! Я ведь нашел того мастера, о котором рассказали мне в Аузаре. Его действительно звали Несториас, и делал он один лук в три месяца по весьма божеской цене в пятнадцать драхм за изделие. Видимо, по этой причине заказы у него были расписаны на год вперед.

Пришел я к нему вместе с Мемноном, и тот вел весь разговор, поскольку я понимал, что с ребенком никто серьезно говорить не будет. Сразу предложили мастеру увеличить производство с одного лука в три месяца до, хотя бы, трех в месяц.

— Можно! — Он согласился без возражений. — Только вот для этого надо купить новых рабов, расширить цех, заказать больше дерева и еще много чего…

Хитро прищурившись на Мемнона, он усмехнулся.

— Будет заказ минимум на сто луков и предоплата в половину, тогда будет вам и три в месяц!

Опять всё уперлось в деньги, которых не было. Так мы и ушли ни с чем, пообещав подумать.

И вот к вечеру, с распухшей от этих самых раздумий головой, я вышел на задний двор и почти сразу наткнулся на Арету. Та в компании пацанов с соседней фермы сидела на заборе и о чём-то оживлённо болтала.

Завидев меня, она спрыгнула вниз и подскочила ко мне.

— Эй, Геракл, ты чего такой мутный⁈

Настроение у меня было паршивое, о чем девчонка тут же и узнала.

— Не твое дело! — Отмахнулся я от нее. — Иди куда шла!

Арета обиженно поджала губы.

— Как знаешь…! А мы щас на речку, а то извозились все!

Подняв на нее взгляд, я увидел, что лицо и руки у нее в чем-то черном, похожем на сажу или угольную пыль. Еще не поняв из-за чего, но я остановился и провел пальцем по ее испачканной щеке.

— Ты чего⁈ — Отшатнулась Арета, а я посмотрел на черную подушечку своего указательного пальца.

Больше всего это походило на уголь, но возможно пацанва просто жгла костер, там они все и перепачкались. Подумав так, я уже собрался было пройти мимо, но все же спросил.

— А где вы извозились-то так⁈

На это Арета махнула рукой в сторону реки.

— Да там, в ущелье камни такие черные, пачкаются страсть как!

Вот тогда я заинтересовался по-настоящему. Схватив девчонку за руку, я потянул ее за собой.

— Пойдем покажешь где⁈

Та, естественно, упёрлась.

— Эй, полегче! — Она встала как вкопанная. — Жену будешь свою так таскать, а со мной надо ласково…

Кокетливо улыбнувшись, Арета тут же воспользовалась моей заминкой и резко выдернула руку.

Улыбка мгновенно исчезла с её лица, а искривившийся рот зло рявкнул:

— Понял⁈

Нахмурив брови, она гордо зашагала обратно к забору.

«Да, чтоб те…!» — выругавшись про себя, я догнал её и начал уже по-другому.

— Ну, извини! — Мои пальцы коснулись её плеча. — Чего ты такая обидчивая⁈ Я же не хотел…!

Чего я не хотел, я и сам не знал, но, к счастью, заканчивать предложение мне не пришлось. Арета остановилась и милостиво глянула на меня.

— То-то же!

Воспользовавшись переменой настроения, я вновь вернулся к тому, что меня заинтересовало.

— Пойдем, покажешь мне эти черные камни!

И хотя в моем голосе прозвучали нотки раскаяния, Арета не сдвинулась с места, по-прежнему обидчиво задирая подбородок.

Не сразу, но все же сообразив, я добавил:

— Пожалуйста!

Это сработало, и, сменив гнев на милость, девчонка махнула рукой.

— Ладно, пошли, покажу!

Примерно через полчаса мы вышли к ущелью. Расщелина уходила вниз бездонной пропастью, а на восточном карнизе был виден совсем свежий обвал породы. Съехавшая часть горы основной массой улетела в пропасть, оставив на карнизе завал из камней и земли.

Чуть выше этого завала открывался пласт чужеродного минерала, выделяющегося ярко-черной полосой на фоне почти белого песчаника. Эта полоса, то сужаясь до двух-трех метров, то расширяясь до пяти-шести, протянулась на всю длину обвала, примерно шагов на двести.

Опасливо косясь на пропасть слева, я взобрался на завал и пробрался к чёрному пласту. Там, взяв один из чёрных обломков, что во множестве валялись у подножия, я осмотрел его и пришёл к выводу, что этот минерал уж больно смахивает на каменный уголь.

Я не геолог, но каменный уголь видел воочию и даже топил им печку в армии. Те камни, что я держал в руках, походили на него абсолютно. И всё же стопроцентную гарантию я бы дать не отважился, и потому решил проверить.

Прихватив несколько кусков, я спустился к Арете. Вдвоём с ней мы быстро набрали дров и развели костёр.

«Проверить, каменный это уголь или нет, проще простого, если есть огонь!» — мысленно сказал я сам себе и покидал куски породы в пламя. Уже через пару минут, когда чёрные камни раскраснелись внутренним жаром, все сомнения отпали, зато родилась новая концепция, как мне быстро заработать денег.

Тут и думать было нечего, всё просто до неприличия! Собирай уголь в ущелье да вези его на рынок! Впереди зима, а в греческих домах в это время жутко холодно. Дров мало, и они непомерно дорогие! Все общественные леса вокруг города вырублены, остались только частные, такие как наш. Владельцы поместий, естественно, рубить своё не дают, поэтому дрова надо возить издалека. К тому же эти избалованные дети тёплого юга совершенно пофигистски относятся к сохранению тепла: их жилища в основном отапливаются открытым очагом без дымохода. Дым выходит в дыру на крыше и другие оставленные для этого отверстия. Тепло мгновенно улетучивается вместе с дымом, а в эти же отверстия заходит сырость и холод.

В общем, я бы предпочёл встретить зиму в якутской яранге, чем в греческом доме, но, к сожалению, меня никто не спрашивает.

Пока мы сидели у костра и Арета, как обычно, несла всякую хрень про свои детско-девчачьи заморочки, я делал вид, что слушаю её, а на самом деле думал о своём.

«Раз ставка на оружие не сыграла, то мы пойдём другим путём! — Я мысленно усмехнулся. — Сделаем упор на любовь греков к комфорту. Вместо дров предложим им каменный уголь, а вместо очага — печь!»

С того момента я вновь ожил и энергично принялся за дело. Тут в помощь мне пошло еще и то, что все необходимое для реализации моих планов нашлось на земле поместья Барсины. Огнеупорная глина, песчаник и гипсовый камень — все это не надо было даже искать, всё уже было найдено, только использовалось крайне неэффективно.

Из глины гончар поместья Фарон крутил необходимую в хозяйстве посуду, а из смеси той же глины и гипсового камня кузнец лепил формы для литья.

Начал я с того, что упросил Фарона соорудить для меня первую печь прямо у глиняного откоса, на берегу реки и поближе к ущелью с углем. Это даже не печь была, а скорее нора на склоне. Кузнец Евдор, скрепя сердцем, выделил несколько полос бронзы и выковал мне форму под шесть кирпичей размером десять дактилей на пять и на два с половиной, по-нашему — двадцать сантиметров на десять и на пять.

Эту форму под руководством Фарона мой новый раб Экзарм набил глиной и засунул в печь. По готовности вытащил — и по новой. Когда набралось достаточно кирпичей, сложили уже настоящую печь, а Евдор сделал еще парочку форм.

Тут дело пошло, и уже через пару недель я устроил жителям Пергама новое представление. Небольшую печку со съёмной медной трубой сложили прямо перед нашей палаткой на рынке и на глазах у собравшихся зевак разожгли в ней уголь. На печь поставили котёл, и, как только вода вскипела, заварили в керамическом чайничке сбор из пахучих трав: мяты, зверобоя и каких-то ещё, названия которых я даже не знаю.

Этот горячий напиток с добавлением мёда предложили зрителям, и, должен сказать, бесплатное угощение пошло на ура. Пока горожане пили и нахваливали этот предвестник русского сбитня, Мемнон и Эней втирали им в уши, что каждому, кто захочет, мы готовы сложить такую же печь в его доме, а уголь можно купить у нас по цене вдвое ниже, чем стоит равная по весу охапка дров.

Заинтригованный народ подходил и подходил, пил халявный сбитень, косился на обжигающие бока печки и, смотря на пылающий огонь, чувствовал идущий от неё жар. Вместе со вкусом горячего непривычного напитка он проникался и прочими прелестями представленных нововведений.

К этому косвенному рекламному давлению прилагался еще и уверенный голос Мемнона, уверяющий горожан, что с покупкой такой печи они навсегда забудут о зимней сырости и холоде.

Еще не знакомые с коварством рекламы, жители Пергама совсем размякли и в большинстве своём поддались на сладкоречивые излияния Мемнона. В тот день нам заказали пятьдесят семь подобных печей и скупили весь заготовленный уголь. Это был мой маленький триумф, а на посеревшем после первой неудачи лице Мемнона впервые появилась улыбка. Бедняга тяжело переживал потерю своих накоплений и корил себя за то, что поддался на уговоры несмышлёного ребенка.

Дальше дело пошло по накатанной и только разрасталось. Неожиданно выяснилось, что глиняный кирпич уже сам по себе — немалая ценность. То, что делали здесь до меня, называлось плинфой и было довольно затратным и дорогим делом. Дом из этой самой плинфы мог позволить себе только очень и очень богатый человек, и потому такой кирпич применялся лишь при государственном строительстве, где, как водится, никто деньги не считает.

Поэтому, не раздумывая, я вложил всё полученное с продаж серебро в новые печи и добычу глины и угля. Мемнон, конечно же, пытался возражать, мол, обожглись уже раз, неплохо было бы сделать хоть какой-нибудь запас на чёрный день. Я с ним согласился, но всё сделал по-своему, сказав, что резерв — дело хорошее, но им займёмся как-нибудь потом. Сейчас куда важнее оборот!

Надо сказать, что Мемнон уже настолько привык ко мне, что совершенно не замечает, как я говорю и рассуждаю по-взрослому. В разговорах с ним и с Энеем я даже не стараюсь косить под ребёнка, потому что вижу: они и без моей помощи смогли себе объяснить эту аномалию. Ведь я, как-никак, сын Великого Александра, а того жрецы назвали сыном Зевса-Амона-Ра, — стало быть, я, хоть и незаконнорожденный, но внук божий! В этом веке такой постулат может объяснить всё что угодно!

Других людей, включая и мою «мамочку», мои умозаключения загоняют в ступор. Поэтому я стараюсь поменьше общаться как с ней, так и со всеми прочими, а на все переговоры с чужими делегирую либо Мемнона, либо Энея.

С мастерами из поместья мне тоже нет нужды прятаться. Они поначалу дивились, но быстро привыкли и, как я сам слышал, ссылаются на ту же аксиому — сын Великого Александра! А каким ему ещё-то быть?

В общем, я начал быстро расширять добычу угля и глины и тут сразу же столкнулся с другой проблемой: а на чём возить наработанный кирпич и уголь? Те несколько штук двухколёсных повозок, что имелись в поместье, и без того были загружены работой, да и надёжность их оставляла желать лучшего, так же как и грузоподъёмность. Пришлось срочно заняться проблемой транспорта.

Как известно, беда никогда не приходит одна. Вставшая проблема мгновенно потянула за собой целый ворох других. Оказалось, в поместье только одна пила, да и ту назвать пилой язык бы не повернулся.

Иногда диву даёшься, почему так происходит⁈ Почему люди тысячелетиями не могут прийти к очевидным решениям, а потом вдруг — раз! — и эврика! Вот взять хотя бы эту пилу! Само пилящее полотно в этом веке не выковывают, а просто отливают и затачивают, как смогут. Такое изделие никуда не годится. Пилить не пилит, зато быстро ломается, а тупится ещё быстрее!

Почему они так делают⁈ Да бог их знает! Ведь есть кузница, есть кузнец, и не просто, а очень хороший кузнец! А вместо пилы — какое-то недоразумение!

Пришлось отступить ещё на один шаг назад и вместо телеги заняться пилой!

Заняться — это громко сказано! Просто пришёл в кузницу и, ещё раз осмотрев почти сточенное полотно, спросил Евдора:

— А почему бы тебе не выковать такое же самому⁈

Вылупившись на меня недоумевающим взглядом, кузнец почесал затылок, — видимо, задаваясь в тот момент только одним вопросом: почему ему самому не пришла в голову такая простая, но гениальная мысль.

Сказано — сделано. Евдор выбрал полосу самого хорошего из имеющегося у него железа и за пару дней выковал вполне пригодную ручную пилу. Развели зубья, наточили, проверили в деле! По сравнению с тем, что было, — небо и земля!

После этого кузнец стал смотреть на меня не просто как на головастого хозяйского сынка, а как на почти равного ему мастера. Мне же, пока он ковал, пришла в голову ещё одна мысль: а почему бы нам не сделать циркулярку⁈ Ременной привод уже освоен, надо только сделать его помощнее, а выковать дисковую пилу не сложнее, чем полотно.

Эту мою затею Евдор поначалу не оценил, но сделал всё, как я просил. Выковал диск, развёл зубцы, насадил этот диск жёстко на вал. Вал установили в две втулки, и с одного края кузнец приварил колесо для ременного привода. С этого колеса привод пошёл не на качалку, а на подобие велосипеда без колёс. Втулки забили смазкой из дёгтя и растительного масла, а на педали посадили подмастерье Евдора.

Конструкция получилась громоздкая и неказистая на вид, но со своей задачей она справилась. Сухое бревно диаметром примерно в десять-двенадцать сантиметров распустила на две половины в десять раз быстрее и ровнее, чем прежде.

Готовили конструкцию больше двух недель, и слух о ней успел просочиться далеко за пределы мастерской. Так что на испытание первой циркулярки собрались не только мастера поместья, но и вся свободная от работ дворня. Все, затаив дыхание, смотрели на вращающийся диск, поток опилок и резку зубьев металла о дерево. Когда же две половинки бревна упали в разные стороны, зрители встретили этот результат разочарованным недоумением, мол, это и всё⁈ Не знаю, чего они ждали, но всю революционность машины смогли оценить лишь два человека: кузнец Евдор да стоящий особняком плотник.

С того момента в нашей лавке на рынке товару прибавилось. К корзинам угля, печке, пучкам стрел и висящей на манекене бригантине добавились стопки кирпича и досок. Это ещё увеличило наш товарооборот, что позволило расширить кузнечное дело и плотницкий цех.

Пока искали рабочих и закупали материалы, прошло немало времени, но сегодня ассортимент нашего товара ещё расширился, и именно с целью проверить, как всё сделали, я и пришёл на рынок.

Ещё на подходе к нашей лавке я уже вижу, что образцы нового товара доставили. Рядом с гудящей пламенем печью поставили четырёхколёсную телегу, а на стену повесили дополнительно ещё несколько колёс разных размеров. Чуть в глубине разместили несколько наших изделий уже другого направления — табуретки, лавки и стулья, а с другой стороны, рядом с доспехом, на прилавок выложили всевозможный инструмент: пилы, молотки, коловороты, сверла и зубила.

Таких лавок, как моя, на рынке Пергама больше нет. Здесь чаще торгуют каким-то одним определённым товаром, а у меня — целый набор. Разнообразие товара привлекает покупателей, как и возможность заказать любое изделие в индивидуальных размерах и количестве.

Подхожу ближе, и Гуруш, заметив меня, кланяется.

— Доброго дня, юный господин! — Одновременно он тычет в бок нового продавца, и тот тоже кланяется.

Гуруш в качестве наставника обучает свою смену, потому что уже с сегодняшнего дня я возвращаю его к прежней деятельности. Без его талантов я как глухой! Всё, что происходит в городе, проходит мимо меня, а это неправильно. Потому на место Гуруша к прилавку купили ещё одного раба, владеющего счётом и письмом, а его самого я поставил «директором магазина» ну и, заодно, главным по слухам и сплетням, что носятся по рынку.

Вижу, что Гуруш уже полностью освоился с повышением и с важно-снисходительным видом поучает своего единственного подчиненного:

— За людишками смотри в оба! Что пропадёт — с тебя спрос!

Убедившись, что всё в порядке, окидываю лавку ещё одним придирчивым взглядом. Вроде бы всё нормально, и придраться не к чему!

Значит, мне тут делать нечего, и я могу идти по своим делам. У меня в планах — ещё зайти на местный стадион, посмотреть, что там и как.

Разворачиваюсь в обратную сторону и, уже было двинувшись, слышу голос Гуруша:

— Позволит ли юный господин пойти с ним⁈ Мне есть о чём ему рассказать!

Не останавливаясь, киваю ему: «Догоняй!» — и прибавляю шагу.

Спасибо, что читаете! Надеюсь, начало истории пришлось вам по душе.

Следующая глава открывает платный раздел. Буду искренне благодарен каждому, кто решит поддержать мое творчество и продолжит чтение. Ваша поддержка очень важна для меня!

Глава 18

Сатрапия Геллеспонтская Фригия, город Пергам, конец октября 322 года до н. э

Гуруш идёт слева, чуть склонившись к моему уху, и не переставая вываливает на меня поток информации.

— На рынке только и говорят, что о скандале в Вавилоне! Судачат, будто Антипатр и Пердикка договорились о брачном союзе, и младшие сыновья Антипатра, Иолла с Архием, привезли свою сестру Никею в Вавилон.

Он пригнулся ещё ближе к моему уху.

— Элония, жена Аристомена, председателя местного ареопага, сегодня утром у городского фонтана рассказывала подругам, что в Вавилоне уже сыграли свадьбу и Пердикка даже провёл ночь с дочерью Антипатра, а наутро прибыло тайное посольство из Эпира. С ним Олимпиада передала своё согласие на брак регента со своей дочерью Клеопатрой.

Имена сыпятся на меня одно за другим, и многие для меня — пустой звук, но вот имя Олимпиады я выделяю.

«Это же мать покойного Александра, а её дочь Клеопатра, стало быть, его родная сестра. То бишь, чистейшая царская кровь Аргеадов! Женитьба на Клеопатре возвысит Пердикку на недосягаемую высоту, но он, вроде бы, уже женился!»

Бросаю на Гуруша заинтересованный взгляд, и тот, вспотев от быстрого шага и волнения, утёр мокрый лоб.

— Эта Элония, — зашептал он с придыханием, — слышала от своего мужа, что совсем недавно Олимпиада прочила свою дочь в жены Леоннату, собираясь с его помощью свергнуть ненавистного ей Антипатра, но бедняга Леоннат неожиданно погиб в бою, и ей пришлось срочно перекраивать свои планы.

Мысленно отмечаю услышанное.

«Леоннат таки погиб! Значит, пока всё идёт согласно анналам Истории. Это хорошая новость! Я обещал Эвмену, что Леоннат будет наказан, и вот он умер! Это добавит мне значимости в глазах Эвмена!»

В мои мысли вновь врывается шёпот Гуруша.

— Раб стратега Никанора, что закупался сегодня с утра, тоже говорил об этом и даже уверял со слов своего господина, что регент Пердикка на следующий же день после свадьбы развёлся с Никеей и вернул Антипатру его униженную дочь.

Споткнувшись, Гуруш чуть приотстал, но тут же догнал меня вновь.

— Весь город стоит на ушах! Что теперь будет⁈ Такого оскорбления Антипатр не потерпит!

«Это точно! — хмыкаю про себя. — Весной следующего года, если верить той Истории, что я знаю, начнётся первая война диадохов. Старик Антипатр не простит унижения и поддержит зарождающийся союз против Пердикки. У Антипатра много дочерей, и он раздаст их главным противникам нынешнего регента, сатрапам Птолемею, Антигону и Лисимаху, скрепляя этими браками военно-политический союз против зарвавшегося Пердикки!»

Назревали грозные времена, но пока ещё не для меня. Я не планировал вмешиваться в первую войну диадохов. Если всё пойдёт, как должно, то эта война меня не затронет, а вот следующая, что начнётся со смертью Антипатра, уже будет тем рубежом, к которому я должен быть готов.

«Это случится, если мне не изменяет память, — напрягаю свои извилины, — в триста девятнадцатом, то бишь через два с половиной года!»

Гуруш ещё что-то бормочет мне на ухо, но я уже не слушаю. Мысль о том, что всего через два с половиной года мне придётся принимать решение, после которого возврата к обычной спокойной жизни уже не будет, немного пугает.

«Да брось ты! — пытаюсь иронией вернуть себе душевное равновесие. — С тобой уже столько всего случилось, что у твоей нервной системы должен выработаться стойкий иммунитет на любые потрясения!»

К сожалению или к счастью, иммунитет пока не выработался, и в качестве борьбы со стрессом я просто отбрасываю ненужные мысли.

«Не надо забивать себе голову тем, что еще может и не произойдет! Придет время, тогда и будем нервничать!»

Немного успокоившись, возвращаюсь в реальность, и бормотание Гуруша в моих ушах вновь наполняется осмысленностью.

— Еще я слышал сегодня, как вернувшийся из сирийского города Алеппо купец Ликион рассказывал, будто видел своими глазами, как большой отряд диадоха Птолемея захватил забальзамированное тело Великого Александра, которое везли в усыпальницу царей в городе Эги, что на востоке Македонии.

«Да, точно! — вспоминаю этот эпизод из серии когда-то просмотренных фильмов. — Александр, еще будучи в Египте, хотел, чтобы после смерти его похоронили в святилище Амона, в оазисе Сива, и эти слова дали Птолемею моральное право перехватить погребальное посольство, отправленное Пердиккой из Вавилона в Македонию. Этот поступок взбесит регента настолько, что войну против непокорных сатрапов он начнет именно с похода на Египет, против Птолемея!»

Гуруш уже начал пересказывать местные сплетни о неверности молодой жены председателя ареопага, но я останавливаю его. Мы почти пришли. Прямо передо мной — арка, ведущая к ипподрому и стадиуму атлетов.

Зачем я пришел сюда? Да всё просто! Я знаю, что здесь собираются детки как местной аристократии, так и прочих привилегированных классов. Я терпеть не мог избалованную золотую молодежь в своём времени, и эти тоже не вызывают у меня симпатий, но нравятся они мне или нет — значения не имеет. Если я хочу хоть чего-то добиться в этом времени, то мне надо научиться находить общий язык с этими волчатами, приручить их и по возможности переманить в свою команду.

Как это сделать⁈ Да я понятия не имею и рассчитываю действовать по обстоятельствам. Как там говаривал Наполеон, сначала надо ввязаться в бой, а потом уж…!

Задрав голову, смотрю на пилястры колонн. Оскаленные морды львов ухмыляются мне оттуда, словно бы говоря — просто не будет.

«А кто обещал, что будет легко⁈» — усмехаюсь про себя, а вслух киваю стоящему рядом Гурушу.

— Ну, пошли что ли, чего стоять!

Тот всем своим видом изображает полное согласие с любым моим решением, и, уже не глядя на него, я шагаю под арку.

Стадион в это время дня пуст, и только у дальнего края я вижу стайку пацанов.

«Кажется, мне туда!» — определяю направление и, не торопясь, иду кругом по беговой дорожке.

Еще на подходе вижу, что с десяток пацанов моего возраста сидят на каменных ступенях трибун, а чуть дальше стоят трое парней постарше.

«Этим четырнадцать-пятнадцать! — оцениваю на глаз их возраст, но меня они не интересуют. — Старшаки не воспримут мои слова всерьез, по-любому!»

Поэтому направляюсь к своим ровесникам. Те уже заметили меня и с интересом рассматривают.

Останавливаюсь в шаге от них и надеваю на лицо радушную улыбку.

— Привет, пацаны!

Вся компания тут же переводит взгляд на крепкого паренька лет тринадцати с длинными светлыми волосами. На их лицах — только один безмолвный вопрос: как нам реагировать на чужака⁈

Из этого я делаю вывод, что этот крепыш и есть вожак стаи.

Перевожу на него дружелюбный взгляд и протягиваю руку.

— Привет, я Геракл!

Мальчишка напротив смотрит исподлобья и полностью игнорирует мою протянутую руку.

— Это ты что ли персидский ублюдок царя Александра⁈ — цедит он сквозь зубы. — Чего приперся⁈

«Оппа на! — мысленно реагирую на неприкрытую враждебность. — Прям вот так сразу⁈»

Понимаю, что меня провоцируют на драку, и, раз уж она становится неизбежной, то желательно сделать так, чтобы на меня не навалилась вся кодла разом, а бой прошел один на один.

Сжимаю протянутую ладонь в кулак и гордо вскидываю голову.

— Да, ты прав, я сын Великого царя Александра и внук знаменитого полководца Артабаза! — Открытая улыбка на моем лице сменяется презрительной усмешкой. — А тебя, судя по всему, прижили от черной рабыни на заднем дворе!

Я оскорбляю мальчишку специально; мой уличный опыт подсказывает, что это наилучший способ перевести конфликт в драку один на один. Оскорбление нанесено лично вожаку стаи, и для поддержания своего авторитета смыть его он должен самолично, без помощи кого-либо еще.

Вижу, как малолетний главарь покрывается багровыми пятнами гнева и не может найти слов от тяжести нанесенного оскорбления.

«Это хорошо! Ярость — плохой советчик!» — иронично усмехаюсь про себя.

Парень напротив выше меня на полголовы и, явно, тяжелее килограмм на десять, но я полон оптимизма! Во-первых, я уже далеко не тот Геракл, что был полтора года назад! Бег, верховая езда и бесконечные тренировки закалили тело, а уроки фехтования выковали глазомер, реакцию и чувство дистанции. Сегодня я чувствую себя даже увереннее, чем в годы своего школьного детства, когда драка была чем-то обыденным и привычным.

Белобрысый наконец-то отошел от шока и выдавил из себя:

— Ты, ублюдок, кровью умоешься!

Растягиваю рот в издевательской усмешке.

— Разве что твоей, жирдяй!

Пацанва за спиной своего главаря уже растянулась в полукольцо и в предчувствии жаркой схватки начала подбадривать его криками:

— Проучи его, Певкест!

— Дай ему как следует!

Крики товарищей послужили сигналом, и белобрысый кинулся на меня, норовя свалить на землю напором и массой.

К плотной борьбе я готов так же, как и к обмену ударами. У меня есть в запасе пара приемов из тех, что еще в детстве никогда не подводили.

«Борьба так борьба!» — шепчу про себя и встречаю противника плотным клинчем, не уступая ни шагу.

Тот давит, норовя сломать мое упорство, и вот теперь я чуть уступаю. Почувствовав слабину, обрадованный крепыш давит еще сильнее, и, ловя этот момент, я резко падаю на спину, увлекая за собой своего противника. Тот летит вниз прямо на мои подставленные ноги, и мне остается лишь перебросить его через себя. Его инерция плюс распрямившаяся пружина моих ног — и крепыш брякается на землю где-то у меня за головой. Теперь самое главное — вскочить первым!

Стремительно переворачиваюсь и бросаюсь вперед. Белобрысый еще ошарашен падением и своей неудачей. Не даю ему очухаться! Захватив шею в жесткий зажим, вытягиваюсь перпендикулярно его телу.

Это стопроцентный вариант! Даже если противник тяжелее тебя и сильнее, из такого захвата не выбраться. Проверено на деле! Лучше этого только заломить руку на болевой, но для такого приема нужен устойчивый навык, а у меня уж слишком давно не было практики. Захват шеи куда проще, но зато менее надежен, ведь руки у противника остаются свободными!

Чувствую, как подо мной выгибается тело главаря; он пытается сбросить захват, но это — тухлый номер. Я всей своей массой держу лишь его голову и плечи, и пересилить меня ему не удается.

Отчаявшись скинуть навалившееся тело, белобрысый попытался вывернуться, но тут снова облом. Как выскользнуть из захвата, если противник держит тебя за шею! Так можно и без головы остаться!

Парень подо мной не сдается и, отбросив попытки скинуть с себя врага, решил вцепиться мне в глаза или рот. Эта тактика — самая опасная, потому что, в отличие от моих, его руки свободны, и он может дотянуться до моего лица.

По максимуму закрываюсь спиной и плечами, но пальцы белобрысого все равно достают и пытаются порвать мне рот или надавить на глаза. Против этого только один прием — придушить гаденыша! Тут хорошо бы не перестараться, дабы он, чего доброго, богу душу не отдал!

Сдавливаю противнику шею, одновременно прижимая подбородок к груди и пряча лицо от пальцев, пытающихся причинить мне максимальную боль. Захват изначально у меня вышел удачный — кадык мальца прямо на сгибе локтя, — и я давлю до тех пор, пока не чувствую, что паренек подо мной начал затихать.

«Ага, стоп!» — говорю себе и ослабляю хватку.

Парень не реагирует, и, встревожась, я расцепляю руки и приподнимаюсь. Освобожденный противник тут же перекатывается на живот и, закашлявшись, начинает судорожно глотать ртом воздух.

«Живой! — с облегчением выдыхаю я. — Ну и слава богу!»

Вскакиваю на ноги, готовый к продолжению, и только тут замечаю, что те парни постарше, что стояли в стороне, теперь тоже здесь и пристально рассматривают меня в упор.

Самый рослый из этой троицы, чернявый, на вид лет пятнадцати-шестнадцати, вскинул на меня насмешливый взгляд.

— Ты где драться-то так наловчился?

Отвечаю ему такой же ироничной усмешкой.

— Да так, были учителя!

— Аааа! — протянул рослый, а второй, поменьше, но пошире в плечах, вдруг влез с вопросом:

— А ты че, действительно, царский сын⁈

Для меня эта тема опасна; каждое упоминание о моем родстве с Аргеадами несет для меня угрозу, но сейчас отказываться от «родителя» нельзя.

Снимаю улыбку с лица и гордо вскидываю голову.

— Да, я сын Великого царя Александра!

Широкоплечий дурашливо осклабился.

— А че ты тоды здесь, а не в Вавилоне⁈

«Блин! — мысленно ругаюсь на самого себя за беспечность. — Вот что ему сказать⁈ Прячусь от убийц! Вряд ли такой ответ прибавит мне сторонников. Надо было все-таки подготовиться, а не рассчитывать на экспромт! Лучший экспромт — это тот, который заранее подготовлен!»

Внезапно и чисто интуитивно нащупываю правильный ответ и выдаю его все с тем же независимым видом.

— Я здесь готовлюсь к подвигам во славу моего отца и всемогущего бога Зевса-Амона-Ра!

Насмешливость мигом спадает с лиц парней, и никто из них не находит, что мне ответить. Пользуюсь этой заминкой и продолжаю:

— Готовлюсь сам и ищу себе верных друзей, дабы совершить такие деяния, что затмят славу моего отца!

Делаю ставку на то, что в любом гимнасии Эллады заставляют заучивать поэмы Гомера чуть ли не целиком и каждый мальчишка от Афин до Эфеса грезит о подвигах Ахилла и Одиссея.

После моих слов наступила полная тишина, и несколько мгновений я не могу понять реакцию парней, пока кто-то из малых не задает вопрос:

— А где ты готовишься⁈ Что-то мы тебя здесь, на ипподроме, не видели!

Нахожу глазами этого пацана и широко улыбаюсь ему.

— Я занимаюсь в своем поместье Фаре’са! Там великий воин Эней учит меня владеть мечом, стрелять из лука как в пешем строю, так и с коня на скаку! — Заговорщицки подмигиваю парнишке. — Если ты придешь, то и тебя научит!

— А меня⁈ — с затаенной страстью вскрикнул соседний паренек. И, подняв руку, я обвожу всех взглядом.

— Каждого! — Выкрикнув, собираю на себя все взгляды. — Каждого, кто придет, я включу в свой отряд, и Эней будет учить его совершенно бесплатно! Конь и оружие на время обучения тоже будут за мой счет!

Это серьезное предложение, и я знаю, о чем говорю! Лошадь и настоящий меч для обучения доступны только в самых богатых семьях, а здесь я вижу, далеко не все из таких. Обычно даже в зажиточной греческой семье всего один комплект вооружения, и он передается по наследству, как самая большая ценность. Получив от отца меч, старший брат даже подержать его не даст младшим, не то чтобы ходить с ним на стадиум.

Тот широкоплечий паренек из старших недоверчиво переспросил:

— Че, правда, дашь настоящий меч и коня⁈

Видно, что, в отличие от своего товарища, этот — из семьи среднего достатка, и обучение воинскому искусству для него — просто несбыточная мечта.

Открыто улыбнувшись ему, подтверждаю:

— На время обучения будет у тебя полный набор: копье, меч и конь! Всем этим оружием тебя научат владеть и даже стрелять из лука с коня! — Выдохнув, обвожу взглядом уже всю компанию. — Еще вот что! По окончании обучения будет экзамен, и тот, кто его сдаст, войдет в особый отряд гетайров и получит от меня в дар полное вооружение, включая и боевого коня!

Вижу, как после моих слов у большинства пацанов загорелись глаза, и уже предчувствую удачу, но тут чернявый, что в тройке старших самый высокий, взял и все изрядно подпортил.

— Нее! Не нужны нам твои подачки! — Он спесиво оттопырил нижнюю губу. — Мы здесь ради спортивных побед на Олимпиаде, а свою кровь пусть проливает наемное быдло!

Чувствую, что этот парень говорит с чужих слов; видимо, его папаша тут в Пергаме — большая шишка. Очевидно, что он здесь вожак стаи, и в моей речи ему видится угроза его авторитету. Тут он абсолютно прав: уж коли я собираюсь бороться за трон, то уступать лидерство нельзя никому.

В тон своему старшему товарищу вновь подал голос и тот крепыш, которого я только что отделал.

— Да! Проваливай отсюда! — Он уже отдышался и полон решимости взять реванш. — Проваливай, пока не наваляли тебе!

Бросаю на него жесткий взгляд.

— Одного раза тебе не хватило! Хочешь еще, малахольный! — Сжимаю кулаки и добавляю в голос металла. — Давай! Только учти, в этот раз я тебя жалеть не буду! Сломаю ногу так, что до конца жизни будешь калекой-горемычным хромать!

Я знаю, что говорю, и это тоже из моего далекого детства! Угрозы типа «убью» или «сотру в порошок» звучат нереально и потому сильно не пугают, а вот такая конкретность, как сломанная нога, которую любой может представить, — это уже страшно. Особенно здесь, в этом времени, когда любой перелом может закончиться инвалидностью.

После моего рыка крепыш как-то сразу сник, да и поддержки у своих корешей он тоже не нашел. Это я счел хорошим знаком и обратился уже к длинному:

— Вижу, подвиги тебе не интересны! Ты, небось, мечтаешь занять место отца в ареопаге Пергама или в казначейском совете…? Где он там у тебя заседает⁈

Я попал в точку, и моя ирония парню не понравилась.

— И что в этом плохого? — грозно насупился он. — Это почетное место!

Скептически хмыкаю в ответ:

— Почетное тепленькое местечко для маменькиных сынков, о которых никто и не вспомнит, когда их прах развеют над морем!

— Ты это меня маменькиным сынком назвал⁈ — Длинный навис надо мной мрачной громадой, но я спокойно встречаю его мечущий молнии взгляд.

— А как назвать того, кто не ищет подвигов и славы⁈ — Выскользнув из-под него, обращаюсь ко всей компании. — Я приглашаю всех, кто пожелает, и условия вы слышали. Хотите прозябать всю жизнь в Пергаме⁈ — Не оборачиваясь, тыкаю пальцем в чернявого. — Тогда вам с ним! А кто хочет неувядаемой славы и богатства, тот пусть приходит ко мне.

Для убедительности бью себя кулаком в грудь.

— Я не обещаю, что будет легко, но точно говорю вам: всех, кто пойдет со мной, ждет всемирная известность на все времена! Ваши имена войдут в анналы истории, и люди будущего будут грезить вашими подвигами!

В этот момент чувствую сильный тычок в спину и, не удержавшись, лечу на землю. Принимаю падение на выставленные руки, но подняться уже не успеваю. Сверху наваливается длинный, а где-то рядом звучит пронзительный вопль побитого мной крепыша:

— Дай ему, Ксантей! Дай как следует!

В противовес ему доносится испуганный писк Гуруша:

— Ты что делаешь! А ну, прекрати немедленно!

Этот голос защиты, естественно, никто не слышит, и я пытаюсь вывернуться из-под придавившего меня тела самостоятельно. Ни черта не удается! Этот Ксантей тяжелее меня раза в полтора, да и силы в нем побольше. Ведь почти на четыре года старше!

Не сдаюсь и брыкаюсь до последнего, а чужие руки безжалостно, раз за разом, тычут меня лицом в землю. Процедура эта не из приятных! У меня уже разбит нос и губы, а кровавая юшка размазывается по лицу. Чувствую, что мои детские силы на исходе, и делаю последнюю отчаянную попытку вырваться.

На удивление, в этот раз получается! Даже как-то слишком легко! Вскакиваю на ноги и вижу, что моих заслуг в освобождении нет. Просто чернявого стащил с меня тот другой, что пониже и пошире в плечах.

Слышу, как, удерживая своего товарища, он пытается его урезонить:

— Чего ты разошелся⁈ Ведь он малой еще совсем!

Длинный все-таки вырывается и вновь бросается на меня, но широкоплечий перекрывает ему дорогу.

— Не трожь его, Ксантей! — Коренастый здоровяк заслонил меня своей широкой спиной, чем вызвал приступ ярости у своего товарища.

— Ты что, Зенон, против меня пошел⁈ Из-за этого?!.

Я уже утер сочащуюся из носа кровь и облизал разбитые губы.

«Вот ведь урод! — крою длинного про себя. — Сзади напал, паскуда!»

Передо мной широкая спина, и кто-то держит меня за плечи, но я в таком азарте и ярости, что вырываюсь и кричу длинному:

— Сзади напал, пес! Слабак, тебе бы только с бабами воевать!

Я уже полностью пришел в себя и готов к бою. Я чувствую в себе силу и жажду схватки! Уверен, даже пятнадцатилетнему Ксантею победа надо мной так легко не дастся!

Чернявый рычит что-то в ответ, но тот, кого назвали Зеноном, его не отпускает, и тому не удается прорваться ко мне.

Наконец, оставив бесплодные попытки, он бросил испепеляющий взгляд на широкоплечего:

— Ты еще пожалеешь об этом, Зенон!

Тот ничего не ответил, и Ксантей, резко развернувшись, зашагал прочь. За ним, как Табаки за Шерханом, посеменил побитый мною крепыш Певкест, а вслед потянулись ещё пять-шесть пацанов, но большая часть осталась стоять на месте.

Воспринимаю это как свою победу и протягиваю открытую ладонь широкоплечему:

— Геракл! Рад знакомству!

Тот оторвал свой взгляд от уходящей спины друга и глянул на меня сверху вниз. Секундное раздумье — и на его лице появилось подобие улыбки.

— Зенон! Чего уж там! — Он протянул мне свою пятерню и жестко стиснул мою ладонь.

Спасибо, что оплатили подписку на книгу! Огромное спасибо за вашу поддержку и доверие. С огромным удовольствием приглашаю вас перевернуть страницу и продолжить наше путешествие.

Глава 19

Сатрапия Геллеспонтская Фригия, город Пергам, начало июля 321 года до н. э

Сегодня в поместье Барсины многолюдно; вернее, даже не в самом поместье, а у реки, на импровизированном стадионе. Эта спортивная площадка, некогда оборудованная для одного меня, за последние полгода выросла в размерах раз в десять. И это понятно: ведь теперь здесь занимается около сотни подростков самого разного возраста — от таких, как я, лет двенадцати, до шестнадцатилетних.

Главным тренером сей разномастной сборной, несмотря на все его протесты, назначен, конечно же, Эней. Понятно, что одному ему с такой бандой было бы не справиться, поэтому у него есть два помощника: по стрелковой подготовке и конной выездке — массагет Экзарм, а по общей физподготовке — македонец Патрокл.

Второй — из ветеранов Пергамского гарнизона. У него вместо левого глаза — зашитая рана, прикрытая чёрной повязкой, и он, так сказать, вышел на «пенсию» по ранению. Это увечье, как ни странно это прозвучит, сослужило ему добрую службу, ведь обычно отслуживших своё ветеранов в качестве пенсионной награды селят на новых, завоёванных землях. Где-нибудь у черта на рогах, в Бактрии, например, или, того хуже, в Индии. Естественно, ради ихнего же блага, чтобы они там пузо не грели в безделье, а защищали границы империи. Правда, спросить желание самих ветеранов никому в голову не приходит, а ведь от такой награды, как говорится, кони дохнут! Кругом зверьё, змеи и варвары, ненавидящие тебя лютой ненавистью. Ненавидят молча и скрытно, а при любой возможности норовят что-нибудь украсть, поджечь твой дом, а то и убить!

В общем, жизнь в подобных поселениях — не сахар, и мечта любого такого пенсионера — сбежать оттуда куда-нибудь на земли Эллады или поближе к ним. Патроклу повезло: из-за ранения и за особые заслуги его отправили дослуживать в Пергам, где он и осел после выхода на «пенсию».

«На пенсию» — это только так говорится; на самом деле никаких денег нынешнее государство ветеранам не платит. В лучшем случае даёт землю, а на рабов и скот боец должен накопить сам за долгие годы службы. Подразумевается, что эта земля прокормит ветерана на старости, но все понимают: это может быть лишь в том случае, если на этой земле царит мир и порядок. На далёких окраинах рассчитывать на такое не приходится, потому и селят там ветеранов, так сказать, в добровольно-принудительном порядке.

Поскольку Патрокл от земли за тридевять земель отказался, то ему вообще от государства ничего не перепало, но кое-какие деньги у него водились, и на безбедную жизнь в Пергаме ему хватило.

Развлечений у «пенсионера» в отставке немного, и от скуки Патрокл начал потихоньку спиваться, пока случайно не повстречался с Энеем. Мой друг и учитель когда-то служил под началом Патрокла и знал того как требовательного и жёсткого командира. Нам как раз нужен был ещё один помощник, и грек позвал своего бывшего боевого начальника. Патрокл ломаться не стал и согласился. Я тоже не возражал: дела с торговлей шли хорошо, и мы могли позволить себе дополнительные расходы.

Так что вот уже семь месяцев меня и моих пацанов гоняют и в хвост и в гриву трое матёрых вояк, а сегодня у нас, так сказать, сдача «норм ГТО». Смеюсь, конечно, но примерно что-то в этом роде. Состязания, а заодно и смотр того, что за этот срок ученики сумели достичь.

Идею с соревнованиями Энею подкинул я. Всё ж таки дети, а нагрузки нешуточные! Я видел, что ребята устают, и их нужно было чем-то взбодрить.

Большинство парней, что занимаются у меня, — из трудовых семей. Всем им приходится работать рядом со своими отцами, несмотря на возраст. Они собираются на нашем стадионе, кто когда может: либо утром, до трудового дня, либо вечером, после. Приходят как с ближайших ферм, так и из города, несмотря на усталость и недовольство родителей.

Не всё вышло, как я обещал. Никакого настоящего оружия никто им сразу не дал, лошадей тоже не хватало на всех, а вот чего было в достатке — это физухи. Бег, борьба, спарринги с деревянными мечами и копьями, ну и, конечно же, стрельба из лука. Из-за нехватки лошадей — в основном в пешем строю, но поскольку хороших стрелков в этих местах отродясь не водилось, то и этого для начала было достаточно.

Правда, так было только на первых порах, и с увеличением доходов я начал прикупать лошадей и даже потратился на пару чистокровных ахалтекинских жеребцов и десяток крупных арабских кобыл.

Ахалтекинская порода — это хоть и редкая здесь, в Малой Азии, но крупная и выносливая лошадь. Она очень подходила для моих планов в отличие от того, что имелось в конюшне поместья. Для кавалерии ведь подойдёт не всякая лошадь, нужны и характер, и рост, и выносливость! Много и сразу таких лошадей не купишь, даже если будут деньги. Их попросту нет в наличии, их надо выращивать самим! Тут, понятное дело, потребуется длительная селекция, а с этим, как известно, чем быстрее начнёшь, тем раньше можно ожидать результат.

Для учёбы же сгодится любая коняга! Смирная невысокая кобылка подходит даже лучше, чем боевой жеребец, с которым не каждый опытный всадник справится, не говоря уже о начинающих. Так что пришлось ещё потратиться на лошадок подешевле, и к лету в конюшне поместья рабочих лошадей значительно прибавилось. К тому же всех пацанов разделили на шесть ил (отрядов) по возрасту, имеющимся навыкам и времени, когда они могут заниматься. У каждой илы было своё расписание, а значит, одновременно требовалось не больше двадцати лошадей.

Барсине мое новое увлечение сразу не понравилось. Какие-то чужие подростки шляются по имению, того и гляди сопрут чего или сломают! Так она мне и заявила, приказав эпитропу Деметрию никого из посторонних на территорию ойкоса более не пускать.

Я к ней и так и эдак! Капризничал, просил, убеждал, но она — ни в какую! Барсина — дама упёртая, если ей что под хвост попало, то будет стоять на своём, и не сдвинешь. Единственный плюс — она женщина неглупая. Так что, не сумев воззвать к её материнским инстинктам, я обратился к разуму.

Напомнив ей о Роксане и той сцене, когда нас чуть не убили, я спросил её прямо:

— Скажи, неужели ты веришь, что нам дадут спокойно жить здесь⁈ Ведь нет! Ты знаешь, рано или поздно за нами придут!

От такой неожиданной прямоты она немного растерялась. Никому не нравится, когда дети вдруг задают неудобные вопросы, на которые не хочется отвечать даже самому себе.

Поначалу Барсина попыталась вывернуться, изобразив суровую мамашу.

— Ты ещё слишком мал, чтобы обсуждать взрослые дела! — заявила она, окинув меня строгим взглядом.

Тогда я напомнил ей, кто спас её от Роксаны в тот роковой день. Этот аргумент крыть было нечем, и «мамочка» тут же сменила тактику. Она повысила голос и попыталась заистерить, но я не дал ей шанса завестись по-настоящему, сразу же поставив её перед пугающей реальностью.

— Ты ведь понимаешь, что чем старше я становлюсь, тем больше возрастает опасность, и очень скоро убийцы придут за нами! Кто тогда защитит нас⁈

В одночасье поняв мой замысел, она удивлённо вскинула свои длинные накрашенные ресницы. Её взгляд переместился на двор, где мои парни в этот момент, громко смеясь над чем-то, выводили лошадей из конюшни.

В сомнении подняв брови, она воскликнула:

— Они⁈ Это же дети!

На это я лишь снисходительно усмехнулся.

— Эти дети очень скоро вырастут, так же как и твой сын! Поэтому я хочу, чтобы они выросли верными и умелыми бойцами, способными защитить тебя и наш дом!

Такой подход разом вразумил Барсину. Увидев в этих чумазых, вечно горланящих пацанах вложение в свою безопасность, она решила, что её сын мудр не по годам и, пожалуй, ради него она готова потерпеть.

Сегодня уже второй день соревнований. Вчера были индивидуальные состязания: стреляли из лука в пешем строю и на скаку, бросали копьё и дротики, бегали «стометровку». Я к своему удовлетворению стал лучшим в стрельбе из лука — как с седла, так и пешим. Всё-таки у меня за спиной почти два года тренировок, а у пацанов самое большое — несколько месяцев! Зато вот с дротиками и копьём дела у меня обстояли не так блестяще, но в десятку лучших я всё же вошёл. Учитывая, что соревноваться приходилось не только с ровесниками, но и с ребятами старше меня на три и четыре года, результат совсем не плохой.

Было ещё одно, введённое мной упражнение, значение которого изначально не оценил даже наш учитель Экзарм. Я назвал его так, как казаки назовут его намного позднее, — рубка лозы. Специально для этого упражнения кузнец Евдор перековал несколько ксифосов (стандартный обоюдоострый греческий меч) в некое подобие будущей сабли.

С ворчанием, что я порчу хорошую вещь, он всё-таки удлинил клинок на четыре палайсты (по-нашему — ладони), дал ему изгиб и сделал одностороннюю заточку.

Теперь можно было дотянуться с коня до воображаемой головы пехотинца, но без стремян и седла удар, конечно же, был не тот. Именно поэтому в эти времена основное оружие греко-македонской кавалерии, как впрочем и всей другой, — копьё и дротики. Отсюда и недовольство Экзарма, мол, зачем тянуться мечом, когда проще и удобнее ударить копьём.

Мне нечего было ему возразить, потому что он был по-своему прав. Без седла и стремян меч всаднику — только обуза! Объяснять Экзарму, что всё может быть по-другому, я посчитал ещё рано, хотя первый образец седла по моему эскизу уже был сделан нашим шорником. Пока я держу «своё изобретение» в секрете, потому как имею твёрдую убеждённость: стоит мне его обнародовать, и оно тут же разойдётся по миру, не успеешь и глазом моргнуть. А мне очень хочется приберечь этот сюрприз до лучших времён.

Поэтому мучаюсь пока сам и пацанов заставляю справляться с одной попоной на спине лошади. Считаю, что тут как с автомобилем: если научился ездить с ручной коробкой, то уж с автоматом проблем не будет.

В рубке лозы больше всех преуспел тот широкоплечий парень Зенон, что вступился за меня на стадионе. Он местный, из семьи потомственных строителей, и папаша его, фигура в Пергаме известная, был недоволен увлечениями сына. Как всякий отец, он рассчитывал, что сынок пойдёт по его стопам. Я не особо вникал, чем закончился этот конфликт поколений, но раз Зенон сейчас на стадионе, значит, победа осталась за юным максимализмом.

Этот парень до встречи со мной практически не ездил верхом, но, попробовав раз, просто влюбился в лошадей и верховую езду. За полгода он так преуспел в этом, что практически сроднился с лошадью и сидит в «седле» не хуже самого Экзарма.

Неудивительно, что он выиграл в рубке, а в стрельбе из лука уступил мне самую малость. Думаю, уже на следующих соревнованиях он меня одолеет, уж больно талантлив.

Сегодня у нас второй этап соревнований. Как сказали бы в будущем — масс-старт. Все шесть ил стартуют одновременно, и побеждает тот отряд, который, выполнив все задания, придёт к финишу первым. Вот только с одним краеугольным условием: к финишной черте должен добраться весь отряд целиком, без исключений. В противном случае результат не засчитывается. Если кто-то выдохся или, того хуже, подвернул ногу и не может бежать, значит, остальные должны тащить его на себе.

Цель одна — воспитать коллективизм, ответственность и доверие членов отряда друг к другу. Поэтому за это соревнование приз больше, чем за индивидуальные победы. В личном зачёте я награждал победителей серебряной драхмой, а здесь за первое место было обещано аж двадцать драхм. Пусть на пятнадцать человек получается и ненамного больше, но в целом звучит очень солидно.

За второе и третье места — десять и шесть соответственно. Даже для парней из богатых семей средства значительные. В это время не принято баловать детей карманными деньгами. Считается, что мальца кормят, поят, дают крышу над головой, вот и пусть будет доволен, а если ещё и учат чему, так вообще счастлив! Про детей арендаторов и ремесленников и говорить не приходится, эти вообще ничего ценнее медного обола в руках не держали. Для них серебряная драхма — целое состояние.

Я это к тому, что парни настроены бороться по-настоящему! Это и вчерашний день показал: азарта, упорства и эмоций было в преизбытке, а сегодня напряжение ещё выше. Есть возможность подняться на пьедестал даже тем, кто индивидуально не так силён, чтобы рассчитывать на победу.

Вижу, как Эней прочертил на земле линию и взмахнул рукой, мол, давайте на старт. Киваю своим — пошли — и иду к стартовой черте. За мной следует мой отряд. Я — иларх, то бишь командир своей илы, и негласный лидер всей нашей банды.

Почему негласный? Да потому что в процессе обучения старшим всегда должен быть тренер. Поэтому главный у нас Эней, за ним Патрокл и Экзарм, а я как бы идейный вдохновитель и стою над всей этой иерархией. Я — сын Великого Александра, надежда каждого из этих ребят на славу, почести и богатство.

С Экзармом, правда, возникла неурядица. Он ведь раб, и этого не скроешь. У него, как у буйного, это слово выжжено на лбу. Подчиняться рабу многие пацаны посчитали зазорным для себя, чем поставили меня в тупик. Массагет был превосходным всадником и стрелком от бога; найти такого среди свободных граждан Пергама было нереально. Тем более что Экзарм соблюдал наш договор безукоризненно: никаких побегов, грубости или чего-то подобного.

Дело зашло в тупик, но неожиданно решение вопроса подсказал Мемнон. Спросив, чего я такой мрачный, и выслушав о моих проблемах, он недоуменно пожал плечами:

— Всего-то! Он же твой раб, ты всегда можешь дать ему вольную.

Мемнон довольно ушагал, а я вновь задумался. А что, если получив свободу, Экзарм свалит в свою Согдиану? Договор наш устный, да и сила его как раз в том, что Экзарм — раб и только через пять лет получит вольную за, так сказать, примерное поведение.

Поломав несколько дней голову, я не нашёл ничего лучше, как обсудить возникшую проблему с самим Экзармом. Тот отнёсся к ней с пониманием; видимо, когда был свободным, тоже не стал бы якшаться с рабом. Несколько секунд он переваривал услышанное, а потом сурово глянул на меня своими раскосыми глазами:

— Поступай как знаешь! Я тобе слово дал и слову свому верен! Пять лет я тобе служить, не важно, раб я али вольноотпущенник!

Слова были хорошие, но слова — это всего лишь слова! Поэтому я записал наш договор на папирус. Экзарм по случаю полной безграмотности поставил на нём оттиск большого пальца, а вызванный из города эпистат (нотариус) скрепил его своей печатью. После этого оформили массагету вольную и одели на голову скрывающую клеймо повязку, кою до этого закон запрещал ему носить под страхом смерти.

Встаю носком на стартовую линию и резко отбрасываю все ненужные мысли. Сейчас главное — настрой на борьбу. Прямо за спиной дышат в затылок мои парни, а слева и справа стоят соперники. Слева — Зенон, справа — Андромен, за ним — Клит, Полисфен и Борей. Все они командиры своих ил.

У каждого из них, как и у меня, в подчинении пятнадцать пацанов от тринадцати до шестнадцати лет. Я, получается, самый младший, но этого никто не знает, а я стараюсь не афишировать.

Задача у всех отрядов одинакова и делится на два этапа. Первый — пробежать три парасанга (примерно двадцать километров), и второй — не потеряться и собрать десять камней, разложенных на пути следования. У каждой илы свой маршрут, указанный на специально выданной иларху дощечке. Чтобы никто не срезал, на каждом маршруте отмечены десять точек, где Энеем оставлены выкрашенные синей краской камни. Иларх должен провести своих парней по указанному пути и обязательно собрать все десять камней, иначе результат не засчитывается.

Внимательно слежу за поднятой рукой Энея, и в этот момент слышу за спиной недовольное бурчание:

— Да сколько можно тянуть⁈ Давай уже!

Это Арета, и она, как обычно, ничуть не стесняется своих эмоций. К моему величайшему сожалению, эта девчонка тоже в моём отряде. Так уж случилось, что с первых дней она тренируется вместе с другими парнями. Она сама захотела, и ни я, ни Эней возражать не стали. Оба, думаю, рассудили примерно одинаково: мол, пусть будет при деле, глядишь, других глупостей не наделает!

Арета занятиями увлеклась и тренировалась с полной отдачей. Она ничуть не отставала от других ребят, а многим ещё и фору могла бы дать. Сила у неё в руках есть, упорна, да и глаз верный. Из неё мог бы получиться неплохой стрелок, но…! Одно «но» всё портило. Она — женщина! Причём единственная женщина посреди бушующего подросткового тестостерона, которая совершенно не желает с этим считаться. Она вела и ведёт себя с парнями так, будто все они ей братья, а сексуальное влечение разных полов придумали какие-то высоколобые извращенцы.

Ребята из старожилов уже привыкли, что она может обнять по-братски или выйти на борцовский ковёр, где, почувствовав её прижимающее тело, многим становится не до борьбы. Также легко, от избытка эмоций, может чмокнуть в щёку, потрепать за волосы, и это не значит ровным счётом ничего. Те, кто начинали у меня с самых первых дней, уже привыкли к этому, а вот новенькие реагировали по-разному. Было несколько драк: пару раз из-за неё и один раз с ней. Пара парней пытались её даже изнасиловать, но она откусила одному мочку уха, а второго пырнула ножом. К счастью, удар прошёл по касательной, и неудачливый насильник не помер.

Так что Арета — ещё тот ходячий геморрой, к тому же вспыльчивый как порох, нежелающий никому подчиняться и острый на язычок! Слушает она только двух человек — Энея и меня. Грек, понятное дело, для неё как отец: она его и уважает, и побаивается. Ну а я после инцидента со статуэткой — навроде старшего брата, только помладше на два года.

В общем, когда стали делиться на илы, Эней упросил меня зачислить её в свой отряд. Я не смог ему отказать и взял его подопечную к себе, о чём уже неоднократно пожалел. Арета — это непроходящая головная боль, которую я бы уже давно выгнал к чёртям, но… После гибели её матери у Энея обострённое чувство вины и ответственности за эту девчонку, вот и приходится мне делить с ним этот тяжкий груз.

Независимо от моих мыслей взгляд автоматически фиксирует взмах руки Энея, а его крик «Пошли!» долетает до меня уже на ходу. Толкаясь на неширокой дороге, все шесть отрядов срываются с места, пытаясь сразу же вырваться вперёд.

Я в этой борьбе не участвую и веду свою илу замыкающей. Путь длинный, и у меня своя стратегия на победу, основанная на простой шутливой поговорке из моего детства: выигрывает не тот, кто первым стартует, а тот, кто первым приходит к финишу!

Весь отряд, следуя моему жесткому приказу, бежит за мной, кроме Ареты, естественно! Несмотря на все мои указания, едва прозвучала команда «Старт!», эта дурища сорвалась с места и рванулась вперёд. Теперь вон бежит во главе гонки вместе с Зеноном и Клитом. За ними, не отставая, сопят трое других илархов и их отряды. Темп взят такой, что, дай бог, выдержать пару километров, а у нас впереди их двадцать.

Мы бежим все вместе только первый парасанг, а дальше у каждого отряда свой маршрут, и сейчас, пережидая за спинами впереди бегущих, я думаю о том, что в каждом минусе есть доля плюса.

«Арета, конечно, через три-пять километров выдохнется, но и парни, что за ней рванули как полоумные, тоже не железные! Такой темп на старте их обязательно подкосит, и к финишу они повиснут! Глядишь, им в урок пойдёт, и в другой раз умнее будут! Всю пользу правильной стратегии можно только на своём опыте прочувствовать!»

Подумав об этом, я невольно усмехаюсь. В профессиональном спорте подобный трюк часто используют в масс-стартах. Команда специально выбирает такого провокатора, который не будет бороться за победу. Его задача в другом — дёрнуть всю группу со старта и сорвать задуманный на гонку план, потянуть соперников за собой и измотать, давая возможность своим отсидеться за спинами. Сам провокатор, конечно, тоже выдохнется, ну так в его планы первое место и не входило; он вообще, выполнив свою миссию, может сойти с дистанции.

«У Ареты сойти с дистанции возможности не будет, — мысленно прикидываю я, — но она лёгкая; если что, можно будет её и на себе дотащить!»

Я таких провокационных заданий Арете не давал — это её неугомонная и неуправляемая натура потянула её в борьбу. Наоборот, со старта я ещё пытался её остановить, но где там! У неё же на подкорке записано — ей, девчонке, надо постоянно доказывать, что она не хуже парней. Убедить её в обратном просто нереально.

«Может, оно и к лучшему! — думаю про себя, осознав всю тщетность попыток заставить Арету выполнять мои установки. — Пусть сама ткнётся носом в дерьмо — лучшей школы, чем собственные ошибки, ещё не придумано!»

К концу первого парасанга темп оторвавшейся группы уже заметно спал, и я со своим отрядом по-прежнему дышу в спины всем остальным. Поначалу мы подотстали, но сейчас уже вновь догнали последних, хоть и держали всё это время ровный шаг, рассчитанный на всю дистанцию.

Бежать еще долго, и эта отрезвляющая мысль, думаю, уже застучала в разгоряченных головах всех тех, кто повелся на азарт Ареты. Она и сама, наверняка, уже поняла, что сглупила. Я это вижу по тому, как потяжелел ее бег.

Еще до развилки мы поравнялись с лидирующей группой, и когда в соответствии с заданием я свернул на указанную для нас тропу, Арета уже откатилась мне за спину. Дальше я повел свою илу по указанному маршруту, собирая оставленные Энеем камни. Для меня эта задача не сложная: за год я здесь все тропы оббегал, и еще на старте, едва взглянув на карту-дощечку, уже представил весь маршрут.

К концу второго парасанга я начал оглядываться назад почаще. Парни подустали, но держатся молодцом, а вот с Аретой — беда. Она уже в конце колонны, и видно, что терпит из последних сил. Почти белое, осунувшееся лицо, закатившиеся глаза и рот отчаянно ловит глотки воздуха! Видно, что дыхалка уже не справляется, мышцы забиты, и бежит она только на морально-волевых.

Несмотря на ее непослушание, не могу не похвалить ее за стойкость и упрямство.

«Молодец, деваха, до конца не сдается! — мысленно усмехнувшись, качаю головой. — Что ж, посмотрим, насколько еще ее хватит!»

Посматривая назад, слежу за девчонкой и вижу, как она отчаянно пытается не отстать. Как, сцепив зубы, на пределе возможностей, она старается удержаться хотя бы за спинами последних, но сил у нее уже нет никаких. Сбитое дыхание не позволяет ей выдержать наш темп, и она все отстает и отстает.

Даю отрыву увеличиться настолько, чтобы она окончательно осознала, что именно ее глупость и несдержанность тормозят всю илу, и лишь затем командую Алкаю и Кану:

— Подберите ее! Мы своих не бросаем!

Эти два пятнадцатилетних парня — самые рослые и крепкие в моем отряде. Рванувшись назад, они без особого труда подхватывают Арету под руки, а у той уже нет сил на то, чтобы ерепениться. Она просто виснет на руках ребят, не огрызаясь и без обычного ерничества.

Полностью ее не несут, Арете все равно приходится шевелить ногами, но с поддержкой с двух сторон это уже совсем другое дело. Ей все еще тяжело, но теперь она в состоянии хотя бы выдержать темп отряда и не отставать.

Так мы пробежали еще километра три, и за это время тренированный организм Ареты восстановился настолько, что к концу дистанции она уже смогла бежать самостоятельно. Как я и ожидал, финишной борьбы не получилось: мы прибежали первыми, когда наших соперников еще и не видно было.

Они отстали прилично, и следующий отряд появился, когда мы уже успели отдышаться. Это была не ила Зенона и не Андромена — тех, кто реально претендовал на борьбу за первое место, — а отряд Борея, который мечтал побороться лишь за «бронзу». По этой причине он не участвовал в стартовом спурте и, как результат, сохранил силы на финиш.

Зенону удалось вырвать лишь третью позицию, да и то в острой борьбе с илой Полисфена, у которых его отряд обычно выигрывал без особого труда. Ила Андромена вообще пришла последней, а их командир на финише выглядел как выжатый лимон. За финишной чертой он просто упал на землю без сил, и весь его отряд повалился рядом.

Видя состояние ребят, я пожалел их самолюбие и не стал сразу читать им нотаций, оставив «разбор полетов» на лучшие времена.

«Думаю, — усмехнулся я про себя, глядя на еле стоящего Зенона и лежащего на земле Полисфена, — они и без моих нравоучений запомнят этот день как один из самых тяжелых!»

Глава 20

Сатрапия Геллеспонтская Фригия, город Пергам, середина сентября 320 года до н. э

Шестеро крепких рабов опустили носилки на мраморные плиты, и, шелестя длинным подолом гиматия, из них вышла Барсина. Собранная складками дорогая ткань из тончайшей шерсти выгодно подчеркнула стройную, еще не тронутую возрастом фигуру, а уложенные черными локонами волосы — бронзовую аристократичность кожи. Крашенные ногти на ногах блеснули алыми искрами, и ее изящные сандалии засеменили мелкими шажками по мраморным плитам двора.

Я выхожу следом и, окинув просторный двор быстрым взглядом, шагаю вслед за «мамочкой». Слава богу, теперь ей не приходит в голову водить меня за руку, а то это выглядело бы смешно. Ведь я уже выше ее на полголовы, хотя моему телу всего тринадцать лет.

«А что вы хотели?!. Геракл я или кто⁈ — мысленно иронизируя, поглядываю сверху на тщательно уложенные волосы Барсины. — Каким еще быть внуку Зевса и сыну Великого Александра!»

Хотя, если вспомнить, каким мне досталось это тело три года назад, то можно с уверенностью сказать, что заслуга легендарного отца и божественного деда не так уж и велика.

«Каким был бы сейчас малыш Геракл, если бы не годы неустанных тренировок⁈» — задав себе этот риторический вопрос, догоняю «мамочку», и мы входим в украшенную цветами арку большого дома.

Этот дом принадлежит Аристомену, архонту и председателю ареопага Пергама. Сегодня здесь собралась вся аристократия города. Причина? Да все просто: в город прибыл новый властитель всей Малой Азии Антигон Одноглазый, и городская верхушка торопится выказать ему свою преданность и почтение.

Тут надо сказать, что за последний год пронеслось немало событий, круто развернувших историю Македонской империи. Началось с того, что слухи о брачных интригах Пердикки подтвердились, и бессменный наместник Македонии Антипатр воспринял возврат своей дочери как оскорбление. Возмущенный вероломством регента, он раздал своих дочерей замуж за главных возмутителей спокойствия, тем самым скрепив уже наметившийся против того заговор. Униженная Пердиккой Никея пошла замуж за Лисимаха, сатрапа Фракии; Эвридику он отдал Птолемею, сатрапу Египта; а Фила к тому времени уже была женой Кратера, самого знаменитого и легендарного полководца Великого Александра.

Не став ждать, когда его враги объединятся окончательно, Пердикка решил нанести удар первым. Назначив Эвмена стратегом-автократором в Малой Азии, он отправил его к Геллеспонту против Кратера, а сам решил напасть на Египет, ибо Птолемей своей непокорностью уже достал его до печенок. Забрав в поход на Египет главные силы армии, Пердикка дал в управление Эвмену войска своего брата Алкеты и сатрапа Армении Неоптолема.

Эти двое последних, однако, с таким распределением ролей не согласились. Алкета напрямую отказался подчиняться Эвмену, сказав, что он не на помойке себя нашел, чтобы подчиняться какому-то гречишке. Неоптолем поначалу на открытый мятеж не решился, а по-тихому затеял сепаратные переговоры с Кратером и Антипатром. И это было еще не все! Власть регента Пердикки начала рушиться как карточный домик. Вслед за Алкетой подчиняться Эвмену отказались наварх македонского флота Клит, сатрап Карии Асандр и сатрап Лидии Менандр.

Пердикка с войском приближался к дельте Нила, а в это время положение Эвмена в Малой Азии стало критическим. Против него шел с войском Кратер, лучший полководец Восточного похода и любимец Великого Александра, в то время как в тылу поднял восстание «друг и соратник» Неоптолем.

Весь эллинистический мир с интересом ждал развязки, ставя без малейших сомнений на победу Кратера. И вот тут бывший глава канцелярии двух царей, грек, не выигравший до этого ни одного сражения, поразил всю Ойкумену. Стремительным броском в тыл Эвмен напал на войско Неоптолема и разгромил его, а, покончив с мятежом, развернулся против Кратера.

Еще не осознав полностью произошедшего, Эллада лишь удивленно пожала плечами — случайность! Мол, чего только на войне не бывает, но тут, как гром среди ясного неба, пришло новое известие. В открытом бою недавно обученные персидские фалангиты Эвмена и его наемная конница разбили превосходящее войско Кратера, а сам легендарный полководец погиб в этой битве. Греция и Македония ошеломленно ойкнули от изумления, но… Эта шокирующая победа не принесла коренного изменения в политическую ситуацию. Все достижения Эвмена на поле боя разбились о чудовищную неудачу Пердикки.

Армия регента не смогла переправиться через рукав Нила у крепости Пелусий. Войско Птолемея крепко зацепилось за западный берег, не позволив воинам Пердикки пересечь реку. Огромные потери и неудачное командование регента привели к беспорядкам в лагере, и озадаченный Пердикка созвал на совет своих полководцев. Он надеялся найти у них поддержку, но те решили проблему иначе. Придя в шатер регента, они неожиданно напали на него и убили.

Поражение у Пелусия и смерть Пердикки свели значение победы Эвмена к нулю, а власть заговорщиков, наоборот, стремительно взлетела на недосягаемую высоту. Срочно понадобился новый созыв верхушки македонской аристократии, и все главные полководцы Великой армии собрались в сирийском городке Трипарадис. Там узаконили случившееся убийство как необходимую смену власти и произвели новый передел наследства Великого Александра. Регентом двух царей выбрали наместника Македонии, старого Антипатра, а трое убийц Пердикки получили то, о чем раньше могли лишь только мечтать. Селевк стал сатрапом Вавилона, Пифон — наместником Мидии, а Антигену досталась Сузиана.

Одноглазый Антигон, хоть в убийстве и не участвовал, но тоже не сплоховал и добавил к своим владениям Геллеспонтскую Фригию. К тому же новоявленный регент Антипатр назначил его стратегом-автократором Азии.

Новый передел в мгновение ока перевернул все с ног на голову и поставил уже бывшего представителя власти и победителя в битве при Геллеспонте, Эвмена, вне закона, а убийц Пердикки возвел в ранг героев. Одноглазый Антигон фактически стал владетелем чуть ли не всей Малой Азии, и именно ему новый регент Антипатр поручил собрать войско и покончить с изменником Эвменом.

Задачу перед Антигоном поставили, а вот дать денег на ее решение как-то не позаботились. Тот же, недолго думая, пошел традиционным для того времени путем и решил вытрясти золотишко из эллинских городов Малой Азии. С этой целью он затеял тур по подвластным ему греческим полисам, собираясь получить от них деньги и поддержку людьми.

Именно по этой причине новый сатрап Геллеспонтской Фригии и прибыл в Пергам. Это, так сказать, очередная остановка его «предвыборного» тура. Антигон рассудил здраво: если давить и заставлять, то будет долго и надрывно, а вот в обмен на показное внимание и благосклонность можно добиться куда большего и гораздо быстрее. Расчет оказался верен, недаром Одноглазый слыл в македонской армии ушлым пронырой.

Сегодня Антигон с сыном Деметрием в Пергаме, и все, кто в этом городе имеет хоть какое-то влияние, приглашены на торжественный прием в его честь. Не забыли и про Барсину, хотя на подобные мероприятия женщин приглашать не принято.

В эллинистическом мире вообще отношение к женщине очень своеобразное. При всем пиетете к образу матери и неописуемом восторге перед красотой женского тела в целом, к женщине относятся как к человеку второго сорта. По сути, она лишена каких бы то ни было прав, и жизнь ее ограничена пространством гинекея (женской половиной дома) как невидимыми, но непреодолимыми стенами. Не буквально, конечно! Она может выйти из дома, пойти на городской рынок, поболтать с соседками, но это и все! Женщина в античном полисе полностью отрезана от политической, культурной и административной жизни. Она не может избирать и быть избранной в городской совет, ее не приглашают на мужские вечеринки (тут я имею в виду приличных замужних женщин, а не гетер), ее не пускают даже на стадион и в театр! Последнее вообще за гранью понимания! В театр-то почему?!. Но таковы зигзаги той самой демократии, на которую в моем далеком двадцать первом веке так принято равняться.

На сегодняшнем «великосветском рауте» Барсина — единственная женщина, и это не заслуга самой Барсины. Устроители вечеринки позвали ее по одной-единственной причине — деньги! Она — владелица одного из самых больших поместий в Пергаме, а значит, тоже должна платить. Ведь всем приглашенным понятно, ради чего устроена эта встреча. С них будут трясти монету, а раз так, то почему страдать должны только мужчины? Пусть и Барсина возьмет на себя свою долю. Когда дело касалось денег, греки умели чудесным образом забывать про свои, даже самые строгие, правила и традиции!

Впереди — три широкие ступени и мраморные колонны портика. В их тени, гостеприимно раскинув руки, стоит невысокий коренастый старик с большими залысинами и аккуратно завитой седой бородкой. Насколько я знаю, это и есть сам хозяин дома Аристомен.

— Барсина, дорогая, я так рад видеть тебя в своем доме! — Он расчетливо спустился на одну ступень, давая гостье время подняться на две.

В ответ Барсина наградила хозяина дома надменной улыбкой, но бурную радость встречи это не остановило.

— А это кто⁈ — Заступив «мамочке» дорогу, Аристомен накинулся на меня с наигранной изумленностью. — Неужели малыш Геракл⁈

Он вцепился мне в лицо цепким взглядом, и в его глазах я не увидел той напускной радости, что он так старательно изображал.

— Ты посмотри, как вырос! — Старик схватил меня за плечи. — А ведь я знал тебя еще вот таким малышом!

Его цепкие пальцы отпустили меня, чтобы показать размер.

— Вот таким! — Обернувшись к стоящим сзади вольноотпущеникам, он развел ладони сантиметров на двадцать. — Вот таким крохой! А сейчас он уже вон какой! Настоящий герой!

Отступив на шаг, Аристомен всплеснул руками.

— А как на деда-то похож! Вылитый Артабаз!

Выпалив последнюю фразу, он стрельнул глазами в Барсину, и я всё сразу понял.

«Этот мерзкий старикашка только что грубо ткнул „мамочку“ носом в мое персидское происхождение. Мол, не зазнавайся! Кто бы ни был его отец, он был, есть и будет для всех нас чертовым персом, а не наследником Великого Александра!»

Замечаю, как глаза Барсины наполнились льдом, а на лице появилось выражение упрямой решимости. Я знаю: в такие минуты она за словом в карман не лезет и уж стесняться не станет.

И точно, едва она начала говорить, как я уже понял, что с этого мгновения глава местного совета обречен быть нашим злейшим врагом.

— Это когда же ты успел так хорошо разглядеть моего отца, Аристомен⁈ — Голос Барсины просто источает презрение. — Уж не тогда ли, когда вылизывал носки его туфель⁈

В Персидской державе «мой дед по матери» Артабаз был большой шишкой, сатрапом и командующим персидскими войсками всей Малой Азии. Протокол аудиенции у сановника такого ранга требовал от данников персидской короны коленопреклонения и поцелуя носка туфли. Поверить в то, что главе такого города, как Пергам, как-то удавалось избежать этой крайне щепетильной процедуры, трудновато, а признать — стыдно и позорно. Особенно сейчас, когда персы разгромлены, а греко-македонская элита так кичится своей победой.

По тому, как побагровело круглое лицо Аристомена, мне ясно, что целовать туфлю «моего деда» ему приходилось, и не раз. Напомнить ему об этом сегодня было, скорее всего, ошибкой, но на лице «моей мамочки» в этот момент написано такое откровенное торжество, что, пожалуй, оно того стоило.

Совладать с собой хозяину дома стоило большого труда, но затевать скандал на ступенях своего дома было не в его интересах. Показав всем своим видом, что он ничего не забудет, Аристомен молча проглотил оскорбление.

Подавив вспыхнувшую в глазах ненависть и засопев, как разгневанный носорог, он молча повернулся спиной и зло прошипел:

— Следуй за мной, Барсина!

Вызывающе вскинув голову, «мамочка» величаво поплыла вслед за ним, и я было тоже двинулся к арке в атриум, но старший вольноотпущенник (что-то вроде мажордома или дворецкого) остановил меня.

— Молодому господину не туда. — Он указал мне на площадку в саду. — Молодому господину следует пройти в сад, там ожидают господские дети!

Тут следует сказать, что меня притащили на эту встречу, потому как Антигон Одноглазый в этом турне путешествует не один: его сопровождает старший сын Деметрий и дочь Далина. А раз так, то, согласно все тому же персидскому протоколу, та местная аристократия, что приглашена на прием, тоже обязана привести с собой своих наследников. Почему в греко-македонской державе придерживаются персидского церемониального протокола⁈ Да потому что Персидской державе почти четыреста лет, и в сравнении с ней Македонское царство — это сборище неотесанных, плохо образованных мужланов, даже не понимающих, с какого бока надо подходить к управлению доставшейся им огромной страной. Александр Великий это понимал и потому сам перенимал все персидское и подданных своих заставлял. Это жутко не нравилось его македонским друзьям и соратникам, так что вполне возможно, что именно они и помогли ему оставить этот мир таким молодым. В общем, Александра уже нет, а его дело живет, и все нынешние правители старательно копируют персидскую вертикаль власти и даже называют себя на персидский манер сатрапами.

Сегодняшний пример лишь доказывает сказанное. Все гости выполнили прежнее уложение персидского протокола встречи сатрапа и пришли с наследниками, хотя этого никто и не требовал. Привести детей они привели, а вот что делать с ними, нынешние устроители празднества вовремя не подумали, поэтому всю разномастную молодежь просто отправили в сад развлекаться самостоятельно.

Свернув туда, я сразу же различил на площадке две группы. Одна — из тех, кто постарше, во главе с хозяйским сынком, тем самым Ксантеем, с которым я уже имел стычку на стадиуме. По понятным причинам, сталкиваться с ним снова у меня нет ни малейшего желания, и я сходу направляюсь к другой стайке мальчишек помладше.

Исполнить мое намерение мне не удается, и едва я равняюсь со старшаками, как меня окликают:

— Эй, Геракл, иди к нам!

Делаю вид, что не расслышал, и продолжаю держать прежнее направление, но, заслышав за собой топот бегущих ног, понимаю, что избежать неприятностей не удастся.

Не став дожидаться, пока меня нагонят, разворачиваюсь к бегущему. Этого парня я не знаю, ему навскидку лет четырнадцать.

Одеваю на лицо независимо-равнодушный вид и взбадриваю себя иронией.

«Судя по тому, что послали именно его, он в той кампании самый молодой!»

Еще не добежав, тот уже кричит мне:

— Эй, тебя Деметрий зовет!

Теперь проигнорировать «приглашение» становится невозможным, поскольку идти на открытый конфликт и привлекать к себе внимание власть предержащих мне еще рановато. Деметрий пока что не самостоятельный игрок и все еще находится в тени своего отца, но и с ним связываться сейчас не хотелось бы.

«Мне и местных врагов хватает!» — прошептав это про себя, вслух же произношу с самой невинной улыбкой:

— Деметрий⁈ А я и не слышал!

Иду вместе с парнем к компании старших, а в душе у меня растет дурное предчувствие. Все, что я знаю о сыне Антигона, — это то, что он излишне азартный, недальновидный и самовлюбленный молодой человек. Именно по этим причинам он проиграет в будущем две свои самые решающие битвы. Так, во всяком случае, говорит та история, которую я знаю.

Вспомнив все это, подхожу ближе и вижу крепкого высокого парня с копной светлых ухоженных волос и орлиным носом на широкоскулом лице. Его голубые глаза смотрят на меня как на пустое место и с нескрываемым насмешливым презрением.

Не оборачиваясь, он бросает назад стоящему за спиной Ксантею:

— Так это и есть персидский ублюдок царя Александра? — Сказав это, он прощупывает меня взглядом, словно оценивая мою реакцию на прямое оскорбление.

Я молчу, а председательский сынок издевательски скалится.

— Да, это он самый! — Решив, что пришла пора поквитаться, он ткнул меня пальцем в грудь. — Ты чего приперся-то сюда⁈ Это собрание для настоящих македонян, персидским полукровкам здесь не место!

В ответ из толпы за их спинами кто-то выкрикнул с хохотом:

— Так его мамочка за ручку привела!

Деметрий презрительно скривил рот.

— Это та персидская сука, что обрюхатил царь Александр, что ли⁈ — Его тон ясно дает понять, что он наслаждается ситуацией и чужим унижением.

Я понимаю, что меня прямо провоцируют на конфликт, но не могу ничего поделать — снести такое оскорбление — несмываемый позор. Сносить подобное отношение мне не подобает по рангу, но и открыто бросаться в драку глупо! Просто начать махать кулаками — значит порадовать моих врагов! Они только этого и ждут. Они старше, сильнее, и их больше!

«Что же делать⁈ — лихорадочно бьется в голове отчаянный вопрос, а мой взгляд тщательно оценивает силы. — Нет, одолеть этих выродков нереально, уж слишком неравны силы. Даже с одним Деметрием вряд ли справлюсь!»

От безысходности решаю идти напропалую — не справлюсь, но хотя бы раз в морду ему заеду! И тут меня вдруг осеняет.

«Точно! Надо сделать так, чтобы поражение пошло мне в актив! Нанести хотя бы один, но обидный, унизительный удар, который все запомнят, а потом будь что будет!»

Дальше я действую на автомате, с непонятной уверенностью, что все получится как надо. Молча поворачиваюсь спиной и делаю вид, что ухожу. Вдогонку мне несется презрительный окрик:

— Ты куда, соплежуй⁈

Деметрий делает шаг за мной и тянет руку, но в этот момент я нагибаюсь вперед и выстреливаю правой ногой ему прямо в лицо. Сильный неожиданный удар валит его на землю, а я, развернувшись, кидаюсь ему на грудь, нанося удары кулаками в лицо.

Успеваю заехать еще пару раз, прежде чем меня стаскивают и бросают на землю. Чей-то кулак врезается мне в нос, размазывая по лицу кровавую юшку. Дальше уже просто сжимаюсь комком, закрывая голову руками, а на меня со всех сторон сыпятся удары ног.

Бах! Бах! Врезаются сандалии мне под ребра, но я не чувствую боли. Адреналин забивает все ощущения. Боль придет потом, а сейчас я доволен! Чтобы со мной ни случилось теперь и как бы мне ни попало, удар ногой в лицо Деметрий запомнит надолго!

«Все запомнят! — Прячу окровавленное лицо и посылаю мысленный привет Деметрию. — Это тебе за „мамочку“! Чтобы ты сейчас со мной ни сделал, все забудется, а запомнят только мой удар!»

В азарте даже не замечаю, что меня перестали бить, и только потом до меня долетает тонкий девичий крик:

— Прекратите! Немедленно прекратите!

Чуть поворачиваю голову и открываю глаза. Вставать не тороплюсь, мало ли что. Краем глаза вижу девчонку, ее разгневанное раскрасневшееся лицо и ровные белые зубы кричащего рта.

Растолкав расступающихся перед ней парней, она пробилась к Деметрию и схватила его за тунику.

— Прекрати, я сказала! — выкрикнув, она вцепилась в занесенную руку, а Деметрий зло окрысился на нее.

— Уйди! То, что ты моя сестра, еще не дает тебе права…! — Не договорив, он вырвал свою руку и выкрикнул ей в лицо: — Убирайся или…!

Он занес над ней сжатый кулак, но девчонка ничуть не испугалась.

— Или что⁈ — Бесстрашно вскинув голову, она прожгла брата глазами. — Ударишь меня⁈ Давай!

Ее напор немного остудил Деметрия, а девчонка поперла на него еще круче.

— Давай, ударь женщину! Чего еще от тебя ждать, если ты можешь толпой напасть на одного! — Теперь она обернулась ко всем остальным и зыркнула на них горящими глазами. — А вы?!. Вы кто⁈ Наследники гомеровских героев или стая шакалов⁈ Все на одного! Позор!

Уж не знаю, что повлияло больше — ее обличительная речь или авторитет ее отца, но пыл моих обидчиков мгновенно угас, и многие вообще постарались убраться от греха подальше.

«Кажется, есть реальный шанс свалить! — Оценив ситуацию, пытаюсь подняться, но, вскрикнув от боли, вновь сажусь на землю. — Кажись, ребро таки сломали, гады!»

Мысленно ставлю диагноз резкой боли в боку, а рядом уже опустилась на корточки моя спасительница.

— Ты как, цел⁈ — Ее яркие голубые глаза смотрят на меня с искренним сочувствием. — Давай, я тебе помогу!

Она попыталась подхватить меня, и с ее помощью я встаю на ноги. Теперь, глядя глаза в глаза, я вижу, что девчонка почти с меня ростом. Лет пятнадцати, с такими же светло-русыми, как у брата, волосами, но, в отличие от него, у нее не орлиный клюв, а маленький, чуть вздернутый носик.

«Симпатичная!» — по-доброму хмыкнув про себя, я с трудом изображаю ироничную усмешку.

— Как зовут-то тебя, спасительница⁈

Девчонка немного смутилась, но тут же горделиво вскинула голову.

— Далина!

Стараясь не морщиться от боли и по-прежнему держа на разбитых губах ироничную усмешку, крепко сжимаю ее ладонь.

— Спасибо тебе, Далина! Я запомню!

В ответ получаю ее мягкую улыбку и в этот момент, глядя в ее распахнутые ярко-синие глаза, думаю, что надо бы добавить еще что-нибудь значительное. Ничего путного, как назло, на ум не приходит, зато на язык ложится какая-то совершеннейшая дичь.

— Вырасту — обязательно женюсь на тебе!

Даже не успев договорить, получаю от нее уже уничтожающе-возмущенный взгляд и гневную вспышку:

— Правильно тебя отделали ребята! Уж больно ты наглый, полукровка!

Глава 21

Сатрапия Геллеспонтская Фригия, город Пергам, 21 мая 319 года до н. э

Солнечный диск только-только опустился за вершину горы, предвещая наступление вечерней прохлады. Это лучшее время дня, когда ночной сумрак еще не вступил в свои права, а дневная изнуряющая жара уже спала.

В атриуме дома, между бассейном из розового мрамора и увитой плетистыми розами беседкой, стоят пять «шезлонгов», на которых возлежат два брата моей «мамочки», ее сын от второго брака Фарнабаз, сама Барсина и я. Сегодня мой день рождения, и у нас в доме собралась вся семья. Вернее, вся семья по линии матери; по линии отца, по понятным причинам, родня отсутствует. Да и осталось их всего трое. Где-то в Македонии номинально правят царями «мои сводные дядя и брат» — Филипп III Арридей и Александр IV, да в Сардах прячется от настойчивых женихов «моя тетка» Клеопатра.

Они не приехали бы, даже если бы их пригласили, и дело совсем не в расстоянии и времени. Просто они не считают меня родней, и мой четырнадцатый день рождения для них совсем не праздник. Для них, так же как и для всей прочей македонской аристократии, я всего лишь персидский бастард, нелепая случайность, дань слабости и похоти Великого Александра.

Я ничуть не страдаю от их отсутствия, скорее наоборот, — даже тех гостей, что есть сейчас в доме, для меня многовато. К примеру, вот эти двое взрослых мужиков, что возлежат напротив, не вызывают у меня ни малейших симпатий, да и «мой сводный брат» тоже. Жизнь этих чужих людей мало интересовала меня до сего дня и вряд ли заинтересует в будущем, но Барсина настояла на их приглашении и устройстве из моего дня рождения большого семейного праздника.

На мой вопрос, почему раньше она не знакомила меня ни с братом, ни с дядьями, Барсина попыталась отмолчаться. Когда же я иронично заметил, что до этого мой день рождения не отмечали вовсе, а в этом году вдруг решили закатить пир на весь мир, она с укором посмотрела на меня, а затем ответила с нескрываемой горечью:

— Ты уже взрослый, Геракл, и я не хочу тебе лгать. Скажу честно, у нас с тобой назревают большие неприятности, и поддержка братьев очень и очень пригодится. У меня с братьями и с сыном Фарнабазом отношения непростые. Мягко говоря, мы в ссоре, и мириться ни у кого до сих пор не было желания. Я сама отдала сына старшему брату на воспитание, когда стала наложницей Александра. Другого выхода не было, и он его принял, видимо, рассчитывая на мою благодарность! Я же ничего не смогла сделать для них, и они все еще дуются на меня за прошлое. По их мнению, когда я жила в царском дворце, я совсем не вспоминала о семье и не оказывала им должного внимания и протекции! Эгоисты! А то, что мне самой приходилось тогда несладко, их вообще не волнует!

Ее разборки с сыном и братьями мне были совсем не интересны, а вот про назревающие неприятности захотелось узнать поподробнее, о чем я ее сразу же и спросил.

— О каких проблемах идет речь⁈ — Начал было я, но она меня тут же перебила.

— Не будем об этом сейчас!

И уже на ходу, бросив мне, что пока рано об этом говорить, она добавила с наигранной улыбкой.

— Твой день рождения — это хороший повод примириться с сыном и братьями.

И вот закончилась официальная часть грандиозного празднества, куда была приглашена уйма народу: большинство наших арендаторов, кое-кто из влиятельных людей города, конечно же, сын и братья Барсины. Ну и мой ближний круг: Эней, Патрокл, Экзарм и чуть ли не вся сотня моих новых бойцов-сотоварищей. Столы поставили в саду и не поскупились на еду и вино. Пир вышел на славу! Гости наелись, напились и, не уставая хвалить хозяев, приступили к развлекательной части празднества, то бишь к танцам и пляскам. В начавшейся веселой суете Барсина пригласила братьев и сына в атриум для приватного разговора, ради которого, собственно, этот праздник и затевался.

Там уже все было готово. Низенький столик, уставленный закусками, кувшин с вином и пять импровизированных шезлонгов, на которые мы тут же и улеглись. Слуга наполнил кубки вином, обильно разбавил водой и подал гостям. Последовало еще пара тостов за мое здоровье и благополучие, а потом наступила довольно тягостная тишина.

Невозмутимо отщипывая одну виноградину за другой, кидаю их в рот и исподволь поглядываю на наших гостей. Те потягивают из керамических чаш разбавленное водой вино и изредка бросают на Барсину недвусмысленные взгляды, мол не пора ли уже приступить к сути. Та же выглядит несколько растерянной и совсем не торопится начать.

Пауза затягивается, и старший из братьев, Шираз, решил прервать неловкую тишину.

— У тебя все хорошо, дорогая сестрица? — Его проницательный взгляд остановился на ее лице. — Мы твоя семья и ты можешь рассказать нам все! Мы всегда поддержим тебя, чтобы не случилось!

Учитывая многолетний разрыв, такая неожиданная родственная забота выглядит более чем странно, но Барсине сейчас не до мелочных претензий.

Стрельнув в сторону брата своими миндалевидными глазами, она вдруг выпалила резко и зло:

— Эта гадина, этот мерзавец хочет отобрать у меня поместье!

От неожиданности Шираз даже замотал головой:

— Подожди! Давай толком! Кто хочет отобрать у тебя твою собственность?

— Аристомен! — чуть ли не зарычала Барсина. — Его человек приезжал ко мне на прошлой неделе и вручил требование ареопага вернуть городу часть моей земли, коей я, по их мнению, владею незаконно!

Она обвела братьев возмущенным взглядом, требуя их поддержки, но те лишь обменялись недоуменными взглядами.

Тогда, недовольно фыркнув, Барсина продолжила:

— Естественно, я помчалась к нему разбираться! Бросила этому старикашке в лицо все, что я думаю о его грязных делишках, а он, мразь такая! — Ее рот перекосился от с трудом сдерживаемого гнева. — Он начал тыкать мне в лицо каким-то свитком и кричать, что земля у реки мне не принадлежит и что я владею ею не по праву!

Средний из сыновей Артабаза, Мирван, со стуком поставил свою чашу на столик.

— Это невозможно! Все поместье досталось тебе от отца по наследству, о чем он говорит⁈

— Вот именно! — нервно выкрикнула Барсина. — Он уверяет, что Артабаз завладел этой землей незаконно, и потому я должна вернуть ее полису добровольно, а если нет, то он подаст на меня в суд и все равно вернет эту землю городу…

— То бишь самому себе! — вместо нее закончил фразу Мирван. — До чего ж ушлый мерзавец!

После этого все молча посмотрели на старшего брата. Восток — дело тонкое! На все вопросы первое слово за старшим, тем более что именно Шираз представляет персидский клан в ареопаге Пергама и как никто разбирается в городских законах и подковерных интригах.

— Он что, реально может это сделать? — первым нарушил молчание младший из братьев, а я успел подумать о том, что земля у реки — это как раз та гора, где я добываю уголь, глину и гипсовый камень.

«Ай да председатель! — мысленно поражаюсь нахальству Аристомена. — Да это же черное рейдерство чистой воды! А мы-то, наивные, полагали, что все началось в девяностые!»

Поскольку старший не торопится с ответом, мою мысленную иронию прервал нетерпеливый выкрик Барсины:

— Ну что ты молчишь, Шираз⁈ Он может отобрать у меня мою землю или нет⁈

Тот, подумав еще пару секунд, обхватил правой ладонью свою завитую бороду.

— В 356 году, после неудачного мятежа, наш отец бежал в Македонию. — Он поднял взгляд на Барсину. — Ты хоть и маленькая была, но должна помнить эти времена.

Шираз задумчиво улыбнулся, и Барсина тут же прервала его:

— Я помню, и что?!. Как это связано?

— Царь Персии Артаксеркс III тогда сильно разгневался на него, — всё так же задумчиво продолжил старший брат, — и в гневе разослал по всем малоазиатским городам свой эдикт, в котором лишал нашего отца всех чинов и имущества. Эта земля как раз и была тогда в собственности нашего отца.

Шираз замолчал, и тут «мой сводный братец» нетерпеливо поправил его:

— Все знают, что потом царь простил его и всё вернул!

Барсина немедленно закивала, соглашаясь, а Шираз только покачал головой.

— Во-первых, не всё, а во-вторых, это уже другой документ, которого у нас нет. Если у Аристомена есть тот царский эдикт о лишении нашего отца всего имущества, он может пойти с ним в суд и потребовать от ареопага отобрать эту землю в пользу города.

Мне все это удивительно слушать, и в конце концов я не выдерживаю:

— Подождите! Мне одному что ли непонятно, как могут действовать эдикты уже давно не существующего царства⁈

Все трое «моих родственников» посмотрели на меня с таким изумлением, словно увидели говорящую собаку. До сего дня из-за прошлых обид они у нас в доме не бывали и дел со мной не имели. И если «мамочка» и прочие домочадцы уже малость попривыкли к моей манере речи и прочим странностям, то с остальными людьми я стараюсь разговаривать как можно реже. Сегодня я тоже по большой части молчал, а если и требовалось, то отвечал односложно. Возможно, братьям Барсины и Фарнабазу даже показалось, что их родственничек слегка туповат, но сейчас, когда я так неосторожно ослабил контроль, моя фраза резанула их по ушам. В это время четырнадцатилетний подросток так не разговаривает и подобными словами не оперирует.

Минуту изумленного затишья прервала Барсина:

— Мой мальчик прав! Какого черта вы притянули сюда какой-то эдикт Артаксеркса⁈ Может, еще законы Хаммурапи вспомним⁈

Вмешательство «мамочки» помогло, и Шираз тут же переключился на нее:

— Женщина, не говори о том, чего не понимаешь! — Он укоризненно уколол ее взглядом. — На сегодняшний день в державе Великого Александра действуют как законы Македонии, так и законы бывшего Персидского царства.

Он на миг замолчал, и я вновь не удержался от вопроса:

— Как такое возможно? Победители приняли законы побежденных⁈

Три пары мужских глаз тут же резанули меня молчаливым возмущением, и я подумал, что про победителей и побежденных, пожалуй, ввернул зря. Артабаз хоть и признал власть Македонского царя и служил ему верой и правдой, но его сыновья — плоть от плоти цвет персидской аристократии.

В полной мере наградив меня молчаливым осуждением, Шираз все-таки пояснил:

— После победы при Гавгамелах, когда вся бескрайняя Персидская держава попала под власть Александра, он внезапно столкнулся с непредвиденными трудностями. Те законы, что обеспечивали порядок в маленькой Македонии, никак не могли разрешить все неисчислимые противоречия огромного царства. Что ему было делать? Писать новые законы и устанавливать их на вновь завоеванной земле? На это потребовались бы годы, а Александр не хотел останавливаться. Он рвался к границам Ойкумены и решил эту проблему так же быстро, как и все прочие, — одним «гениальным» росчерком пера. Александр своим указом оставил в силе как старые законы Персидского царства, так и новые, македонские, дав право своим наместникам и местным властям решать, какими законами следует руководствоваться в каждом конкретном случае.

Тут Шираз криво усмехнулся:

— Так что в одном Аристомен прав: если ареопаг Пергама признает, что в этом случае применение эдикта Артаксеркса уместно, то он будет признан законным, а его исполнение — обязательным.

— И что, — тут же не утерпела Барсина, — ареопаг примет его сторону⁈

Горькая усмешка вновь скривила лицо старшего брата, а его взгляд, пройдясь по моему лицу, вернулся к сестре.

— К сожалению, да! После того как твой сынок лягнул в лицо Антигоновского наследника, мы в этом городе — отверженные. Все отвернулись от нас и боятся запятнать себя знакомством с нами. В деле против тебя, Барсина, Аристомен легко получит большинство в ареопаге. Тут ничего не поделаешь, скажи спасибо своему сыну!

Он глянул на меня, и его глаза вдруг наполнились добрым смехом.

— Хотя весь город до сих пор вспоминает тот случай и с большим удовольствием смеется над этим выскочкой Деметрием и его отцом. Пергамцы, как и все малоазиатские греки, любят этих заносчивых македонских пастухов еще меньше, чем мы, персы!

— Не любят, но все равно поддержат Аристомена! — зло процедила Барсина, а Шираз лишь развел руками.

— А что ты хочешь⁈ Все знают — Аристомен человек Антигона, никто не захочет с ним связываться. Особенно из-за нас!

Вижу, как сжались кулаки Барсины, и она обвела братьев жестким взглядом.

— Значит, вы не поможете⁈

Под прицелом ее требующих ответа глаз они молчат, стараясь не смотреть на сестру. Фарнабаз тоже молчит, он не самостоятелен и полностью зависит от Шираза.

Мне все понятно! В такой ситуации ждать от кого бы то ни было помощи не стоит; тут каждый сам за себя и, как говорится, своя рубашка ближе к телу. Вступишься за сестру — глядишь, и сам под замес попадешь!

Не найдя у братьев поддержки, «мамочка» как-то враз обмякла и обреченно опустила голову. Видно, что она сильно рассчитывала на их помощь, и особенно на старшего Шираза, ведь он не последний человек в совете Пергама.

Пергам — греческий полис на Малоазиатском побережье. Полис, то бишь город-государство, где власть представляет выборный совет «лучших» людей города. Де-юре этих людей избирает народ полиса, но де-факто эти выборы — такая же фикция, как и в нашем далеком двадцать первом веке. Все уже давно куплено, голоса прикормлены и поделены. На деле город Пергам — это классический образец олигархической республики, где в совет Тридцати шести, или ареопаг, входят только представители самых влиятельных и богатейших фамилий полиса. Наша фамилия — одна из них, но в свете разгрома Персидской державы, понятное дело, персидская партия ныне не на вершине. Нынче всю власть прибрал клан Тарсидов и их старейший представитель Аристомен, архонт и председатель ареопага Пергама. Он удачно подсуетился во время приезда Антигона: собрал ему приличную сумму, обещал провести набор в войско, и одноглазый сатрап Великой Фригии оставил его в городе своим наместником. После этого ссориться с Аристоменом стало еще опасней. Поспоришь с кланом Тарсидов, а окажешься вдруг врагом Антигона и всей Македонии.

Мне искренне жаль «мамочку», она выглядит по-настоящему подавленной, но главную беду я вижу в другом. Потеря этой части поместья грозит мне утратой львиной доли доходов, и это в то время, когда дело неуклонно движется к роковому рубежу.

Глядя на мрачно замолчавших гостей, начинаю лихорадочно искать выход из создавшейся ситуации.

«Эта сволочь Аристомен, — как бы ни мрачна была перспектива, не могу удержаться от иронии, — посягнул, можно сказать, на самое святое — на мои деньги!»

А это действительно на сегодняшний день почти самое главное. Ведь если я не сумею сохранить свои доходы, то не смогу содержать даже набранную мною сотню всадников, не говоря уж про большее. Через год начнется так называемая вторая война диадохов, и, если я хочу остаться в живых, мне надо быть к ней готовым. То бишь иметь под рукой реальную силу, на которую можно будет опереться в нужный момент!

В моих планах та сотня парней, что имеется у меня сейчас, — это костяк будущей конной армии, что мне еще предстоит набрать. Начать набор я рассчитывал здесь, в Пергаме, а сейчас выходит, что под угрозой не только мои деньги, но и возможность набора воинов. Ведь трудно представить, что, отобрав у меня половину поместья, Аристомен успокоится и позволит набирать людей на земле Пергама.

Произнеся еще раз имя Аристомена, я вдруг почувствовал, что кажущаяся неразрешимой задача имеет простое, но весьма действенное решение.

«А ведь точно, — чуть было не воскликнул это вслух, — проблема не глобальна, а очень и очень конкретна и упирается всего лишь в жадность и нечистоплотность одного человека. Как там говаривал вождь народов — любая проблема всегда имеет четкие имя и фамилию! Не будет Аристомена — не будет и головной боли!»

В этот момент я осознал, что думаю об убийстве человека и, к своему удивлению, не обнаружил в глубине своего сознания ни малейших угрызений совести или моральных противоречий.

«Интересно, — не могу оставить сей факт без внимания, — я всегда был таким испорченным или сей жестокий век меня так изменил?»

На всякий случай исподволь оглядываю своих собеседников — не у одного меня появилась эта крамольная мысль или все присутствующие поддались искушению? С одного взгляда выдать безоговорочный вердикт не возьмусь, но мне кажется, что ни моя «мамочка», ни два ее брата ни о чем таком в сей миг не подумали.

«Выходит, — саркастически хмыкаю про себя, — из нас четверых самый испорченный здесь я! Выходец из двадцать первого века, называющий это время жестоким и бесчеловечным! Парадокс! Или просто мы, люди будущего, намного циничней и лицемерней? Вечно хотим прикрыть свое гнилое нутро какой-нибудь красивой идейкой или высокой целью!»

Тут мне приходит в голову, что, собираясь вступить в борьбу за престол, я изначально планировал убить тысячи людей на поле боя, сражаясь с армиями других претендентов, и тогда у меня никаких моральных вопросов не возникало. Почему⁈

«Да черт его знает! — в сердцах восклицаю про себя. — Сейчас вот точно не время копаться в себе и искать ответы на подобные вопросы!»

Отбросив в сторону свои моральные потуги, я задаю крайне волнующий меня вопрос по существу:

— Скажи мне, дядя Шираз, кто станет архонтом города и председателем ареопага, если вдруг достопочтенный Аристомен тяжело заболеет или, того пуще, умрет?

После этого вопроса все вновь уставились на меня так, словно я уже убил бедолагу. Выдерживаю всеобщее недоумение и не отвожу взгляда, пока старший из сыновей Артабаза сверлит меня глазами.

Наконец, глубокомысленно помолчав, он все же ответил:

— Будут новые выборы, а до тех пор власть в городе будет принадлежать стратегу Никанору.

Быстро осмыслив ответ, спрашиваю его вновь:

— А есть ли у тебя, Шираз, сын Артабаза, шанс стать председателем высшего совета Пергама?

На это тот иронично скривил губы:

— В наши тяжелые времена греки выберут перса только лишь в том случае, если другие старейшины, Эвит и Никанор, добровольно снимут свои кандидатуры с выборов.

Глава 22

Сатрапия Геллеспонтская Фригия, город Пергам, конец июня 319 года до н. э

Пройдя через мясной ряд, выхожу к гончарным мастерским. Сразу за ними — несколько кузниц, и следом должна быть моя лавка. Уже отсюда вижу слоняющегося у прилавка Гуруша и прибавляю шагу.

Слышу, как позади также участились шаги Экзарма и Зенона. Со стороны кузниц полоснуло по лицу жаркой волной от раскаленного горна, а завидев меня, Гуруш тут же засеменил навстречу.

Склонившись к самому уху, он торопливо зашептал:

— Аристомен уже вернулся домой. — На вытянутом лице Гуруша появились капельки нервного пота. — Всё как обычно: поел, сейчас отчитывает прислугу во дворе, потом зайдет на женскую половину, потискает молоденькую рабыню, а затем…

Мой главный источник информации замолчал, но я уже и сам знаю, что будет дальше. Ведь почти месяц прошел с того дня, как Гуруш и выделенные ему пятеро ребят следят за Аристоменом, казначеем Эвитом и стратегом Никанором. Я хоть и был в своей прошлой жизни далек от секретной службы, но как работает наемный убийца, научен просмотром множества криминальных фильмов. Насколько правдиво там подавалась суть процесса, не знаю, и тем не менее во всех этих фильмах всякий уважающий себя киллер начинал подготовку к запланированному убийству со слежки. Она позволяла вычислить распорядок жертвы, выбрать место и время реализации.

На мой взгляд, такие действия выглядят вполне логичными, поэтому я тоже начал с того же. Почти месяц мои парни следили за этой троицей, и, хотя цель слежки была разной, во всех трех случаях я нашел то, чего искал. В случае с председателем я выбрал место и время акции, а в двух остальных нашел рычаги давления как на городского казначея Эвита, так и на стратега Никанора.

Сегодняшний день практически полностью посвящен заключительной сцене в трагедии под названием «Аристомен», точнее, даже не день, а ночь, или, еще точнее, поздний вечер. Тотальная слежка за ним выявила несколько мест, где легко и без свидетелей он мог бы получить удар ножом в сердце. Улочки в городе кривые и узкие, а ходит господин председатель одним и тем же маршрутом и в сопровождении лишь одного преданного ему вольноотпущенника. Телохранитель этот — мужик крепкий, но все же отправить их обоих на тот свет тихо и без шума можно было уже давно. Вот только убийство, даже самый глухой висяк, уже само по себе скандал на весь город. Оно поднимет страшный кипиш без гарантированно прогнозируемого исхода, а мне бы этого очень не хотелось. Для меня было бы идеальным, если бы все в этом городе посчитали, что старик умер естественной смертью или, на худой конец, не криминальной.

И вот после того как мы начали следить за его домом и ночью, выяснилась одна его любопытная привычка. Потешив свое дряхлое тело в руках юной рабыни, старик Аристомен любил выходить во внутренний дворик, где отмокал в теплой воде нагретого за день бассейна. Лежал, смотрел на звездное небо и думал о чем-то своем, «злодейском». На вскидку, это продолжалось минут пятнадцать, затем приходил его телохранитель с простыней, закутывал в нее тщедушное тело старика и уносил его в опочивальню. Именно эти пятнадцать минут я и выбрал для исполнения своего «темного» замысла.

Наметив место и время, я составил детальный план действий. Оставалось лишь выбрать исполнителя, а лучше двух, во избежание нелепых случайностей. Тут у меня возникли трудности. Не с тем, что я не знал, кого выбрать, а с тем, что посвящение в свои планы других людей грозило немалым риском.

В этом веке, также как и в далеком будущем, то, что я затеял, квалифицируется как преднамеренное убийство, осуществленное группой лиц по предварительному сговору, и влечет за собой очень суровое наказание. В этом времени — даже еще более суровое, чем в будущем. Если поймают и докажут вину, то казнь однозначно, а казнить здесь, как я уже имел «удовольствие» видеть, любят с особым изыском и в назидание остальным, то бишь мучительно и кроваво.

Поэтому я долго не мог ни на ком остановить свой выбор. Первым, о ком я подумал, был, конечно же, Эней. Он не болтлив и предан мне, что доказал уже не раз, но вот беда — грек щепетилен в вопросах чести, и тайное убийство ляжет на его совесть тяжким грузом. Грузить его мне не хотелось, потому как, всякий знает, груз рано или поздно сбрасывают и… В общем, Эней отпал сам собой, а следующей кандидатурой, способной провести подобную акцию в моем списке, шел Экзарм. Массагет нравственными болезнями не страдал, от слова совсем; ему все равно, кого и как убивать, — в лицо, в спину, один на один или все на одного. Однако с ним я испытывал трудности совсем иного порядка, и главная из них — это доверие! А не захочет ли он меня сдать⁈ Все-таки я знаю его не так давно, а верность, вообще, не самая сильная черта массагетского народа. Они, вон, вождя сопротивления всей Бактрии Спитамена убили и выдали Александру, а ведь клялись сражаться вместе с ним против македонцев.

Я тянул с решением до самого последнего момента, пока не осознал одну простую вещь.

«Чего я, собственно, мучаюсь? Ведь все равно кроме Энея и Экзарма поручить такое дело некому. Раз ломать совесть грека не хочется, то остается только один вариант — Экзарм!»

Конечно, у меня есть еще целая сотня бравых пацанов, и половина из них уже сейчас готова убить за меня любого, но это покамест на словах, а на деле ребятки мои еще никого и никогда не убивали. А такое дело, как известно, требует, кроме отмороженной напрочь башки, еще и твердую, опытную руку.

Остановившись на Экзарме и помня урок с вольной грамотой, я не стал изгаляться в красноречии и объяснять ему причины, мол, почему и зачем мне надо это сделать, а просто сказал ему:

— Есть человек, который мне сильно мешает. Его надо убить! Поможешь⁈

Массагет порадовал меня своим хладнокровием и спокойствием. Жестко посмотрев мне в глаза, он произнес уверенно и без затей:

— Помогу, отчего ж не помочь! Скажешь кого⁈

Кивнув, я ответил, не отводя глаз:

— Конечно, скажу, но не сейчас!

Когда с местом и временем окончательно определились, то в помощь массагету я выбрал Зенона. Почему его? Да потому, что этот парень молчалив, словно немой, коренаст и крепок, подобно медведю, и верит в меня, как в настоящего сына божьего.

Сегодня утром, после занятий, я остановил его и скорее приказал, чем попросил:

— Этой ночью мне понадобится твоя помощь.

Зенон лишь чуть склонил голову, мол, приказывай, я готов. Тогда я показал взглядом на массагета и добавил:

— Поможешь Экзарму избавиться от мусора!

По глазам парня я увидел, что тот понял меня правильно. На миг на его лице промелькнуло что-то вроде неуверенности, и я успел подумать, что в целях конспирации было бы лучше ограничиться только Экзармом и самому подстраховать его.

Подумал и тут же прогнал эту мысль.

«Если я хочу добиться поставленной цели, то мне просто необходимо хоть кому-то доверять! — Это простое осознание пронзило меня четким пониманием. — Одному мне такую ношу не осилить! А раз так, то пробы на доверие лучше начать раньше, чем позже!»

Как бы там ни было, и Экзарм, и Зенон сейчас здесь и готовы выполнить мой приказ, хоть пока и не совсем четко представляют, чего я от них потребую.

«Ничего, расскажу по дороге!» — Решив про себя, киваю им следовать за мной.

От рынка пробираемся к юго-западной границе города; там находится дом Аристомена. Это большой дом с атриумом, бассейном и садом. Такие размеры в центре Пергама невозможны, там все скучено, дом на доме стоит, поэтому богачи и перебираются на окраины, где можно ни в чем себе не отказывать.

Роскошный дом председателя окружен высоким забором из необработанных камней, а сразу за его землей начинается резкий подъем в горы. Это обстоятельство сильно облегчило нам слежку за домом. Оттуда, с нашего наблюдательного пункта, весь двор и сад как на ладони.

Расположившись за раскидистым кустом акации, я взял под наблюдение атриум с бассейном и приготовился ждать. Экзарм и Зенон расположились рядом и затихли.

Как только в общем движении возникла пауза, в моей голове тотчас же зароились сомнения и непрошеные мысли.

«И вот скажи мне, — мгновенно заговорил во мне тот гуманист, каким я когда-то был, — как ты дошел до жизни такой⁈ Приличный, законопослушный, образованный, а собираешься убить человека, как простой уголовник! Куда подевались твои принципы⁈ Убить человека ради денег! Это же пошло!»

Если честно, то подобные мысли не дают мне покоя с того самого дня, как я решил, что убийство Аристомена — единственно реальный выход из создавшейся ситуации. Правда, тут мое второе «я» немного грешит против истины. Деньги, конечно, важны, они мне не за красивые глаза достались, но дело не только в них. Деньги и землю можно было бы и отдать; не на угле и кирпичах, так на чем-нибудь другом заработаю. Я в этом уверен!

Тут дело в другом: как я уже говорил, приближается роковой рубеж, когда своим вмешательством я могу изменить ход истории, но для этого мне нужен, пусть и небольшой, но рычаг. Рычаг в виде хорошо тренированного, высокомобильного конного отряда численностью хотя бы пятьсот сабель. Та сотня пацанов, что тренируется у меня в поместье, по моей задумке, — это костяк будущего войска, а еще полтысячи всадников будут нужны мне уже на следующий год. Как я смогу их набрать в городе, где власть настроена ко мне крайне враждебно? Те люди, что хотят отобрать у меня землю, никогда не позволят мне нанимать воинов в Пергаме, да еще против Антигона! Вот вторая и, пожалуй, главная проблема, толкнувшая меня на принятие сегодняшнего решения.

«Необходимо сменить власть в городе! Как сделать это быстро и без крови⁈ — задался я тогда вопросом, и ответ пришел сам собой. — Совсем без крови не получится! Это не сказка! Местная демократия — всего лишь фиговый листок для прикрытия, а на деле никто власть без боя не отдаст!»

Пока я думал над этой задачей, а мои парни вместе с Гурушем следили за высшей чиновничьей троицей города, я подолгу беседовал со старшим братом «мамочки», вызнавая все тонкости внутренней городской политики.

Со слов Шираза получалось, что в Пергаме всем рулят четыре фамильных клана. Первый — Тарсиды со своим старейшим представителем Аристоменом. Он является архонтом (выборным главой города) и председателем ареопага (совета Тридцати шести «лучших» людей города — высшего законодательного органа). Второй — Полиоркеты, во главе со стратегом Никанором. Третий — Бурсиды, и их глава, казначей Эвит. Последняя фамилия из списка — это потомки Фарнакида со старейшиной Ширазом.

Эти четыре клана представляли большинство в ареопаге — порядка двадцати четырех мест из тридцати шести. Остальные двенадцать мест делили прочие богатеи города, но так как они были не организованы для единого отпора, то им приходилось принимать те решения, что спускали им правящие кланы. Если, конечно, те могли договориться между собой, а вот ежели нет, то в этом случае голоса независимых сразу же прибавляли в весе и в цене.

На сегодняшний день три клана: Тарсиды, Полиоркеты и Бурсиды — держались вместе и во всем потакали нынешнему архонту Аристомену. Так сказать, шли в фарватере политики, представляемой Аристоменом и звучавшей до банальности просто: «Держаться за Антигона». Со дня приезда того в город Аристомен так ловко подлизался к всемогущему сатрапу, что стал его верной рукой в Пергаме. Это, в свою очередь, означало, что пока сатрапом в Малой Азии стоит Антигон, сбросить Аристомена с поста архонта и председателя ареопага легальным путем невозможно.

Это понимали все члены совета Тридцати шести и потому благоразумно предпочли не высовываться и проявить лояльность. Так что завтрашнее рассмотрение иска Аристомена к Барсине смотрелось простой фикцией со стопроцентным проигрышем «мамочки». Вступать в конфликт с председателем из-за чужого имущества никто не захочет, особенно осознавая бесполезность и небезопасность подобного шага.

«Чтобы изменить такой политический расклад, — пришел я к однозначному выводу, — нужно в первую очередь нарушить противоестественное единство трех кланов. Не может быть, чтобы между ними не было противоречий! В банке с пауками такого не бывает, надо только эти противоречия найти!»

И вот месяц слежки принес свои результаты. Моим парням удалось кое-что нарыть и на Эвита, и на Никанора, но сначала надо было выбить из-под этой троицы краеугольный, сдерживающий камень — Аристомена. Именно он цементировал союз трех господствующих кланов, поскольку стоящая за ним мощная фигура Антигона наполняла его уж слишком большой силой. Без устранения нынешнего председателя расшатать и поменять власть в городе не представлялось возможным.

Свет полной луны освещает двор дома не хуже яркого фонаря, и из своего укрытия я отлично вижу вышедшего из дома Аристомена. Вот он скинул гиматий на руки стоящему за спиной раба и медленно, держась за поручень, сошел в воду бассейна. Оттуда он махнул рабу, мол, свободен. В эти минуты старик любил полное одиночество.

Темная фигура раба скрылась в доме, и я подаю знак Экзарму и Зенону. Их головы тут же склоняются ко мне вплотную.

— Сейчас проберетесь в дом и аккуратно подержите старика под водой, пока он не захлебнется, — говорю шепотом, показывая на лежащего в воде Аристомена. — Еще раз повторяю: крайне важно, чтобы все прошло тихо, без криков и шума и, по возможности, без синяков на теле!

Внимательно прохожусь взглядом по их лицам.

— Вам все понятно⁈

Получаю от обоих молчаливые кивки и, удовлетворившись этим, даю команду:

— Тогда пошли! Времени в обрез!

Оба почти бесшумно скользнули в темноту зарослей, а я вцепился взглядом в освещенный луной забор. Через несколько мгновений вижу, как две неотличимые друг от друга темные фигуры отделились от темноты, и одна из них присела на корточки, прислонившись спиной к каменной кладке.

«Так, это Зенон!» — определяю я его по порядку действий.

Преодоление препятствия отрабатывалось не раз, и я особо упирал на то, что более тяжелого Экзарма требовалось закинуть наверх первым, дабы он смог втащить туда Зенона. Выдержать вес массагета как подножка парень мог без труда, а вот втащить его тяжелую тушу наверх вряд ли.

Две темные фигуры проделали упражнение четко, как на тренировке. Нога Экзарма наступила на подставленные ладони Зенона, и тот резким толчком подбросил товарища, помогая дотянуться до верхушки забора. Еще мгновение — и я вижу массагета уже наверху. Перевалившись через забор, он протягивает руку и затаскивает парня к себе наверх. Оттуда они мягко и бесшумно соскальзывают на другую сторону, в сад, и снова появляются в зоне моей видимости, только выходя в круг света перед бассейном.

Осторожно ступая босыми ногами по мраморным плитам, они подкрадываются к ничего не подозревающему Аристомену. Тот, прикрыв глаза, нежится в бассейне, и то ли слух, то ли звериное чутье в последний момент ему вдруг подсказывают — что-то не так!

В свете луны мне хорошо видно, как вскидывается вверх его бледное лицо, но поздно! Могучие руки Экзарма уже надавили ему на голову, топя и не давая вырваться на поверхность. Тело Аристомена отчаянно забилось в руках массагета, но Зенон тут же спрыгнул в воду, блокируя ему ноги и не давая барахтаньем поднять шум.

Старик продержался под водой недолго, но все равно эта минута показалась мне вечностью. Наконец, мои посланники смерти отпустили утопленника, и Зенон вылез из воды. Оглядевшись по сторонам, они также бесшумно, как и пришли, исчезли в темноте садовых деревьев, а на поверхность бассейна всплыл труп Аристомена.

То, что он мертв, мне видно уже по тому, как плавает тело. Оно медленно кружится в воде, лицом вниз и раскинув руки в разные стороны. Живые так себя не ведут, особенно когда в их легких совсем нет воздуха.

Не покидаю свой наблюдательный пункт и для верности жду еще несколько минут, пока к бассейну не выходит телохранитель. Завидев лежащего в воде господина, тот с криком кидается к нему и пытается вытащить его на сушу. Ему это плохо удается, но на крик сбегаются другие рабы и домочадцы. Плавающее тело, наконец, выволакивают на плиты двора и пытаются как-то реанимировать, но уже через мгновение застывают над ним скорбно-остолбеневшими фигурами.

Вот теперь у меня уже нет никаких сомнений: Аристомен мертв, и пришла пора приступать к следующей фазе задуманного плана.

Глава 23

Сатрапия Геллеспонтская Фригия, город Пергам, середина июля 319 года до н. э

Звуки наших шагов гулко отдаются под сводами здания ареопага. За спиной остались три ряда дорических колонн, а впереди — высокая арка, ведущая непосредственно в зал совета.

Впереди меня переваливается с ноги на ногу грузная фигура Шираза, и, несмотря на его возраст и вес, я едва поспеваю за ним. Позади — «дядя» Мирван, «мой сводный брат» Фарнабаз и еще какой-то родственник, я не разобрал кто. Все они составляют верхушку клана Фарнакидов, входящую в Совет Тридцати шести, или ареопаг Пергама. Меня взяли в качестве помощника и писца для почтенного Шираза; такое дозволялось правилами ареопага.

Сегодня важный день в жизни города — выборы нового архонта и председателя Совета. Вместе с ним, согласно традиции, избираются и новое исполнительное правительство города. Оно, кроме главы-архонта, состоит всего из двух членов: стратега (военного министра) и казначея, то бишь министра финансов и главы налогового ведомства.

Заходим в поднимающийся амфитеатром зал и проходим на свои места. Я вижу, что мы — последние. Все фракции сего почтенного собрания уже на местах, и разделение на кланы видно четко по секторам. На вскидку наибольшее количество депутатов у экс-стратега Никанора.

Пересчитываю глазами его сторонников и нахожу ровно девять депутатов. Веду взглядом дальше. У Ономарха, племянника покойного Аристомена, — семь. Рядом с Эвитом плотной группой сидят шестеро, а дальше более вольготно расположились независимые. Их — девять. Всего вместе с нами получается тридцать шесть. Эта цифра считается священной и не меняется уже почти целое столетие.

«У нас меньше всех! — подтверждаю про себя то, что я и так знал. — Всего пять депутатов! У Полиоркетов самое большое число сторонников, и это неудивительно: шансы на победу у Никанора, как считает большинство, наиболее предпочтительные».

Почему? Да потому что за поддержку на прошлых выборах покойный Аристомен обещал Никанору, что тот станет следующим председателем. Договорничек! Значит, клан Тарсидов проголосует за Никанора, а за это их нынешний глава Ономарх получит должность стратега. Ну а Эвит? Тот тоже проголосует за Никанора, тогда ему оставят его прежнюю казначейскую должность. Таков расклад, и ни для кого он не секрет, так же как и то, что нам, то есть клану Фарнакидов, не хватит сил этому помешать, даже если с нами проголосуют все независимые.

Так думает Никанор, так думает Ономарх, племянник покойного Аристомена, занявший место дяди в совете, и так думают депутаты из их кланов, потому как считают, что Эвит и его люди отдадут им свои голоса. Их уверенность непоколебима, поскольку мало кто знает о нашей вчерашней встрече с казначеем Эвитом и о всех тех переговорах, что мы с Мемноном и Ширазом провели за последний месяц.

Да, мы провели, можно сказать, титаническую работу, результат которой пока еще невозможно оценить в полной мере. Сегодня мы увидим, насколько плодотворны были наши труды вообще, и, самое главное, насколько результативной была наша вчерашняя встреча с казначеем Эвитом.

Мы приехали в его поместье уже во второй половине дня. Я, Шираз и Мемнон. Я, потому что являюсь негласным идейным вдохновителем и творческим мотором всего предприятия. Шираз — его официальное лицо, без него с нами никто даже разговаривать не будет. Ну а Мемнон у нас за секретаря и бухгалтера одновременно, без четкой финансовой базы, какие переговоры!

Нас не ждали, но и увиливать от встречи казначей не стал. Встретивший нас у ворот слуга почтительно провел в приемную залу, где и оставил на попечение двух дворовых рабынь. Те устроили нас на расставленных «шезлонгах» и предложили взрослым разбавленного вина, а мне сладкой воды с медом.

В лучших традициях здешних понятий, Эвит заставил нас изрядно потомиться в ожидании. Мы уже осушили свои бокалы, прежде чем он вошел в зал. Закутанный в парадный гиматий, он вежливым полупоклоном поприветствовал Шираза и прошелся взглядом по моему лицу и Мемнону, как по пустому месту.

Шираз ответил хозяину должным приветствием, ну а мы, как «пустое место», просто промолчали.

Примостившись на лежаке напротив Шираза, Эвит принял от рабыни чашу с вином, но, прежде чем отпить, вопросительно взглянул на гостя.

— Итак, почтеннейший Шираз, что привело тебя ко мне?

Изобразив радушную улыбку, тот в знак полной искренности прижал обе ладони к сердцу.

— Ты не поверишь, Эвит, но я здесь, в твоем доме, лишь для того, чтобы уберечь тебя от грозящей опасности.

Эти слова ничуть не напугали хозяина, но он все же удивленно развел руками.

— О чем ты говоришь, Шираз? Какая опасность может грозить мне в стенах родного города⁈

Вместо ответа Шираз молча уставился на хозяина дома проницательным взглядом, мол, я всё понимаю, можешь ничего не говорить.

«Неплохо! — мысленно оценил я тогда умение своего родственника вести беседу. — Эта многозначительная пауза должна заставить Эвита засомневаться и занервничать!»

Промолчав даже больше, чем требовалось, Шираз наконец словно бы нехотя произнес:

— Я говорю о тех вещах, что очень сильно компрометируют тебя, Эвит. Например, о фибуле с рубином, что ныне красуется на гетере Алтеи, о золотом кольце с изумрудом, коим недавно хвасталась твоя жена, и о том новом доме, что недавно купил твой племянник Комий.

Лицо хозяина слегка омрачилось, но выдержку он не потерял.

— Не понимаю, как то, о чём ты говоришь, может мне навредить или, того хуже, угрожать⁈ Мало ли грязных сплетен ходит по городу! Я занятой человек, и у меня нет времени выслушивать всякую ерунду! Что там купил племянник или какая-то Алтея — меня не касается. Это их личные дела, как и любого гражданина Пергама.

Пока все шло точно по моему сценарию, словно бы Эвит тоже его читал и запомнил так же хорошо, как и Шираз. Мы пришли в дом казначея, дабы припугнуть его тем беззастенчивым казнокрадством, что он позволил себе в последнее время. Мои шпионы проследили все эти покупки, а связать траты на них с поступающими в городскую казну деньгами оказалось совсем нетрудно. Деньги собирались со всех горожан как дополнительный налог на оборону, но все знали, что они шли на наем и вооружение тех двух тысяч воинов, что безвременно почивший председатель обещал послать в войско Антигона. Их воинский лагерь стоял совсем недалеко от нашего поместья, и, едва я получил донесение о тратах господина казначея, то первым делом сравнил вооружение, что имелось в лагере, с тем, что красовалось в тех отчетах, кои смог предоставить мне Шираз. Разница впечатлила, и тогда я довольно усмехнулся.

«Ну что, господин казначей, вот вы и приплыли!»

А в тот вечер, в доме Эвита, роль обвинителя мы предоставили Ширазу, и тот, надо сказать, делал это не без удовольствия.

— Конечно, многоуважаемый Эвит, — продолжил он не торопясь, явно наслаждаясь моментом, — расходы гражданина Пергама — это всегда личное дело гражданина, за исключением тех случаев, когда тот путает государственные деньги со своими личными.

Казначей тут же разразился наигранным возмущением.

— На что это ты намекаешь, уважаемый Шираз? — Он прошелся по нам грядным взглядом, на что Шираз ответил невозмутимой улыбкой.

— Ну что ты, уважаемый Эвит, никаких намеков! Я только хочу, чтобы ты взглянул вот на этот документ. — Он развернул свиток, но вместо того, чтобы передать его хозяину дома, начал читать:

— Из казны города Пергама на вооружение трехсот гоплитов выделено семь с половиной талантов золота, или четыреста пятьдесят мин серебра, или одиннадцать тысяч двести пятьдесят коринфских тетрадрахм. — Он поднял голову и обвел всех взглядом, словно бы спрашивая, до всех ли дошла значимость названной суммы. Выдержав непродолжительную паузу, он продолжил тем же монотонным голосом:

— На вооружение одной тысячи семисот фалангитов город выдал восемнадцать талантов золотом или…

Не выдержав, Эвит оборвал гостя.

— Ну хватит! Я и сам знаю, сколько и на что дал город! Зачем ты мне все это перечисляешь⁈

Всё также невозмутимо Шираз поднял на него взгляд.

— А ты не догадываешься⁈ — в его голосе прорезались угрожающие нотки. — Пояснить⁈

— Да уж поясни, поясни! — Эвит вскочил с кушетки и нервно заходил из стороны в сторону. — А то ведь в твоих словах мне слышится какой-то скрытый смысл! Неужто ты угрожаешь мне, Шираз⁈ В моем собственном доме⁈

— Да упаси меня боги! — Шираз склонил голову в сторону домашнего алтаря. — Какие угрозы! Я лишь говорю о том, что если какой-нибудь гражданин Пергама захочет поехать в военный лагерь, то к своему удивлению вместо трехсот гоплитов он обнаружит там всего сотню. Представляешь⁈

Теперь голос Шираза наполнился откровенной язвительностью.

— Какая простая и незамысловатая схема! Вооружение фалангита обходится в шестьдесят драхм, а гоплита — в сто пятьдесят. Давайте-ка посчитаем! Если вооружение двухсот гоплитов заменить на вооружение такого же количества фалангитов, то можно положить в карман аж восемнадцать тысяч драхм серебром или целых три таланта золотом, а это ведь почти восьмая часть всех средств, что собрал город на войско для Антигона! — Он вдруг резко вцепился жестким взглядом в глаза казначея. — Не находишь, что это многовато даже для тебя, Эвит⁈

Выдержав взгляд гостя, Эвит вдруг растянул рот в нагловатой усмешке.

— И что⁈ — Он с показным спокойствием плюхнулся обратно на свой лежак. — Предположим, в твоих словах, Шираз, не все ложь! Ну и что⁈ Что ты сделаешь⁈ Твои обвинения еще надо доказать, а совет не одобрит расследование против меня. Сейчас Никанору слишком нужен мой голос в ареопаге!

На этот выпад Шираз ничего не ответил, а на его лице появилось выражение легкой растерянности.

Уверенность казначея в своей безнаказанности смутила его настолько, что он несколько потерялся. Мы рассчитывали, что страх разоблачения напугает Эвита, и весь наш дальнейший разговор строился именно на этом. Теперь же, когда главный козырь оказался битым, Шираз не мог отыскать ничего, что можно было бы противопоставить наглой самонадеянности хозяина дома.

Заметив это, Эвит еще больше разошелся.

— Мне даже жаль тебя, Шираз! Сколько усилий ты потратил, чтобы раскопать эту грязь на меня, и все напрасно! Никто в Совете не поддержит тебя, и все твои обвинения рассыпятся как прах, а я запомню…!

Упиваясь замешательством гостя, он растянул рот в зловещей самодовольной ухмылке, и я понял, что нашему обвинителю срочно требуется поддержка.

Долго не думая, я выдал то, что интуитивно пришло мне на ум в тот момент.

— Ты прав, Эвит! Сегодня ты недосягаем, это правда, но умный человек всегда думает на ход вперед. Ты подумал, что будет завтра, когда выборы закончатся⁈

Взгляды всех присутствующих в зале тут же устремились на меня. Эвит — с какой-то пренебрежительной миной, мол, неужто этот малец уже научился разговаривать, а Мемнон и Шираз — почти с надеждой, что я смогу вытянуть это, как им уже начало казаться, безнадежно проваленное дело.

Не тушуясь от столь пристального внимания, я продолжил свою мысль.

— Председателем ареопага станет Никанор, стратегом — Ономарх, а казначеем останешься ты, уважаемый Эвит⁈ — Дождавшись самодовольного кивка от хозяина дома, добавляю капельку дегтя в бочку меда. — А еще останется наше обвинение, пусть и не поддержанное ареопагом!

Когда я произнес эту мысль вслух, то уже сказанное Ширазом приобрело новый смысл, и Эвит его мгновенно осознал. Я это понял по его враз помрачневшему лицу и тут же добавил ему яда сомнений.

— Думаешь, твои нынешние друзья не дадут ему вторую жизнь⁈ Не придет им в голову, что таким образом они смогут легко избавиться от тебя? А что⁈ После выборов ты лично им будешь уже не нужен, а вот твой пост всегда в цене! Подумай! Разве Никанор упустит такой прекрасный повод не просто убрать конкурента с поста казначея, но и, осудив, отобрать у тебя все имущество! Нет, не упустит, и Ономарх его поддержит, потому как один жаден до неприличия, а второму в наследство от дяди остались лишь долги.

Тогда я сразу увидел, что мои слова попали в цель! Эвит не доверял своим временным союзникам и ждал от них подвоха в любой момент. По его лицу пробежала тень, словно он действительно представил себе всю картину в лицах, и его рот, скривившись, непроизвольно прошептал:

— Твари!

Прочувствовав момент, тут же подключился и Шираз.

— Только в критических ситуациях можно узнать, кто твой друг, а кто…! — Он многозначительно усмехнулся. — И потому повторю, мы тебе не враги, Эвит!

Совладав с эмоциями, казначей зыркнул на нас затравлено-непонимающим взглядом.

— Так чего же вы хотите⁈

Своим вопросом он выдал свой страх, и к Ширазу вновь вернулась уверенность.

— Проголосуй за меня на завтрашнем заседании ареопага.

Дело из плоскости эмоций перешло в плоскость торговли, что сразу же успокоило хозяина дома. Он даже расслабленно вытянулся на лежаке — в мутных водах закулисной торговли он чувствовал себя как рыба в воде.

— Какой мне прок от этого⁈ — Эвит выдал самую суть проблемы. — Тебе все равно не выиграть, а я лишь окончательно рассорюсь с Никанором и Ономархом. Зачем мне это⁈

Это была почти победа, осталось лишь дожать казначея, что Шираз тут же и сделал.

— Ты ведь не один такой, уважаемый Эвит, к кому мы наведались за последнюю неделю. Полиоркеты и Тарсиды многим в Пергаме уже поперек горла! Так что, если твои люди проголосуют за меня, то большинство независимых сделают то же самое. — Он бросил на казначея жесткий взгляд. — А насчет того, зачем тебе это… Так тут сам подумай! После выборов Никанору и Ономарху ты будешь не нужен, а вот мне без твоей поддержки на посту председателя не удержаться, потому и про грехи твои вспоминать мне смысла не будет никакого. Вот и смекай, с кем тебе будет сподручнее городом управлять?

Это было уже предложение, и Эвит серьезно задумался. Его покрывшийся морщинами лоб говорил о том, что подсчет «за» и «против» в его голове идет нешуточный. Наконец, он поднял взгляд и задал вопрос.

— А что на это скажет Антигон?

Вместо ответа Шираз повернулся ко мне, словно бы переадресовывая сомнения казначея. Я понял это так: не только Эвиту, но и самому Ширазу интересно было бы узнать, а как отреагирует Антигон на смену власти в Пергаме.

Вслед за этими двумя Мемнон тоже уставился на меня вопросительно-заинтересованным взглядом, и тогда я произнес:

— Антигону очень скоро станет не до нас…

Все трое продолжили сверлить меня вопросительными взглядами, и я добавил:

— Через несколько месяцев умрет наместник Македонии и регент Антипатр, так что здесь такая карусель завертится, что…

— Откуда ты знаешь⁈ — оборвал меня на полуслове Эвит.

И тут я внезапно решил, что пришло время открыть миру «тайну» моего общения с тенью Великого Александра.

«Пусть слух об этом начнет расползаться по миру, — подумал я, — уже пора! Поддержка великого „отца“ мне будет сейчас на руку!»

Нахмурив брови, я постарался, чтобы мои слова прозвучали как можно жёстче:

— Это сказал мне мой отец! Его неуспокоившаяся душа! С самого дня смерти отец не оставляет меня и ведет по жизни своими советами.

Я даже чуть не ввернул про то, что «отец» выбрал меня своим наследником и готовит меня к Великому царствованию, но вовремя удержался.

«Об этом пока рано упоминать, — оборвал я чуть не слетевшее с языка слово, — иначе добрая тетушка Роксана да бабуля Олимпиада тут же или убийцу подошлют, или отравить попытаются!»

К моему удивлению, вопросов после этого не последовало. По слегка очумелым лицам всех троих я прочел, что они пока не знают, как реагировать на мои слова, но само общение с умершим сомнений у них не вызвало. Более того, это, казалось бы, самое нелепое объяснение только усилило смысл сказанного.

«А что ты хотел! — мысленно сыронизировал я тогда. — Эти люди верят в молнии Зевса и царство Аида, так почему бы им не верить в общение с мертвыми!»

На этом разговор тогда не закончился, но все остальное было уже попытками вытащить из меня детали общения с «отцом» и разбором мелочей нашего возможного договора. В главном же Эвит согласился, хотя так и не признал этого до самого конца встречи.

Поэтому сейчас, глядя на сидящих справа депутатов от клана Бурсидов и на их главу Эвита, я не могу со стопроцентной уверенностью сказать, как они проголосуют.

Перевожу взгляд на трибуну председателя. Она пуста, но собрание ведет старейший депутат ареопага Клеон. В белом гиматии, с длинной седой бородой и седыми взъерошенными прядями, он напоминает мне старика Хоттабыча из старого советского фильма.

Вот он поднял руку, и наполненный гулом голосов зал затих.

— Сегодня у нас только одно, но очень важное дело, — выбор архонта! — прохрипел седой старик и, оглядев зал, добавил: — Кандидатура на сей наиважнейший пост только одна — это достопочтенный Никанор.

Под ленивый шелест аплодисментов поднялся Никанор и поклонился почтенному собранию. Хлопки смолкли, и он уже собрался опуститься на свое место, как наступившую тишину нарушил выкрик Фарнабаза.

— Клан Фарнакидов отказывает в доверии Никанору и выдвигает на пост председателя достопочтенного Шираза, сына Артабаза! — громко, на весь зал, прокричал «мой сводный братец».

Все члены почтенного собрания разом повернулись в нашу сторону, и десятки глаз с любопытством уставились на нас. Интерес был нешуточный, ведь слова Фарнабаза, по сути, равнялись объявлению войны клану Полиоркетов, что в настоящих условиях, по мнению большинства, выглядело как самоубийство. Единственный, кто остался невозмутим, — это седой Хоттабыч на месте председателя. Прищурив подслеповатые глаза, он глянул в сторону Фарнабаза и объявил:

— На пост председателя ареопага выдвинута еще одна кандидатура — это достопочтимый Шираз, сын Артабаза. — Откашлявшись, он бухнул молоточком в медный гонг и объявил: — Первым голосуем за достопочтенного Никанора, сына Полиоркета. Кто «за», прошу поднять руки!

Тут же вскинулись руки всех сидящих вокруг Никанора, следом за ними проголосовали «за» и члены клана Тарсидов. В рядах независимых прошло какое-то движение, и из общего числа поднялась только одна рука.

В этот момент глаза всех проголосовавших «за» невольно устремились в сторону Эвита и его клана. В каждом из них читалось недоумение, перемешанное с возмущенным непониманием.

«Вы что делаете⁈ — казалось бы, безмолвно кричали они. — Одумайтесь!»

Побледневший Никанор замер как каменный истукан, а вот более молодой глава Тарсидов не выдержал.

— Ты хорошо подумал, Эвит⁈ — бросил он через весь зал казначею. — Мы не прощаем предательства!

Эвит демонстративно отвернулся, показывая, что не реагирует на угрозы, а вместо него вновь вскочил Фарнабаз.

— Достопочтимый Клеон, — с поклоном обратился он к седому Хоттабычу, — я протестую против неподобающего поведения достопочтенного Ономарха.

Это возымело действие, и исполняющий обязанности председателя сурово глянул на молодого главу Тарсидов из-под кустистых бровей.

— Членам ареопага не следует опускаться до угроз. Это неприемлемо! — Сделав выговор Ономарху, он торжественно и вслух пересчитал поднятые руки. — Одна, две…

— Семнадцать! — закончил он и тут же объявил голосование по другой кандидатуре: — Голосуем за достопочтенного Шираза, сына Артабаза. Кто «за», прошу поднять руки!

Все, кто умел считать до тридцати шести, уже прикинули, что семнадцать голосов недостаточно для победы Никанора, но еще не гарантирует победу Шираза. Ведь могут быть воздержавшиеся, поэтому все дружно закрутили головами, подсчитывая поднятые руки.

Я не стал исключением и тоже вскакиваю, чтобы лучше видеть. Первое, что я вижу, — это поднятая рука Эвита, и с облегчением выдыхаю.

«Уже кое-что!» — быстро перевожу взгляд в сторону независимых депутатов, понимая, что одного клана Эвита для победы недостаточно.

Вместе с кланом Бурсидов у нас только одиннадцать голосов, поэтому нам нужны почти все независимые депутаты.

Встречаюсь глазами с одним из них.

«Тевтам! — сразу же узнаю депутата. — Любитель игры в кости!»

Его долги мы выкупили у игорного дома, так что деваться ему некуда. И точно, словно подстегнутый моим взглядом, Тевтам поднимает правую руку.

Еще один депутат. С этим проще, он сам ненавидит Никанора и подгадить ему посчитал своим долгом. Мой взгляд идет от одного депутата к другому. Всех их мы посетили за последний месяц, и у каждого нашли слабое место. Кому подарили бесценного нисейского жеребца, кому — юную фракийскую невольницу, а кому и просто отсыпали серебра.

«От денег и подарков никто не отказался, но вот выполнят ли они обещание?» — прощупываю глазами каждого депутата по очереди, словно бы напоминая о взятых деньгах и обязательствах.

«Из девяти независимых, — быстро подсчитываю про себя, — один проголосовал за Никанора, значит, из оставшихся восьми нам нужны семеро!»

Мой взгляд останавливается на Клите, который отводит глаза и старательно прячет руки.

«Ах ты гнида! — крою его про себя. — Как деньги брать — руки у тебя на месте, а как голосовать, так ты на попятный!»

К счастью, кроме Клита никто отыграть назад не решился, и семеро из восьми подняли руки за Шираза. Это на один голос больше, чем у Никанора, а значит…

Голос седого Хоттабыча как раз и возвещает об этом:

— Восемнадцать голосов за достопочтенного Шираза и семнадцать за достопочтенного Никанора. Достопочтенный Клит не отдал свой голос никому из претендентов. — Он поднял голову и, обведя взглядом собрание, четко и громко произнес: — Большинством депутатов председателем ареопага Пергама избран достопочтенный Шираз!

Глава 24

Сатрапия Геллеспонтская Фригия, город Пергам, начало июня 318 года до н.э.

От поворота дороги, закрытого рощей раскидистых деревьев, показались носилки и группа всадников. Еще нельзя различить лиц, но я и так знаю: всадник в шлеме с пышным плюмажем, что едет впереди всей кавалькады, — это Эвмен, а опущенный балдахин носилок скрывает от палящего солнца мою «обожаемую мамочку».

Повернувшись к Энею, киваю на стоящие у кромки леса сотни:

— Прикажи строиться! Надо встретить гостей со всей торжественностью!

Развернув своего мерина, Эней пустил его сходу в галоп, и уже через пару мгновений до меня долетел надрывный звук трубы, призывающий к построению.

Глядя на ровняющиеся ряды всадников, я подумал о том, что прошедший год потрачен не зря, и мои сегодняшние возможности сильно отличаются от того, что было еще совсем недавно.

Эти большие изменения в политической и военной жизни коснулись не только меня и Пергама, но и всей македонской державы. Как я и предсказывал, в конце прошлого года бессменный наместник Македонии отошел в мир иной. Это событие уже само по себе могло привести к немалым потрясениям, но старик Антипатр еще и подлил масла в огонь, в своем завещании передав власть в Македонии не старшему сыну Кассандру, а своему старому другу и соратнику Полиперхону.

Кассандра, естественно, такое завещание не устроило, и он немедленно поднял мятеж. В этой расколовшей Элладу борьбе Полиперхона поддержали мать и вдова Великого Александра, а на сторону Кассандра встала Эвридика, жена второго легитимного царя, слабоумного Филиппа III Арридея.

Старика Антипатра еще не похоронили, а Олимпиада и Роксана с малолетним царственным сыном Александром IV уже вернулись из Эпира и примкнули к войску Полиперхона. На это их противники, Кассандр и Эвридика, ответили спешным набором фалангитов в свои отряды.

Этот поначалу чисто македонский конфликт немедленно перерос во вселенский, как только в эту свару вмешались еще два крупнейших диадоха гибнущей империи: сатрап Великой Фригии Антигон и сатрап Египта Птолемей. Оба встали на сторону Кассандра, и это в корне изменило всю конфигурацию фигур на доске, в одно мгновение сделав Полиперхона и Олимпиаду слабейшей из сторон.

В этой критической ситуации коалиция из двух царственных матрон и Полиперхона не нашла ничего лучшего, как обратиться за помощью к Эвмену. Властью регента малолетнего царя Александра II Полиперхон объявил об амнистии Эвмена, приговоренного к смерти прежним наместником Антипатром. Более того, он вновь наделил грека полномочиями командующего царскими войсками в Азии и указал всем сатрапам, сохранившим верность истинному царю, принять командование Эвмена.

Для грека этот указ стал неожиданным спасением. За прошедшие два года от него отвернулись почти все союзники. Ресурсы истощились, и денег на содержание войск не осталось совсем. Этим не преминул воспользоваться Антигон и стал, не стесняясь, перекупать его воинов и командиров.

Войско грека начало редеть, а оставшимся он уже не мог полностью доверять, опасаясь предательства. Опасения его оказались не напрасны! Так, в результате предательства командующего конницей Аполлонида, Эвмен потерпел поражение в генеральном сражении при Оркинии.

После этого ему оставалось лишь отступать. Он попытался было отойти в Армению для перегруппировки, но Антигон вновь предложил всем его воинам щедрое вознаграждение за измену, и отступающее войско начало таять прямо на глазах.

Пробиваться с боем в таких условиях было нереально, и Эвмен принял единственно возможное решение. Он распустил остатки своей армии, а сам с шестьюстами самых верных всадников укрылся в неприступной крепости Нора. После шести месяцев осады ему удалось хитростью вырваться из добровольного плена. Он получил свободу, но оказался без денег, без армии и без надежды!

И тут — такой подарок судьбы! Указ Полиперхона не только прощал ему прежние прегрешения, но и вновь возвращал в игру, уже в качестве командующего войском малолетнего царя Александра II. Ему указывалось срочно прибыть в Киинду, где хранились захваченные еще во времена Великого похода сокровища персидских царей. Из них ему выделялось целых пятьсот талантов золотом на наем войска. Охраняющим же царскую казну командирам аргираспидов (серебряных щитов) предписывалось оказать полное содействие Эвмену и подчиняться его приказам.

Как только до меня дошел слух об этих событиях, я немедленно написал Эвмену письмо, предлагая ему на пути в Киинду посетить Пергам. Больших надежд на то, что он согласится, я не питал, но неведомые нити судьбы оказались благосклонны ко мне, и где-то месяц назад от грека пришел ответ, в котором он извещал, что непременно заедет в Пергам и будет очень рад, если многоуважаемая Барсина и ее сын примут его.

Надо сказать, ответ грека обрадовал меня. Я по-прежнему рассчитывал на Эвмена, тем более что за прошедший год мне удалось серьезно подготовиться к такой встрече. Для этого все финансовые возможности не только моего предприятия, но и всего поместья были брошены на наем, экипировку и обучение пятисот пятидесяти всадников нового образца.

Посаженный мною в кресло председателя ареопага Шираз оказал мне максимальную поддержку в этом. Его помощь сыграла решающую роль, несмотря на почти открытое противодействие стратега Никанора и пассивное сопротивление казначея Эвита.

Они смогли заблокировать финансовое участие города в новом наборе, но помешать мне нанимать бойцов не смогли, как не смогли и запретить финикийским банкам кредитовать мое предприятие.

То, как я протащил Шираза на пост архонта и председателя ареопага, произвело на банкиров впечатление, и меня посчитали привлекательной целью для инвестиций. Моя родня, то бишь братья Барсины, тоже не осталась в стороне и решила вложиться в мое будущее. Все это принесло мне приличный дополнительный доход, хоть и под людоедские проценты.

Размер процентов хоть и пугал меня, но я принимал любые деньги, не думая о том, как их возвращать. Игра выходила на такой уровень, что будущая победа покрывала любые затраты, а поражение неизбежно вело к гибели! Тут либо грудь в крестах, либо голова в кустах! Так что думать о размере процента по ссуде было бы смешно.

И вот неделю назад Эвмен прибыл в Пергам. Город встретил его с почетом, но сдержанно. Все понимали: ситуация мутная, и лучше всего держать нейтралитет, ведь еще неизвестно, кто выйдет победителем из назревающей войны. Поэтому ни денег, ни воинов от города Эвмен не получил, хоть и приложил для этого немало стараний.

Немного расстроенный неудачей, он приехал вчера в наше поместье, где, в отличие от города, встретил самый радушный прием. Барсина была сама любезность, отвела дорогому гостю лучшие комнаты и угощала его самыми изысканными яствами. Я же, воспользовавшись моментом, пригласил его взглянуть на мою конницу. Грек принял приглашение, хотя, по его виду, я понял, что он считает мой отряд чем-то вроде детской забавы и согласился скорее из вежливости, чем всерьез заинтересовался.

В тот момент я не обиделся, а сказал себе: так даже лучше! Чем ниже ожидания, тем сильнее эффект от увиденного.

Мне нужно было поразить грека, потому как демонстрацией своего отряда я хотел не просто выпендриться, а преследовал одну конкретную цель — показать Эвмену, на что я способен. Показать и под этот шумок прощупать его на предмет поддержки моих притязаний на трон.

Смотр назначили на сегодня, и Барсина тоже изъявила желание посмотреть. Я не стал возражать.

«Пусть увидит, куда утекают ее денежки, может, ворчать перестанет!» — мысленно пошутил я тогда.

В тот же вечер решили, что Эвмен и «мамочка» приедут на следующий день, как соберутся, а я поеду пораньше, дабы все подготовить.

Поэтому еще не рассвело, а я был уже в седле на пути в долину реки Селинос, где на уже вытоптанных скотом пастбищах Эней и Экзарм тренировали набранных в этом году воинов. Там уже неделю готовились к смотру: начищали оружие, холили коней и оттачивали слаженность сотен и десятков.

Мой приезд в лагере восприняли с облегчением. Эта неделя подготовки превратилась для воинов в настоящий ад. Эней, Экзарм и Патрокл гоняли их с утра до ночи, изводя бесконечными тренировками и придирками, так что все были рады, что этот надрыв наконец-то закончится.

Сейчас, глядя на ползущие по пыльной дороге носилки Барсины, на блеск начищенных панцирей охраны Эвмена, я ловлю себя на мысли, что сегодняшний день может стать не просто очередным смотром моих сил, а чем-то большим.

Подумав, соглашаюсь с самим собой:

«Пожалуй, да. Оценку Эвмена моей конницы можно рассматривать как общую оценку тому, насколько эффективно я потратил отпущенные мне годы».

Обернувшись, окидываю взглядом строящиеся сотни и, удовлетворенно кивнув Энею, трогаю Софоса навстречу гостям. Караван из охраны Эвмена и носилок Барсины уже совсем близко. Несколько секунд парадного аллюра — и я уже вновь натягиваю узду.

Поприветствовав Эвмена, кланяюсь выглянувшей из-за занавесей «мамочке». Та благосклонно машет мне рукой, а ответивший на мое приветствие грек с интересом переводит взгляд на ровные ряды всадников за моей спиной.

— Так это и есть твоя гвардия? — Он поднял на меня свои карие, проницательные глаза, и теперь я ловлю в них заинтересованное удивление.

— Ну, давай показывай! — Эвмен ткнул пятками своего коня и поскакал вперед.

Трогаюсь за ним вслед и догоняю как раз перед строем. Вижу, что Эвмен с трудом сдерживается, чтобы не соскочить с коня и не броситься рассматривать высокие седла и стремена стоящих перед ним всадников.

— Что это? Для чего? — Он ткнул пальцем в сторону ближайшего воина, указывая на носок сапога, торчащий из широкого стремени.

Я не тороплюсь объяснять и говорю спокойно и негромко:

— Мы называем это стременами. А для чего… Это лучше увидеть, чем объяснять.

Эвмен соглашающе кивнул и подъехал ближе, рассматривая броню и вооружение всадника.

В отличие от прочих полководцев Александра Македонского, Эвмен не относился к коннице как к вспомогательной силе, а всегда уделял ей особое внимание. Во всех своих сражениях он делал на нее главную ставку, и она не раз приносила ему победу. Битва при Геллеспонте — блестящий пример его умелого применения конницы на поле боя. В сражении при Оркинии он не смог эффективно применить ее лишь по одной причине: командующий его кавалерией Аполлонид перешел на сторону врага.

Все это говорит мне о том, что Эвмен прекрасно разбирается в тонкостях вооружения всадника. Знает как преимущества, так и недостатки конницы и умеет правильно использовать ее в бою.

Вижу, как он молча едет вдоль строя, рассматривая моих всадников, и читаю на его лице не только искренний интерес, но и с трудом сдерживаемые вопросы. Проявлять излишнее любопытство и спрашивать у пятнадцатилетнего парня ему не позволяет статус. Он — опытный полководец, командующий армией царя, а кто я?

Так старательно скрываемый интерес Эвмена понятен: ведь вооружение моих конных стрелков сильно отличается от вооружения его охраны, да и всей греко-македонской конницы.

Обернувшись, окидываю взглядом телохранителей грека.

Броня и оружие — в полном соответствии с традициями гетайров (тяжеловооруженной конницы) Великого Александра. На голове каждого из них — беотийский шлем из кованой бронзы. Грудь и спину защищает рельефный бронзовый панцирь с выдавленным рисунком мышц груди и пресса. Застегивающиеся спереди наплечники панциря довольно узкие и полностью не закрывают плечи и верхнюю часть рук. Защитные кожаные ремни-птеруги спускаются на бедрах, как разрезанная на десятки полос юбка. Нижняя часть ног до колен прикрыта поножами, а наручи защищают руки до локтя. Короткий меч, больше подходящий пехотинцу для боя в плотном строю, чем всаднику. Большой круглый щит, на мой взгляд, слишком большой и неудобный. И, наконец, основное оружие атаки — длинное копье-сариса.

Всё это вооружение очень дорогое, потому тяжелая конница в македонской армии состоит либо из аристократии, способной потянуть такие расходы, либо из наемников, коих полководец вооружает за свой счет. Вся остальная кавалерия — это по большей части племенная наемная конница, вооруженная кто во что горазд и используемая лишь для преследования противника.

Все пять сотен моей конницы вооружены иначе, и это сразу же бросилось в глаза Эвмену. Во-первых, панцирь! Он состоит из стёганой льняной многослойной куртки с наклёпанными на груди и спине бронзовыми пластинами. Такой композитный доспех уступит цельнокованому панцирю в случае прямого копейного удара, но зато намного дешевле и проще в производстве. Ещё он легче и не так сковывает движения, что для лучника крайне важно.

Шлем тоже отличается. Он без всяких дорогостоящих прибамбасов и состоит из двух кованых половинок. Эти две части скреплены ободом по окружности и гребнем по верхнему сварному шву. Гребень намного ниже привычных грекам коринфских или фригийских шлемов, но достаточно мощный, чтобы выдержать удар меча. Такую конструкцию я выбрал исключительно из-за простоты производства, ведь всё вооружение требовалось изготовить всего лишь за год. По меркам нынешнего производства — это сверхрекордные сроки.

Правда, для этого мне пришлось разместить заказы не только в Пергаме и близлежащих городах, но даже в Милете, Галикарнасе и Эфесе. Предварительная разведка и единичные заказы выявили мастеров, что могли справиться с такой работой лучше остальных. С ними заранее были обговорены детали, а как только у меня появились необходимые средства и свобода действий, я авансировал расширение их производства до нужного мне объёма.

Почти год на меня работало до сотни самых разных мастеров в пяти городах Ионийской Греции, но всё необходимое было сделано вовремя.

Кроме доспеха и шлема, каждый стрелок имел пристёгиваемые кованые наплечники и, в дополнение к наручам и поножам, налокотники и наколенники.

Также, в отличие от македонских всадников, у которых под панцирем была лишь плотная туника, мои носили многослойную льняную куртку с длинными рукавами и штаны. Это позволяло надевать наручи, поножи и прочее не на голое тело, что избавляло воинов от лишних натертостей и болезненных ссадин.

В атакующем вооружении отличий было еще больше. Вместо короткого меча мои всадники имели некое подобие сабли. Я говорю «подобие», потому что качество нынешнего железа было далеко от будущей дамасской стали. И все же это был длинный, чуть изогнутый железный меч с односторонней заточкой. Таким можно было достать вражеского пехотинца прямо с седла. За спиной у каждого висел колчан с тридцатью стрелами и композитным луком, а к седлу приторочена легкая трехметровая пика.

Щит был раз в два меньше, чем у македонских гетайров, зато во время атаки его можно было повесить на грудь, а для отступления — перекинуть на спину.

Эвмен едет вдоль строя, и я вижу, что он подмечает каждое такое отличие и мысленно оценивает его эффективность. Так, молча, он проехал по всему фронту, но на правом фланге все же остановился и повернулся ко мне.

— Хорошие кони! — похвалил он, глядя на высоких мощных жеребцов в белых льняных попонах.

Он явно хотел добавить еще эпитетов, но сдержался, и это усилие видно невооруженным глазом. Стоящие на этом фланге пять десятков тяжелой конницы произвели на него впечатление.

В эти элитные десятки был отдельный набор. Тут каждый жеребец стоил как полсотни других коней, а стандартное вооружение дополнялось бронзовой кольчугой с койфом и кольчужными чулками.

Кольчуга натягивалась на стёганый льняной поддоспешник, а сверху на нее уже пластинчатый композитный доспех. Закрытый шлем, наподобие коринфского, надевался на кольчужный койф, а наплечники, наколенники и налокотники — на кольчужные рукава и чулки. Всадник получался очень тяжелым, потому и коней под них подбирали богатырских.

Такой доспех не пробивался ни мечом, ни копьем. Одолеть столь защищенного всадника можно было только выбив из седла или оглушив тяжелой секирой, а выбить его из седла было куда сложнее, чем любого другого воина в нынешних армиях. Тут моим катафрактам в помощь шли и стремена, и высокие луки седел, дающие дополнительный упор. Секир, опять же, не было в наборе вооружения ни у одной нынешней армии, как и копий с крючьями для стаскивания рыцаря с седла.

Так что на данном временном отрезке я вполне мог считать свое творение неуязвимым. Вот только вооружение одного такого всадника вместе с конем выходило так дорого, что мне никак не потянуть такие расходы, но случай подсказал мне простое и эффективное решение.

Богатых сынков у меня в отряде было немного, но всё-таки были. И вот как-то папаша одного из таких подошел к Энею и сказал, что, по мнению семьи, защита его сына слишком слаба, а конь под ним жидковат. Мол, если разрешат, то он сам готов оплатить броню и коня своему сыну.

Эней передал мне этот разговор, но разрешить такое я не мог: ведь подобный пример мог стать заразительным, а разделения на бедных и богатых в своем отряде я бы не потерпел. Зато именно тогда мне пришла в голову мысль о создании полусотни тяжелой конницы.

«Пусть все, кто захочет иметь сверхтяжелый доспех, оплачивает его сам! — решил я в тот момент. — Только это будет не прихоть богатеньких сынков, а особое подразделение!»

Если задуматься, то разницы вроде бы никакой нет: отдельные богатеи в дорогих доспехах или особый отряд для богачей — какая разница? Однако разница, скажу я вам, есть. Да, в такой отряд будут зачисляться только люди состоятельные, способные сами оплатить коня и доспехи, но это будет целостный отряд со своими специфическими задачами, а не какая-то привилегия для отдельных богатеньких сынков.

Все эти мысли стремительно пронеслись в моей голове, пока Эвмен придирчиво осматривал моих «рыцарей».

Вот, закончив смотр, он повернулся ко мне и покачал головой.

— Уж больно тяжелы! Такой всадник в бою долго не продержится!

Улыбнувшись, соглашаюсь с греком.

— Ты, как всегда, прав, благородный Эвмен! Потому такую тяжелую конницу на поле боя следует использовать очень расчетливо, как выверенный удар меча — стремительно и неотвратимо!

Эвмен посмотрел на меня, потом на всадников, явно представляя себе атаку этих бронированных монстров, и не удержался от проявления эмоций.

— Да уж, устоять против таких гигантов будет непросто!

Улыбаюсь ему в ответ, думая, что в одном грек прав: такой инструмент, как тяжелая конница, не предназначен для черновой работы войны. Он не годится для взламывания пехотного строя, для маневренного кавалерийского сражения и еще много для чего не годится! Но…! Как я уже сказал греку, его задача на поле боя — в другом: нанести один разгромный удар врагу, а уж место и время должен выбрать полководец, если он, конечно, умеет пользоваться таким архисложным инструментом.

Финал первого тому уже завтра! Продолжаем работать!

Глава 25

Сатрапия Геллеспонтская Фригия, город Пергам, начало июня 318 года до н.э.

Легкий ветерок заносит прохладу вовнутрь расставленного шатра, где прямо на траве расстелены вытканные золотом ковры. На них, среди десятка мягких подушек, возлежит Барсина. Рядом с ней, сложив по-татарски ноги, сидит Мемнон, а мы с Эвменом стоим у открытого полога и смотрим на выходящие к исходному рубежу конные сотни.

— Геракл, мой мальчик! — доносится из шатра капризный голос «мамочки». — Давай уж заканчивать! Смотри, какая жара! Ты совсем утомил нашего гостя.

Поворачиваюсь к ней и награждаю ее многозначительным взглядом, мол, тебя сюда насильно никто не тащил, а раз сама вызвалась ехать, то терпи и не мешай.

Барсина терпеть не может, когда я позволяю себе подобное, и ее ярко накрашенные глаза ответили мне гневным прищуром. Не будь рядом Эвмена, я бы услышал много чего о непочтительных и неблагодарных сыновьях, но сейчас ругаться со мной при госте ей не с руки. Сдержавшись, она все же выплеснула свое недовольство на стоящих рядом рабов с опахалами.

— Да что вы как вареные мухи…! Может, выпороть вас для бодрости?

Те дернулись от испуга и еще яростней замахали над ней опахалами из страусиных перьев.

Эвмен, хранивший до этого момента молчание, решил, что пора разрядить ситуацию. Он мягко улыбнулся моей «мамочке» и постарался вложить в голос максимум уважительной признательности.

— Не волнуйся за меня, достопочтенная Барсина, я воин и давно уже привык как к жаре, так и к холоду. К тому же я с большим интересом посмотрю на выучку бойцов твоего сына.

Слова грека немного успокоили «мамочку», но она все же не утерпела и бросила на меня весьма выразительный взгляд, мол, никогда больше не смей на меня так смотреть!

Я извинительно склонил голову, выражая почтение и покорность добропорядочного сына. Барсина тут же смягчилась, но в этот миг где-то далеко надрывно завыла труба. Сигнал «к атаке» с другим не спутаешь, и мне уже стало не до «мамочкиных» капризов.

Вместе с Эвменом мы резко развернулись в сторону долины, где первая сотня уже пошла в атаку на строй соломенных чучел с выставленными вперед кольями.

Развернувшись лавой, сотня с гиканьем полетела на противника. Со стороны кажется, что это дикое, хаотичное движение, но это далеко не так. Все маневры многократно отработаны на учениях и доведены до автоматизма.

Вижу, как на дистанции в триста шагов лава вытягивается в линию, и каждый всадник натягивает лук и накладывает стрелу. Общий залп — и стрелы дождем посыпались на соломенного врага. Сверху, по навесной траектории, они падают, как удары смертоносного града.

Конница идет галопом, продолжая посылать стрелы сплошным потоком, а дистанция стремительно уменьшается. Двести шагов, сто, пятьдесят! Кажется, сейчас лошади налетят на выставленные колья, но за тридцать шагов шеренга всадников вдруг резко разворачивается на девяносто градусов. Теперь сотня мчится вдоль строя, продолжая осыпать стрелами неподвижного противника, только сейчас стрельба идет в упор и, что называется, прямой наводкой.

Вслед за первой сотней в атаку пошла следующая. С напряжением слежу за тем, как она в точности повторяет маневр первой, но уходит уже на другой фланг. Сразу за второй тронулась с места и третья сотня, и теперь все триста всадников, вытянувшись вдоль вражеского строя, непрестанно обстреливают соломенную пехоту.

Оторвавшись от этого зрелища, Эвмен обернулся ко мне.

— Неплохо! Только в реальном бою конница противника не позволит безнаказанно расстреливать своих пехотинцев.

Не споря, сразу соглашаюсь с греком.

— Конечно! У врага тоже есть кавалерия! — Тут же, улыбнувшись, указываю рукой в сторону чучел. — А вот и она!

На возвышенности, у правого фланга символического противника, показались стройные шеренги всадников. Они, словно бы демонстрируя свою мощь, замерли на гребне, но в тот же миг рев трубы призвал их к атаке.

Сорвавшись с места, две конные сотни потекли вниз, грозя смять левый фланг стрелков, увлеченных обстрелом.

Вижу, как одобрительно кивнул Эвмен. Он бы поступил точно так же. Такой фланговый удар, по его мнению, должен не только снять угрозу безнаказанного обстрела, но и привести к полному разгрому бегущего противника.

Битва при Гавгамелах навсегда вошла в анналы военной истории, и ход мыслей грека для меня не секрет. Он мало отличается от того, что проповедуют и другие македонские стратеги. Их тактика со времен Великого похода проста, но эффективна: блокировать центр противника фалангой и нанести ему стратегическое поражение фланговыми ударами.

Сейчас Эвмен думает, что именно этот маневр я ему и демонстрирую, но это не так. Я хочу показать ему другое. То, как можно ловить хваленых македонских полководцев на их желании ни в чем не уступать Великому Александру.

К этому времени расстреливающие чучела стрелки заметили надвигающуюся угрозу и начали спешно разворачивать коней. Их хаотичное отступление полностью оголило фланг, и атакующая конница рассыпалась лавой, частично преследуя бегущего врага, но основной массой устремившись к лагерю противника. Так сделал когда-то Александр, и так бы поступил сегодня Эвмен и любой из македонских полководцев.

Сейчас я смотрю на него и вижу, что он с большим интересом наблюдает за тем, как для отражения прорыва из-за полотняных шатров, символизирующих лагерь, начали выезжать всадники. По белым попонам на лошадях и плюмажам на шлемах в них легко опознается та самая полусотня тяжело бронированной конницы. Выстроившись в три шеренги, они начали встречную атаку под пронзительный вой трубы.

Мы с Эвменом смотрим, как две конные лавы идут друг на друга с неумолимым намерением столкнуться в смертельной схватке… Но нет! Это всего лишь показательный маневр. Он отработан до мелочей, и, чем ближе друг к другу встречные лавы, тем легче заметить, как они перестраиваются в отдельные колонны так, чтобы одно подразделение смогло пройти сквозь порядки другого.

В момент символического столкновения оба отряда поднимают вверх копья и чуть сбавляют скорость. Пять рядов тяжелой полусотни проходят сквозь расступившиеся ряды встречных всадников. Маневр выполнен безукоризненно, и Эвмен одобрительно цокает языком.

— Блестяще, Геракл! Выучке твоих воинов можно только позавидовать!

Я с благодарностью склоняю голову, но предлагаю ему не отвлекаться, мол, действие еще не закончилось.

— Вот как! — Эвмен с интересом вернул взгляд к месту «схватки».

Там все замерло, и, вроде бы, ничего уже не происходит. Все сотни остановились, фиксируя свою позицию на поле, как на шахматной доске. Все сделано так, дабы любой, даже не профессионал, смог увидеть, что оторвавшаяся от своей пехоты конница попала в полное окружение превосходящих сил. Против нее уже развернулась не только тяжелая полусотня и тот отряд, что она преследовала, но и стрелки с центра и другого фланга.

Эвмен смотрит на эту картину, а я произношу негромко и словно бы ни к кому не обращаясь:

— Если бы Дарий проделал то же самое при Гавгамелах, то, скорее всего, Великий греко-македонский поход на Восток там бы и закончился!

Пройдясь еще одним взглядом по «полю боя», Эвмен одобрительно кивнул, но все же добавил:

— История не любит сослагательных наклонений, мой друг, а исход каждой битвы решают Олимпийские боги!

Отвечаю ему мягкой ироничной улыбкой, мол, спорить не будем! Что было, того уже не изменишь, но будущее ведь в наших руках!

Я показал маневры своего отряда Эвмену только с одной целью — чтобы он мог взглянуть на меня не только как на внебрачного сына, но и как на продолжателя великих свершений Александра. Чтобы в его голове самопроизвольно родилась мысль о том, что я — лучший претендент на трон Великого царства; что вместе со мной он может разбить войска не только Антигона, но и союза всех остальных сатрапов.

Мне известно, что он уже присягнул Олимпиаде и ее внуку от Роксаны, но я все же не теряю надежды склонить его на свою сторону. Для этого я когда-то придумал призрак «моего отца», и для этого же я продемонстрировал ему сегодня тактику, способную разгромить непобедимую македонскую фалангу.

Когда-то, еще только собираясь бороться за престол рушащейся империи, я предвидел, что на поле боя мне придется сражаться именно с этой фалангой, как и с лучшими полководцами Александра. С теми, кто за десять лет похода прошел с боями от Греции до Индии. Поэтому тогда я призвал на помощь все свои знания по военной истории как этого периода, так и будущих времен. По многу раз я прокручивал в голове все плюсы и минусы македонского боевого построения, прежде чем пришел к такому решению.

Созданная еще Филиппом II фаланга была доведена его сыном Александром до совершенства. Перечисляя себе достоинства и недостатки этого тактического пехотного построения, я пришел к выводу, что оно имело исключительно оборонительный характер. В достижении победы и Филипп, и его сын Александр отводили своему детищу весьма второстепенную роль.

Главной задачей фаланги они считали блокирование противника по фронту. Своим видом она должна была угрожать врагу и оттягивать на себя его главные силы. У любого, кто встречался с македонской фалангой, было два варианта: либо держать строй, готовясь к ее нападению, либо атаковать самим. В первом случае главные силы врага бесцельно стояли в ожидании, а во втором — несли огромные потери в попытках взломать пехотные шеренги в лоб. Задача пробить македонскую фалангу фронтальной атакой не удалась никому, даже римским легионам. На тот момент такое пехотное построение было непробиваемо, как гранитная скала.

Вот только одной обороной победы не добиться, и потому у такого малоподвижного монстра, как фаланга, были мобильные и очень активные фланги. Именно они приносили победу, пока войско врага либо завороженно смотрело на ровные македонские порядки, либо пыталось их взломать. Филипп II держал на флангах отряды тяжелой конницы и пехоты, которые и наносили смертельные удары врагу. Его сын Александр увеличил численность и качество этих самых отрядов, создав образцовую на тот момент тяжелую конницу (гетайров).

Без такого флангового прикрытия македонская фаланга представляла собой довольно легкую добычу, особенно для легкой конницы. Ведь сила и слабость фаланги заключались в одном — в ее монументальной неподвижности. При любом движении глубокий македонский строй терял свою сплоченность и непробиваемость, а это было смерти подобно. Стоило лишь врагу прорвать первые две-три линии и ворваться вовнутрь строя, как все…! Разгром становился неизбежен, поскольку фаланга была прикрыта тяжелой пехотой лишь по периметру, как орех скорлупой! Внутри же построения фалангиты подчас не имели вообще никакого защитного вооружения, а из оружия — лишь длинное копье-сарису, бесполезное в плотном ближнем бою.

Александр Македонский это хорошо понимал и потому старался увеличить отряды конных гетайров и тяжеловооруженных гоплитов. Именно этими подразделениями он очень умело оперировал, добиваясь победы на поле битвы. Фаланга же зачастую вообще не участвовала в сражении, ограничиваясь только блокированием главных сил врага. Ярчайший пример этому — битва при Гавгамелах, где все участие фаланги вылилось лишь в отражении атаки колесниц.

Однако у таких элитных фланговых формирований были свои проблемы. Главной из них была их высокая стоимость и трудности с восполнением потерь. Обучить простого фалангита несложно, а вооружение его, как я уже говорил, вообще ничего не стоит. Таких воинов Александр мог набирать и обучать прямо на покоренных землях, из местного населения. Потому и потери фаланги быстро восполнялись, а вот с высокопрофессиональными и тяжело вооруженными фланговыми отрядами было куда сложнее. Обучение их требовало намного больше времени, а вооружение стоило в десятки раз дороже.

Пока продолжался Великий Восточный поход, Александр худо-бедно с этой проблемой справлялся, но с окончанием войны ситуация изменилась. Служилая аристократия, из которой состояла тяжелая конница, по большей части была распущена по домам, а содержать за свой кошт такие дорогостоящие подразделения царю было не по карману. Поэтому отряды гетайров были сокращены до минимума.

Со смертью Александра, когда царство де-факто раздербанили между собой ближайшие друзья-соратники, количество элитной конницы еще уменьшилось. Каждый из новоявленных сатрапов набирал отряды тяжелой конницы только по мере необходимости и исходя из финансовых возможностей.

Особо тратиться никому не хотелось, и потому вместо найма дорогих доморощенных аристократов они предпочитали брать на службу более дешевую азиатскую или варварскую конницу. Она действительно была куда дешевле, но и вооружена соответственно: ни тебе брони, ни шлемов, и прочего…

За пять лет, прошедших со дня смерти Александра, тяжелая кавалерия в войсках сохранилась лишь в качестве охраны при новых сатрапах. Несколько сотен телохранителей из высшей македонской аристократии они могли себе позволить, но не больше.

Так некогда грозная сила Великого Александра в три тысячи гетайров превратилась в небольшие отряды легкой конницы, пригодные лишь для разведки и преследования бегущего противника.

Эвмен был одним из немногих диадохов, кто понимал огромное значение конницы. Едва получив в управление свою сатрапию, он первым делом начал набор и обучение отрядов кавалерии. То, что он преуспел в этом, показало первое же серьезное сражение. Там только что набранная и еще плохо обученная конница Эвмена одолела греко-македонских ветеранов под командой легендарного Кратера. По сути, в битве при Геллеспонте произошел первый случай разгрома македонской фаланги азиатскими воинами, пусть и обученными по македонскому образцу. На мой взгляд, все это стало возможным только потому, что у Кратера не было достаточно подразделений, способных прикрыть фланги, а его немногочисленную конницу просто смяли конные отряды Эвмена.

Осмыслив все это, я пришел к выводу, что ставка на конницу и применение тактики будущих воинов Чингисхана — мой единственный шанс добиться успеха, а не пасть жертвой наемного убийцы или палача.

За отпущенное мне время я сумел собрать небольшой отряд, но для борьбы за трон этого, конечно же, мало. Нужно войско, большое войско! На это нужны деньги, но самое главное — нужны люди, знающие, как это войско нанимать, обучать и прочее…

Кроме того, нужен человек, который, так сказать, явит миру нового царя, то бишь меня! Это должен быть человек известный, пользующийся популярностью и авторитетом в войсках. Еще в первые дни в этом мире я сделал ставку на Эвмена и все эти годы подспудно вел его вот к этому дню.

Судьба, чуть подыгрывая мне, привела Эвмена в Пергам, словно бы ей самой стало интересно, как повернутся события. Смогу ли я убедить принципиального грека изменить уже данной присяге и провозгласить меня царем?

Первая фаза моего плана на сегодняшний день выполнена: я смог продемонстрировать Эвмену свой небольшой отряд и новую тактику. Показал, что стоящий перед ним парень не просто сын Александра, а человек, достойный доверия, способный добиваться поставленной цели. Теперь надо как-то помягче убедить его, что данная им клятва уже потеряла силу и изменить ей — не преступление. В общем, во что бы то ни стало надо переманить его на свою сторону.

Подаю знак, и один из рабов подносит Эвмену кубок с разбавленным вином. Чуть пригубив напиток, грек посмотрел на меня, мол, какова дальнейшая программа.

Жестом предлагаю ему пройтись и сам делаю первый шаг. Эвмен присоединяется ко мне, и несколько мгновений мы идем молча, прежде чем я начинаю.

— Уже которую ночь мой отец является ко мне. — Изобразив смятение, поворачиваюсь к греку. — То, что он требует от меня, столь тревожно, что я не могу не испросить у своего старшего друга совета. Ведь ты мне друг, Эвмен⁈

Мой требовательно-вопросительный взгляд застывает на лице полководца, и тот, не задумываясь, отвечает:

— Конечно, я твой друг, Геракл! Это не должно вызывать у тебя сомнений.

Киваю, мол, я и не сомневался, и подхожу к главному.

— Отец настойчиво, из ночи в ночь, призывает меня взять судьбу Великого царства в свои руки. Он требует, чтобы я объявил себя его единственным наследником и царем всех завоеванных им земель. Говорит мне, что если я этого не сделаю, то все рухнет, его бывшие друзья растерзают царство как гиены, и я единственный, кто может этому помешать!

От неожиданности Эвмен даже мотнул головой.

— Подожди, как же так⁈ А твой сводный брат⁈ Неужели Александр хочет, чтобы ты поднял меч на брата, на Олимпиаду и Полиперхона⁈

Даю ему время немного успокоиться и продолжаю.

— Наоборот, отец видит, что действия Полиперхона и Олимпиады ведут к поражению, и требует от меня спасения брата.

По лицу грека скользнула тень недоверия, и я знаю почему. На сегодняшний день ему трудно в это поверить, ведь, по тем данным, что он имеет, войско Полиперхона практически без боя вошло в столицу Македонии, и Олимпиада с Роксаной заняли царский дворец. Вот только это было почти три месяца назад, а на сегодняшний день все уже перевернулось с ног на голову.

Македонская аристократия никогда не любила «эпирскую ведьму» — так они называли мать Александра Олимпиаду. Бактрийскую царевну Роксану македонцы тоже не приняли. Для них она никогда не была своей, а всегда оставалась азиатской дикаркой. Убийство же царя Арридея только подтвердило это мнение, усилив всеобщую неприязнь.

На это неприятие две царственные женщины ответили казнями сторонников Кассандра в столице и по всей стране. В своей дикой неукротимости они были похожи, и кровь в Македонии полилась рекой. Народная любовь к сыну Великого Александра очень быстро обернулась ненавистью к его матери и бабке. В довершение всего, войска Полиперхона потерпели ряд поражений, и армия Кассандра уже приближалась к столице.

Всего этого Эвмен еще не знал, так как с момента бегства из осажденной крепости находился в постоянном движении, и вести доходили до него с большим опозданием.

Сейчас я вижу в глазах Эвмена сомнения и пытаюсь дожать его.

— Отец высоко ценил и ценит твою преданность клятве, Эвмен, но участь Олимпиады уже предрешена! Твоя присяга ей и царю Александру IV больше не имеет смысла, а путь, которым ты идешь, ведет к гибели! Именно поэтому отец призывает меня выйти из тени и вступить в борьбу. Он надеется, что ты не оставишь меня…

Не дождавшись конца фразы, Эвмен резко оборвал меня.

— Это невозможно! Я обещал Олимпиаде, что буду сражаться за ее внука Александра до конца! Я дал клятву! В ответ она и Полиперхон наделили меня полномочиями царского полководца в Азии, указали аргираспидам в Киинде подчиниться мне и предоставить царскую казну в мое распоряжение. — Выдохнув, он эмоционально рубанул рукой. — Кем я буду, если, приняв все это, нарушу клятву⁈ Если брошу их в тяжелый момент⁈

Такая эмоциональность обычно холодного и рассудительного грека проливается на меня холодным душем. В один миг я понимаю, что ошибся и мне не удастся переубедить этого человека никакими ухищрениями. По раскрасневшемуся лицу Эвмена я вижу, что он полон решимости идти до конца, и ничто не заставит его нарушить клятву.

Это ставит меня в тупик. Как быть дальше? Я ожидал, что будет нелегко его уговорить, но рассчитывал, что все равно справлюсь. А теперь что?!. У меня нет плана «В», весь мой замысел подразумевал, что Эвмен согласится объявить меня царем и набранное им войско перейдет под мои «знамена». Ведь если нет…! Об этом не хочется даже думать!

В общении с такими людьми, как Эвмен, не принято уговаривать и уж тем более просить, но я так растерян, что все равно пытаюсь.

— Все, что ты говоришь, верно, благородный Эвмен! Я, так же как и мой отец, никогда не сомневался в твоей порядочности и честности. Ты единственный, кто сохранил верность Великому Александру и его семье, и он ценит это, но… — Теперь я уже не играю, а выпаливаю от чистого сердца. — Он видит будущее, поверь! Полиперхон будет разгромлен, Олимпиада казнена, а мой сводный брат Александр пленен Кассандром. Твое войско узнает об этом, и боевой дух его будет сломлен. Аргираспиды выдадут тебя Антигону и…

Даже не заканчиваю, потому что вижу, что все напрасно! Этот человек останется верен клятве до самой гибели, и мне остается только сожалеть, что клятву верности он принес не мне.

Словно подтверждая мои мысли, лоб Эвмена покрывается жесткими морщинами, и он отрицательно качает головой.

— Прости, Геракл, но то, о чем ты просишь, невозможно! — Сказав это, он, словно отрезая себе возможность передумать, развернулся и быстро зашагал прочь.

Я смотрю ему вслед так, будто все мои надежды уплывают от меня вместе с этим человеком, и, в какой-то мере, это действительно так. Сказать, что я растерян, — значит ничего не сказать! Скорее, я раздавлен, потому что даже не представляю, что делать дальше. У меня есть отряд конницы, обученной по новому образцу, но он слишком мал для борьбы за трон; у меня есть деньги, но их недостаточно для найма необходимого войска! Что мне предпринять теперь, когда мой план рухнул окончательно и время начало работать против меня⁈ Я не знаю, и пока мне в голову не приходит никаких спасительных мыслей.

Конец Первой Книги

Вот и подошел к концу первый акт этой саги, и я благодарен вам за то, что прошли этот путь вместе со мной! Надеюсь, вы вдохновились началом истории Геракла так же, как и я, создавая ее. Впереди — главные битвы, великие завоевания и горькие предательства. Продолжение уже ждет вас на страницах второй книги! Ссылка https://author.today/work/499893

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Бастард Александра

Content

Бастард Александра

Пролог

Глава 1 // Часть 1 Смерть Александра

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15 // Часть 2 Юность Геракла

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Nota bene